Krymskij_izlom._5_v

Александр Борисович Михайловский

Крымский излом

Аннотация:
Часть первая "Заря на Евпаторией". Соединение контр-адмирала Ларионова внезапно появляется в Чёрном море вечером 4 января 1942 года. В грядущую ночь советское командование планирует высадить в Евпатории тактический десант. Нет ни минуты сомнения, во исполнение присяги группировка из 21 века вступает в Великую отечественную войну. Моряки, лётчики, морская пехота, спецназ, все они будут приближать ту единственную Победу. Одной из первых задач соединения становится установить прямую связь с человеком, находящимся по адресу: Москва, Кремль, товарищ Иванов.
Часть вторая "Час истины". В штаб сводной бригады прибывает генерал-лейтенант Василевский с задачей разобраться в обстановке и наладить надёжную связь с неожиданными союзниками. Немецкие части, снятые с осады Севастополя безуспешно пытаются сбросить десант в море. За час до полуночи, когда противник окончательно выдыхается, морская пехота и такки из будущего наносят свой страшный удар. А до Симферополя всего пятьдесят километров. И вот уже роли поменялись 11-я армия находится в железном мешке, а фронт осады Севастополя прорван извне.
Часть третья "Процесс пошёл" повествует о том как была установлена постоянная и непрерывная связь между товарищем Сталиным и командованием соединения из будущего. О том какие изменения произошли на советско германском фронте в последующие дни. О ликвидации остатков 11-й армии вермахта и полном освобождении Крыма. Сводная бригада из будущего обретает официальное существование, боевое знамя и названия 1-я Отдельная Тяжёлая Механизированная Бригада ОСНАЗ РГК. В историю вовлекаются все новые люди первой величины, от генерала Рокоссовского, Лаврентия Берии и адмирала Кузнецова, до бригкомиссара Л.И. Брежнева, и старшего лейтенанта Покрышкина.
Часть четвёртая "Мы вернулись, мама!" рассказывает как пополненная людьми и техникой бригада ОСНАЗ РГК готовится к будущим боям, а на Чёрном море своё веское слово говорит объединённый Черноморский флот. Уничтожены нефтепромыслы в Плоешти, в хлам разгромлена Констанца, а победители медленно дефилируют вдоль берегов Болгарии и Турции, показывая миру невероятную эклектику из андреевских и советских военно-морских флагов. И в довершение всего, бомбардировочная эскадра люфтваффе направленная для уничтожения объединённого флота, сама становится жертвой новых технологий. И на все это побоище происходящее в виду входа в Босфор смотрят шпионы со всего мира. Турецкий президент в ужасе, Гитлер в истерике.
Том первый. Крымский излом
Нигде и никогда, вне времени и пространства.
ГОЛОС звучал, перекатываясь в головах людей громовыми волнами.
- Службе Обеспечения Эксперимента приступить к созданию темпоральной матрицы!
- Докладывает Служба Обеспечения Эксперимента, сканирующая линза создана, процесс обнаружения, и локализации объектов запущен. – после длящейся вечность паузы, заполненной стуком метронома ГОЛОС продолжил, – Обнаружено и локализовано шестнадцать надводных и два подводных объекта, объекты в воздухе отсутствуют. Приступаю к процессу сканирования. Десять... двадцать... пятьдесят... восемьдесят... сто... Сканирование завершено, матрица сформирована.
- Службе Обеспечения Эксперимента приступить к трассировке темпоральных узлов-реципиентов.
- Докладывает Служба Обеспечения Эксперимента, трассировка темпоральных узлов инициирована. Первый доступный узел-реципиент – 4 января 1942 года от рождества Христова, координаты сорок четыре дробь тридцать один в Гринвичской системе координат. Второй доступный узел-реципиент – 3 марта 1917 года, координаты пятьдесят девять дробь двадцать один, имеется критическое предупреждение первого уровня об опасно низком соотношении силы матрицы и сопротивления среды. Третий доступный узел-реципиент – 5 июня 1877 года, координаты тридцать девять дробь двадцать пять. Четвёртый доступный узел-реципиент – 4 ноября 1854 года, координаты сорок два дробь тридцать... Остальные энергетически доступные темпоральные узлы-реципиенты заблокированы логическими запретами первого и второго уровней.
- Выявленные темпоральные узлы-реципиенты санкционированы, Службе Обеспечения Эксперимента приступить к процессу копирования матрицы.
- Служба Обеспечения Эксперимента к процессу копирования матрицы приступила. Первая копия – готово, копирование успешно...
Потом ГОЛОС хихикнул и в манере хорошо вышколенной стюардессы продолжил:
– Товарищи, наш рейс прибыл в 1942 год, за бортом 4 января означенного года по григорианскому календарю, двести километров юго-западнее Севастополя. Командир корабля и экипаж прощаются с вами и просят сохранять спокойствие и мужество. О своих семьях не беспокойтесь, о них позаботятся ваши Оригиналы.
ГОЛОС посуровел.
– Делайте что должно и да свершится что суждено! Привет Алоизычу. Аминь!
Часть 1. Заря над Евпаторией
Узел первый. День Д. 4 января 1942 года, Чёрное море, 200 километров юго-западнее Севастополя.
День уже склонялся к вечеру, Хеншель-126, он же "Костыль", он же "Мотылек", прикомандированный к третьей группе семьдесят седьмой штурмовой эскадры, базировавшейся на аэродроме Саки, совершал свой последний за этот день разведывательный полёт. Через полтора часа сядет солнце и наступит долгая зимняя ночь. Высота полторы тысячи метров, наблюдатель до рези в глазах вглядывается в горизонт в поисках русских кораблей. Примерно месяц назад комиссары на двух катерах совершили хулиганский набег на Евпаторию, освободили из лагеря своих, разгромили полицейское управление и взяли пленных. Поэтому внимание и ещё раз внимание, в любой момент может повториться нечто подобное и в куда больших масштабах. Вот расслабились камрады на Керченском полуострове и пожалуйте, десять дней назад большевики высадили свои дикие орды и теперь продвигаются вперёд, грозя уничтожить на своём пути все живое. Внезапно самолёт ощутимо тряхнуло, будто под ним разорвался зенитный снаряд, но не было слышно грохота взрыва, не пробарабанили по обшивке осколки. Наблюдатель машинально бросил взгляд вниз и от удивления оледенел, прямо под ними на поверхности моря быстро расползалось облако грязно-желтого тумана. Наблюдатель по внутренней связи вызвал пилота.
- Курт, глянь вниз, видел когда-нибудь такую штуку?
Несколько минут пилот вглядывался в расползающийся туман.
- В первый раз вижу, Отто, но сдаётся мне, это слегка похоже на дымовую завесу. Да и цвет такой, специфический, обычный туман таким не бывает.
- Тогда давай посмотрим на это чудо поближе, – ответил Отто. – Если это дымовая завеса, то она должна прятать что-то чертовски большое...
- Яволь, камрад! – Курт сострил. – Конечно же Сталин прячет там подводную лодку в три километра длиной.
Герои люфтваффе отсмеялись, и маленький самолётик, заложив вираж, начал снижение. А туманный блин, достигнув примерно пятикилометрового диаметра прекратил расти, вздрогнул и, истончаясь, начал распадаться на клочья. Вот в прорехах между грязно-желтыми клочьями показалась палуба громадного корабля.
- Иезус Мария, – пробормотал ошеломлённый Отто. – Что это, Курт? Авианосец?!
- Конечно, Отто, это авианосец, – огрызнулся Курт. – Немедленно докладывай!
Отто забормотал в рацию, а оберлейтенант люфтваффе Курт Зоммер уже прикидывал, как красиво будет смотреться на его парадном кителе железный крест за обнаружение русского авианосца, который парни из семьдесят седьмой штурмовой эскадры конечно же потопят.
В этот момент, там внизу, лейтенант Сергеев опустил бинокль и коротко бросил в переговорное устройство:
- Немец, – он достаточно чётко разглядел на крыльях белые кресты и не испытывал никаких иллюзий.
Поскольку, если ГОЛОС не лгал, и тут действительно сорок второй год, ни советские, ни немецкие самолёты не оборудованы ответчиками системы свой-чужой, и перед открытием огня требовалось визуально удостовериться, что перед ними враг. Что же, как говорится, бойтесь хотеть чего-нибудь, вы можете это получить.
В детстве Леха Сергеев хотел попасть на эту войну, чтобы, чтобы… Он и сам не знал для чего точно, но был уверен, что так было бы правильно. И вот он здесь, не на игрушечной войне своей детской мечты, а на самой настоящей, где каждую секунду гибнут люди, которые этой войны не хотели, но теперь вынуждены ценой своей жизни останавливать взбесившегося германского зверя. И вот, кажется, он уже убил своего первого немца.
Запрет на поражение цели отменен, и ожила одна из башен зенитного ракетно-артиллерийского комплекса "Кортик-М". По ползущему на высоте восемьсот метров с заунывным воем "Костылю" не было истрачено ни одной ракеты, слишком жирно для такой мелюзги. Два шестиствольных автомата выбросили в его сторону по полусекундной очереди в сорок снарядов. Задача для автоматики детская, цель движется по прямой на очень небольшой скорости и высоте, не маневрирует... Доля секунды и во все стороны брызгами полетели изувеченные обломки, несчастный Хеншель будто пропустили через мясорубку. Герои люфтваффе умерли мгновенно, даже не успев ничего понять, также на полуслове оборвалась и передача в эфире. И правильно, никто их сюда не приглашал.
А на палубе "Адмирала Кузнецова" тем временем кипела работа. На стартовые позиции уже вытаскивали две Су-33 дежурного звена. Ещё в той жизни, когда соединение прошло траверз Александрии, контр-адмирал Ларионов приказал держать дежурную пару с подвешенным вооружением воздух-воздух в полной готовности к взлету. Учения так учения. Вот, взревев двигателями, самолёт ведущего пары майора Коломенцева сорвался с места и, подпрыгнув на трамплине, начал быстро набирать высоту. Вслед за ним стартовал его ведомый, капитан Гордин.
Они успели... Даже если бы и не успели, то имея мощное ПВО, соединение могло отбиться от воздушной атаки и без помощи истребителей, но чем чёрт не шутит. Совместное отражение атак пикирующих бомбардировщиков ещё не было отработано, можно было при разборе целей случайно упустить какого-нибудь мерзавца и получить пятисоткилограммовый сюрприз в палубу. Ведь бомбами "Штуки" кидаются метко, да и манёвренность у них будь здоров.
Там временем на аэродроме в Саках царила бешеная суматоха. Выпустив в воздух дежурный штаффель, техники лихорадочно готовили к вылету ещё два. Командир первой авиагруппы обер-лейтенант Хельмут Брук доложил командиру семьдесят седьмой штурмовой эскадры майору графу Клеменсу фон Шёнборн-Визентхайду об обнаруженной разведчиком морской эскадре большевиков, включающей авианосец трёхсотметровой длины и вылетел на задание... Больше его никто не видел. Зимнее Чёрное море весьма сурово, в его водах живые завидуют мёртвым... Ещё примерно десять минут.
В штабе эскадры дежурный офицер услышав про русский авианосец, пробормотал под нос.
- Чего они там пьют, обормоты? Авианосец ему привиделся, а мне с этого славянского самогона пока только зелёные черти приходили.
Но орднунг есть орднунг, и про авианосец было доложено по команде. В ответ из штаба авиакорпуса потребовали перепроверить информацию. Но неумолимо спускалась ночь и до командующего авиакорпусом, генерала Лотара фон Рихтгофена информация дошла уже за полночь, когда события неслись вскачь.
Группа русских самолётов неизвестной конструкции, в течение ночи несколькими последовательными налётами вдребезги разнесла всю инфраструктуру люфтваффе в Крыму и его оперативных окрестностях. Кроме того был поражен железнодорожный мост через Сиваш и вдребезги разбита железнодорожная станция Перекоп. И все это ночью и на огромной скорости. Лишь когда дело уже сделано, в отблесках пожара нет-нет да и мелькнет странный стреловидный силуэт с красными звездами на крыльях. Штурмовому удару подверглись также аэродромы в Каче и Симферополе, прямо на земле сгорело более десятка новеньких Bf-109F. В русский авианосец генерал Лотар фон Рихтгофен не верил, поэтому с утра был запланирован массированный налёт всем, что может летать, на Севастополь.
Но это будет позже, а пока дежурный второй штаффель, не ведая печали, приближался к указанному в сообщении квадрату. Всё будет как всегда, налётят и потопят. А если что-то и останется после них на плаву, то придётся на долю камрадов из первого и третьего штаффеля, которые вылетят к цели чуть попозже.
Внезапно небо перечеркнула белая, чуть кудрявящаяся линия и ведущий девятку "Штукас" превратился в огненный шар. Один из его ведомых, очевидно повреждённый разлетающимися обломками, выпустил жирный хвост дыма и неудержимо повалился вниз, в очерченные белыми барашками волны Чёрного моря. Асы люфтваффе даже не успели прийти в себя от шока, как заострённый предмет, оставляющий за собой чёткий белый след, молнией воткнулся в ведущего правого шварма. Ну не повезло парням, что поделаешь: от взрыва боевой части ракеты сдетонировала пятисоткилограммовая бомба на подвеске, что поставило жирную точку на всех трёх пикирующих бомбардировщиках. Ведущий левой тройки попытался связаться с командиром группы, предупредить... одновременно разворачиваясь на обратный курс, но эфир оказался заполнен каким-то хохотом, свистом, писком и мяуканьем.
Ракета Р-27ЭР чуть-чуть промахнулась, взорвалась десятью метрами выше строя удирающих со снижением "Штук". Но если у тебя в боевой части почти сорок килограмм мощнейшей взрывчатки и полторы тысячи готовых сверхтвердых элементов... то "чуть-чуть" не считается "промахнулась". Смертоносный вихрь готовых осколков прошёлся по плоскостям, кабинам, капотам, следом пришла ударная волна, отрывая хвостовые оперения и ломая плоскости. Все три "Штуки" рухнули вниз бесформенными комьями дюраля, будто никогда и не умели летать. Последний Ju-87, зависший в закатной синеве, майор Коломенцев снял с неба короткой очередью из пушки.
А впереди уже маячили чёрные точки юнкерсов двух следующих штаффелей. Ещё пять ракет Р-27ЭР, потом устранение недоделок пушками – и ещё восемнадцать "Штук" со специфическими красными хвостовыми оперениями присоединилось к своим приятелям на дне Чёрного моря. Последнее, что в свой жизни видел обер-лейтенант Хельмут Брук, это две краснозвёздных стрелы в пятнистой голубоватой раскраске атакующие по косой петле с неумолимостью топора гильотины. Очередь из тридцатимиллиметровой пушки точно хлестнула по "Штуке" от капота до кабины, милосердно отпуская обер-лейтенанта вместе с его стрелком ефрейтором Шмидтом на просторы Валгаллы. А внизу те несчастные, которым повезло выброситься с парашютом, болтались посреди ледяных волн в своих оранжевых спасжилетах. Море тоже возьмет свою долю арийских жизней, ибо их срок вышел.
А с севера, на помощь избиваемым "Штукам" вовсю спешили восемь Ме-109Ф с аэродрома подскока Кача под Севастополем. Они ещё не знали, что спасать больше некого. Заложив вираж, две сушки направились навстречу новым гостям, пир души продолжался.
Тогда же и там же, тяжёлый авианесущий крейсер "Адмирал флота Советского Союза Николай Кузнецов"
- Сорок второй год, январь!
В сознании у контр-адмирала что-то щёлкнуло, и он вдруг стал спокоен, как система наведения, направляющая боеголовку на цель. Только по краю мелькнула мысль – а ведь дед-то в Севастополе, ещё жив, пока... Внешне же контр-адмирал Ларионов являл собой пример хладнокровия и невозмутимости.
Первым делом звонок на ГКП, капитан 1-го ранга Андреев уже на боевом посту.
- Антон Иванович, доложите обстановку? Что, немецкий разведчик, визуально опознан и уже сбит! Молодцы! Запишите в журнал и от моего имени передайте на другие корабли, с этой минуты межфлотское корабельное соединение Военно-Морского Флота Российской Федерации находится в состоянии войны с фашистской Германией. С этого момента на кораблях действуют законы военного времени. Поднять в воздух дежурную пару. Что? Уже на старте?! Правильно. Если тут болтался разведчик, то скоро могут прилететь гости посерьёзнее.
И, немного помолчав добавил:
- Пошлите борт на "Смольный", пусть заберут группы полковника Антоновой, и полковника Бережного, нечего им там прохлаждаться... Журналисты пожалуй тоже пусть будут под рукой. Оперативному отделу выяснить обстановку на берегу и доложить. Связистам приступить к прослушиванию эфира и локализации каналов связи советской и немецкой группировок со своим командованием. И ещё, Антон Иванович, мне, точнее всем нам, срочно нужен прямой канал связи с Москвой. Передайте всем, через час оперативное совещание штаба в расширенном составе. И Иванцова ко мне, срочно. Обязаны присутствовать командиры кораблей и приданных соединению частей. Все, исполняйте!
Повесив трубку, адмирал перевёл дух. Вот и пришло время, когда надо решать, брать на себя ответственность и отвечать за свои решения. Но эта война – дело святое, а значит, делай что должно, и да свершится что суждено.
Оперативное совещание собрали в адмиральском салоне. На плазменный экран вывели карту советско-германского фронта на четвёртое января тысяча девятьсот сорок второго года. Докладывал начальник штаба соединения капитан 1-го ранга Сергей Петрович Иванцов .
- Обстановка на 4 января 1942 года на советско-германском фронте складывается следующим образом. На северном участке фронта затишье, Тихвинская наступательная операция советских войск успешно завершена, угроза двойной блокады Ленинграда сорвана. Любаньская операция пока не начата. На центральном участке фронта продолжается контрнаступление советских войск под Москвой, которое вот-вот должно войти в стадию Ржевско-Вяземской наступательной операции. На южном участке фронта, в результате контрударов Красной Армии, освобождены Ростов-на-Дону и Керченский полуостров с Феодосией.
А теперь о стратегической обстановке, товарищи. Стратегическая обстановка на советско-германском фронте такова, что несмотря на завершившуюся мобилизацию и подтянутые резервы, фашистская Германия до сих пор обладает количественным и качественным перевесом в авиации. Из-за утраты стратегических запасов боеприпасов и эвакуации промышленности за Урал Красная Армия испытывает острый дефицит в вооружении и боеприпасах. У командиров всех уровней недостаточная квалификация, а у большинства бойцов Красной Армии отсутствует боевой опыт.
Теперь детально о положении в Крыму. 2 января сего года завершилась Керченско-Феодосийская наступательная операция. Войска вышли на рубеж Киет-Новая Покровка-Коктебель. Дальнейшему продвижению мешает плохое снабжение из-за неустойчивой погоды и действий вражеской авиации. В порту Феодосии люфтваффе потопило четыре крупных транспортных судна, и тяжело повредило флагман Черноморского флота крейсер "Красный Кавказ". Через несколько часов советское командование приступит к исполнению плана по высадке в Евпатории тактического десанта. Из-за шторма, который разыграется в ночь с 5 на 6 января и продлится три дня, десант окажется без помощи и будет полностью уничтожен противником, – капитан 1-го ранга Иванцов вывел на плазменную панель схему Евпаторийского десантаю – Как видите, десантникам удалось захватить набережную и Старый Город. Морской порт, Курортная зона и Новый город остались в руках немцев. К десяти часам утра 5 января немцы подтянули резервы со стороны Севастополя и Симферополя и перешли в контрнаступление. Против десанта весь день 5 января активно действовала немецкая авиация...
- Подожди минутку, Сергей Петрович, – контр-адмирал подошёл к изображённой на плазменной панели схеме и задумался. – Времени на размышления очень мало, товарищи. Если верить истории, через сутки начнётся шторм, и тогда помочь десанту не сможет не только командование в Севастополе, но и мы тоже. Решать надо сейчас же! Сергей Петрович, записывайте, а вы, товарищи морские пехотинцы, подойдите к карте.
Из группы офицеров, стоящих чуть поодаль плазменной панели вышло два майора. Оба невысокие коренастые, чем-то неуловимо похожие. Только один брюнет, с намёком на предков с Кавказа, а второй типичный уроженец средней полосы.
- Майор Осипян, – продолжил контр-адмирал, – черноморский батальон высаживается вместе с бронетехникой в районе города Саки. Задача, захватить одноимённый аэродром и оседлать дороги Евпатория – Симферополь и Евпатория – Севастополь. Один взвод обязательно направьте вдоль Симферопольского шоссе в сторону Евпатории, с задачей сомкнуться с десантниками капитан-лейтенанта Бузинова и помочь им продвинуться вдоль Эскадронной улицы. Владимир Вазгенович, после занятия рубежа основным силам вашего батальона необходимо оборудовать оборонительные позиции из траншей нормального профиля. Рассчитывайте, что вам придётся отражать массированные атаки пехоты противника при поддержке артиллерии. Последний пункт мы у немцев постараемся аннулировать, но ты на это не очень-то и рассчитывай. Действуйте так, будто на вас попрет вся эта проклятая 11-я армия генерала Манштейна. "Адмирал Ушаков" прикрывает вашу высадку своей артиллерией. Основная задача вашего батальона на первом этапе операции – не пропустить к Евпатории немецкие подкрепления. Сергей Петрович, в нашей истории немецкие части подходили на помощь гарнизону организованно, или россыпью?
- Россыпью и как попало, товарищ контр-адмирал, – ответил начальник штаба. – Генерал Манштейн исполнял директиву Гитлера о "горизонтальной" переброске резервов к угрожаемому участку и снимал со "спокойных" мест линии осады – откуда роту, откуда батарею.
- Ну вот и хорошо, – адмирал повернулся к майору Осипяну. – Владимир Вазгенович, замаскируй позиции, в глубине обороны, на дороге, организуй засаду и первые мелкие группы ликвидируй, стараясь не поднять у немцев тревоги. Теперь о балтийском батальоне. Гвардии майор Юдин, твоя задача взять Морской порт и Курортную зону. Тебя будут поддерживать артиллерийским огнём крейсер "Москва" и БПК "Североморск". Обращаю особое внимание командиров боевых кораблей артиллерийской поддержки. Портовые сооружения в Евпатории и аэродром в Саках нужны нам в максимально неповреждённом состоянии. В Евпаторийском порту в течении дня 5 января нам необходимо постараться максимально разгрузить "Колхиду". Пока не начался шторм, на берегу должна оказаться вся тяжёлая техника с необходимым запасом боеприпасов. Антон Васильевич у тебя самая тяжёлая задача – уличные бои во взаимодействии с местными частями морской пехоты. Против тебя будут воевать, – контр-адмирал заглянул в текст в ноутбуке, который стоял на столе рядом с плазменной панелью, – смесь из немецких и румынских частей и жандармерии, набранной из числа изменников крымско-татарской национальности. Разрешаю, татар сотрудничавших с немцами уничтожать на месте, невзирая на пол и возраст. А то наше государство, вместе с товарищем Сталиным, добрые, ещё простят.
Ларионов не выдержал:
- Высылка в солнечный Узбекистан, млять, – не наказание! Ты же был в Чечне в 2002-м, так что поймёшь.
– Теперь дальше, – контр-адмирал снова заглянул в ноутбук. – Полковник Бережной. Вячеслав Николаевич, по вашему особому статусу я не могу вам приказывать, могу только просить...
- Приказывайте, товарищ контр-адмирал, сделаем, – полковник Бережной внимательно посмотрел на своих офицеров, стоящих в углу отдельной группой. – Любой из нас скажет вам, что всю жизнь мечтал, мечтал, а тут прямо как в рекламе "Газпром – мечты сбываются". Это куда лучше чем изводить бедных турок.
Командир роты, плотный мускулистый майор Гордеев кивнул.
- Ставьте задачу, товарищ контр-адмирал, и не беспокойтесь, все будет исполнено по высшему разряду. Голову Адольфа не обещаю, а вот все прочее...
- Голова Адольфа нам пока без надобности, пусть поживет, – в тон майору спецназа ответил контр-адмирал, – а вот все прочее... Значит так, ставлю вашей роте пока две ближайших задачи. В ночь с 4 на 5 января, за два часа до начала операции, скрытно высадиться с вертолётов на северной окраине города, затем мелкими группами выдвинуться в сторону побережья, ликвидируя патрули, уничтожая командный состав немецких и румынских частей и дезорганизуя оборону города. Основная цель – здание гестапо. Этот гадюшник желательно захватить без лишнего шума. Местных деятелей связать, при подходе бойцов РККА скрытно покинуть здание, оставив пленных в подарок. В серьёзный бой не ввязываться, после выполнения задачи скрытно выходить навстречу батальону майора Юдина. Второе задание – авантюра из авантюр: разгромить и уничтожить штаб 11-й армии. Всю осаду Севастополя он находился в одном и том же месте, в посёлке Сарабуз. В дальнейшем вы и ваша вертолётная группа будут дислоцироваться на аэродроме Саки. Задание понятно?
- Так точно, понятно, – майор Гордеев козырнул. – Товарищ контр-адмирал разрешите задать вопрос?
- Спрашивайте, – устало поднял глаза контр-адмирал.
- Что делать в случае контакта с командирами и бойцами Красной Армии? Им что про нас говорить? Не скажешь же, что мы из будущего?
- Говорите, что мы группа спецназначения, подчиняемся напрямую Ставке, – ответил контр-адмирал. – Надеюсь к вечеру пятого, самое позднее утром шестого это уже не будет враньём. Всё товарищи, все свободны. А вот товарищей журналистов я попрошу остаться.
Тогда же и там же, журналист Александр Тамбовцев.
Нас, журналистов, оказалось четверо. Ваш покорный слуга, специальный корреспондент ИТАР-ТАСС, и съёмочная группа телеканала "Звезда". Из них на оперативное совещание пригласили руководителя группы Сергея Викторовича Лосева, журналистку Ирину Олеговну Андрееву, и моего старого знакомого, оператора Андрея Владимировича Романова.
Задумавшись, контр-адмирал прохаживался перед нами, вразвалочку как настоящий моряк. Вот он остановился и обвёл нас взглядом,
- Товарищи журналисты, как известно, все современные войны ведутся не только на поле боя, но и в информационном пространстве. Я не могу вам приказывать, вы люди штатские (во всяком случае, в большинстве своём). Я могу вас только просить. Вам надо идти и делать свою работу, показывать будни войны и рассказывать о них. Только вот должен предупредить, что эта война начисто лишена всяких признаков гуманизма и политкорректности. На этой войне убивают всех – солдат, журналистов, медиков, раненых, женщин, стариков и детей. Адольф Гитлер освободил своих адептов от такого понятия как совесть. Я хотел бы просить о двух вещах.
Во-первых, нужна съёмочная группа, которая пойдёт в десант вместе с батальоном майора Юдина. Подумайте хорошенько, хотя мы и выделим вам в сопровождение отделение морской пехоты, всё равно это очень опасно.
Во-вторых, нужно, чтобы вы собрали все хранящиеся у вас материалы по плану "Ост" и зверствам фашистских захватчиков. Материал предполагается передать в Москву для использования в пропагандистских целях. Вот вы, товарищ Тамбовцев, не могли бы взять на себя эту задачу?
Я вздохнул.
- Товарищ контр-адмирал, я планировал отправиться на берег вместе с десантом...
- И сколько вам лет, товарищ капитан? – остановил меня контр-адмирал. – Отрывать немцам головы лучше получится у молодых. Доверим же им это ответственное дело. От вас, товарищ Тамбовцев, мне нужен журналистский опыт и талант, в сочетании с пониманием военно-стратегических перспектив происходящего.
Вы, в силу двойственности своего положения, можете не только увидеть и описать происходящее, но и определить его место и роль в складывающейся картине мира. Ну как, я вас убедил?
- Товарищ контр-адмирал, у меня на этот счёт есть своё мнение, но как человек военный, выполню ваше приказание. Разрешите идти?
- Погодите, Александр Васильевич, мы ещё не закончили, – адмирал повернулся к моим коллегам из "Звезды". – Ну что, товарищи телевизионщики, вы приняли решение?
- Да! – Ирочка Андреева тряхнула кудрями. - Я пойду с десантом и буду делать, что нужно.
Она повернулась к оператору.
- Андрей Владимирович, вы со мной?
Не успел мой старинный знакомый утвердительно кивнуть, как руководитель группы вскричал петушиным голосом.
- Ира! Что ты делаешь, это же опасно!
- А в Сирии было бы не опасно? – прищурилась журналистка. – Они же там такие же фашисты, им точно так же плевать на неприкосновенность прессы, только и того, что они мазаны другим цветом.
- Но работать на Сталина! Это невозможно! Господин контр-адмирал, как вы можете после всего, что было, даже подумать о сотрудничестве с эти режимом...
Я тихонько шепнул на ухо Андрею:
- Общечеловек, что ли?
- Ага, – так же тихо ответил тот, – прислали в последний момент на нашу голову из министерства обороны.
- У кого режим, а у кого страна! – громко отпарировала Ирочка, задрав нос и топнув ногой. – Либераст недорезанный.
- Ах, ты... сучка путинская!
- Тихо! – рявкнул, контр-адмирал Ларионов. – Молчать!
Наступила гробовая тишина.
- Значит так, товарищ Тамбовцев, ваш первый материал я жду к завтрашнему утру. После налаживания канала связи будем передавать его в Москву. Вас, Ирина Олеговна и Андрей Владимирович, благодарю за содействие.
Адмирал черкнул пару слов на листке из блокнота.
- Соберите все, что вам надо для командировки на берег, найдите майора Юдина, и передайте эту бумагу, он вам поможет и поставит на довольствие. Думаю, борт на "Калининград" пока не ушёл. Да вот ещё… Никакого телеканала "Звезда", конечно, ещё не существует, вы корреспонденты газеты "Красная звезда", выполняете особое задание редакции. Понятно?
Взяв у адмирала листок из блокнота, Ирочка очаровательно улыбнулась.
- Спасибо за доверие, товарищ контр-адмирал, ну мы... разрешите идти?
- Идите! И вы товарищ Тамбовцев тоже.
- А я!? – пробормотал оставшийся в одиночестве руководитель съёмочной группы.
Вместо ответа адмирал нажал на столе какую-то кнопку и в дверях материализовался адъютант.
- Витя, вызови сюда кого-нибудь из людей Самарцева, пусть упрячет господина Лосева на гауптвахту. По российскому УК его деяние ненаказуемо, а по местному – статья пятьдесят восемь дробь один, тянет от пяти до пятнадцати. Ну, а в военное время... А посему при первой же возможности мы передадим его местным властям. Нам тут предатели не нужны.
И адъютант Витя с погонами старшего лейтенанта вывел из адмиральского салона некогда вальяжного, а теперь скукожившегося и потерянного господина.
Пробираясь к каюте, которую мне выделили на "Кузнецове", я наткнулся на подполковника Ильина. Тот был с красными от усталости глазами, но возбужден и даже весел.
- Васильич, где ты ходишь?! Тебя Антонова ищет, с ног сбилась! Идем! – он потащил меня куда-то в глубь "Кузнецова", туда, где чужие обычно не ходят.
В помещении, отведённом разведчикам, было шумно, накурено, вентилятор едва успевал разгонять клубы дыма. От такого неожиданного амбре я сначала даже закашлялся. Полковник Антонова в брючном костюме и рубашке защитного цвета с закатанными рукавами, дымила сигаретой как заправский ковбой.
- Нина Викторовна, привёл! – выдохнул Коля, втянув меня внутрь
От резкого поворота головы, полуседая коса мотнулась ударом кошачьего хвоста.
- Александр Васильевич, вы нам во как нужны! Я знаю, вы всерьёз занимались историей этой войны, а для нас сейчас любая информация бесценна. Короче, капитан Тамбовцев, наши спецы нащупали каналы связи, по которым общается с Москвой местное командование в Севастополе, и "сломали" их шифры. Каналов несколько, и нам не сразу удалось разобраться, кто есть кто. Но теперь более или менее поняли по содержанию сообщений. Есть каналы связи командования Приморской армии и севастопольского оборонительного района с Генштабом и Ставкой. Эти всё время ноют про тяжёлое положение и без конца просят денег, то есть подкреплений. Есть канал связи разведупра армии с ГРУ. Эти на связь выходят редко и только по делу. Управление НКВД по Севастополю имеет прямую связь с нашей родной конторой. Ну, и связь с командованием Кавказского фронта... Ужас, столько начальников. А ещё ведь и связь флотская! Как вы считаете, что мы должны предложить адмиралу, с кем в первую очередь связаться и что сообщить?
В это время в углу ожил громкоговоритель системы общего оповещения: «Всем сверить часы, точное местное время, восемнадцать часов тридцать две минуты, повторяю, восемнадцать часов тридцать две минуты».
4 января 1942 года 18:32, ТАКР "Адмирал Кузнецов", разведотдел штаба соединения подполковник СВР Николай Ильин.
Как только громкоговоритель прокаркал точное время, все присутствующие начали подводить свои часы. С минуту стояла полная тишина. Обнаружилось что к сожалению на компьютерах было невозможно выставить такую дату – сорок второй год, минимум тысяча девятьсот восьмидесятый, максимум две тысячи девяносто девятый. Ну не рассчитывали системные программисты в Штатах на наш случай.
- Так, Нина Викторовна, что вы там говорили про вскрытые каналы связи? – Александр Васильевич застыл в позе роденовского "мыслителя" перед картой Крыма, на которую была нанесена обстановка на сегодняшний день. – Наша контора, ГРУ, местные военные начальники, всё это отпадает в силу причин временнoго характера... Слишком много времени уйдёт на перепроверку, да и полномочия у них крайне невелики. Вы знаете, история – моё хобби. Так вот фамилии Октябрьский и Козлов до сих пор вызывают у меня стойкий приступ тошноты. С этими товарищами каши не сваришь и "большую музыку" не сыграешь. Необходимо выходить на самый верх.
- Вы имеете в виду, – полковник Антонова ткнула пальцем вверх, – на САМОГО...
- На Верховного Главнокомандующего Вооружёнными Силами Советского Союза Иосифа Виссарионовича Сталина, – Александр Васильевич хитро прищурился. – Вы, уважаемая Нина Викторовна, сядьте и подсчитайте боевой потенциал нашего соединения. И при этом не забудьте всю ту стреляющую обновку, что спрятана в трюме "Колхиды". А как подсчитаете, то сами поймёте, что место нашего соединения в прямом подчинении у Ставки.
- Вы действительно так думаете, Александр Васильевич? – я обернулся на голос: в дверях стоял контр-адмирал Ларионов.
- Так точно, товарищ контр-адмирал, – ответил мой бывший коллега. – Только Верховный и только Ставка! Тем более, что на местных начальников надежды нет... Ещё те кадры.,
– Николай, – повернулся он ко мне, – вы сегодняшнее расположение немецких частей на карту уже нанесли, или это за вас Пушкин делать будет? Я вам Залесского зачем давал?
- Нанесли, товарищ капитан, – почему-то вдруг по старой привычке ответил я, разворачивая к нему ноутбук. В какой-то момент мне показалось, что этих двадцати лет словно и не было, и капитан Александр Тамбовцев снова мой начальник. – Как вы и сказали, мы начали с авиации...
- О! Шикарно! – Александр Васильевич вгляделся в экран.
- Товарищ полковник, посмотрите! – подозвал он командира авиакрыла "Адмирала Кузнецова". – Вот радиус действия ваших Сушек...
Александр Васильевич наложил на карту круг с центром в Евпатории и радиусом в тысячу километров, в который попала вся группа армий "Юг" и часть группы армий "Центр".
- Сколько вылетов ваши парни успеют сделать за ночь?
- Ни есть не спать – то три... – полковник Хмелёв помял подбородок. – В крайнем случае четыре... Вы предлагаете устроить "птенцам Геринга" 22 июня, только наоборот?
В глазах полковника появилось понимание, сменившееся азартом.
- Ну-ка, дайте-ка... – он сел за ноутбук и начал набрасывать примерный график полётов.
- Товарищ контр-адмирал, по три вылета каждой машиной можно гарантировать точно. Из расчёта три тройки Сушек и две пары Мигов. Одну Сушку с самым опытным пилотом использовать для ведения воздушной разведки в обозначенном радиусе...
- Сергей Петрович, – контр-адмирал Ларионов склонился над плечом полковника Хмелёва, – оставьте в графике два окна. Одно, примерно часовое, для сборки и выпуска в воздух Ми-28, другое, в районе двух часов ночи, примерно на двадцать минут, для запуска Ка-52. Не забывайте, группе полковника Бережного этой ночью работать и по Евпатории и по штабу Манштейна.
Контр-адмирал повернулся к Тамбовцеву.
- Александр Васильевич, а не перейти ли вам в мой штаб, в оперативный отдел? У вас неплохо получается...
- Не стоит, товарищ контр-адмирал, – ответил Тамбовцев. - У вас достаточно молодых и талантливых офицеров. Зачем вам нужен пенсионер? Я просто выдвинул вполне очевидную идею, которую они тут же довели до рабочего состояния.
– Теперь смотрите, – продолжил он. – Мы дадим по каналу СОРа радиограмму в Ставку о своём присутствии и тут же начнём крушить немецкие аэродромы в пределах нашей досягаемости. Если мы не будем валять дурака, то завтра утром обстановка на южном участке советско-германского фронта может резко измениться. Германские панцерваффе за летне-осеннюю кампанию выработали практически весь моторесурс. Боеготовых роликов в танковых группах остались единицы. Советские контрудары парируются только за счёт превосходства в воздухе.
- И вы предлагаете это превосходство у немцев отобрать, – адмирал задумался. – Если сделать это хотя бы здесь и сейчас, то толк всё равно будет. Немцам придётся зашивать дыру резервами, а они у них и так невелики. Теперь, товарищ Тамбовцев, насчёт радиограммы... Каковы у вам мысли на это счёт?
- С радиограммой несколько сложнее, товарищ контр-адмирал. С одной стороны, если код вскрыли мы, то почему это не смогут сделать немцы или англичане? Но тут ещё один фактор... А сколько вообще времени мы сможем хранить тайну о своём происхождении? Я думаю, что не больше полугода, максимум – год. Когда мы начнём участвовать в Великой Отечественной войне на стороне СССР, – а мы, фактически, уже в ней участвуем, – и включимся в структуры РККА и РККФ, то будем вынужденно контактировать с тысячами людей. Утечки в таком случае просто неизбежны... Короче, если шифр продержится полгода, значит, он выполнил свою задачу. Теперь по тексту... Начать надо примерно так: «Товарищ Сталин. Мы, личный состав сводного соединения Военно-морского флота Российской Федерации, вышедшего на учения в Средиземное море в конце декабря 2012 года... »
- А может не надо про 2012 год и Российскую Федерацию? По крайней мере сразу, – засомневалась полковник Антонова. - А то как-то неуютно. Вот пришлёт Берию разбираться, кто тут дурака валяет...
- А вы, Нина Викторовна, попробуйте как-то иначе объяснить наши возможности и наш андреевский флаг, – отпарировал Тамбовцев. – Тут столько всякого накручено и наверчено, что в своей радиограмме мы должны быть кратки и максимально близки к действительности, а всё остальное Ставке должна сказать та "ночь длинных ножей", которую устроит для люфтваффе полковник Хмелёв со своими орлами-пилотами... Ну – и Евпаторийский десант. Кстати, товарищ Сталин крайне не любит, когда его вводят в заблуждение или морочат голову. Так что, товарищи, давайте держаться фактов, яко путеводной нити. И ещё, наш с вами любимый нарком и так здесь будет. Не с первой партией визитёров, так со второй. Ведь он не только Нарком Внутренних Дел, но и куратор всех КБ, в которых разрабатывается почти весь местный хайтек. А наши корабли этим хайтеком как раз забиты от киля до клотика. Но сейчас это к делу пока не относится... А теперь давайте дальше, примерно так: «Случилось так, что мы переместились во времени и пространстве, и оказались в Чёрном море 4 января 1942 года.»
- Не стоит "Случилось так", – сказал я. – Можно подумать, что для нас такие перемещения в порядке вещей. Лучше написать «По независящим от нас причинам случилось событие, которое перенесло нас»...
- Да, а про "благодетелей-экспериментаторов" мы расскажем уже в личной беседе, если таковая состоится. Что называется, тет-а-тет, – контр-адмирал задумался. – И обязательно надо вставить про самое совершенное и разрушительное оружие, ну и продемонстрировать его на наглядном примере. Например, станция Джанкой, ключ к крымской логистике. Если снести её ОДАБами, то это не только предотвратит манёвр силами со стороны противника, но и произведёт нужное впечатление среди своих...
- Не годится, товарищ контр-адмирал, – возразил начальник штаба соединения. - В качестве демонстрационной выберите другую цель. В случае благоприятного развития ситуации на второй-третий день Джанкой окажется в наших руках, и весь этот склад на колесах попадёт в распоряжение Красной Армии. На этом направлении мы с полковником Бережным сходимся на необходимости вывода из строя мостов на Чонгарском перешейке и одной из железнодорожных станций за линией Турецкого вала.
- Хорошо, тогда замените станцию Джанкой на железнодорожный узел Донецка, или, как его сейчас называют, Сталино, – контр-адмирал Ларионов посмотрел на часы. – Вы товарищи, пока составляйте своё послание. Товарищ Тамбовцев, я надеюсь, что оно будет вылизано и безупречно по форме и содержанию, как заявление ТАСС в старые добрые времена. Закончите, занесите мне, я подпишу. А сейчас товарищи Иванцов, Бережной и Хмелёв идут со мной.
Уже с порога контр-адмирал, пропустив вперёд полковников, обернулся.
- Товарищ Тамбовцев, моё предложение пока остаётся в силе...
4 января 1942 года 21:10, Чёрное море, Стрелецкая бухта Севастополя.
Началась погрузка десанта на корабли Черноморского флота. Для проведения операции флотское командование выделило из сил охраны водного района быстроходный тральщик Т-405 "Взрыватель", буксир СП-14 и семь катеров типа МО-4.
Каждый из катеров вмещал до пятидесяти человек десанта, остальные десантники, три противотанковые сорокопятки и два плавающих танка Т-37 были погружены на буксир СП-14.
В первый эшелон десанта входили: батальон морской пехоты – пятьсот тридцать три бойца под командой капитан-лейтенанта Бузинова. Отряд специального назначения разведотдела штаба Черноморского флота – шестьдесят бойцов под командой капитана Топчиева. Отряд погранохраны НКВД – шестьдесят бойцов. Группа разведчиков капитан-лейтенанта Литовчука – сорок шесть бойцов. Группа разведчиков Панасенко – двадцать два бойца и отряд евпаторийских милиционеров во главе с капитаном Берёзкиным.
Всего в первой волне десанта должны были пойти семьсот сорок человек. Кроме того, в десанте участвовали партийные и советские работники, которые по прибытии в город должны были возглавить восстановленную советскую власть в Евпатории.
Ровно в 23.00 с тральщика "Взрыватель", флагмана десантной флотилии, был дан сигнал о начале движения. Корабли, выйдя из бухты, перестроились в кильватерную колонну – впереди тральщик, за ним пять катеров.
Позже к ним присоединился буксир СП-14 в охранении ещё двух морских охотников. Корабли, миновав траверз Стрелецкого поста, легли на курс в Евпаторию.
Шли без огней, соблюдая полную светомаскировку. Погода была тихая, ветер слабый, направления норд-ост, волны почти нет, двигатели переведены на подводный выхлоп и работали приглушённо. Справа багровым заревом проплывает осаждённый Севастополь. Пока корабли шли к цели, начался инструктаж личного состава, подразделениям ставились конкретные задачи, например, разведгруппа капитан-лейтенанта Литовчука должна была захватить здание гестапо. Группе разведчиков Опанасенко была поставлена задача путём разведки боем выявить огневые точки и расположение сил противника. Батальон капитан-лейтенанта Бузинова после разгрома вражеского гарнизона должен был удержать город до подхода главных сил. Потом на кораблях начались митинги...
А в это время.
4 января 1942 года 21:31, Чёрное море, 55 километров западнее Евпатории. Тяжёлый авианесущий крейсер "Николай Кузнецов"
Самолётоподъёмник один за другим выталкивал на полётную палубу из глубины ангара хищные силуэты Ми-28Н, больше похожие на огромных стрекоз. Извлечённые на палубу ударные вертолёты спешно готовили к вылету. Пока прикомандированные с базы в Торжке техники монтировали к ротору снятые на время транспортировки лопасти, вооруженцы подвешивали к пилонам блоки НАР Б-8 и вставляли в них длинные "карандаши" авиационных ракет. Охрану штаба 11-й армии Вермахта ожидало хитрый "коктейль" из осколочно-фугасных, объёмно-детонирующих и осветительных боеприпасов. А команду, готовящую вертолёты к вылету, чем дальше, тем больше трясло от возбуждения. Ведь подготовленные ими машины через пару часов пойдут в настоящий, а не учебный бой. А эти вот эти самые снаряды взорвутся не на полигоне в окружении мишеней, а среди лютых врагов, собрав с них обильную дань кровью.
Тем временем внизу, глубоко под палубой, спецназовцы готовились к рейду, надевали чёрную униформу без знаков различия, и эмблем, которые могли бы идентифицировать их государственную принадлежность. Бойцы подгоняли снаряжение, чистили и проверяли оружие и средства связи. Тут атмосфера была спокойней, разговоры вполголоса, перебиваемые лишь тихим лязгом и щелчками деталей при сборке оружия. Дело было даже не в том, что они не были возбуждены всем произошедшим. Нет, просто они были профессионалами, рабочими войны, и умели контролировать свои чувства. Здоровые, взрослые мужики, средний возраст бойцов двадцать восемь – тридцать лет. Они повевали в Чечне, Южной Осетии, были признаны медиками и психологами годными к спецоперациям в Сирии. Таких бойцов, с сопоставимым опытом Испании, Халкин-Гола и финской войны, в данный момент в РККА были единицы.
В соседнем помещении совещались командиры. Полковник Бережной скинул свой щегольский серый цивильный костюм, и теперь, с полуседой головой, одетый в полевую униформу, напоминал Акелу, возглавляющего Стаю перед Большой Охотой.
Он сам поведёт группу из двух усиленных взводов на захват штаба Манштейна. Рядом с ним, командиры взводов и адъютант: тот самый Бес, с которым Тамбовцев разговаривал, когда соединение проходило Гибралтар, а по совместительству, ещё и спарринг-партнёр и боевой напарник полковника. Впрочем, Бесу предстоит не менее трудная работа в Евпатории. На столе расстелили план села Сарабуз, где квартировал генерал, который никогда не станет фельдмаршалом. Полковник обвёл карандашом два объекта.
- Смотрите и запоминайте: вот здесь при советской власти была школа, а теперь там штаб 11-й армии. По ней работает третий взвод. Оттуда вы, капитан Зайцев, должны любой ценой вытащить все документы, все, до последней бумажки. Здание не поджигать и не взрывать. Насколько я знаю товарища контр-адмирала, через пару дней там снова будет школа. Теперь, вот, правление плодоовощного колхоза. Тут немецкое офицерье устроило себе квартиры. Объект работает четвёртый взвод старшего лейтенанта Голикова. Товарищ старший лейтенант, задача такая... Обязательно надо взять живьём самого Манштейна, его начальника штаба и начальника армейского узла связи. Интенданта армии я от вас не требую, поскольку эта служба расположена в самом Симферополе, и здесь они бывают наездами. Но подвернутся под руку чины гестапо, СД, Абвера или других спецслужб – хватайте живьём не задумываясь. Сначала вертушки подвесят десяток осветительных "люстр", и лишь после того, как "ночные охотники" подавят проявившие себя огневые точки противника, повторяю, лишь только потом – десант. Всем всё понятно?
Офицеры дружно закивали. Полковник посмотрел на часы:
- Двадцать два сорок два, время минус тридцать восемь минут. Выводите личный состав на исходную.
Ровно в двадцать три пятнадцать четыре ударных вертолёта Ми-28Н и четыре транспортно-штурмовых Ка-29 поднялись с палубы "Адмирала Кузнецова" и ушли в направлении Симферополя. На полпути к цели они выберут тихую уединённую поляну, вышлют в сторону Сарабуза группу доразведки и будут ждать условленного сигнала. Первый ход сделан, началась операция под кодовым названием "Ночная гроза".
День Д. 4 января 1942 года 23:20, Чёрное море, 35 километров западнее Евпатории. Тяжёлый авианесущий крейсер "Николай Кузнецов"
Лишь только успели растаять в туманной полутьме силуэты вертолётов группы полковника Бережного, как на освободившейся палубе снова поднялось оживление. Сюда сразу же начали поднимать из ангара истребители-бомбардировщики Су-33.
Второй после уничтожения командования 11-й армии задумкой адмирала Ларионова была операция под кодовым названием "Длинная рука". Это была схема поэтапного уничтожения Люфтваффе на южном крыле советско-германского фронта путём регулярных ночных налётов на аэродромы противника. По информации, найденной в военно-мемуарной литературе, были установлены аэродромы немцев, на которых в течении войны базировались самолёты Люфтваффе. Для уточнения этой информации в 23:55 в воздух поднялся первый Су-33, оснащённый подвесными топливными баками и контейнером с разведывательной аппаратурой. Говоря более понятным языком, эта машина, пролетая на семнадцатикилометровой высоте, видела по сто километров в стороны и три метра вглубь земли. Пилотировал самолёт-разведчик майор Коломенцев, пилот, уже открывший на этой войне свой боевой счёт.
Поднявшись в воздух, разведчик с набором высоты направился в сторону Севастополя. Адмирала Ларионова и оперативный отдел соединения хотели уточнить линию фронта вокруг города-героя. Особо ценными были съёмки германских позиций в инфракрасных лучах. В зимнюю погоду такие фото есть прямое целеуказание для нанесения бомбоштурмовых ударов с цель поражения живой силы противника, ибо чётко выявляют месторасположение окопов и блиндажей.
Сделав над Севастополем "круг почёта", Коломенцев направился далее по маршруту: Бахчисарай – Симферополь – Джанкой – Чонгар – Николаев – Херсон – Кривой Рог – Днепропетровск – Донецк – Мариуполь – Мелитополь – Джанкой – Херсон – Николаев – Симферополь и после более чем часового полёта должен был приземлиться обратно на "Кузнецове".
Не успел гул двигателей одиночной Сушки затихнуть вдали, а на старт уже начали выкатывать первую тройку бомбардировщиков. Из-за двадцати восьми БРК (Разовые бомбовые кассеты), боевые самолёты казались домохозяйками с переполненными авоськами, возвращающимися с рынка. Их цель – аэродром в Николаеве, на котором базировалась 3-я группа 51-й бомбардировочной эскадры люфтваффе, бомбардировщики Ju-88A, штаб эскадры и штаб 4-го авиакорпуса.
Но прежде чем Сушки поднимутся в воздух, в эфир была передана следующая радиограмма, зашифрованная шифром, используемым для связи Ставки Верховного Главнокомандования со Штабом Севастопольского Оборонительного Района.
"Хронос" – тов. "Иванову".
Отправлена 00:05 05.01.1942 г.
Принята, расшифрована и зарегистрирована 02:15 05.01.1942 г.
Верховному Главнокомандующему Вооружёнными Силами СССР товарищу Иосифу Виссарионовичу Сталину.
Товарищ Сталин! Мы, личный состав сводного соединения кораблей Балтийского, Северного и Черноморского флотов Российской Федерации, вышли на учения в Средиземное море в конце декабря 2012 года. По независящим от нас причинам мы переместились во времени и пространстве, оказавшись в Чёрном море в окрестностях Севастополя 4 января 1942 года.
Как ваши прямые потомки, мы считаем себя обязанными принять участие в тяжелейшей войне советского народа с немецко-фашистскими захватчиками и потому намерены оказать Советскому Союзу всю возможную помощь.
Наше соединение состоит из кораблей, оснащённых самым совершённым на наше время оружием. В том числе и таким, аналогов которого в вашем мире ещё нет, и долго не будет. Флагманом соединения является тяжёлый авианесущий крейсер, на борту которого базируется авиакрыло, состоящее из четырнадцати многоцелевых боевых самолётов и более двадцати вертолётов. В состав соединения входят четыре больших десантных корабля с двумя батальонами морской пехоты Балтийского и Черноморского флотов, оснащённые бронетехникой и средствами усиления. На грузопассажирском лайнере "Колхида" для участия в учениях по высадке десанта складировано большое количество сверхсовременного, даже по нашим временам, тяжёлого вооружения.
Сегодня в ноль часов тридцать минут командование Севастопольского оборонительного района начинает Евпаторийскую десантную операцию, которая в нашем прошлом закончилась тяжёлым поражением советских войск. Имея в своих руках такую мощь, мы не можем спокойно смотреть, как сражаются и погибают наши деды и прадеды. Мы пойдём в бой плечом к плечу с бойцами капитан-лейтенанта Красной Армии Бузинова. В операции примут участие палубная авиация, корабельное соединение и подразделения морской пехоты.
Кроме военной мощи и желания сражаться, мы обладаем информацией не только о текущих событиях этой войны, но и о планах немецкого и союзного командования на ближайшее время, и о многом другом, что мы, из-за конфиденциальности информации, не можем сообщить по радио даже в зашифрованном виде.
Мы просим Вас прислать своего представителя, которому Вы полностью доверяете, на флагманский корабль нашей эскадры для передачи сведений, имеющих Особую Государственную Важность, и согласования дальнейших операций в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками.
Командующий сводным соединением Контр-адмирал Ларионов В. С.
Передатчик ещё отправлял в эфир последние группы цифр, а с трамплина "Адмирала Кузнецова" один за другим срывались в небо тяжёлые машины. Первым на взлёт пошёл майор Садыков со стартовой позиции номер два, за ним с позиции номер один в небо поднялась машина капитана Гордина. Пока он взлетал, газоотбойник на второй позиции успел опуститься, и через тридцать секунд с третьей позиции стартовал старший лейтенант Ганочкин, один из пилотов так называемого молодого пополнения.
Они ушли, растворились в темноте, а неугомонные техники готовили к вылету следующую тройку, которую возглавлял майор Хамбурдыкин. Её целью являлся аэродром в Херсоне, на котором базировалась 3-я группа 27-й бомбардировочной эскадры люфтваффе, бомбардировщики Не-111Н. Группа майора Хамбурдыкина начала взлёт ровно в полпервого, а в ноль часов тридцать пять минут последняя машина группы оторвалась от родной палубы.
Предпоследней в воздух была поднята тройка во главе с командиром авиакрыла полковником Хмелёвым. Её цель одна из самых ответственных: узловая железнодорожная станция Донецкого (Сталинского) узла, под завязку забитая эшелонами с горючим, боеприпасами, войсками. Задача – снести эту станцию с лица земли, ну а потом, в следующих налётах, и несколько её соседок. Пусть у Клейста тоже немного поболит голова, тем более, что он единственный, кто хоть что-то способен перебросить на выручку 11-й армии в Крыму. Простая мера предосторожности.
Под каждый самолёт подвешено по восемь полутонных объёмно-детонирующих боеприпасов. Они будут у цели примерно через двадцать минут после взлета. Немецкие солдаты и офицеры, спящие в своих землянках, теплушках или стоящие на постах, ещё не знали, что они уже умерли. Их смерть была уже измерена, взвешена и висела под крыльями самолётов XXI века. Оставшиеся минуты жизни их – это не более, чем отсрочка исполнения приговора.
Вот тройка Су-33, снизилась до малых высот и, совершив пологий вираж, вышла на станцию вдоль железнодорожных путей. Автопилоты отрабатывают режим огибания местности. Немцы, стоящие у зенитных орудий, абсолютно ничего не слышат. Их смерть мчится впереди собственного звука.
Вот он, рубеж атаки. Бомбы отделяются от самолётов, позади них раскрываются маленькие парашюты, и на станцию горной лавиной обрушивается страшный грохот. Но это не сама смерть, это всего лишь её герольд, возвещающий пришествие дамы в саване и с косой. А смерть бесшумно накрывает станцию ковром из длинных продолговатых предметов.
Немецкие зенитчики ещё трясут контужеными головами, но все уже кончено. Взрыв единого поля из синхронно сработавших двадцати четырёх ОДАБов был такой силы, что эту вспышку в полнеба видели даже советские бойцы на Миус-фронте. Следом громыхнули эшелоны с боеприпасами, предназначенные для 1-й танковой армии. Загоревшиеся эшелоны с горючим превратили станцию в настоящий ад. Полковник Хмелёв, обернувшись, посмотрел на полыхающее зарево, расплывающееся на том месте, где только что была железнодорожная станция, и которое стало братской могилой для сотен немецких солдат.
- Ну, с-суки, мы вам покажем, что такое НАСТОЯЩАЯ война!
Им ещё надо было вернуться на авианосец, заправить и осмотреть машины, подвесить бомбы и совершить ещё один вылет, а за ним ещё и ещё...
А на аэродромах Херсона и Николаева был настоящий ад. Если по-честному, то в январе 1942 года единственным врагом немецких солдат в этих краях был только "генерал Мороз". Советские самолёты давно уже туда не залетали, а партизанское движение ещё только начало развёртываться, и всех прелестей горящей под ногами земли немецкие солдаты ещё не успели узнать.
А этот русский мороз, щипал уши, хватал пальцами за нос, и холодными, б-р-р-р, руками лез под тонкую шинель из эрзац-сукна. Фельдфебеля на него нет, чтоб он пропал. Так что немецкие солдаты, поёживаясь, ходили вокруг выстроенных рядами самолётов с чёрными крестами на крыльях и паучьими свастиками на хвостовых оперениях. Расчёты зенитных пушек дежурили на своих постах. Хотя налётов советской авиации не было уже давненько, но орднунг есть орднунг!
Вот только и хваленый немецкий порядок не помог, когда над аэродромами Люфтвафе совершенно бесшумно появилось по три стреловидных краснозвёздных тени. Потом на лётное поле пал ГРОХОТ! А из-под крыльев нежданных ночных визитёров вниз посыпались бомбы, рассыпаясь по пути веером сотен маленьких боевых элементов. Секунду спустя стоянки самолётов, позиции зенитных батарей, склады боеприпасов и ГСМ утонули в тысячах взрывов. На каждый аэродром было сброшено по двенадцать тысяч шестьсот килограммовых боевых блоков осколочно-фугасного действия. То, что осталось на стоянках от самолётов выглядело так, будто боевые машины тщательно пропустили через шредер, а местами и не по одному разу. Крики раненых заглушались гулом пожара и грохотом рвущихся боеприпасов.
В соседних частях завыли сирены воздушной тревоги, наводчики зенитных орудий внимательно вглядывались в тёмное небо. Но они ничего не заметили. А "сушки", обогнув горящие немецкие аэродромы по широкой дуге, легли на обратный курс. Тем более что в этом мире их никто не мог догнать.
5 января 1942 года. 03.00. Рейд Евпатории. Борт катера МО-4 (бортовой номер СКА-042). Старший лейтенант разведотдела Черноморского флота Пётр Борисов.
Как я попал в десант? Да вот так и попал, молча. Вызвали меня в штаб и сказали – пойдёшь в Евпаторию. Капитан Топчиев собрал нас, разведчиков, и сказал, что командованию Севастопольского оборонительного района поступил приказ – произвести высадку тактического десанта на Евпаторию, откуда в дальнейшем можно будет нанести удар на Симферополь, в тыл основной немецкой группировке. Какими силами, никто не знает, но наша задача – захватить Евпаторию и восстановить там советскую власть. Ну, а за нами должен пойти полк морской пехоты, который и доведёт дело до конца.
Скажу честно, стало как-то не по себе – высаживаться так далеко в тылу врага. Но по нашим разведданным, в Евпатории немцев не было, только румыны и татарские изменники. А вояки они ещё те.
Вечером 4 января началась погрузка на корабли десанта. Флагманом у нас там был БТЩ (быстроходный тральщик) "Взрыватель". На нём и шли основные силы. Ну, и ещё семь "мошек" (катеров МО) и один буксир. Всего десантников было человек семьсот. Были среди них и моряки с Дунайской флотилии, и пограничники, и наш брат-разведчик. Были даже милиционеры из Евпатории.
На буксир СП-14 погрузили две плавающие танкетки Т-37 и три 45-миллиметровые пушки.
Уже ближе к полуночи корабли с десантом вышли из Севастопольской бухты. Шли без огней, соблюдали светомаскировку. Да и за звукомаскировкой следили – катера шли с подводным выхлопом двигателей. Волнения практически не было. В районе Севастополя что-то гремело, взрывалось и горело.
Пока мы шли, командиры провели инструктаж, где каждой группе поставили задачу. Мы, разведчики, с приданными нам бойцами, должны были захватить и удержать Товарную пристань, а потом, продвигаться в город, захватить артиллерийскую батарею на мысе Карантинный и электростанцию. Ну, а потом, как сказал нам капитан Топчиев, мы броском продвинемся в сторону кладбища и освободим наших военнопленных, которых там в лагере охраняли румыны.
После был короткий митинг, где мы пообещали нашему народу и лично товарищу Сталину бить немецко-румынских захватчиков до последней капли крови.
Где-то в час ночи, когда мы были уже на полпути, на море опустился туманный кисель, видимость сократилась метров до ста. С неба посыпалась мелкая морось, не пойми что – не то дождь, не то снег.
В два часа сорок минут наш катер подошёл к точке развёртывания. Согласно плану буксир с танкетками, наш СКА-042 и ещё две "мошки" с десантом пошли налево. Тральщик "Взрыватель" с тремя МО пошёл по центру, а ещё два катера повернули направо.
Вот мы подошли к Торговой пристани. Сердце забилось сильнее. «Сейчас начнётся высадка!», подумал я. Катер довольно мягко ткнулся в причал, и я, подхватив свою "светку", вместе с остальными товарищами бросился на берег. Что удивительно, по нам никто не стрелял. В центре высадки, на пассажирской пристани, кто-то сдуру выпустил в небо красную ракету.
И тут такое началось: на всех высоких зданиях города: минаретах мечети, колокольнях церквей, крышах гостиниц "Бо-Риваж" и "Крым" зажглись прожектора. Стало светло как днём. Оглянувшись, я увидел, как с буксира выгружают пушки. Поскольку часть причала разрушена, наши бойцы, стоя по грудь в ледяной воде, руками придерживают мостки, по которым на берег артиллеристы спускали сорокопятки.
Я аж зажмурился от обиды. Стало понятно, что немецкое командование ждало нашего десанта и основательно подготовилось. С минаретов и колоколен, из окон городских домов по улице Революции, из зданий гимназии, гостиниц по нам ударили вражеские пулемёты. Почти тут же к ним присоединились миномёты и артиллерийские батареи, расположенные на мысе Карантинном, на улице Эскадронной, возле складов "Заготзерно", и на Пересыпи – улица Симферопольская. Но недолго музыка играла.
Позади нас в море раздался пульсирующий гром и рёв. Я оглянулся назад, и увидел, как сквозь туман пробиваются бело-оранжевые сполохи, будто там заработала грандиозная электросварка. Прямо на наших глазах румынскую батарею на мысе Карантинном, которая и была нашей целью, накрыл лес артиллерийских разрывов. Неизвестные корабли, накрыли артиллерийским огнём и миномётную батарею у складов "Заготзерна". По румынской батарее на Пересыпи ударили чем-то страшным, по сравнению с которым наши Раисы Степановны, действие которых я наблюдал в Одессе, это просто детская хлопушка. Пламя взрывов, казалось, поднималось до самых небес. От стоящего в воздухе грохота туман почти распался, и стали видны тёмные силуэты стоящих на рейде Евпатории крупных кораблей, ведущих беглый артиллерийский огонь по вражеским позициям.
«Какие ещё корабли, откуда они?!», подумал я. И тут, прямо над нашими головами со свистом и воем пронеслось нечто напоминающее большой винтокрылый автожир. Ещё до войны я читал о них в журнале "Техника-молодёжи". Почти над нами эта машина выпустила реактивный снаряд по румынскому прожектору на крыше гостиницы "Бо-Риваж", освещавшему пассажирскую пристань и буксир СП-14. Пламя ракетного выхлопа высветила на голубом брюхе винтокрылого аппарата большую красную звезду. Крыша гостиницы поднялась вверх, и обломки её, медленно кружа в воздухе, стали падать на стоящие рядом домики.
Другие винтокрылые машины обнаружили себя, выпустив ракеты и открыв огонь из пушек по немецким и румынским пулемётам, которые в этот момент обстреливали корабли десанта из окон жилых домов, гимназии, гостиницы "Крым". Мы все, сорок здоровых глоток единодушно заорали "Ура!", когда от каких-то удивительно точных, буквально снайперских попаданий эрэсов вражеские огневые точки стали замолкать одна за другой.
И в этот момент прожектора с пулемётами, расположенные на минаретах и церквях, вдруг развернулись в сторону опорных пунктов противника – зданий гимназии и гостиниц "Бо риваж" и "Крым", залили их как потоками света, так и перекрёстным пулемётным огнём. Уже после боя я узнал, что проникшие заранее в город осназовцы взяли в ножи расчёты этих румынских огневых точек и по команде открыли огонь по противнику.
Капитан Топчиев хлопнул меня по плечу:
– Шевелись, Борисов! Ишь рот открыл, как в цирке. Это товарищ Сталин для немцев с румынами такую баню устроил, чтоб мы не скучали. А у нас ещё одно задание есть, занять мыс Карантинный.
Бойцы тихо засмеялись, и отряд перебежками направился к подавленной артиллерией неизвестных кораблей румынской батарее.
Живых румын мы по дороге так и не встретили, так что и повоевать нам не пришлось. Сама батарея была разбита в хлам. Повсюду валялись обломки зарядных ящиков, разбитые станины и исковерканные стволы орудий. Дополняли картину изуродованные тела румынских артиллеристов. Ужас. Делать тут нам было уже нечего.
Правда, вид на эскадру стоящую на Евпаторийском рейде открывался великолепный. В сполохе разрывов и отблесках пламени было видно, как два больших корабля идут к берегу в сторону курортной зоны. Да так быстро, будто собираются его таранить. Но вот они сбросили ход, и неожиданно их носовые части стремительно раскрылись, словно ворота средневековых замков. А из внутренностей кораблей, рыча двигателями, окутанные сизыми клубами выхлопов, выехали танки неизвестной конструкции, с носами, похожими на острие стамески, и с приплюснутой маленькой конической башней. Я поднял к глазам бинокль. Интересно… Из башни торчали сразу два орудия – одно большое, второе поменьше. Или это у них накатник такой?
Нырнув в воду, танки поплыли в сторону ближайшего пляжа. За ними из подошедших к берегу кораблей вышли ещё несколько таких же машин. Когда с берега по ним ударила пара румынских пулемётов, в ответ загрохотала пушка головной машины калибром этак миллиметров восемьдесят пять, а может быть, и все сто. Пулемёты заткнулись и больше против высадки не возражали. Короче, на привычные нам плавающие танкетки Т-37 эти танки были похожи не больше, чем автомобиль ЗИС-5 на телегу.
Сняв фуражку, капитан Топчиев, провел рукой по коротко остриженной голове.
– Вечер перестает быть томным, товарищи, и в первую очередь для немцев. А мы с вами, продолжим выполнение нашего задания и попробуем найти того, кто сможет ответить нам на пару интересных вопросов.
Следующей нашей целью был захват электростанции. Когда мы уходили с разбитой береговой батареи, я оглянулся на пассажирскую пристань. Бой на улице Революции почти угас, здание гимназии и гостиница "Бо риваж", очевидно, уже были в наших руках, и только гарнизон гостиницы "Крым" продолжал вялое сопротивление. Неподалеку разъярёнными осами крутились два винтокрыла, время от времени выпуская по обнаружившей себя огневой точке реактивный снаряд. Там все шло нормально. Было очевидно, что с такой поддержкой румынский гарнизон скоро додавят.
Нам беспрепятственно удалось дойти почти до самой электростанции. Но когда мы уже вплотную приблизились к её ограде, вдруг в голове колонны из темноты послышался срывающийся на фальцет голос:
– Стой, кто идёт?!
- Свои! – ответил наш командир. – Идет капитан Топчиев, разведка Черноморского флота.
Ответ часового был странным.
– Свои ночью дома сидят! Пароль? – не успел капитан Топчиев подумать о странном часовом и что-то ответить, как в разговор басом вмешался новый голос.
– Кто там шастает, Ерёмин?
- Моряки, товарищ сержант, местные... – ответил фальцет.
Тут у меня, знаете, от сердца и отлегло. А то тут наши бойцы успели договориться до того, что мол, беляки это, снова в Крыму высадились, а корабли у них из Америки, потому что у нас таких нет.
Так вот товарищи, ответственно заявляю, любому беляку наше слово "товарищ", как острый нож по языку, а этот Ерёмин так спокойно говорит – "товарищ сержант". Нет, наши это. Только вот как этот Ерёмин в такой темноте увидел, что мы моряки? И почему мы местные? А впрочем, действительно, местных, евпаторийских, среди нас немало.
- Чудак ты, Ерёмин! – продолжил сержантский бас. – Откуда они наш пароль знать могут? Спасибо что не стрельнул сдуру. Товарищ капитан, всё в порядке, идите сюда, с вами наш командир поговорить хочет.
В темноте вспыхнула ярко-синяя точка, указывающая нам путь.
Электростанция уже была захвачена бойцами, одетыми в невиданную нами ранее пятнистую полевую форму без знаков различия. Бойцы, что занимали посты по периметру, были вооружены незнакомыми нам короткими карабинами с длинным изогнутым рожком снизу. У ворот стоял давешний плавающий танк, возле него совещались командиры, разглядывая карту при свете таких же синих фонариков. Ещё два танка стояли в глубине двора. Во дворе, кое-где валялись мёртвые румыны, а также несколько трупов в гражданской одежде и с белыми повязками.
Капитан Топчиев резко остановился
- Кто это? – спросил он у сопровождавшего нас сержанта.
- Общество добровольных вооружённых татарских помощников третьего рейха. Предатели, одним словом. – пожал плечами тот. – Перед операцией поступила команда эту сволочь в плен не брать.
- Понятно! – передёрнув плечами, капитан двинулся дальше, оглядываясь по сторонам.
Когда мы подошли к совещающимся командирам, сержант отрапортовал:
– Товарищ капитан, прибыла группа разведчиков черноморского флота во главе с капитаном Топчиевым.
От группы командиров отделился коренастый командир средних лет, странная круглая каска сдвинута на затылок, из-под расстегнутого на груди бушлата видна наша морская душа – тельняшка. Он был значительно старше нашего капитана и, очевидно, уже успел повоевать. Лицо его пересекал тонкий шрам, как от осколочного ранения, а в глазах было написано такое... Там можно было прочесть, в какой позе и сколько раз, он имел этих немцев, румын и татарских изменников Родины. Козырнув, он представился:
– Капитан Рагуленко, командир второй роты морской пехоты отдельной десантно-штурмовой бригады особого назначения. И не задавай лишних вопросов, капитан Топчиев, бригада подчинена напрямую Ставке Верховного Главнокомандования, и всё, что вам нужно о нас знать, вам расскажут уже после операции. А сейчас нам нужна прямая связь с командиром вашего отряда капитаном 2-го ранга Буслаевым Николаем Васильевичем. Нам необходимо согласовать дальнейшие действия, во избежание потерь от огня своих же.
- Товарищ капитан, – отрезал наш командир, – капитан 2-го ранга Буслаев находится на тральщике "Взрыватель" и прямой связи с ним у нас нет.
- Вот дерьмо! – выругался командир осназовцев. – Я так и знал, что где-то здесь зарыт каменный топор! Товарищ Топчиев, прошу вас!
Командиры осназа расступились, давая нам место возле карты города.
– Вот, смотрите. Тут, в центре высадился батальон капитан-лейтенанта Бузинова. Фронт высадки первого эшелона вашего десанта, фактически совпадает с Набережной и улицей Революции. Ваша группа находится на крайнем левом фланге высадки... – капитан Топчиев кивнул, и Рагуленко продолжил. – Наш батальон в составе двух рот морской пехоты с техникой и батарея плавающих самоходных гаубиц высадился на всём протяжении пляжей Курортной зоны. В центре, на набережных, наши машины просто не смогли бы выйти на берег.
Сейчас мы с вами на самом правом фланге нашего батальона. Наша задача, взаимодействуя с вашим левым флангом, то есть с вами, капитан, занять Курортную зону, освободить лагерь военнопленных и в районе Нового города соединиться с третьей ротой, которая будет высаживаться в районе Пересыпи. Общая задача – захват и удержание Евпатории. И ни один пособник фашистов не должен уйти из города. Ну, если только под конвоем.
Как мне показалось, капитан Рагуленко явно что-то недоговаривал. Но услышав слова "отдельная бригада особого назначения", я решил не задавать лишних вопросов. У них служба такая. Сказано взаимодействовать, будем взаимодействовать, а об остальном, пусть у начальства голова болит.
В этот момент наш командир кивнул, он явно пришёл к тому же выводу. Товарищ Рагуленко махнул кому-то рукой, и моторы танков завелись, стрельнув в нашу сторону горячим солярным выхлопом.
– Ну что же, товарищи, добро пожаловать на броню. И вперёд, на врага.
5 января 1942 года. 01:35. Корреспондент ИТАР-ТАСС Тамбовцев Александр Васильевич.
Я таки сбежал на войну. Произошло это следующим образом. Прикинувшись ветошью, я стал помогать своим коллегам из съёмочной группы канала "Звезды" подтаскивать кофры и баулы к вертолёту Ка-27ПС, который должен был доставить тележурналистов на БДК "Калининград". А потом, когда вертолёт уже был готов оторваться от палубы "Адмирала Кузнецова", по наглому забрался на борт "вертушки". Андрюха Романов, увидев мой рывок, жизнерадостно заржал, и похлопал меня по плечу. А Ирочка Андреева растерянно пробормотала:
– Александр Васильевич, и вы с нами?
– Ага, – коротко ответил ей я, устраиваясь поудобней на сиденье вертолёта.
Лететь было всего лишь пять минут. Вот мы уже зависли над палубой БДК. Бортмеханик распахнул боковой люк, и приготовил люльку. Поскольку на палубе десантного корабля нет места для посадки вертолёта, пусть даже такого маленького как Ка-27, то нам предстояла малоприятная процедура спуска.
Первой за борт, тонко пискнув, отправилась наша Ирочка. Я взглянул вниз. Поднятый винтами смерч растрепал её иссиня-чёрные вьющиеся волосы. Я шёл вторым. Уж не помню, в каком году последний раз я так висел в воздухе. Кажется, это было в 2003 году, на Кавказе. Только тогда меня не спускали, а поднимали, и над головой у меня висел обвешанный вооружением Ми-8АМТ. Спустив Андрюху вместе с его драгоценной камерой, вертолёт наклонил нос и быстро ушёл в сторону крейсера "Москва". Кроме нас на борту были ещё пассажиры, только вот на "Москве" есть посадочная площадка, и они прибудут на место с определённым комфортом, как "белые люди".
Пока наша Ирина приводила в порядок свои растрепанные кудри, к нам подошёл офицер морской пехоты.
– Товарищи журналисты, командир роты морской пехоты, капитан Рагуленко Сергей Александрович. Прошу следовать за мной.
По крутым и узким трапам мы спустились в просторные недра этого железного монстра-танковоза. Воздух пах солярой, машинным маслом, и ещё чем-то неуловимым, отчего у настоящего мужчины начинает щекотать в носу, и ему хочется встать по стойке "смирно". Перед дверью одного из кубриков офицер остановился.
– Значит так, товарищи журналисты, согласно приказа нашего адмирала, я отвечаю за вашу жизнь, здоровье и безопасность. А как говорил в таком случае Христос, «Предохраняйтесь».
С этими словами он распахнул дверь кубрика, который оказался импровизированной ротной каптёркой. Чего там только не было: маскхалаты, каски, бронежилеты, и прочие необходимый бойцу для войны инвентарь.
Через пятнадцать минут мы были экипированы как настоящие морские пехотинцы: бронежилеты, береты, каски, масхалаты... Угу, это мои спутники думали что они похожи на морпехов, но я-то прекрасно понимал, что все мы сейчас выглядим как ряженые на дешевом маскараде.
- Товарищ капитан, – пискнула Ирочка, когда мы вышли из каптёрки (бедняга, она задыхалась под тяжесть бронежилета и каски), – а когда это Христос велел предохраняться? Вроде там было написано "плодитесь и размножайтесь? – мы с Андреем переглянулись – только философского диспута, до которых журналистка Ира Андреева была сама не своя, нам сейчас и не хватало. Но всё обошлось...
- А разве не он сказал «Бережёного бог бережёт»? (а не бережёного – конвой стережёт, – вспомнил я старую уркаганскую пословицу). Даже если и не он, то мне такие тонкости знать не обязательно.
Остановившись, капитан Рагуленко указал на трап который вёл ещё ниже.
– В кубрик вам идти не обязательно – всё равно ребята уже грузятся на машины. Прошу!
Мы спустились на самое дно трюма и пошли вдоль ряда БМП.
– В бой пойдёте вместе со мной, на командирской машине есть свободные места.
Капитан повел нас дальше вперёд. Морские пехотинцы, мимо которых мы проходили, в своих камуфляжных комбезах и бронежилетах похожие на робокопов, занимались собственными, непонятными нам делами, лишь изредка бросая на нас любопытные взгляды. В основном они постреливали глазами в сторону симпатичной Ирочки.
Наконец мы пришли на место. Боевая машина с большим номером "100" на корме, стояла самая первая в ряду. Дальше неё были только плотно закрытые створки десантного люка. Внутри было темно и тесно, под потолком синеватым светом горела лампочка. Я глянул на часы. Два тридцать пять ночи – спецназ ГРУ уже действует в городе. Да и с Манштейном уже должны начать решать. До начала десанта осталось всего где-то тридцать-сорок минут.
Стараясь рационально использовать отпущенное время, я привалился головой к броне и задремал. Солдат на войне спит всё то время, когда ему позволяет противник и собственное начальство. А если он не стремится заснуть по любому поводу, значит, нагрузки недостаточны, и надо их добавить ещё.
Проснулся я от резкого рывка. Работал двигатель, и машина начала движение. Вот она наклонилась носом вперёд и нырнула. Ирочка взвизгнула, мне показалось, что мы вот-вот камнем пойдём ко дну. Но все кончилось хорошо. Выровнявшись, БМП погребла к берегу. Я приник к бортовому триплексу. Открывшаяся по левому борту панорама Евпатории светилась, как новогодняя елка. На улицах города вспыхивали огоньки разрывов, небо расчерчивали цепочки трассёров, кое-где ярко горели дома. Шел бой.
Вот несколько трассирующих пуль пролетели и над нашей головой. Свиста их я, конечно, не слышал... Но всё равно неприятно.
- Кандауров, – донесся голос капитана Рагуленко, – пулемётные гнезда видишь?
- Так точно, тащ капитан, – ответил из башни наводчик.
- Дай ему осколочно-фугасным прямо в лоб, чтоб не встал...
Их переговоры едва были слышны из-за шума двигателя, но я всё равно всё понял. Два раза бухнула стомиллиметровая пушка, и настырный пулемёт оставил нас в покое. Ещё несколько минут, и гусеницы БМП зацепили дно Каламитского залива. Резко рванувшись, командирская БМП выскочила на пляж. Вслед за ней на берег вышли и остальные машины роты. Распахнулись десантные люки, и морпехи горохом посыпались на берег. Спешились и мы.
- Скала, я Слон, вышел на берег в точке "Д", "Прием", – капитан Ругуленко чуть склонил голову, видимо, слушая в наушниках ответ, – Так, точно, вас понял, действую по плану.
Отключив связь с командиром батальона, капитан вызвал своих взводных.
– Первый взвод со мной, остальные по параллельным улицам. Контакта друг с другом не терять, вперёд не вырываться, и не отставать.
Опустив на глаза ноктоскопы, бойцы короткими перебежками, от укрытия к укрытию, двинулись вперёд. Следом за ними тронулись с места и БМП.
Мне тоже выдали такой приборчик слегка похожий на театральный бинокль. Ночь в нём превращалась в мутные сероватые сумерки. Тихо урчащие на малых оборотах БМП ползли следом за нами. Следующим нашим объектом была портовая электростанция. Кривая улочка Старого города вывела нас, считай, к самым её воротам. Электростанцию охраняли румыны. Их легко было узнать по высоким кепи, похожим на недоделанные будёновки. Перед проходной из мешков с песком было сложено пулемётное гнездо, в котором в полной боевой готовности сидели три мамалыжника.
- Поехали! – выдохнул капитан, и взмахнул рукой.
На фоне артиллерийского обстрела, который вела "Москва" по каким-то целям в городе, выстрелы из "калашей" с ПБСами прозвучали совсем неслышно. Румыны бесформенными кулями осели в пулемётном гнезде. Первые две пары морских пехотинцев рванулись к воротам, словно призовые олимпийские спринтеры. Вот они уже под стеной проходной. В деревянной будке светилось окно. Очевидно, внутри находился парный пост.
Что было дальше, нам с Ириной рассказывали сами участники событий, потому что ни на какой штурм капитан, конечно, нас не отпустил. Это от адмирала можно удрать на войну, но не от такого волчары.
Убедившись, что всё спокойно, сержант Тамбиев тихонько подергал дверь проходной – заперто. Недолго думая, он постучал. И что вы думаете? Румыны открыли! Ну как же можно не открыть, ведь прямо перед дверью сидят их пулемётчики. И кругом было всё тихо, поблизости не было никакой стрельбы.
Увидев вместо боевого товарища размалёванное жутким ночным камуфляжем лицо уроженца далекой Бурятии, молоденький румынский солдатик с перепугу сомлел, словно институтка. Что, в общем-то, и спасло ему жизнь. Уже предназначенная ему пуля из пистолета с глушителем угодила в лицо толстому борову, сидящему за конторкой. По всей видимости, он был унтером или даже фельдфебелем – нижних чинов с такими габаритами не бывает ни в одной армии мира.
Ещё одна пуля досталась смуглому типу в штатском, с белой повязкой на рукаве, дремавшему в углу в обнимку с винтовкой. Сержант прислушался. Стояла тишина. За его спиной в помещение беззвучными тенями проникали товарищи. Полицаю для "контроля" выстрелили в голову. Сомлевшему румынчику затолкали в рот его же кепи и стянули за спиной руки его собственным ремнем. Немного подумав, сержант расстегнул ему штаны и опустил их до колен. Теперь, если он очнется и попробует бежать, то со связанными руками и спущенными штанами далеко не уйдёт.
Ну, а дальше всё было делом техники. Бойцы рассыпались по плохо освещённому двору, убивая всех, кто был одет в румынскую форму или носил на рукаве белую повязку "шуцмана". Ночью, молча, без криков «Ура!», но с ледяной яростью людей, которые знают, что делают святое дело. Да и немного их там было: ещё один румынский офицер и пара солдат, а остальные полицаи.
Особенно запомнился бойцам случай, который произошёл в машинном зале электростанции. Молодой татарин в поношенном немецком кителе с белой повязкой на рукаве, увидев ворвавшихся в зал морпехов в их устрашающем ночном гриме и направленный на него ствол "калаша", уронил на пол винтовку и заорал:
– Не убивай рюсский, жить хочу!
- Где-то я уже слышал эти слова? – покрутил головой капитан, и вздохнул. – Кажется, ничего не меняется под луною.
Быстрым движением он поднял на ноги вопящее тело предателя.
– Жить, говоришь, хочешь?! Значит так, сучонок! Ты награждаешься почётным званием предателя-юниора и в придачу – государственной премией в виде восьми граммов свинца с занесением её в черепную коробку. Сержант, выдай этому кадру его награду!
Сержант Тамбиев быстрым движением сунул полицаю ствол автомата под челюсть, и нажал на спуск. Крики о пощаде стихли.
Тем временем БМП взвода въехали во двор. Капитан Рагуленко обвёл взглядом собравшихся во дворе рабочих электростанции.
– Значит так, товарищи… Пункт первый – поздравляю вас с освобождением от оккупантов и с восстановлением советской власти. Пункт второй – организация отряда рабочей самообороны. Мы тут с бойцами немного намусорили. На территории вашего предприятия и в окрестностях валяется некоторое количество румынского и немецкого стрелкового оружия. Прошу собрать всё это стреляющее железо, среди которого имеются даже два пулемёта, и самостоятельно охранять электростанцию до полного восстановления советской власти. На этом торжественный митинг разрешите считать закрытым.
- Что, вот так просто взяли и освободили? – спросил высокий худой техник средних лет.
- Да, просто освободили! Нас, понимаете ли, сложно освобождать не научили, – усмехнулся капитан. – Может ты, приятель, знаешь, как это – сложно освободить?
Двор грохнул дружным смехом.
– Так что, товарищи, разбирайте оружие и занимайте посты. У вас своя работа, у нас своя. По городу ещё не убитые немцы с румынами бегают, да предатели всякие. Да ещё жить хотят. А это совсем неправильно... Товарищи командиры и сержанты, собираемся у моей машины, маленький разбор полётов.
И в этот момент за забором послышался крик:
– Стой, кто идёт?
5 января 1942 года. 03:35. Евпатория. Старший лейтенант разведотдела Черноморского флота Пётр Борисов.
Я подошёл к подрагивающей и тихо урчащей командирской машине. Кто бы знал, как на неё забираться? Но – была не была! Глянул, как ловко запрыгивают на броню "пятнистые" осназовцы, поставил ногу на гусеницу, уцепился за протянутую руку в странной кожаной перчатке с обрезанными пальцами, и... Вот я уже наверху, грею свою задницу на тёплой крышке моторного отсека. А приятно, чёрт побери, особенно в такую холодную ночь.
Рядом устраиваются бойцы осназа. Оказывается, они только кажутся такими широкоплечими, потому что на них надето что-то вроде противопульной кирасы и очень любопытные жилеты, без рукавов, со множеством карманов, набитых всякой всячиной. Но в основном они нагрузились боеприпасами. Это какой же умный человек придумал такую удобную вещь? Ведь в подсумках на ремне много всякого не утащишь, а тут считай, втрое-вчетверо носимый боекомплект увеличить можно. За такую выдумку и Сталинской премии не жалко.
Пригрелся я, сидя на теплой броне, и уже начал было кемарить, как слышу звонкий девичий голос:
– Товарищ командир, будьте добры, руку дайте!
Смотрю вниз, и что же вижу! Стоит красавица писаная, щёки румяные, глаза чёрные, каска эта круглая, чуть ли не на нос съезжает. И говорит она мне:
– Да, да, молодой человек, это я вам! Подайте, пожалуйста, руку девушке.
Тут мне краска в лицо бросилась, прижал я к себе свою "светку" левой рукой, чтоб не выронить, а правую подал красавице. Коротко пискнув, она взлетела наверх.
– Андреева Ирина, военный корреспондент, – представилась девушка и протянула мне свою узкую ладошку.
- Пётр Борисов, старший лейтенант, – я торопливо стянул с руки шерстяную варежку, чтобы пожать её руку. – Будем знакомы.
Я уже хотел было спросить, от какой газеты её командировали на фронт, но тут с оглушительным гулом над нами низко пролетел один из винтокрылых аппаратов. В этот момент кинооператор, который снимал своей камерой всё происходящее, опустил свой аппарат, в два прыжка добежал до нашей машины и запрыгнул на броню, усевшись рядом с корреспонденткой. Стало очень тесно, острый локоток Ирины упёрся мне в бок, прямо под ребро. Мотор взревел, машина дёрнулась и мы поехали...
Я огляделся. Кроме меня, на этой машине оказалось ещё восемь моих разведчиков, три корреспондента, и три осназовца. Остальные осназовцы быстрым шагом, иногда переходящим на бег, плавно, как кошки, перемещались вдоль заборов и стен домов. Я попытался вспомнить план города, который нам показывали перед операцией.
Точно, мы двигались к улице Революции, на соединение с главными силами десанта. Проехали мы так не больше двух кварталов, как нас обстреляла группа румын на перекрёстке. Кажется, со Школьной улицы. Мы все моментально спрыгнули с брони, укрывшись от огня за бортом машины. Я уже собрался было открыть огонь из своей "светки" в сторону врага, но не успел. Наш танк моментально развернул свою башню, и... То что я считал длинным накатником, оказалось скорострельной автоматической пушкой. Пульсирующее оранжевое пламя на срезе ствола, бьющий в уши грохот. На моих глазах очередь из осколочных снарядов буквально вымела румынское пехотное отделение из подворотни, где они укрывались. Группа осназовцев перебежками, прикрывая друг друга, вдоль стен бросилась в сторону румын. В наступившей тишине прозвучало несколько одиночных выстрелов.
Тем временем я заметил, как метрах в двухстах от нас на следующий перекрёсток выехал ещё один такой же танк. Стало понятно, что бригада осназа методично, словно железной цепью отжимает фашистов от берега. Они всё делали вроде бы спокойно и не торопясь, но если присмотреться внимательнее, то получалось, что всё делалось быстро. Просто эти люди не суетились, так как каждый из них знал, что ему делать в данную минуту.
Внезапно стрельба в городском квартале впереди нас стала заполошной. Взрывы гранат перемежались с криками "Ура!" и "Полундра!". Капитан Рагуленко, стоявший рядом со мной, как-то странно наклонил голову, как будто к чему-то прислушивался, потом огляделся по сторонам.
– Так, товарищи, командиров ко мне, и сержантов тоже! – отдал он команду.
Через пару минут все командиры, включая и командира нашего отряда, собрались у головной машины.
- Значит так, товарищи, обстановка следующая. Впереди, на углу проспекта Ленина и улицы Дмитрия Ульянова, в капитальном доме закрепилось до взвода румын, а может даже и больше, кто их сейчас сосчитает. Наши уже несколько раз атаковали, но пока безрезультатно. Наши несут большие потери. У "Аллигаторов" БК на исходе, так что они пока нам помочь ничем не могут. Задача – выдвинуться к указанному перекрёстку и уничтожить опорный пункт противника. При этом часть второго взвода ударит вдоль проспекта румынам в тыл. Всё понятно?!
Он повернулся к капитану Топчиеву.
– Товарищ капитан, я конечно не могу вам приказывать, у вас своё начальство... Но есть просьба, – наш командир кивнул. – Не могли бы вы послать вперёд своих людей, чтобы некоторые ваши особо гордые орлы не открыли с перепугу по нам стрельбу?
- Конечно можно, – взгляд командира упал на меня. – Борисов, бери свою группу и пулей вперёд. Предупреди там кого надо, что мы идём на подмогу.
Когда я со своими разведчиками добежал до места схватки, там как раз захлебнулась очередная, третья уже по счёту атака. Лейтенант, командовавший штурмовавшей перекрёсток ротой, был тяжело ранен, его замещал старшина первой статьи, очевидно из сверхсрочников. Увидев три моих кубаря, он весь приободрился и подтянулся, очевидно, рассчитывая, что я приму командование и сниму с него этот тяжкий груз.
– Товарищ старший лейтенант... – начал было он свой доклад, но у меня были совсем другие планы, хотя выяснить, что происходит, совсем не помешало бы.
– Представьтесь как положено и доложите обстановку! – одернул я его.
- Временно исполняющий обязанности командира роты старшина первой статьи Иван Антонов. Роте поставлена задача овладеть перекрёстком проспекта Ленина и Дмитрия Ульянова, и двигаться дальше в сторону Нового города. Противник оказывает сильное сопротивление, мы никак не можем взять этот дом. Румыны отбили уже три наших атаки. До половины личного состава роты убито и ранено.
- Атаки временно прекратить, сюда идёт подкрепление, осназ с танками, – ответил ему я.
- С какими такими танками, товарищ старший лейтенант? – не понял старшина, но в это время за нашей спиной раздался шум, лязг гусениц, и позади нас на улицу выползла первая машина. Вряд ли румыны что-то видели, и пулемётный огонь они открыли, скорее всего, больше на шум.
- Нашими танками, товарищ старшина, – мы оба прижались к стене, а над головами у нас засвистели пули, с противным визгом рикошетируя от стен. В ответ сверкнула оранжевая вспышка выстрела и грянул гром. Секунду спустя разрыв снаряда заставил пулемёт замолкнуть. Вслед за первым на перекрёсток выдвинулся второй танк, и они попеременно повели обстрел дома, превращённого во вражеский опорный пункт. Гремели артиллерийские выстрелы, взрывы снарядов проламывали в стенах сквозные дыры, а тем временем осназовцы под прикрытием артиллерийского огня и густых клубов известковой пыли своей плавной рысью, перебежками, не торопясь, приближались к зданию.
- Действительно же танки, наши танки, – старшина присел на корточки, опершись спиной на пыльную стену.
Я опустился рядом на одно колено, держа свою "светку" наизготовку, но моя помощь не понадобилась. Как раз в это время осназовцы сблизились с домом метров на пятьдесят, после чего пушки замолчали. Наступила оглушительная тишина. Собравшиеся вокруг нас бойцы десанта заворожено наблюдали, как стремительным броском коренастые фигуры нырнули в клубы пыли. Потом из дома раздалось несколько коротких очередей и одиночных выстрелов. Опорный пункт был взят. После трёх минут обстрела и совсем без потерь. Я потряс старшину за плечо.
– Слышь, старшина, скажи своим бойцам, что кроме нашего десанта тут целая эскадра. В городе высажена кадровая штурмовая бригада осназа с плавающими танками. Румынам и немцам теперь полный каюк.
Тем временем пыль потихоньку осела. Через несколько минут из дома вышел осназовец и пошёл к нам. По чуть сдвинутой на затылок каске и расстегнутому бушлату я узнал капитана Рагуленко. Так это он, получается, сам повел в атаку штурмовую группу?! В этот момент мне отчаянно захотелось иметь такого же командира. Нет, не могу сказать, что капитан Топчиев плохо командует, но ротный у осназовцев – это что-то запредельное.
Тем временем из разрушенного здания вышли и остальные бойцы осназа, все восемь. Они сделали румын совершенно без потерь! И так же не торопясь они направились в нашу сторону. В наступившей тишине стали слышны стоны раненых. В трёх бесплодных атаках наши товарищи потеряли не менее полусотни бойцов и младших командиров, Но многие, чуть ли не половина из них, были ещё живы... Товарищи перевязывали их индивидуальными пакетами, хотя для многих это, очевидно, было лишь продление мучений.
Когда Рагуленко подошёл к нам, вдруг заговорила журналистка.
– Товарищ капитан, этих раненых надо немедленно эвакуировать. Ну, пожалуйста...
- Знаю Ира, – капитан устало сел рядом с нами у стены. – Только здесь узкие улицы и вертушка не сядет, слишком мало для неё места... Ближайшая пригодная для посадки площадка – это тот пляж, откуда мы пришли. По законам войны один раненый забирает у армии ещё и двух здоровых, которые нам нужны, чтобы эвакуировать раненого с поля боя. А у воюющих – своя задача.
- Вы же выполнили нашу задачу, товарищ капитан, – прохрипел старшина.
- Тогда уже легче, – командир осназовцев поднялся на ноги. – Выделите людей для доставки раненых в порт, оттуда их направят в госпиталь. А у нас ещё есть дела...
Как там было все у гостиницы "Крым", я не знаю точно, потому что капитан Топчиев оставил меня для помощи в эвакуации наших раненых. Мы сопровождали бойцов, переносивших носилки на пляж, откуда их забирал маленький пузатый аппарат, сразу прозванный бойцами "бегемотиком". Он совсем не был похож на те грозные машины, что подавляли врага огнём, но быть может спас не меньше жизней наших бойцов, чем они. Около пяти часов ночи, когда мы отправляли последнюю партию раненых, нам сообщили, что Евпатория полностью очищена от оккупантов и в ней восстановлена Советская власть.
5 января 1942 года. Евпатория, около 4 часов утра. Спецкор ИТАР-ТАСС, Александр Тамбовцев.
Так на броне БМП морских пехотинцев мы и въехали в город. Какие впечатления? Да, в общем-то, всё было похоже не на бои за город, а на зачистку времён 2-й Чеченской. Правда, это была "зачистка-лайт". Тут не было гранатомётчиков со снайперами, растяжек и прочих взрывающихся подлянок.
Да и румыны – вояки ещё те. С чеченцами их не сравнить. "Чехи" были умелыми бойцами: обучение наше, ещё времён Советской Армии. Да и не такие бздиловатые, как "храбрые потомки римлян", которые или сразу драпали, или дожидались, пока их как следует уконтропупят огнём из БМП или "граников". После чего дружно сдавались.
Не успел капитан Рагуленко со своими бойцами буквально размазать по земле румынский опорный пункт на подступах к Театральной площади в будущем помещении городской администрации, как мы услышали короткое сообщение по радио о захвате здания гестапо, которое немцы разместили в курортной поликлинике. Нашей Ирочке прямо таки вожжа под хвост попала, посетить сие злачное место... Но капитан Рагуленко ни в какую не хотел отпускать нас из-под своей опеки...
- Товарищ капитан, – кричала на него Ирочка, – вы же понимаете как это важно с политической точки зрения...
- Нет, нет, и нет, товарищ Андреева, – с лёгкой улыбкой отвечал наш ангел-хранитель. – Мне вас доверили, и никуда я вас не отпущу, пока не сдам обратно, с рук на руки. Мало ли какая недобитая шваль по городу болтается! Румыны, татары, да и уголовничков, говорят, немало. А вас же только ленивый не обидит.
- У нас, между прочим, тоже своё задание, а вы нам мешаете его выполнять, – Ирочка схватила капитана за руку. – Сергей Александрович, нам нужно туда, понимаете...
- Хорошо, – вздохнул тот. – Попробую связаться с адмиралом. Но ничего не обещаю...
На удивление ответ адмирала был прост и крайне короток:
– Капитан Рагуленко, дай им одну БМП с отделением понадёжнее, и пусть ездят по городу, делают своё дело. И пусть закреплённый КомОд постоянно отчитывается лично тебе, где они и что они. Задание понятно, товарищ капитан? Исполняй!
Надеясь на прямо-таки противоположный ответ, капитан переключил рацию на громкую связь и теперь выглядел... мягко говоря ошарашенным. Но приказ есть приказ.
Так мы получили свободу передвижения и личную охрану. Вот теперь перед нами стоит командир самого надёжного отделения, старшина контрактной службы Ячменёв. Не очень высокий, но с широкой бочкообразной грудью и сильными длинными руками. А ещё у него были: рыжий чуб, выбивающийся из-под каски, и какое-то волчье чутьё на опасность... Вот с ним и его ребятами мы, журналисты, колесили по всему городу. Вдобавок два капитана посоветовались, и во избежание лишних недоразумений от группы капитана Топчиева к нам был прикомандирован старшина Потапенко. Мужчина солидный и основательный, как чумацкая повозка, запряжённая волами.
Помню, проезжали мы мимо сквера, который был превращён в импровизированный пункт сбора военнопленных. Там в детской песочнице сидело на корточках десятка два до смерти перепуганных румын под охраной всего трёх гражданских с винтовками. От пленных остро воняло потом, мочой и фекалиями. Они дрожали от ужаса, ожидая жуткой расправы.
Я попросил механика-водителя остановиться около пленных и спросил у них, знает ли кто русский язык. Они немного пошептались, после чего с разрешения конвоиров от группы отошли двое расхристанных рядовых. Вояки сказали, что они не румыны, а молдаване, что их насильно мобилизовали в армию. После чего, жалостливыми голосами затянули "песню" про то, что "сами они нездешние, папы – нет, мамы – нет, дети – голодные, документы украли, а дедушка – на вокзале..." Тьфу, это уже из другой оперы, но удивительно похоже...
Более или менее серьёзное сопротивление оказывали лишь немногочисленные немцы и некоторые татары-шуцманы. Татары уже каким-то образом пронюхали о том, что ни моряки черноморцы, ни наши морские пехотинцы их в плен не берут, и дрались с яростью обречённых. Ну и пусть! Зато в этом мире не будет ни "мемориалов", ни памятников "незаконно депортированным народам".
Где-то в районе санатория "Ударник" мы встретились с группой разведчиков Черноморского флота, возглавляемой капитан-лейтенантом Литовчуком. Оказалось, что им тоже туда... Вообще-то штурм гестапо был их задачей, но суета этой ночи сделала своё дело, и они слегка отклонились от маршрута. С помощью старшины Потапенко мы быстро нашли общий язык и двинулись дальше.
Несмотря на потери, моряки десанта воевали азартно и храбро. Как действует кураж на людей! Видя бегущего противника, видя нашу технику, которая громила противника, не давая ему высунуть носа, видя наших грозных морских пехотинцев без потерь с нашей стороны уничтожающих румын, немцев и татар, десантники почувствовали себя как бы тоже причастными к нашей грозной силе и шли в бой лихо, как все черноморские моряки. Приходилось иногда даже придерживать их азарт, чтобы не было лишних потерь.
Что запомнилось? Запомнилось здание гестапо, в котором до и после войны размещалась курортная поликлиника. Мы вышли к нему после того, как лихим наездом выгнали из близлежащих домов группу "потомков гордых римлян". Они особо не сопротивлялись. Оказалось достаточно одного-единственного выстрела из пушки, чтобы они побросали винтовки и задрали руки, оставив в воздухе характерный запах "Великой Румынии". И вот один из них на довольно хорошем русском языке стал рассказывать о жутких русских упырях, которые продали души дьяволу, получив взамен от нечистого невидимость и неуязвимость от пуль. Я понял, что румынам посчастливилось издали посмотреть на то, как работают наши "спецы" из "племени летучих мышей". Почему издали, и почему посчастливилось? Да потому, что те, кто видел это вблизи, уже ничего никому не расскажут.
И действительно, здание гестапо уже было тихо захвачено бойцами спецназа ГРУ ещё до начала основной фазы операции. И если разведчики Литовчука круглыми глазами смотрели на экипировку наших морских пехотинцев, то при виде "спецов" глаза у них стали буквально квадратными. Ещё бы! Заваленное трупами здание гестапо – и разгуливающие по его коридорам фигуры в сферических шлемах, брониках, с автоматами, оборудованными ПБС и ПНВ. Командовал ими мой новый знакомый Бес. Так, во всяком случае, полковник Бережной отрекомендовал его мне в своё время. Увидев меня, он приветливо помахал мне рукой, и сказал:
"Дед", принимайте товар! Все сделано со знаком качества!".
Действительно, "летучие мышки" дело своё знали хорошо. Все высшие чины гестапо так и остались сидеть в своих кабинетах, связанные по рукам и ногам, с заклеенными скотчем ртами. Как выразился "Бес", «целью дальнейшей передачи компетентным органам по акту». Вся прочая шушера – всякие там охранники, надзиратели, секретари – своими телами устилала двор и коридоры здания.
Услышав про пленных, разведчики капитан-лейтенанта Литовчука сразу же нырнули в захваченное здание, так сказать, смотреть товар лицом. Ну а мы не стали им мешать. Тем более, что съёмочной группе канала "Звезда" было что снимать. К примеру, подвалы с людьми, которых должны были завтра расстрелять, где спасённые от смерти не верили в своё спасение и глядели на "спецов", которые их освободили, как на ангелов небесных.
А при виде комнаты, где следователи гестапо проводили дознание, Ирочке, которая всё это время держалась молодцом, снова едва не стало плохо. Видимо, кто-то из гестаповцев работал в "ночную смену", и очередного человека, заподозренного в нелояльности к оккупантам, пытали буквально накануне высадки десанта.
Отсняв все увиденное на камеру, мы вышли на улицу. Уже светало. Над городом кружил одиночный "крокодил", но работы для него не было. Кое-где на окраинах раздавались ещё одиночные выстрелы, но всем уже было ясно – Евпатория взята. И только на востоке, под Саками, гулко бухала канонада. Старшина Ячменёв сказал, что должен доставить нас в гостиницу "Крым", где обосновался штаб десанта, и присоединиться к своей роте, которая через час выдвигается на Саки.
Проезжая по улице Революции, мы увидели, как с ошвартованной в морском порту "Колхиды" на причал уже спускают хозяйство автороты. На причале уже выстроилась вереница тентованных "Уралов" и автозаправщиков. Тут же из вскрытых контейнеров кузова машин загружались ящиками с боеприпасами. Судя по разнообразному обмундированию, работали там и моряки с "Колхиды", и солдатики из хозяйственной и комендантской рот несостоявшейся базы в Тарсусе, и местные моряки-черноморцы. Да и "гражданские пиджаки" мелькали тоже.
Всем было сообщено, что идёт шторм, и от того, сколько техники и боеприпасов удастся выгрузить до его начала, зависит конечный успех операции и жизнь всех и каждого. В случае захвата города противником, разъярённые гитлеровцы не пощадят никого.
У соседнего причала "Дубна" заливал в автоцистерны авиакеросин для "вертушек" и соляр для бронетехники. А канонада под Саками грохотала всё сильнее и сильнее. Стало понятно, что с Евпаторией закончено. Ну а следующий удар после перегруппировки будет нанесён по Симферополю – в самое сердце 11-й армии вермахта.
5 января 1942 года. 02:00. Лесная поляна неподалеку от пос. Сарабуз. Полковник ГРУ Бережной.
Ну "вот мы и в Хопре" (Шутка). Сразу по прибытию замаскировали технику и выставили секреты. Выслали к селу группу доразведки – неподалеку было сельцо одно татарское, так что расслабляться опасно. Собачки там брешут... И вот что удивительно: для немца собака хуже еврея получается. Читал я в своё время, что как только немец в село входил, так сначала собак всех изничтожал, а потом уже за евреев принимался.
Нет, это сельцо не Сарабуз, тот дальше и в другой стороне. Да и в Сарабузе всё, что есть татарского, так это его название, а население стопроцентно русское...
Ну что мы про него ещё знаем? Знаем, что в школе штаб 11-й армии, а в правлении совхоза офицерская гостиница ... Ну и то, что на окраине аэродром – там после войны Симферопольский аэропорт построят.
Заслали туда разведку и сидим на попе ровно, ждём. На то, чтобы наши глаза и уши уже добрались до Сарабуза, и начали там работу, потребовался час. Чтобы тихо подобрались, на кошачьих лапках, и чтобы ни одна веточка не шевельнулась и снег не скрипнул. Нам помогает глухая канонада, доносящаяся со стороны Севастополя.
Разведчикам необходимо вскрыть вражескую систему охраны и обороны, точно определить местоположение ключевых объектов и огневых точек. А также заминировать вероятные пути подхода подкрепления минами МОН. Мы же ждём их сообщений, чтобы окончательно утвердить план захвата и приступить к "работе". Вертолёты стоят, готовые немедленно подняться в воздух, бойцы напряжены и собраны, готовы к любому развитию событий.
Большинство людей, насмотревшись голливудских боевиков, считают, что бойцам элитных подразделений нужнее всего на свете накачанные мышцы и умение палить от бедра из шестиствольного, монструального вида, пулемёта. Конечно, и физическая подготовка и навыки меткой стрельбы, вещи сами по себе нужные. Но самое главное для наших бойцов – голова. Надо нестандартно мыслить и в критической обстановке суметь принять единственно верное решение. И при этом сделать это очень быстро: импровизации – вот наш метод.
Вот и бойцы капитана Зайцева и старшего лейтенанта Голикова в Сарабузе сейчас не режут глотки фрицам, а прикидывают, как тихо, без шума и пыли, снять охрану и повязать генерала, которому в этой реальности, кажется, так и не суждено стать фельдмаршалом. При этом желательно не забыть и про многознающих офицеров его штаба. С ними тоже жаждут побеседовать охочие до истины товарищи.
Кстати, к моему великому удивлению на вещевых складах "Кузнецова" нашлись даже белые полярные масхалаты. Дело в том что два дня назад на землю лёг довольно таки плотный снеговой покров, да и стены домов, сложенные из местного ракушечника, требуют, чтобы маскировочным цветом считался белый. Откуда на "Кузнецове" белые масхалаты? А вы помните, с какого флота сей корабль и в скольких учениях он участвовал в последнее время? То-то же... Хомяк (пардон, мичман) он и на флоте хомяк, ничего не выбрасывает. А то некоторые горячие головы уже предлагали пошить из простыней нечто вроде маскировочных пончо... Но обошлось.
Вот уже начали поступать сведения от разведчиков. Бойцы незаметно просочились в село, добрались до объектов, которые мы намерены захватить, и выявили систему их охраны. Кроме того, удалось обнаружить огневые точки, прикрывающие штаб армии, казармы комендантской роты, узел связи, позиции батарей ПВО, электроподстанцию, а также установить режим патрулирования улиц и охранного периметра вокруг штаба.
Ну, вот и все, время. Я отдал команду, и к цели начали выдвигаться основные силы. "Племя летучей мыши" вышло на тропу войны. Некоторое время спустя в воздух поднялись и вертолёты. Их время придёт позже.
Сказать прямо, нам повезло в том, что Манштейн, начисто лишённый мобильных резервов, вынужден был бросить против наступающих советских войск, высадившихся в Керчи и Феодосии, всё, что у него было под рукой. Ему пришлось отправить на фронт даже большую часть батальона охраны. Так что, по данным разведки, в самом Сарабузе нам смогут противостоять лишь рота пехоты, батареи ПВО, плюс до взвода фельджандармерии.
Но если мы затянем нашу операцию и дадим Манштейну возможность сообщить о нападении на штаб, то нам придётся несладко – слишком уж нас мало. Конечно, Сарабуз – не дворец Амина, но и немцы – не афганцы.
Поэтому в первую очередь необходимо обезвредить расположенный при штабе узел связи с радиостанциями и телефонными коммутаторами. Это при том, что на узле связи просто таки неизбежны многочисленные, распутные как жрицы Венеры, немецкие связистки. Так было, есть и будет во всех армиях мира, кроме, разве что, исламских. Ну, ничего, посмотрим, как ребята справятся с искушением.
Так, все на исходных, даю сигнал: "Готовность-1". Разведка доложила, что Манштейн, допоздна заработавшийся в штабе армии, всё же ушёл к себе в резиденцию отдохнуть. У казарм роты охраны, батарей ПВО и узла связи, уже заняли свои позиции авианаводчики, которые лазерными целеуказателями готовы обеспечить ударным вертолётам Ми-28Н "подсветку" целей. Группы обеспечения выставили мины МОН на путях возможного подхода подкреплений к штабу 11-й армии и резиденции Манштейна, а также у входа в казарму комендантской роты. Снайперы взяли на мушку выявленные огневые точки и батареи ПВО.
А самое главное – наши специалисты по взрывам и поджогам заложили небольшой, но симпатичный фугас под главным силовым трансформатором. И теперь я слегка поглаживаю кнопку на пульте дистанционного управления, готовую погрузить весь посёлок во тьму. И на хрена фрицы с таким остервенением отстреливают местных собак? Я уже говорил, что это у них прямо религия какая-то. А ведь были бы живы местные шарики и тузики, мы бы так спокойно под носом у охраны ходить бы не могли.
Смотрю на часы. Всё, 03:00. Время! Четыре ударных вертолёта Ми-28Н и четыре транспортно-штурмовых Ка-29 уже в воздухе, в зоне ожидания. Со стороны Евпатории долетают первые раскаты канонады – это "Ушаков" и "Москва" ровняют с землей румынские береговые батареи. Давлю на кнопку пульта, вижу бело-голубую вспышку, а потом уже слышу оглушительный хлопок короткого замыкания. Во всём посёлке разом гаснет свет. Уничтожение трансформатора было условным сигналом к началу штурма.
По этому сигналу бойцы штурмовой группы быстро и аккуратно завалили из оружия с приборами БС и ПНВ караульных у дома, где находится Манштейн, а группа захвата, действуя преимущественно холодным оружием и пистолетами с глушителями, проникла в здание. Одновременно вторая штурмовая группа ворвалась в помещение узла связи, бросив туда сначала светошумовую гранату, чтобы после отключения внешнего электропитания не дать немцам времени перейти на аккумуляторы.
От применения систем РЭБ решили временно отказаться, ибо сам факт появления помех мог подсказать противнику, что творится что-то не то. Тем более, что с началом Евпаторийской операции на "Кузнецове" и "Москве" заработали стационарные глушилки-вопилки, и немецкой связи от этого вообще страшно поплохело.
Самое же главное, что попытки запеленговать источник помех приведут немцев не к нам, маленьким и слабым, а к большим парням контр-адмирала Ларионова. И вряд ли обнаружение источника помех доставит немецким связистам много удовольствия.
Собственно, вся операция была разбита на три основные части: захват штаба армии (здание школы), захват офицерского общежития (правление совхоза) и подавление внешнего периметра охраны. С внешним периметром было просто. Авианаводчики подсветили лазерами пулемётные гнезда, и в момент подрыва трансформатора по ним отработали НАРами вертушки. Одновременно одна пара Ми-28Н начала полноформатную штурмовку расположенного по соседству аэродрома Сарабуз, создавая дополнительный шум и гам, и отвлекая на себя внимание противника.
Выбегающие из казарм солдаты охраны попадали под перекрёстный снайперский огонь, подрывались на минах, а в случае особо удачного скопления, накрывались залпами неуправляемых ракет с вертолётов. Короче веселье было в разгаре.
Сам же захват штаба армии и её командующего длился всего несколько минут. В погруженном во тьму здании штаба бойцы капитана Зайцева ножами и пистолетами с ПБС первым делом уничтожили всех, кто имел неосторожность оказаться у них на дороге и не имел на плечах погон из витого шнура – признаков старшего офицера.
В здании штаба из старших офицеров удалось обнаружить только лишь начальника узла связи армии и армейского квартирмейстера. Правда, начальника узла связи взяли вместе с половиной его подчинённых, оглушённых и ослеплённых взрывом гранаты "Заря-2". Когда немецкие связистки очнулись, то рты их были заклеены скотчем, руки крепко стянуты за спиной. Тем временем группа захвата выгребала из сейфов все находившиеся в них бумаги. Уже потом можно будет разобраться, что из них представляет ценность, а что нет.
Быстрее, быстрее, быстрее... В школьном подвале, превращённом в армейскую гауптвахту, бойцы чистили "контингент". Отодвинуть засов, открыть дверь, короткая очередь, и двигаемся дальше. Контингент тут сидел малоприятный даже для вермахта, и у меня не было планов выпускать заключённых на свободу. Но вот, открыв дверь ещё одной камеры, парни увидели не очередную сладкую парочку германских дезертиров или мародёров, а избитого до полной безжизненности и, к тому же, раненного в обе ноги молодого парня в форме советского военного моряка. Нашивки на рукаве, чёрт его знает что значат, но командир. Прозвучал крик:
– Ребята, тут НАШ! – и свирепые убийцы, только что залившие штаб кровью от подвала до чердака, немедленно обратились в нежных нянек.
Впрочем, оказывая освобождённому из плена медицинскую помощь, они не забыли дочистить здание до конца и пристрелить последних зажившихся на свете юберменьшей. А над посёлком уже снижались вертолёты, готовые забрать пленных и документы.
Два из них сели на футбольное поле позади школы, ещё один на предназначенную для пионерских линеек площадку перед парадным входом. Самый последний вертолёт опустился перед зданием правления совхоза, там тоже была своя добыча.
Стрельба на улице потихоньку стихала, те остатки охраны штаба, которым повезло уцелеть, поняли, что для сохранности собственной жизни лучше спрятаться в кустах и не отсвечивать, потому что даже на Ка-29 установлен четырёхствольный пулемёт винтовочного калибра – штука для простого пехотинца крайне неприятная. А уж если на тебя обратит внимание Ми-28Н с его тридцатимиллиметровой пушкой, тогда вообще кранты. Винтокрылые машины не стеснялись возражать короткими очередями даже на одиночные винтовочные выстрелы.
С захватом же Манштейна не всё прошло гладко. Самое смешное, дело чуть не сорвалось из-за любимой собачки генерала. Эта смешная такса в момент захвата подняла истошный лай. К тому же мною был отдан приказ – брать Манштейна живьём. Поэтому в резиденцию командующего армией первой влетела фотошумовая граната. Оглушённый и ослепший Манштейн мешком осел на пол, а такса стартовала из спальни генерала с круглыми глазами и воем ужаса. Причём прямо через закрытое окно. Тот, кто это видел, говорил, что чем-то это было похоже на пуск тяжёлого НАРа с подвески "крокодила".
С нашей стороны "двухсотых" не было, но двое бойцов получили лёгкие ранения – в плечо и в ногу. К концу операции мне сообщили, что наши морские пехотинцы уже захватили аэродром в Саках. Решение пришло мгновенно. Я прикинул, что восемь минут туда, восемь обратно, десять на месте – вертушки обернутся за двадцать пять-тридцать минут. За это время...
Вопрос заключался лишь в том, занимать оборону здесь или, выставив максимальное количество взрывающихся сюрпризов, отходить к известной вам поляне. Там мы точно будем минут через сорок.
Решено: отходим. Здесь мы как вша на пупе, а в поросших лесом холмах нас надо ещё поймать. Эвакуация захваченного Манштейна, его адъютанта и имевшихся при генерале бумаг прошла с площади перед зданием правления, на которой перед войной проводились собрания и митинги. Одновременно в воздух поднялись вертолёты от здания школы. Часть бойцов улетела вместе с пленными и грузом, остальные же быстрым шагом скрылись в поросших лесом холмах.
И в самом деле, не обошлось без пиротехники и шумовых эффектов. Наверное, кто-то из немецких начальников, встревоженный отсутствием связи со штабом армии, поднял тревогу. Не исключено, что это сделал начальник штаба 11-й армии, которого нам так и не удалось обнаружить. Минут через пятнадцать после нашего отхода в селе начали весело взрываться оставленные нами сюрпризы. Но весь этот шухер был уже как стрельба в белый свет. Мы уходили во тьму "волчьим шагом", и нас им было уже не догнать даже без расставленных на пути растяжек. Бросятся бегом, собьют дыхание и быстро выдохнутся. Кроме всего прочего, ночь, темнота, и не видать ни зги.
Запомнился один момент: когда нашего освобождённого из плена командира грузили в вертушку, он уже в салоне при свете тусклой лампочки, наконец, разглядел тех, кто вытащил его из застенков абвера.
– Ребята, вы кто, – тихо спросил он удивлённо.
Ответ одного из рядовых меня потряс:
– Кто, кто – дед Пыхто. Сам не видишь что ли, мы Вооружённые Силы Коммунистического Марса, оказываем братскую помощь и выполняем интернациональный долг. Шутка!
Напрягшийся было раненый расслабился.
– А вообще это самая большая тайна СССР. Не задавай лишних вопросов и будешь счастлив. Пока!
Люк вертолёта захлопнулся, и машина стала медленно подниматься в чёрное небо.
5 января 1942 года, 07:00. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего.
Подошла к концу ночь с 4 на 5 января 1942 года, обстановка на фронтах была хотя и не катастрофичной, но напряжённой.
На севере стиснут железным кольцом немецко-финской блокады сражающийся Ленинград. На центральном участке фронта, продолжается напряжённое сражение за Москву. Наступающая Красная армия кровью оплачивает каждый метр освобождённой земли. В войсках не хватает боеприпасов, большие потери в технике и людях, но несмотря на это, наступление продолжается. Красная армия гонит немцев от Москвы.
На юге хуже. Крымский фронт вот уже два дня буксует под Феодосией. Сказывается господство немцев в воздухе. В феодосийском порту уже погибли под немецкими бомбами пять транспортов, крейсер "Красный Кавказ" едва дотянул до Туапсе. На сегодняшний день Крымским фронтом потеряно более сорока тысяч человек: убитыми, замерзшими, утонувшими при высадке, пропавшими без вести. А ведь туда Ставка бросила кадровые дивизии мирного времени, выведенные из Ирана. Если так пойдёт и дальше...
Сталин встал и, разломав одну за другой две папиросы "Герцоговина Флор", начал набивать свою трубку.
Почему задерживается Василевский, – думал Иосиф Виссарионович, машинально уминая табак пожелтевшим пальцем. Взглянув на часы, отметил: уже семь пятнадцать. Его взгляд упал на развернутую на столе карту Крыма с нанесённой на неё обстановкой на вчерашний вечер. Неужели наши генералы опять где-то обгадились?
В этот момент заглянул Поскрёбышев.
– Товарищ Сталин, к вам товарищ Василевский.
- Зови! – чиркнув спичкой, "лучший друг советских физкультурников" начал раскуривать трубку.
Вошедший в сталинский кабинет генерал-лейтенант был бледным и слегка осунувшимся. Несмотря на признаки явного утомления, вождь машинально отметил, что заместитель начальника Генерального штаба чем-то взволнован.
– Товарищ Сталин, генерал-лейтенант Василевский прибыл по вашему...
- Пач-чему задержались, товарищ Василевский... – довольно грозно начал Сталин, но потом произнёс:
– А-а-а...
И махнул рукой с зажатой в ней трубкой.
– Докладывайте, что там у вас стряслось?!
- Вот именно стряслось, товарищ Сталин и нечто неординарное...
– Василевский развернул на столе принесённую с собой карту Юго-Западного фронта.
– Как вы знаете, этой ночью Черноморский флот должен был высадить в Евпатории тактический десант с целью отвлечь немецкие войска от Севастополя и Феодосии...
- Ваш Октябрьский потэрял Евпаторыйский дэсант? – от волнения в речи Сталина прорезался явственный грузинский акцент. – Их потопыла гэрманская авиацыя?
- Никак нет, товарищ Сталин, – ответил генерал-лейтенант Василевский, вытянувшись в струнку. – Час назад поступило сообщение, что Евпатория полностью освобождена и в ней восстановлена Советская власть.
- Тогда в чём же экстраординарность? – понемногу успокаиваясь, Сталин начал прохаживаться по кабинету. – Я же вижу, товарищ Василевский, что ви что-то недоговариваете...
- Товарищ Сталин, в ноль часов пять минут радисты Ставки приняли вот эту странную радиограмму, адресованную на ваше имя, но переданную почему-то по каналам Ставки.
Василевский протянул Верховному Главнокомандующему бланк первой телеграммы контр-адмирала Ларионова.
– На радиограмме не было кода высокой срочности, да и абонент "Хронос" никому из шифровальщиков неизвестен, так что расшифровывали эту радиограмму в последнюю очередь.
Верховный читал строчки радиограммы, и его брови ползли вверх, выражая крайнее удивление, обычно несвойственное этому человеку.
– Товарысч Василэвский, раз ви нам принэслы эту бумагу, значыт толко этой радиограммой дэло нэ огранычилось?
- Так точно, товарищ Сталин, – ответил генерал-лейтенант. – Сначала я решил, что это чья-то шутка, весьма неумная, кстати. Но у нас шутить так не принято. На короткий запрос шифровального отдела Ставки в штаб СОРа, шифром которого была зашифрована эта радиограмма, там ответили, что в пять минут первого 5 января никаких радиограмм в Ставку они не посылали. Тогда радиограмму всё-таки доставили мне, и мы начали с ней разбираться. По ходу разбирательства дело стало обрастать удивительными и местами даже жуткими подробностями. Позвольте?
Сталин кивнул и Василевский достал из кармана маленький блокнот.
– Во-первых, в шестнадцать часов три минуты служба радиоперехвата ВВС Черноморского флота перехватила сообщение немецкого самолёта-разведчика об обнаружении большевистской авианосной эскадры примерно в двухстах километрах мористее Евпатории.
- Дажэ так? – мундштуком трубки Сталин огладил пышные усы. – Продолжайте, товарыщ Василэвский.
- Так точно, товарищ Сталин, – кивнул Василевский. – Немецкий наблюдатель доложил об обнаружении эскадры в составе полутора десятков вымпелов во главе с авианосцем около трёхсот метров длиной. Передача прервалась на полуслове. Очевидно, разведчик был уничтожен. На предложение лётчиков послать воздушную разведку в указанный немцем квадрат штаб Черноморского флота ответил отказом, потому что «советских авианосцев не бывает. А лётчикам в грубой форме посоветовали проспаться...
- Накажу, мэрзавцев! – пальцы Сталина сжимавшие трубку побелели от напряжения. – Извините, товарищ Василевский, продолжайте.
- В шестнадцать часов двенадцать минут та же служба радиоперехвата зафиксировала взлёт с аэродрома Саки сначала одной эскадрильи пикировщиков Ю-87, а через десять минут – ещё двух. В шестнадцать часов двадцать минут первая эскадрилья была полностью уничтожена двумя советскими истребителями, перехватившими их на пути к цели...
- Пачему ви так уверены, что это били саветские истребытели? – Сталин выколотил потухшую трубку в пепельницу и потянулся к пачке "Герцоговины Флор". – Пачему не англичане или нэ американцы? Ведь в их флотах имеются авианосцы. Правда, не такие большие.
- Товарищ Сталин, немецкие лётчики в переговорах между собой называли противника "два ивана", особенно часто в самом конце, когда бой шёл на коротких дистанциях. Англичане были бы или "томми" или "лайми", американцы – "сэмми". Такую уверенность могут дать только чётко видимые опознавательные знаки государственной принадлежности.
- Понятно, товарищ Василевский, – Сталин снова набивал свою неизменную трубку. – Продолжайте!
- Вслед за первой эскадрильей юнкерсов так же бесследно исчезла и вторая, потом – третья. А также восьмерка истребителей Ме-109, поднятая на их поддержку с аэродрома в Каче, – генерал-лейтенант Василевский развернул на столе Верховного план Евпатории. – Чудо-самолёты – это ещё не всё, товарищ Сталин. Вот, смотрите. Красным цветом – это план высадки десанта, разработанный штабом Черноморского флота. Надо заметить, что по словам капитана 2-го ранга Буслаева, осуществлявшего общее руководство высадкой, и капитан-лейтенанта Бузинова, командовавшего десантным батальоном, сама высадка прошла вполне успешно.
Вот только немцы явно ожидали наших десантников, поэтому сразу после обнаружения кораблей на подходе к берегу они включили прожектора и открыли по нашим морякам перекрёстный пулемётный и артиллерийский огонь.
Но тут снова проявили себя наши таинственные "гости" – их корабли к этому времени находились уже на рейде Евпатории.
На недоумённый взгляд Сталина Василевский ответил:
– Дело в том, что над морем в эту ночь стоял довольно густой туман, видимость не превышала ста метров, и в такой обстановке тот, кто хотел остаться незамеченным, легко мог это сделать. До самого последнего момента их не видели ни наши, ни немцы. Корабельная артиллерия "гостей" в считанные минуты уничтожила немецкие береговые батареи. Их боевые винтокрылые аппараты, по назначению схожие со штурмовиком Ил-2, нанесли ракетные удары по опорным пунктам противника в гостиницах "Бо риваж" и "Крым", а прожектора и пулемётные точки на колокольнях и минаретах уже были захвачены их армейским осназом, заранее проникшим в город. По команде эти пулемёты начали обстрел узлов вражеской обороны.
Также их осназовцы захватили здание гестапо, где освободили из фашистских застенков множество арестованных: подпольщиков, арестованных партийных и советских работников, да и тех, кто был просто недоволен оккупантами.
Кроме того, к ним в руки попало всё руководство гестапо Евпатории и все документы, которые не были уничтожены из-за внезапности нападения.
- И конэчно они отказываются передавать нам эти документы и этих негодяев? – Сталин пристально взглянул на Василевского.
- Никак нет, со слов капитан-лейтенанта Литовченко, который и должен был по первоначальному плану захватить здание гестапо, всё уже передано нашим компетентным органам. Правда, после составления нуднейшей и подробнейшей описи... Товарищи из наркомата товарища Берии ходатайствуют о правительственных наградах для тех, кто сумел добыть эти документы.
- В таком деле, товарищ Василевский бюрократия в разумных количествах – это не помеха, – сказал повеселевший Сталин. – Как говорил Владимир Ильич, "социализм – это учёт". Товарищ Василевский, я уже почти поверил в 2012 год, но меня смущало и смущает словосочетание "Российская Федерация"... Хотите, я скажу вам какие флаги на их кораблях?! Андрэевские, товарищ Василэвский, ведь так? Очевидно, в Советском Союзе послэ моей смэрти всё-таки произошел контрреволюционный переворот... Но с этим вопросом мы разберемся позжэ, продолжайте дальше по Евпатории.
- Кроме осназа, кораблей и авиации в операции было задействована их морская пехота. Четыре корабля в их эскадре оказались носителями механизированных подразделений морского десанта.
Товарищ Сталин, представьте себе плавающий лёгкий танк, вооружённый одной стомиллиметровой пушкой и одной автоматической тридцатимиллиметровой пушкой. И кроме всего прочего он перевозит до отделения пехоты. Двадцать таких машин – две роты – вышли на берег в курортной зоне западнее нашей полосы высадки. Ещё одна рота, десять машин, вышли на берег в районе Пересыпи, восточнее нашей полосы высадки. Последняя рота атаковала город Саки и одноимённый аэродром, где немедленно перекрыла дороги на Севастополь и Симферополь. К пяти часам утра сопротивление немцев и румын в Евпатории было подавлено, зато нарастало их давление на заслоны в районе города Саки.
Тогда же капитану второго ранга Буслаеву был предъявлен немец в генеральском мундире, которого "гости" представили, как генерала Эриха фон Манштейна, командующего 11-й армии вермахта. Они заявили, что передадут его в руки представителям нашей разведки не меньше чем армейского уровня. А пока с ним пообщается разведотдел их соединения...
- Ничего странного, товарищ Василевский, – меланхолически заметил Сталин. – Это их разведка поймала Манштейна, а не наша. Это их добыча, а следовательно, у них и право первой ночи. Только вот вам удалось выяснить, как это им удалось?
- Так точно товарищ, Сталин: рейд осназа на этих самых, на вертолётах. Цель – полный разгром штаба 11-й армии с захватом высшего командного состава и документов. Только вот начальник штаба армии ускользнул. Он находился в это время в штабе одной из дивизий под Севастополем...
- Счастье никогда не бывает полным, – Сталин, на какое-то время забывший о уже набитой и зажатой в руке трубке, снова потянулся за спичками. – Товарищ Василевский, у вас что ещё?
- Да, товарищ Сталин, последнее и наиболее важное: около часа назад мне принесли вторую радиограмму подписанную "Хроносом", где он сообщал итоги проделанного за ночь и давал список немецких аэродромов, уничтоженных в течении ночи с 4 на 5 января их авиацией. Они назвали это операцией "Длинная рука".
Я немедленно связался по ВЧ со штабом Юго-Западного фронта и Черноморского флота и приказал выслать воздушную разведку в район указанных ими объектов. Я задержался, ожидая рапортов от лётчиков-разведчиков и результатов обработки и расшифровки фотоматериалов. Товарищ Сталин, вся немецкая авиация в полосе Юго-западного фронта практически уничтожена. Фотографии сейчас везут в Москву самолётами, но понятно одно – на юге у немцев сейчас просто не осталось авиации...
Сталин решительно подошёл к столу с телефонами и снял трубку аппарата ВЧ.
– Юго-Западный фронт, товарища Тимошенко. … Товарищ Тимошенко, доложите, как там у вас с активностью немецкой авиации? … Не, ничего, все хорошо... Значит, сегодня с утра не летают, не бомбят, и не обстреливают. Что, немцы заболели?.. Я вам, товарищ Тимошенко потом расскажу, чем заболели эти немцы... Вы мне лучше скажите, а наша авиация что, летает, бомбит, обстреливает? Так, вот, пока нэмцы болеют, наши, здоровые, пусть летают. Все ясно?!
Бросив трубку, Сталин прошёлся по кабинету.
– Эта самая "длинная рука" схватила за горло люфтваффе, а для наших войск оказалась просто таки рукой помощи. Это они сделали не для себя, потому что они, наверное, могут легко сбивать любое количество вражеских самолётов. Это они сделали для наших солдат, которые такой возможности не имеют. Такой командир мне нравится, как там его, контр-адмирал Ларионов?
- Так точно, товарищ Сталин, Ларионов, – подтвердил Василевский.
- Товарищ Василевский, вы храбрый человек? – неожиданно спросил генерала Сталин, садясь за свой стол.
- Наверное, да, товарищ Сталин, – ответил тот заметно нервничая. – И, наверное, смотря что считать храбростью.
- Это хорошо, товарищ Василевский, что вы храбрый человек, – Сталин что-то быстро писал синим карандашом на листе бумаги. – Потому что есть мнение, что вас нужно направить представителем Ставки в самое пекло, в штаб этого самого контр-адмирала Ларионова. Вот отдайте это товарищу Поскрёбышеву, он оформит вам мандат. У вас будут все необходимые полномочия для решения любых вопросов на месте. Если что-то пойдёт не так – немедленно связывайтесь со мной лично. Ну, и без этого постоянно держите меня в курсе событий.
- Когда мне вылетать, товарищ Сталин? – подтянулся Василевский.
- Если судить по тому, что происходит, то, товарищ Василевский, вылететь вы должны были ещё вчера. – ответил Сталин.- Раз так всё получилось, то вылетайте как можно быстрее.
В голосе Сталина снова появился грузинский акцент.
– Ми на вас очэнь надэямся, товарищ Васылэвский!
5 января 1942 года 14:00, воздушное пространство в окрестностях Новороссийска, борт транспортно-пассажирского самолёта ПС-84 (Си-47)
Мерно гудели моторы самолёта, генерал-лейтенант Василевский перебирал фотографии, полученные на аэродроме под Ростовом от представителя разведуправления Юго-Западного фронта. Эти фотографии стоили того, чтобы вглядеться в них внимательно. На них были видны груды исковерканного металла, которые ещё вчера были боевыми самолётами люфтваффе. Аэродромы Сталино, Таганрога, Мелитополя, Днепропетровска... По докладам из Севастополя, ту же самую картину представляли собой аэродромы Сарабуза, Николаева, Херсона... Немецкие самолёты выглядели так, будто их долго и старательно крошили огромной шинковкой. Кроме того, таким же исступлённым ударам с воздуха подверглись несколько узловых станций Сталинского ж-д узла. На фотографиях было заснято месиво из разбросанных во все стороны обломков, а иногда и целых вагонов и даже паровозов, отброшенных на десятки метров от железнодорожных путей. Кое-где пылали пожары. Генерал-лейтенант пытался на скорую руку прикинуть, сколько боеприпасов, топлива и продовольствия потеряли немецкие войска. В любом случае получалось много.
Информация о ходе десанта в Евпатории пока была словесной, но вот эти фото стали для генерал-лейтенанта первым материальным подтверждением существования "гостей" из будущего. Кстати, самолёт-разведчик, направляясь на Николаев, прошёл над Евпаторией и эскадрой "гостей". Товарищ Сталин оказался прав: в рапорте лётчиков было особо отмечено, что над кораблями подняты андреевские флаги. И в то же время все летательные аппараты несли на себе красные звезды. Сочетание дикое и немыслимое, почти как жареный лёд.
« "Гости"… Какие они, к чертовой матери, "гости"?» – подумал генерал-лейтенант убаюкиваемый шумом моторов. Ведут себя как хозяева в доме. Сразу же дали понять, что "это наша война, и мы будем её воевать". И ведь не откажешь им. Тут каждый штык на счету, и вдруг привалило такое вот счастье...
Александр Михайлович глянул в иллюминатор – берег Тамани остался справа, а под крылом тянулись покрытые белыми барашками волн тёмные воды Понта Эвксинского. Рядом с самолётом представителя Ставки летели два истребителя Як-1 сопровождения – всё, что сумело выделить командование Кавказского фронта для прикрытия столь важного перелёта.
К убаюканному шумом моторов Василевскому подошёл бортмеханик.
– Товарищ генерал, командир корабля просит вас пройти в кабину...
- Что там стряслось? – представитель Ставки встал и, пригнувшись, начал пробираться в кабину пилотов.
- Вызывают Вас, товарищ генерал, по радио... – бортмеханик открыл перед Василевским дверь в кабину пилотов и протянул ему гарнитуру. – Слушайте, товарищ генерал-лейтенант ...
В наушниках чуть хриплый голос повторял: "Сокол-1" вызывает самолёт представителя Ставки, "Сокол-1" вызывает самолёт представителя Ставки..."
Пилот посмотрел на Василевского.
– Товарищ генерал, может вернёмся от греха подальше?
- Дайте сюда, – Василевский забрал у пилота гарнитуру. – Куда тут нажимать?
- А вот сюда, – бортмеханик вдавил клавишу, переключая радиостанцию на передачу.
- Говорит представитель Ставки Верховного Главнокомандования генерал-лейтенант Василевский. "Сокол-1", кто вы?
- Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант, – ответило радио. – Говорит ведущий пары прикрытия майор Скоробогатов. Наблюдаем вас на радаре, находимся на встречном курсе, до визуального контакта осталось меньше минуты...
Пока генерал-лейтенант размышлял, лётчик переключил канал связи на себя.
– Говорит командир спецборта подполковник Ольхович. Как вы сумели нас обнаружить, майор? Информация об этом полёте была совершенно секретной.
- Ничего удивительного, товарищ подполковник, ваши "маленькие" так разгалделись в эфире открытым текстом, что я теперь и не знаю, для чего у них рации: для взаимодействия в бою или для пустой болтовни и разглашения секретов?
Летчик снова щёлкнул тангентой.
– Понятно! – и добавил несколько слов не публикуемых в обычных словарях. – "Сокол-1", где вы в настоящий момент находитесь?
В эфире раздался короткий смешок.
– Перед вами, прямо по курсу.
Чуть выше горизонта появилась пара чёрных точек, – пять, четыре, три, два, один... В последнее мгновение точки разошлись далеко в стороны и, заложив крутой вираж, превратились в два стремительных стреловидных силуэта, которые зависли по обе стороны и чуть выше транспортника. В кабину ПС-84 проник протяжный гул и свист реактивных двигателей. Генерал-лейтенант Василевский жадно всматривался в покрытую серо-голубой камуфляжной раскраской краснозвёздную машину непривычных очертаний. На его взгляд, эти похожие на наконечник стрелы самолёты были лишь чуть меньше транспортного ПС-84. Практически всё место под узкими стреловидными крыльями занимали угрожающе выглядящие реактивные снаряды. С непривычки Василевский долго не мог понять, где у этого монстра двигатели. Потом вспомнил про сообщения о разработке англичанами самолёта с турбореактивными двигателями, и сразу всё встало на свои места... "Яки", шарахнувшиеся было в сторону при приближении "гостей", снова заняли свои привычные места в ордере.
- Товарищ майор, – Василевский вдруг неожиданно закашлялся, – как называются ваши машины?
- МиГ-29, товарищ генерал, в корабельном исполнении, – ответил Скоробогатов.
Некоторое время полёт продолжался в полной тишине, справа Керченский полуостров, уже освобождённый Красной Армией, сменился Южным берегом Крыма, который пока ещё оккупировали немецко-румынские войска.
Где-то на траверзе Алушты на связь вышел майор Скоробогатов.
– Внимание, у нас гости! Незваные!
Экипаж транспортника до рези в глазах вглядывался в горизонт. Вот впереди, чуть правее по курсу, на фоне земли мелькнули четыре чёрных точки, набирающие высоту. Снова вышел на связь майор Скоробогатов.
– Судя по всему, 109-е мессера, идут на перехват. Извините, товарищ генерал-лейтенант, видно не все их аэродромы подскока мы нашли и вычистили. Придётся устроить показательные выступления. Итак, маэстро, музыку!
Тем временем чёрные точки заложили крутой вираж и начали удаляться туда, откуда пришли.
- Чего это они, майор? – удивлённо спросил подполковник Ольхович. – Вроде атаковать передумали?
- Это товарищ подполковник называется репутация. Тут давеча пара майор Коломенцев – капитан Гордин слегка размялась. Так группу "штук" и эскадрилью "мессеров" как корова языком слизнула... Хоть они и ретировались, но порка не отменяется...
- Правильно, товарищ майор, – экипаж и пассажиры ПС-84 услышали голос ведомого майора Скоробогатова. – Эти ребята совсем невежливые, они даже не поздоровались!
- Старший лейтенант Галкин, ракета Р-73, расход одна штука, цель – крайний правый... Пуск!
Слышавший все эти переговоры генерал-лейтенант Василевский понимал: всё, что сейчас говорится, говорится для него и только для него.
Весь этот радиообмен, он из-за того, что настоящей угрозы нет, а немцы даже побоялись сближаться с машинами из будущего, не то, чтобы вести с ними бой. Лишь только разглядев, кто именно эскортирует его самолёт, они сразу же бросились наутёк. Но это бегство совсем не значило, что потомки их пожалели. Из под крыльев обоих МиГов сорвалось по одному реактивному снаряду, которые, изогнув дугой белый хвост дымного следа, помчались вдогонку за удирающими мессерами. Не прошло и минуты, как на месте двух немецких истребителей вспухли белые клубки разрывов. Ещё один, видимо серьёзно повреждённый близким взрывом, начал быстро снижаться, оставляя за собой жирный чёрный след. Последний Ме-109 ракета майора Скоробогатова настигла уже над горами. Впереди был Севастополь.
Снова ожило радио.
– Говорит майор Скоробогатов, товарищ генерал, какой у вас конечный пункт назначения, Херсонес?
Василевский помолчал, собираясь с мыслями.
– Товарищ Сталин послал меня в качестве представителя Ставки в штаб контр-адмирала Ларионова, в первую очередь для решения первоочередных вопросов взаимодействия между вами и частями Красной Армии. Так что мыс Херсонес мне никак не подходит. Ваши варианты, раз уж вы здесь?
- Товарищ генерал, на авианосец ваш "дилижанс" сесть не сможет, это однозначно! – ответил Скоробогатов, – Так, один момент, я проконсультируюсь со штабом.
На несколько минут в эфире наступила тишина. Тем временем авиагруппа обогнула Херсонес и направилась к Евпатории.
– Так, товарищ генерал, контр-адмирал Ларионов предлагает вам совершить посадку на аэродроме под городом Саки. Он ещё с ночи захвачен нашей морской пехотой. Там вас встретит исполняющий обязанности командира сводной бригады полковник Бережной и введёт в курс дела. После шторма, который вот-вот разразится, вы сможете встретиться с товарищем контр-адмиралом.
- Хорошо, я согласен! – Василевский посмотрел на часы, время пятнадцать сорок две. – Курс на Саки.
5 января 1942 года 16:05, аэродром Саки, борт транспортно-пассажирского самолёта ПС-84 (Си-47)
С борта снижающегося над Каламитским заливом самолёта была прекрасно видна панорама разворачивающейся битвы. Через иллюминатор левого борта можно было наблюдать лежащую в дрейфе эскадру из будущего. Особенно выделялся громадный авианосец, по сравнению с которым все остальные корабли выглядели детьми-подростками. Василевскому даже на мгновение показалось, что он видит заходящий на посадку на палубу авианосца самолёт... А может и не показалось, может он и в самом деле видел?
Бросив беглый взгляд на выходящий из порта на внешний рейд белоснежный лайнер, генерал лейтенант на минуту задумался... Что там насчёт этого красавца, как его там, ага "Колхида", сообщал капитан-лейтенант Бузинов? Вот – "Выгружают на берег боевую технику, вооружение и боеприпасы"...
Раз "Колхида" покидает порт, значит выгрузка закончена или угроза шторма стала вполне реальной... Нет, со всеми этими морскими делами сюда надо будет вытребовать товарища Кузнецова, он Главком военно-морского флота, ему в данном случае и карты в руки... Нам бы с сухопутной тактикой и стратегией разобраться...
Чтобы лучше видеть происходящее внизу, Василевский прошёл в кабину пилотов.
Впереди и слева, почти на пределе видимости, по дороге из Евпатории в сторону Сак пылило несколько десятков огромных грузовиков и внушительно выглядящие даже с такой дистанции ТАНКИ. Из-за большого расстояния не имея возможности детально рассмотреть технику будущего, Василевский перевёл взгляд направо.
Там шёл бой. Особенно хорошо были видны позиции обороняющихся на подступах к селу Ивановка, перекрывающие дорогу Евпатория – Севастополь. Изломанные линии траншей нормального профиля, знакомых штабс-капитану Василевскому ещё по германской войне. Очевидно было наличие большого количества автоматического оружия у обороняющихся, потому что подступы к траншеям буквально усеяны телами в серых немецких шинелях.
И танки, множество танков. Врытые в землю на линии обороны по самые башни, сконцентрированные в группы за домами...
А вот это что такое? Выглядят как танки, но развернуты там, где бы сам Василевский поставил гаубичную батарею или даже дивизион. Да и огонь эти странные машины ведут, задрав стволы, подобно гаубицам или даже миномётам. А ещё при взгляде на поле боя поражало почти полное отсутствие огня германской артиллерии.
Генерал-лейтенант Василевский ещё не знал, что станция артиллерийской разведки "Зоопарк" очень эффективно помогала огневым средствам "гостей" подавить немецкие миномётные и артиллерийские батареи сразу же после первого или второго залпа.
Самолёт снизился уже почти на уровень вершин холмов. Вот под правым крылом промелькнули позиции какой-то бронетехники, одновременно похожей и на танки, и на самоходные орудия.
Ещё несколько секунд, толчок, и колеса самолёта коснулись взлётно-посадочной полосы. И вот уже ПС-84, опустив хвост, катится по бетонке. Миги, сделав над аэродромом круг, ушли к себе на авианосец, "маленьким" Василевский приказал садиться в Севастополе, на мысе Херсонес. Слишком много лишнего могут увидеть на земле два обычных фронтовых лейтенанта. Даже беглого взгляда с воздуха хватит для того, чтобы загнать обоих куда-нибудь в дальний гарнизон.
Аэродром не пустовал. В самом конце полосы, справа, выстроились несколько винтокрылых машин с громадными винтами сверху. Они отдалённо напоминали экспериментальные автожиры, испытания которых проходили перед самой войной. С другой стороны сиротливо приткнулись Хе-126 и Ю-87 – все, что осталось на аэродроме из немецкой техники. Человек с флажками привычными жестами показал командиру экипажа, куда заруливать на стоянку. Моторы замолкли и впервые за шесть часов Василевскому показалось, что уши у него словно заложило ватой. Бортмеханик откинул люк и опустил на землю трап.
Генерал-лейтенант сошёл на бетон и глубоко втянул в себя свежий январский воздух. Первый вдох на крымской земле пах только морем. Резкий порывистый ветер гнал по земле мелкую позёмку из смеси снега и песка. По взлётной полосе к самолёту направлялась большая машина, слегка похожая на американский вездеход "Бантам". « Вот именно что слегка похожая, – поправил себя Василевский, – на американца она похожа как тигр на кота».
Человек, вышедший из машины, был чуть старше Василевского, одет в пятнистую куртку защитного цвета без знаков различия и такие же штаны. И кроме того, всё в его облике говорило генерал-лейтенанту Василевскому, что это кадровый командир с большим стажем службы и ещё бoльшим боевым опытом.
Встречающий козырнул.
– Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант! Разрешите представиться: полковник Главного Разведывательного Управления Генерального Штаба Вооружённых Сил Российской Федерации, Бережной Вячеслав Николаевич, временно исполняю обязанности командира сводной отдельной механизированной бригады особого назначения... Готов ввести вас в курс дела.
- Генерал-лейтенант Василевский Александр Михайлович, – ответил Василевский. – Хотя, как я понимаю, вы меня прекрасно знаете.
- Так точно, товарищ генерал-лейтенант, из учебников истории, там про вас много хорошего написано.
Тут Бережной указал в сторону моря, на две чёрные точки, повисшие над волнами.
– О, товарищ Василевский, смотрите. Миги возвращаются, значит, шторм уже разыгрался и посадка на авианосец запрещена.
- И что это значит? – встревожился Василевский.
- Ничего особенного, – пожал плечами Бережной. – Во-первых, Миги сядут здесь, двух километров бетонной полосы им вполне хватит. Кстати, весьма впечатляющее зрелище. И, во вторых, это значит, что примерно на тридцать шесть часов мы отрезаны от эскадры. Именно столько в нашей истории длился этот шторм. Но не беспокойтесь, об этом мы знали заранее и хорошо подготовились.
Вот только здесь, пожалуй, не совсем подходящее место для серьёзных разговоров, – Бережной открыл перед Василевским дверцу автомобиля. – Давайте проедем на мой КП и там поговорим.
В это время мимо них со страшным грохотом пронёсся быстро тормозящий МиГ с раскрытым парашютом. Василевский, едва успев придержать генеральскую папаху, которую чуть не сдуло с головы, пробормотал:
– Действительно впечатляет...
И добавил:
– Да, кстати, товарищ полковник, а как мои командиры?
- Думаю, что им лучше остаться здесь, – Бережной внимательно посмотрел на генерала. – Мне кажется, что вы получите всю возможную информацию о нас и наших возможностях, а уже потом сами решите, кому и в каком объёме её следует знать.
- Разумно, товарищ полковник, разумно, – Василевский повернулся к своим сопровождающим. – Товарищи командиры, со мной поедет только майор Санаев. Остальных прошу обождать здесь.
Генерал-лейтенант повернулся к Бережному.
– Я надеюсь, что вы дадите им возможность отдохнуть и поесть. Ведь мы, что называется, прямо с корабля на бал прибыли. Ну, а майор Санаев – он из наркомата товарища Берии. Секреты – это по его части.
- Ну, если так, пусть едет. Сейчас придёт ещё одна машина, которая отвезет ваших офицеров – простите, но у нас, как и у вас с 1943 года, снова в употребление это старорежимное слово, – в столовую...
Бережной вытащил из кармана коробочку размером с половину пачки папирос.
– Капитан Приходько?!
- Слушаю, товарищ полковник, – хрипло отозвалась коробочка.
- Сергей Сергеевич, возьми машину и подъезжай к самолёту из Москвы. Тут четыре старших командира и экипаж. Отвези их в столовую, накорми и дай отдохнуть с дороги.
- Будет сделано, товарищ полковник, – коробочка хрюкнула и замолкла.
В это время к машине подошёл майор Санаев с чёрным чемоданом в руках. Увидев эту картину, полковник Бережной вздохнул, усмехнулся, и произнёс непонятную для Василевского фразу:
– И здесь тоже чёрный чемоданчик...
Часть 2. Час истины!
5 января 1942 года. 16:12. Аэродром Саки. Исполняющий обязанности командира сводной механизированной бригады Полковник ГРУ Бережной.
Так вот ты какой, товарищ Василевский, человек и пароход! Защёлкиваю дверцу машины и коротко бросаю водителю, – "На КП!"
"Тигр" плавно трогается с места, быстро разгоняясь, да так что совершенно не ощущаются все семь с половиной тонн его веса. Нас плавно прижимает к спинкам сидений. Ехать тут недалеко, но наш водитель решил блеснуть, показать, так сказать, мастер-класс. Навстречу выворачивает трофейный автобус "Опель". Вот, оказывается, как капитан Приходько понял мои слова насчёт машины повместительней.
В салоне молчание, и генерал-лейтенант Василевский и майор Санаев пытаются осмотреться, не выдавая своего любопытства. Подруливаем к капониру, затянутому маскировочной сетью сверху, уже присыпанной снежком. Там внутри стоит штабной "Урал". В двух соседних капонирах, от греха подальше, заняли позицию два "Панциря" на танковом шасси. Серо-желтый пустынный камуфляж кое-как заляпан пятнами известки. Пусть у фрицев почти не осталось авиации, но "почти", это не значит "совсем". Кроме того, адмирал особо нас предупредил, что у фрицев от "счастья" вполне может поехать крыша...
- Все, товарищ генерал-лейтенант, приехали!
Выхожу из машины и вижу, что ветер-то разгулялся не на шутку. Открываю дверь в кунг, приглашаю своих гостей.
– Командный пункт бригады. Товарищ Василевский и вы, товарищ майор, проходите, пожалуйста, не задерживайтесь. Погода на улице далеко не курортная.
Внутри кунга тепло, светло, радостно светятся экраны компьютеров. Тут весь мой штаб. Подполковник Ильин из группы товарища Антоновой исполняет обязанности начальника штаба. Майор Гальперин из начальника штаба самоходного артдивизиона стал начальником артиллерии бригады. Командир роты спецназа майор Гордеев исполняет обязанности начальника разведки. Тут же бывший журналист, капитан Тамбовцев, – отозванный из запаса бывший спец, который в моём хозяйстве занимается "связями с общественностью". А в это понятие можно включить весь советский народ, от товарища Сталина до самого последнего колхозника.
Пока капитан Тамбовцев занимается общественностью, мы занимаемся немцами. Но ничего себе дед, службу не забыл и дело знает. При виде входящего генерал-лейтенанта Василевского офицеры вскочили.
- Товарищи офицеры! – подал команду мой начштаба.
На лице Василевского мелькнула усмешка, словно он вспомнил что-то очень забавное. Майор госбезопасности Санаев при этом еле заметно поморщился.
– Здравия желаем, товарищ генерал-лейтенант, – приветствовал гостей подполковник Ильин. – Разрешите доложить обстановку?
- Это мой начальник штаба, подполковник Ильин. – пояснил я.
Василевский кивнул и начал расстегивать шинель: в кунге было жарковато, какой-то мерзляк выкрутил регулятор отопления на максимум. Найдя взглядом вешалку с висящими на ней тёплыми куртками, Василевский пристроил там свою шинель и папаху и, приглаживая волосы, подошёл к столу.
– Докладывайте, товарищ Ильин, – потом обвёл взглядом всю честную компанию. – Кстати, товарищи, почему вы все без знаков различия?
Ильин вздохнул.
– Товарищ-генерал лейтенант, в нашем прошлом Указом Президиума Верховного Совета СССР с нового 1943 года в Красной армии в качестве знаков различия снова были введены погоны. В настоящий момент использование погон считаем политически неоправданным шагом, который может вызвать к нам недоверие. А действующими на данный момент петлицами с треугольниками, кубарями и шпалами пока обзавестись не успели, на этой войне мы ведь меньше суток.
- Понятно! – Василевский осмотрел всех присутствующих. – Давайте, рассказывайте всё по порядку, что вы, кто вы и чего вы тут навоевали.
И, расстегнув воротничок кителя, заметил:
– Жарко у вас тут.
- Давайте начнём с последнего пункта, товарищ генерал-лейтенант, – я кивнул Ильину. – Рассказ о нашем происхождении достоин авантюрного романа в стиле товарища Буссенара.
Повинуясь моему кивку, подполковник Ильин повернул к генерал-лейтенанту большой 19-ти дюймовый ноутбук с боевой тактической информационно-управляющей системой.
– Товарищ генерал-лейтенант, – на экране появилась карта Евпатории и окрестностей с нанесёнными на неё текущими позициями войск, – обстановка на настоящий момент следующая. От захватчиков полностью освобождены города Евпатория и Саки. В городе Евпатория уже восстановлена Советская власть. Гарнизон Евпатории в настоящий момент составляет сводный отряд капитана милиции Берёзкина, составленный из евпаторийских милиционеров, подпольщиков и освобождённых из концлагеря военнопленных. Он поддерживает порядок и осуществляет зачистку города от бандитских элементов и пособников фашистов.
Батальон капитан-лейтенанта Бузинова находится в резерве в городе Саки, а также занимает рубежи на северном направлении, где противник пока не обнаружен.
Теперь перейдем к позициям нашей бригады. Позиции под селом Ивановка занимает сводный батальон Черноморского флота из нашего времени. Это две моторизованные роты, имеющие на вооружении по десять гусеничных боевых машин пехоты, вооружённых одной 100-миллиметровой и одной 30-миллиметровой пушками каждая, а также одна артиллерийская батарея, вооружённая лёгкими самоходными гаубицами калибра 120 мм. Батальон оборудовал позиции на юго-восточной окраине села Ивановка и с рассвета отразил больше десяти атак противостоящей ему 22-й пехотной дивизии. Потери противника первоначально оцениваются как значительные.
- Спасибо, товарищ подполковник, – Василевский отвёл взгляд от экрана. – Мы видели их позиции, когда подлётали к Сакам. Количество уничтоженных немецких солдат впечатляет даже на глаз. Вы мне вот что скажите: как вам удалось добиться полной нейтрализации немецкой артиллерии? Вы говорите, бои там идут с рассвета, но я совершенно не видел признаков артиллерийского обстрела с немецкой стороны.
Из-за стола поднялся грузный офицер.
– Разрешите, товарищ генерал-лейтенант! Майор Гальперин, исполняю обязанности начальника артиллерии сводной бригады, – в его скрипучем голосе чуть был слышен восточный акцент. – Основная должность – начальник штаба самоходного артиллерийского дивизиона гаубиц Мста-С, калибр орудий – шесть дюймов. На вооружении нашего дивизиона состоит комплекс артиллерийской разведки "Зоопарк" который позволяет определить позиции вражеской артиллерийской или миномётной батареи после первого-второго выстрела.
Майор прошёлся по кунгу.
– Также эта аппаратура позволяет проконтролировать, куда именно падают уже наши снаряды. Исходя из предположения, что с отражением атак пехоты, не поддержанных танками, авиацией и артиллерией, морская пехота справится самостоятельно, мы всю имеющуюся у нас артиллерию собрали в единый кулак для контрбатарейной борьбы. Отсутствие вражеских артобстрелов – эта наша лучшая помощь морской пехоте. А артиллерийский кулак у нас, товарищ генерал-лейтенант, неслабый: дивизион самоходных шестидюймовых гаубиц "Мста-С", восемнадцать орудий, и две батареи 120-миллиметровых гаубиц-миномётов "Нона-С", ещё двенадцать орудий... Большую помощь нам оказали работающие по ближним немецким тылам и коммуникациям ударные вертолёты... Ну, вы видели эти машины на аэродроме. Ещё к полудню обе пехотные дивизии вермахта, которые бросило на нас уцелевшее командование 11-й армии, – 22-я и 50-я – потеряли почти всю свою артиллерию и миномёты. Тогда же утром зенитным огнём самоходных ракетно-пушечных зенитных установок "Панцирь-С" были сбиты, очевидно, два последних "мессершмитта", пытавшихся штурмовать позиции нашей бригады. Скорее всего, они пересидели "Ночь длинных ножей" где-нибудь на аэродроме подскока, но не пережили первого же вылета на штурмовку. Больше вражеская авиация в воздухе не появлялась. О дальнейшем вам доложит подполковник Ильин.
- Погодите, – Василевский достал из кармана трубку. – Интересно у вас получается – батальон противостоит пехотной дивизии...
- Товарищ генерал-лейтенант, – вмешался я. – Во-первых, эти пехотные дивизии неполного состава, уже потрёпанные под Севастополем. Во-вторых, в наших частях морской пехоты бойцы и командиры так вооружены и обучены, что их, образно говоря, можно сравнить с волками, а их противника – с овцами. А батальон волков всегда справится с дивизией баранов, к тому же лишённых танков, авиации и артиллерии. Ну и кроме того, боевой дух и моральное превосходство сначала русского, а потом и советского солдата над всякими европейцами. Если хотите, можем проехать на позиции, увидите всё собственными глазами...
- Спасибо за приглашение, товарищ полковник.
Василевский встал и потянулся за своей шинелью.
- Извините, товарищ генерал лейтенант, но в таком виде вам на позиции идти нельзя! – остановил я его, и краем глаза заметил, как напрягся Санаев. – Ваша генеральская шинель и папаха слишком заметны и представляют отличную цель для вражеского снайпера. Мы в ответе перед товарищем Сталиным за жизнь и безопасность его представителя. Да и совершенно не хочется информировать немецкое командование, что на плацдарм прибыла важная шишка. Чем меньше они знают, тем спокойней спать нам. Правильно товарищ майор госбезопасности? – обратился я к майору госбезопасности Санаеву.
Тот только развёл руками, утверждая мою правоту.
Я снова вытащил из кармана рацию.
– Капитан Приходько, приказываю срочно доставить на КП два бронежилета, две каски и два комплекта зимнего офицерского камуфляжа!
Я оценивающе посмотрел на гостей из Москвы.
– Один комплект примерно того же размера, как на подполковника Ильина, второй – как на майора Гальперина...
Приходько, немного помявшись для порядка, отрапортовал:
– Через десять минут, товарищ полковник, усе будет готово в лучшем виде.
Я отключил рацию и повернулся к Василевскому.
– Товарищ генерал-лейтенант, пока доставляют обмундирование, разрешите подполковнику Ильину закончить свой доклад.
Василевский кивнул.
– Продолжайте, товарищ подполковник... – умнейшего человека прислал нам товарищ Сталин, с тем же Мехлисом было бы куда труднее. Ну да и мы не Козлов, нас пришпоривать не надо.
Подполковник Ильин прокашлялся.
– На северном участке фронта, по дороге от Симферополя на Червоное наступает 50-я пехотная дивизия вермахта. Точнее, пытается наступать, поскольку после первого боестолкновения утром немцы и румыны не смогли потеснить наши части ни на метр. Червоное обороняет сводный батальон морской пехоты Балтийского флота, имеющий такую же численность личного состава и боевой техники, как и батальон черноморцев, обороняющий Ивановку.
В связи с тем, что через Червоное проходит дорога Евпатория-Симферополь, в тылах батальона сосредоточены наши резервы тяжёлой техники. Этот танковая рота – десять особо мощных по вашим временам танков Т-72 – и одна батарея из шести машин тяжёлых огнемётных систем "Солнцепёк". На этом участке противник проявлял куда большую настойчивость, чем под Ивановкой, и поэтому понёс более значительные потери...
В этот момент ноутбук пискнул и в правом нижнем углу экрана замигала иконка с изображением почтового конверта.
– Извините, товарищ генерал-лейтенант, у нас почта... из разведотдела...
К ноутбуку подошёл майор Гордеев, и в ответ на запрос, ввёл пароль. Сообщение раскрылось.
– Поздравляю, товарищи! – прокашлявшись, сказал он. – По сведениям, полученным от наших секретов, немецкое командование двинуло по дороге из Симферополя на Червоное свой последний резерв – моторизованный полк СС и румынский кавполк. Всё, до трусов проигрались, больше мобильных частей в запасе у них нет. Кроме того, служба радиоперехвата эскадры сообщает, что перехвачена и расшифрована радиограмма исполняющего обязанности командующего 11-й армией вермахта. Вот что он сообщает в ОКВ генералу Гальдеру:
Части большевиков обороняющиеся на подступах к городу Саки находятся при последнем издыхании под могучими ударами германских войск... Ещё один решительный натиск, и они рухнут перед нами. Ввожу в бой моторизованный полк СС и румынский кавполк, даю вам честное слово германского офицера, что к ночи положение в Евпатории будет восстановлено...
Мои офицеры не удержались. и громовой хохот потряс штабной кунг. Даже я, как ни старался соблюдать серьёзность, не мог не рассмеяться.
- Ой, господи, на последнем издыхании... – стонал майор Гальперин. – Этот полковник фон Штольц зажигает не хуже Петросяна...
Генерал-лейтенант Василевский и майор госбезопасности Санаев, с некоторым недоумением смотрели на наше веселье. Когда все немного успокоились, пришлось пояснить:
– Товарищ генерал-лейтенант, за день боёв бригада ещё не понесла потерь в боевой технике, а потери в личном составе? Подполковник Ильин, напомните мне...
Мой начштаба открыл страничку рабочего блокнота.
– Согласно докладам командиров подразделений, общие потери бригады, включая потери при освобождении Евпатории, составили двадцать два убитых и около полусотни раненых, из них восемнадцать ранено тяжело. Легкораненые не уходят с передовой, изъявляя желание продолжить бой. Кстати, что будем делать с эсэсовцами?
Майор Гальперин внимательно изучающий карту, поднял голову...
– Эсэсовцев, товарищи, надо сжечь "Солнцепёками"! Эта зараза только так и лечится. Анекдоты про "хрустящую корочку" и "сгорел на работе" помните? Вот здесь шоссе пересекает глубокий овраг, значит, в боевой порядок они будут разворачиваться прямо за ним. Надо нанести удар по походной колонне. Я сделаю расчёты, учитывающие штормовой ветер. Всё должно получиться.
- Товарищ майор, что такое "Солнцепёк"? – спросил Василевский.
- Очень мощное оружие, товарищ генерал, дальний потомок ваших БМ-13. На каждой машине по двадцать четыре направляющих для реактивных снарядов калибром 220 миллиметров. Боевые части снаряжены очень мощной огнесмесью. В зоне поражения, которая для одного снаряда составляет тысячу квадратных метров, сгорает всё живое. Вот вам, товарищ Василевский, эффект понравится, а немцам не очень.
В этот момент в дверь кунга постучали. Это двое рядовых принесли приготовленные каски, бронежилеты и камуфляжи. Ещё несколько минут, и генерал-лейтенант РККА Василевский с нашей помощью надел бронежилет и российский армейский камуфляж. То же самое проделал и майор госбезопасности Санаев. Единственно, что они сделали не по уставу, так это оставили открытыми петлицы со знаками различия. Им хотелось, чтобы наши бойца видели, что перед ними самый настоящий генерал-лейтенант РККА в сопровождении такого же подлинного майора госбезопасности.
Сопровождать генерал-лейтенанта Василевского на позиции морских пехотинцев с Балтфлота будем мы с капитаном Тамбовцевым. У остальных есть дела и на командном пункте. Правда, Ильин посмотрел на меня обижено, но дело начштаба управлять бригадой, а не бегать по передовой. Все, надеваю каску и киваю головой гостям:
– Пошли, товарищи!
5 января 1942 года. 16:47. Аэродром Саки. Капитан Александр Тамбовцев.
Когда полковник Бережной сказал, кто будет вместе с ним сопровождать генерала Василевского на передовую, я чуть не поперхнулся. Но что поделаешь: приказ есть приказ. Сам ведь напросился на возвращение в "контору", точнее на фронт. Надел броник, взял автомат и каску – и капитан Тамбовцев годен к употреблению. Полковник Бережной тоже вооружился автоматом, только у него по старой памяти АКМ калибра 7,62 мм, машинка посолидней, чем моя "ксюша"-недомерок.
Стали рассаживаться. Майора ГБ Санаева посадили впереди, рядом с водителем, мы же с полковником разместились сзади, взяв генерал-лейтенанта Василевского в "коробочку".
Когда машина уже была готова тронуться с места, Бережной вежливо покашлял, привлекая внимание наших гостей.
– Товарищи, прошу запомнить правила действий в чрезвычайных ситуациях. Если мы наткнемся на немцев, что совсем не исключено, то попрошу запомнить несколько правил. Первое: эта машина может выдержать огонь всех видов стрелкового оружия, которое есть в настоящий момент у немцев. Чтобы достать нас, им понадобится противотанковая пушка или граната аналогичного назначения. Товарищ Санаев, посмотрите: рядом с вами в лобовом и боковом стёклах имеются амбразуры. Сами стёкла бронированные, так что безопасность представителя Ставки гарантирована. Ваш ТТ, мягко говоря, несерьёзное оружие... Автомат Калашникова вам пока ещё незнаком... – Бережной задумался. – А с МП-40 вы дело имели?
Майор Санаев вполоборота повернулся к Бережному.
– Приходилось...
Полковник кивнул.
– Вот и отлично! Семёныч, отдай товарищу майору свой трофей. Да не жадничай, тут этого добра навалом.
Водитель, кряхтя, вытащил из-под сидения немецкий автомат и подсумок с магазинами.
– Вот, товарищ майор госбезопасности, держите, лишь бы эта штука нам в пути не понадобилась. А для хорошего человека ничего не жалко... – он обернулся к Бережному. – Товарищ полковник, ну что, поехали?
- Погоди, Семёныч! – Бережной посмотрел на Василевского. – Товарищ генерал-лейтенант, поймите меня правильно – мы обязаны сделать всё для обеспечения вашей безопасности. Вы же для нас особо охраняемый объект. Кроме всего прочего, нас сопровождает ещё одна такая же машина с охраной... А это, я вам гарантирую, самые лучшие специалисты в этой области нашего времени. Теперь, Семёныч, поехали... Давай сначала до Червоного, а там мы уже сами, пешочком.
На въезде в Червоное наш путь пересекла броня. Нет, прошу заметить, БРОНЯ! Рота танков Т-72БА1 на марше и на наших современников производит неизгладимое впечатление, а уж на людей того времени... Для непросвещённого в боевой технике читателя позволю себе заметить: шифр Т-72БА1 означает, что старенькая 72-я модель прошла глубочайшую модернизацию и доведена до уровня самого современного Т-90. Конечно, генерал-лейтенант Василевский, да и майор ГБ Санаев тоже, видели кое-что побольше, чем наши "семьдесятдвойки". Достаточно вспомнить пятибашенные монстры Т-35, которые москвичи насмотрелись на парадах. Т-72 хотя и поскромнее по размерам, но их длинноствольные пушки, приплюснутые башни, навеска приборов и активной динамической защиты вызывали уважение. Тяжёлые машины, приземистые и окрашенные в серо-желтый пустынный цвет, были похожи на стадо доисторических ящеров, каким-то чудом попавших в 1942 год. Броню танков густо облепили моряки из батальона капитан-лейтенанта Бузинова. Позади Т-72 двигались "Уралы" с боеприпасами, заправщики, и опять машины с моряками... Семёныч остановил машину, и мы молча наблюдали проходящую мимо нас колонну техники.
- Писец фрицам! – выдавил из себя Семёныч, выруливая на шоссе вслед за замыкающим "Панцирем". Ага, пусть немецкая авиация и считается подавленной, но колонну нашей невосполнимой техники мы обязательно сопровождали зенитным прикрытием.
Свою машину и машину сопровождения мы оставили в центре села, рядом с остановившимися на стоянку танками. Ещё полсотни метров, последние хаты, и мы спрыгнули в ход сообщения, который выводил прямо к передовой. Впереди шёл полковник Бережной, за ним майор ГБ Санаев, потом генерал-лейтенант Василевский. Замыкал процессию ваш покорный слуга. Несколько поворотов, и мы в зигзагообразной траншее. Встреченные нами бойцы морской пехоты одеты в такие же, как у нас, камуфляжные куртки. Проходя мимо, они устало козыряли начальству. Майор Санаев посмотрел под ноги и присвистнул от удивления: всё дно окопа было сплошь усыпано зелёными плакированными гильзами, в основном от автомата АКС-74, калибра 5,45 мм. В сплошной серо-зеленой массе, нет-нет, да и мелькали ярко-желтые гильзы "мосинок". Чуть дальше, на изломе траншеи находилась позиция тяжёлого пулемёта "Корд с грудой гильз калибра 12,7 мм. Покачав головой, майор привстал на приступочку, с которой бойцы вели огонь, отбивая атаки.
– Ну ни чего, себе! – вырвалось у него, когда он осмотрел поле боя. – Товарищ генерал-лейтенант, вы только посмотрите!
Я тоже последовал примеру майора и выглянул из-за бруствера. Все подступы к нашим позициям были усеяны трупами в серо-зелёных шинелях. Кое-где убитые лежали даже в несколько слоев. На глаз было сложно определить, сколько немцев полегло здесь, пытаясь взять этот рубеж, но их было много, очень много. И ни один не сумел подойти к траншее ближе ста метров. Казалось, что здесь в полном составе лежит 50-я пехотная дивизия вермахта, хотя конечно это было не так. Её остатки занимали позиции примерно в полутора километрах впереди, как раз по тому самому оврагу, который должен был стать рубежом развёртывания для эсэсовского моторизованного полка и румынских кавалеристов.
Нас заметили, и над головами просвистело несколько пуль. Бережной спрыгнул на дно окопа и отряхнул руки.
– Лепота! Ещё одна-две таких атаки, и у немцев просто не останется солдат.
Василевский только кивнул. Он-то прекрасно знал ещё по Германской войне, что такое позиционный тупик. Как об этом могли забыть немецкие генералы, не укладывалось у него в голове. Скорее всего, они гнали вперёд свои войска на пушки и пулемёты морских пехотинцев из XXI века, рассчитывая только на очевидную малочисленность обороняющихся и повинуясь грозным приказам из штаба группы армий "Юг", которых, в свою очередь, пинали в спину ОКХ и лично Адольф Алоизыч.
Василевский посмотрел на Бережного.
– Товарищ полковник, с ротным командиром бы поговорить?
- Товарищ генерал-лейтенант, это несколько своеобразный ротный, – полковник Бережной замялся, – даже для нашего времени... В бою он выше всяких похвал, но вот после... И шутки у него мягко сказать, специфические, и начальство, бывало, пошлёт далеко и надолго. Потому и начальство тоже отвечало ему взаимностью.
Генерал-лейтенант Василевский повернулся к полковнику Бережному и вежливо заметил.
– Самое главное, товарищ полковник, что он немцев послал далеко и надолго.
Полковник Бережной остановил пробегающего мимо рядового, жующего на ходу кусок хлеба с салом.
– Боец, где ваш ротный?
- А, Кхаппитан Рахулэнко? Он, там! – солдат неопределённо махнул рукой вдоль траншеи.
Услыхав знакомую фамилию, я вздрогнул: видимо, судьба не случайно раз за разом сводила нас между собой.
Капитана Рагуленко мы нашли там, где в пехотную траншею был врезан выступающий вперёд окоп для БМП. Капитан сидел в приоткрытом десантном люке и меланхолически курил очевидно мерзкую на вкус трофейную немецкую сигарету. Увидев полковника Бережного, он отбросил сигарету в сторону и спрыгнул на землю.
– Товарищ полковник, во вверенной мне роте все нормально, убитых трое, раненых двенадцать, в том числе эвакуированных пятеро. С рассвета и по сей момент отбито двенадцать атак противника, потери которого точному подсчёту не поддаются. Боекомплект, в среднем, израсходован на две трети. Личный состав в тонусе, боевой дух высок. Докладывал капитан Рагуленко.
Закончив рапорт, капитан пошатнулся и ухватился за створку десантного люка. Полковник Бережной с подозрением посмотрел на него.
– Ты что, пьян?
- Никак нет, товарищ полковник, – ответил капитан. – Просто устал как собака. На ногах уже почти двое суток. В другое время после такого пара шотов и в люлю... Но это война, увы. Вот ребята тоже кемарят, кто как может, пока затишье и фриц не шевелится. Люди очень устали. Прошу вашего разрешения с наступлением темноты разместить личный состав за исключением караула в хатах.
- В хатах говоришь? – Бережной махнул рукой. – А, ладно. Вот только караулы выставляй на один час и двойные. И будь постоянно на связи, возможны резкие изменения обстановки. Вот ещё что, с тобой хочет поговорить Представитель Ставки Верховного Главнокомандования генерал-лейтенант Василевский Александр Михайлович.
- Товарищ генерал-лейтенант!
Те, кто раньше знал капитана Рагуленко по прозвищу Слон, ни за что бы не поверили, что он встанет навытяжку хоть перед генералом, хоть перед фельдмаршалом. Но тут перед ним стоял не жирный обитатель Арбатского военного округа. Эту породу, как и тараканов, не вытравишь никакими реформами. Тут стоял один из легендарных будущих Маршалов Победы.
Василевский кивнул:
– Вольно, товарищ капитан! От лица Советского командования благодарю вас за отлично проделанную работу.
- Служу Советскому Союзу! – ответил подтянувшийся капитан, пожимая Василевскому руку. – Ну или трудовому народу, не помню точно, с какого года служить стали Советскому Союзу...
- С тридцать шестого, – мягко поправил его майор Санаев, – вам простительно...
- Ну, тогда все правильно, – полковник Бережной пожал плечами. – Просто мы, как люди старой советской закалки, отвечаем как умеем.
- Товарищ полковник, – с прорезавшимся вдруг кавказским акцентом сказал Санаев, – вы ещё в штабе обещали рассказать нам о том, почему "товарищи" вдруг оказались под андреевским флагом?
- Товарищ майор, – вполголоса произнёс полковник Бережной, – только не здесь. Сначала вернёмся в штаб. Эта информация только для... – Бережной ткнул пальцем вверх. – Потому что имеет важность не меньшую, а может даже и большую, чем чисто военные вопросы. А тут не только наш личный состав, но и прикомандированные бойцы из морской пехоты Черноморского флота.
- Согласен, товарищ полковник – майор ГБ осмотрелся по сторонам. – Ви совершенно правы.
Генерал-лейтенант Василевский с интересом выслушав "обмен мнениями" между Бережным и Санаевым, снова повернулся к ротному.
– Товарищ капитан, меня интересует, что вы можете сказать о сегодняшнем бое? Как вы оцениваете свои действия и действия противника?
Тут надо сказать, что капитану Рагуленко не изменило его обычное специфическое чувство юмора.
– Бой был как бой, товарищ генерал лейтенант. Такое чувство, что немец ещё не понял, что произошло. И если в Евпатории организованная оборона рассыпалась за полчаса, то здесь... Позиции нашей роты немец атаковал нагло, в рост, большими массами. А у нас, товарищ генерал-лейтенант, простите за сравнение, огневой мощи... как у дурака махорки. Станкачи, крупняки, пушки БМП, станковые гранатомёты... Утвари для убийства просто завались. Сами же видите. Да и окопы к первой атаке отрыть успели, а это, сами знаете, не пузом на снегу лежать. Ну, мы их и наказали за наглость. Одна атака – мы их покосили! Вторая, третья, четвёртая... и так двенадцать раз. С час назад была их последняя атака, и пока тишина.
- Знаю, товарищ капитан, – кивнул генерал-лейтенант Василевский, – сам был на вашем месте четвёрть века назад.
- Сюда, прямо по шоссе, идёт моторизованный полк СС и румынский кавполк, – сухо вставил полковник Бережной. – Это последний резерв одиннадцатой армии.
- За что я люблю тебя, товарищ полковник, умеешь придать бодрость всего двумя словами, – Рагуленко потёр ладони. – Какая прелесть – моторизованный полк СС, звучит прямо как песня. Таких страшных я ещё не ...! Только боеприпасов подбрось, а?!
- У нас несколько другие планы. Если всё пройдёт как надо, то они до тебя просто не дойдут. Но бдительности не теряй.
Полковник Бережной посмотрел на часы.
– Товарищ генерал-лейтенант, вы здесь хотите ещё что-нибудь посмотреть, или вернёмся в штаб?
Василевский кивнул.
– Давайте вернёмся, товарищ полковник, я видел достаточно, и обстановка мне ясна. Теперь мы готовы к очень серьёзному разговору. Пойдемте, товарищ Санаев.
5 января 1942 года, 17:35, аэродром Саки, штаб сводной механизированной бригады.
- И как вы только таскаете на себе эту тяжесть, – генерал-лейтенант Василевский со вздохом скинул с себя тяжёлый бронежилет. Рядом разоблачался майор ГБ Санаев.
- Дело привычки, товарищ генерал-лейтенант, – пригладил седеющие волосы полковник Бережной. – А если ещё и марш-бросок в тридцать кэмэ, бегом и при полной выкладке... Но, товарищи, займёмся делами... Майор Гальперин, что у нас слышно про эсэсовцев?
- По данным разведки, они будут на рубеже атаки примерно в 22:00. Продвигаются крайне медленно, по данным разведки, их мобильность связывают румынские кавалеристы. Сводная колонна противника находится в поле зрения трёх наших разведгрупп, так что данные постоянно уточняются, – майор пощёлкал клавишами на своём ноутбуке. – И вот ещё что. По данным синоптиков, к тому времени нас ожидает глобальное потепление в локальном масштабе, температура поднимется до плюс пяти и снег перейдёт в дождь. Результаты можно предсказать заранее – начнётся распутица. Наша-то техника пройдёт, а вот у немцев даже танки застрянут.
- Товарищи, – разоблачившись, генерал-лейтенант Василевский подошёл к столу, – то, что я видел во время выезда на позиции, и то, что услышал сейчас, говорит, что вами запланировано наступление на Симферополь.
В голосе заместителя Генштаба РККА появились саркастические нотки.
- Может, вы всё-таки поделитесь своими планами с командованием Красной Армии? А то партизанщина сплошная получается!
- Товарищ генерал-лейтенант, – полковник Бережной встал напротив Василевского, – а разве всего час назад вы могли поверить, что мы реально собираемся, а главное, способны наступать всего четырьмя ротами на всю 11-ю армию вермахта?
- Нет, товарищ полковник, не мог! – генерал-лейтенант Василевский сделал короткую паузу, что-то обдумывая, и продолжил. – А вот теперь, знаете ли, могу! Так что там с ударом на Симферополь? Судя по потерям в живой силе и артиллерии, противостоящие вам части серьёзно потрёпаны и дезорганизованы. Если вам удастся уничтожить их последний мобильный резерв, то контрудар становится просто насущной необходимостью, чтобы не дать противнику времени для перехода к обороне. А если вспомнить тяжёлые танки, которые мы с вами видели фактически сразу же за боевыми порядками пехоты, то...
- Вы совершенно правы, товарищ генерал-лейтенант, – полковник Бережной посмотрел прямо в глаза генерал-лейтенанту Василевскому, как когда-то смотрел в глаза генералу Шаманову. – Удар наносить надо, и это однозначно. Утром командование группы армий "Юг" придёт в себя и начнёт перебрасывать в Крым всё, что только сможет найти под рукой. Есть вариант, что почуяв нашу малочисленность, нас просто попробуют тупо завалить мясом. На перекопском рубеже после разгрома остатков 11-й армии у нас есть реальный шанс последовательно перемолоть всё, что бросит против нас Гитлер. А вот на этих позициях – таких шансов у нас нет. Противник просто обойдет нас по флангам.
Генерал-лейтенант Василевский задумался.
– Согласен с вами, товарищ Бережной, но мне всё равно как-то не по себе от такого лихого кавалерийского наскока. И кроме того, у вас крайне мало живой силы, и это при, в общем-то, достаточном количестве бронетехники. Ведь этот ваш БМП-3, по нынешним временам, сравним с нашими средними танками... А в общем и превосходит тот же Т-34 по огневой мощи и многим другим характеристикам...
- Хотелось бы уточнить, товарищ генерал-лейтенант, – прервал Василевского Бережной. – Очень странно слышать "вы" и "мы". Вы нас за англичан каких-то держите или в самом деле, за белоэмигрантов? СССР – наша Родина, и воевать за неё мы будем насмерть. Единственно, с чем мы не согласны, так это с героическим забиванием гвоздей микроскопом и с заваливанием немецких пулемётов телами наших бойцов. Как вы уже заметили, пока у нас получается наоборот – заставить немецкое командование заваливать наши пулемёты телами своих солдат.
- Да уж! – решительным жестом Василевский заставил замолчать, собиравшегося что-то сказать майора ГБ Санаева. – Обескровить немецкие пехотные части – это у вас получается. Да и результаты десанта в Евпатории выше всяких похвал. Как представитель Ставки я могу принять ваше соединение под своё личное командование и обеспечить ваше взаимодействие с Крымским фронтом и Севастопольским оборонительным районом.
И, задумавшись, продолжил:
– Но, товарищ полковник, я весьма смутно представляю ваши боевые возможности, что, конечно же, затруднит управление вашими частями. И ещё одно... Политический вопрос тут тоже немаловажен. Вот вы говорите, что СССР – это ваша Родина, но в то же время, насколько нам стало известно, Советского Союза там у вас уже нет, а есть какая-то Российская Федерация. Причём не Советская, и не Социалистическая, с дореволюционной символикой. Вот и майор ГБ Санаев справедливо волнуется, не будет ли лекарство страшнее болезни.
- Понятно, – Бережной повернулся к своему начальнику штаба. – Николай Викторович, сколько у нас есть времени?
Подполковник Ильин, задумавшись, поднял глаза к потолку.
– Часа полтора, товарищ полковник, но это крайний срок...
- Хорошо! – Бережной вздохнул. – Итак, товарищ генерал-лейтенант, и вы, товарищ майор, садитесь и смотрите. Мы предвидели неизбежность такого разговора и поэтому подготовили для советского руководства специальный фильм.
Он повернулся к капитану Тамбовцеву.
– Александр Васильевич, у вас есть ровно один час и пятнадцать минут.
Тамбовцев поставил на стол мягкую матерчатую сумку и расстегнул застежку-молнию. На столе появился ещё один ноутбук.
– Товарищ майор госбезопасности, – обратился он к Санаеву. – Как человек, работавший в одной с вами организации, только полвека спустя, могу сказать, что информация, записанная на этот прибор, предназначенный для передачи советскому правительству, просто бесценна. Фильм, который вам сейчас будет показан, – это самая верхушка айсберга. В нём лишь одни только голые факты безо всякого анализа причин. Ибо сколько людей, столько и мнений, а анализ вашим коллегам придётся делать самостоятельно. Если пожелаете, то конечно, мы окажем вам всю возможную помощь.
Говоря всё это, Тамбовцев включил ноутбук и запустил фильм.
– Смотрите, как развивалась история после 5 января 1942 года в нашем мире.
Сразу же пошёл эпизод, посвящённый гибели Евпаторийского десанта, потом контрудар немцев под Феодосией. 1942 год, великий и ужасный, разворачивался перед генерал-лейтенантом Василевским, ужасая трагическими подробностями. Здесь был страшный разгром Крымского фронта, гибель 2-й Ударной армии под Мясным Бором, провал контрнаступления под Харьковом и окружение ударной группировки Юго-Западного и Южного фронтов, третий штурм Севастополя, гибель и пленение десятков тысяч бойцов Красной Армии, брошенных своим командованием на мысе Херсонес. Все это сопровождалось документальными кадрами и анимированными картами.
Потом был июльский прорыв Южного фронта и стремительный бросок немецких танков на Сталинград и Кавказ. Будто снова вернулось лето сорок первого года. Кровавая Ржевская мясорубка и ожесточённое Сталинградское сражение, растянувшееся почти на полгода. Город на Волге, превращённый в гигантское пепелище, и кадры ожесточённых уличных боёв. Потом план "Уран", совместно разработанный Жуковым и Василевским, окружение 6-й полевой армии вермахта. Попытка генерала Манштейна деблокировать окружённую группировку и её провал.
Было видно, что Василевский просто шокирован открывшейся ему картиной. По жесту полковника Бережного Тамбовцев приостановил фильм. Полковник прокашлялся.
– Товарищ генерал-лейтенант, в наших с вами силах не допустить развития событий в 1942 году по указанному здесь сценарию. Более того, считаю своей главной задачей недопущение подобного развития событий. Это может сэкономить нам год-полтора войны и не один миллион жизней советских людей. Продолжайте, Александр Васильевич.
Тамбовцев снова запустил фильм, и по экрану побежали события победных 1943, 1944 и 1945 годов. 9 мая 1945 года и День Победы.
И общее число потерь СССР в этой войне, разорённые села и сожжённые города, заводы, которые надо строить заново, поля, которые нужно разминировать перед тем, как бросить в землю зерно.
Взрыв атомной бомбы над Хиросимой, возвестивший начало ядерной эры, и речь Черчилля в Фултоне. 1949 год, оружие сдерживания – советская атомная бомба. План "Дропшот" и Корейская война. Реактивные Миг-15 с опознавательными знаками КНДР и советскими пилотами, сбивающие над Пхеньяном американские "Сверхкрепости". Казалось, повторяется Испанская история, но война закончилась вничью.
1953 год – смерть товарища Сталина, рыдающие толпы на улицах Москвы и начало Холодной войны. События внутри СССР, арест армейскими генералами и расстрел Берии, воцарение Хрущёва.
1956 год, год нашего позора – ХХ съезд КПСС.
1957 год – год нашей славы – первый спутник. Потом вынос тела Сталин из Мавзолея, и волюнтаризм Никиты. Хрущёвский ботинок на трибуне ООН и взрыв термоядерной супербомбы над Новой землей. Отставка Хрущёва и вьетнамская война.
Незабвенные брови "Дорогого Леонида Ильича", и "Многосисячные массы со'етских де'ушек". Застой и война в Афганистане, непонятно за что и непонятно зачем.
"Гонка на лафетах" – череда похорон престарелых генсеков – и постепенное превращение СССР в сырьевой придаток Запада. Гласность, перестройка, демократия, и Мишка Меченый в обнимку с ухмыляющимся Рейганом. Антиалкогольная кампания и ощущение того, что великая страна, как подтаявшая льдина разламывается на части и расползается под ногами.
1990 год – Фергана, Тбилиси, Сумгаит и Карабах.
1991 год – ГКЧП и пьяный раздел СССР в притоне в Беловежской пуще.
1993 год. Расстрел из танков Верховного совета и чмокающее, бледное от страха мурло Гайдара. Семибанкирщина, хаос, шабаш, деньги с шестью нулями, нищета тех, кто трудится, и куражащиеся над ними бывшие секретари горкомов и обкомов. "Братки" в золотых цепях и красных пиджаках, перестрелки на улицах и ведущие инженеры космических КБ, торгующие на барахолках американским "секондхэндом". Зюганов и Жириновский "как зеркало социального протеста". Шахтеры, стучащие касками по Горбатому мосту, и перекрытые железнодорожные магистрали. НАТОвские бомбардировки Ирака и Югославии, резня сербов под крики западных "провозатычников" о "гуманизме".
Первая чеченская 1996 года. Горящие танки на улицах Грозного и ухмыляющиеся "борцы за свободу и независимость", перерезающие глотку пленному русскому парню.
Кризис 1998 года, дефолт и отставка Ельцина: "Я устал, я ухожу..." . Медленное, капля по капле, восстановление суверенитета в начале нового тысячелетия и война "трёх восьмерок".
Мировой кризис 2008 года и арабские революции. Бомбежки Ливии и смерть Каддафи. Попытки Запада свергнуть, пусть буржуазную, но уже непослушную и неподконтрольную им власть в России. Вопли десталинизаторов с экранов ТВ и Военный Парад на Красной Площади в честь 67-летия Победы. На трибунах седые, но ещё бодрые духом ветераны, последние из последних. Лязгающая по брусчатке перед Мавзолеем мощь Российской Армии. Всё, декабрь 2012 года, календарь остановился. Экран погас.
Майор ГБ Санаев тупо смотрел на чёрный экран монитора, обхватив голову руками.
– Такую страну просрали, сволочи! – он обвёл взглядом окружающих. – Ми тут из шкуры лезэм, жилы рвём, а оно вот как получается!
- Когда сволочи просрали страну, те пацаны, что сидят и умирают сейчас в окопах, ещё не родились, – сухо ответил майору Тамбовцев. – Зато они чётко знают, кто прав, и кто виноват, на чьей стороне воевать и против кого.
- Да я не о ваших бойцах. И даже не о вас, товарищи командиры, разговор, – Санаев немного успокоился. – Нам уже известно, что в бой с фашистами вы вступили сразу же, как только оказались у нас. И то, что вы немедленно начали искать канал связи с руководством СССР. На момент нашего вылета из Москвы, у Советского правительства к вам претензий не было и, думаю, что и дальше не будет. Вы уже делом доказали, на чьей вы стороне.
А потом пояснил:
– Я назвал сволочами тех "товарищей", которым очень захотелось стать господами. О чем-то подобном мы догадывались, поскольку вы прямо назвали свою государственную принадлежность – Российская Федерация. Только реальность оказалась даже хуже наших предположений. Мы думали, что это государство включает в себя всю территорию СССР, а оказалось, что осталась только РСФСР, – майор помолчал. – Но союзнички-то, союзнички… Мы, конечно, не особо обольщались насчёт их любви к нам, но чтобы так нас ненавидеть...
- Таких союзников, в мешках топить надо, как котят, – вступил в разговор полковник Бережной. – Моё личное мнение, что лучше уж иметь дело с явными врагами Но высокой политикой пусть занимается товарищ Сталин, а мы предоставим ему такую возможность, продолжив ударно истреблять гитлеровцев. Считаю, товарищи, что нам сейчас надо сосредоточиться на чисто военных вопросах скорейшего разгрома немецко-фашистских войск, чтобы дать возможность Советскому руководству спокойно решать политические вопросы. В том числе и с союзниками. Чем быстрее закончится война, чем меньшие потери мы в ней понесем, тем легче и быстрее можно будет разобраться и с капиталистическим окружением.
- Вы совершенно правы, товарищ Бережной, – было видно, что майор ГБ Санаев собирается с мыслями. – Действительно, вам и вашим командирам лучше будет вместе с товарищем Василевским заняться чисто военными вопросами. А мы с товарищем Тамбовцевым побеседуем отдельно, на, так сказать, общеполитические темы. Чувствую, что нам ещё предстоит много сделать, чтобы у нас никогда не произошло то, что случилось у вас. Надо будет сделать определённые оргвыводы, в том числе и по нашему ведомству. Что вы думаете, по этому вопросу, товарищ генерал-лейтенант?
Василевский, до того задумчиво сидевший, встрепенулся.
– Думаю, что именно так и надо поступить, товарищ майор госбезопасности, – он надавил пальцами на глаза, снимая усталость. – Так, значит Симферополь, товарищ полковник?!
- Так точно товарищ генерал, Симферополь, – ответил Бережной. – Этот город – последняя крупная железнодорожная станция перед Севастополем, а также узел шоссейных дорог. Там расположены все тыловые склады 11-й армии и даже армейское интендантство расположено не в посёлке Сарабуз, вместе со штабом армии, а в самом Симферополе. Таким образом, мы сейчас нависаем над тылами 11-й армии, как меч над головой, ну или как серп возле яиц
Генерал-лейтенант Василевский непроизвольно поежился.
– И немцы это тоже прекрасно понимают. Потому-то они и атаковали весь день наши позиции с таким остервенением, несмотря на большие потери. Кстати, с генералом Манштейном побеседовать не желаете?
Василевский отрицательно покачал головой.
– А что нового сможет сказать мне этот Манштейн? Вы же за последние сутки смешали все его карты. Я и без него вижу, что единственный выход для 11-й армии – срочно отводить войска, как минимум до Джанкоя. Иначе – окружение и гибель армии. А раз они этого делать не собираются, – то ли ума не хватает, то ли Гитлер не разрешает, – нам нужно решить, как лучше использовать эту возможность, которой для нас не воспользоваться – просто преступление. Так что поговорим с этим пленным как-нибудь потом, товарищ Бережной, хотя он первый командующий армией вермахта, попавший к нам плен. А сейчас на этого деятеля у нас просто нет времени.
Василевский снова впился взглядом в экран ноутбука, рассматривая карту с нанесённой на неё оперативной обстановкой. Поморщившись, он отвёл взгляд от экрана.
– Я понимаю, товарищи, что обычных оперативных карт у вас нет?
- Вообще-то мы готовились действовать на несколько ином ТВД, – ответил полковник Бережной. – Не думаю, что сейчас будет актуален комплект карт Малой Азии и стран Ближнего Востока. Ну а в этот прибор, именуемый ноутбуком, заложен комплект топографических карт на весь земной шар.
- Понятно, – Василевский что-то чиркнул на листе из именного блокнота несколько слов. – Вместе со мной прибыл полковник Генерального Штаба Андреев, передайте ему это, и он выдаст вам комплект карт Крыма и Северной Таврии.
Полковник Бережной передал записку Василевского подполковнику Ильину.
– Займись этим, Николай Викторович, это как раз по твоей части.
- Товарищ генерал-лейтенант, – подполковник Ильин остановился в дверях, – а может лучше пригласить полковника Андреева прямо сюда?
- Не стоит, – не поднимая головы, ответил Василевский. – Тут у нас кипят прямо шекспировские страсти, и на каждом шагу – сплошные чудеса. Так зачем же смущать неподготовленного к этому человека?
Василевский снова погрузился в изучение тактико-технических характеристик техники будущего. Сейчас перед ним лежало "личное дело" танка Т-72БА1. Машина, способная в одиночку уничтожить танковый полк вермахта, потом перезарядить боекомплект и уничтожить ещё один, просто завораживала. Правда, от удара стокилограммовой авиабомбы, сброшенной с пикирующего бомбардировщика, не защитит никакая броня, но, во-первых, в него надо ещё попасть, а во-вторых, танки прикрывают самоходные зенитно-артиллеристские установки "Панцирь-С", способные сбивать эти пикировщики в любых количествах.
А эти четыре роты морской пехоты на БМП-3... Настоящий танк со стомиллиметровой пушкой, плавает, да ещё и перевозит внутри отделение пехоты... Даже как-то жалко мелко разменивать все это, здесь и сейчас, на какой-то Симферополь. Хотя сутки ожесточённых боёв, а бригада почти не понесла потерь, истрачены только боеприпасы… Генерал-лейтенант Василевской сделал пометку в своём блокноте: «Необходимо попытаться наладить выпуск боеприпасов необходимых типов и калибров».
Лучше всего обратиться в НКВД, в их КБ и секретность соблюдут и сделают всё, что только возможно. Да, пусть так и будет – Отдельная Тяжёлая Механизированная Бригада. А для повышения уровня секретности всё же придётся передать её в структуру НКВД, а то и в прямое подчинение Ставки, то есть товарища Сталин лично. Зато и вопросов у всех встречных и поперечных резко поубавится. Товарищ Берия, как и товарищ Сталин излишне любопытных не любит. Кроме того, в бригаде наряду с хорошей обеспечённостью техникой имеется некомплект живой силы. В наличие только четыре полнокровных роты морской пехоты с бронетехникой, и ещё две роты, правда, без техники, но с полным вооружением, разбросаны по кораблям эскадры. Вместе получается два батальона, а желательно четыре-пять.
И при этом необходимо как-то решить вопрос с транспортом для дополнительной живой силы. Эти самые БМП не резиновые, да и возможности танков в смысле перевозки десанта тоже не безграничны. Может в Симферополе удастся захватить трофеи, или надо будет ставить вопрос о получении американских бронетранспортёров по ленд-лизу. Не танков, нет. Танки у союзников значительно хуже наших, а именно бронетранспортёров. Ну, а на будущее, надо поставить перед каким-нибудь КБ задачу по копированию БМП. Вопрос с вооружением можно ещё обдумать: 76-мм танковая пушка или 37-мм автоматическая авиационная пушка Нудельмана...
- Товарищ генерал-лейтенант...
Василевский очнулся, протирая покрасневшие глаза.
– Выпейте чайку, поздно уже, – майор Гальперин придвинул к нему стакан с чёрным как ночь чаем.
- О-ох! – хлебнув горячего, крепкого и густого ароматного напитка, Василевский едва смог перевести дух. – Из чего вы его завариваете, товарищ майор, из волчьей ягоды и дубовой коры?
- Ну, что вы, – улыбнулся Гальперин широкой татарской улыбкой. – Много натурального чёрного цейлонского чая, сахар, и немного травушек по бабушкиному семейному рецепту...
Василевский допил чай и прислушался к чему-то внутри себя.
– А бодрит, определённо бодрит... Ну что, товарищи, продолжим?
В это время полковник Бережной оторвался от своего ноутбука.
– Товарищ генерал-лейтенант, наблюдатели на передовой отмечают повышенную активность немецкой пехоты на позициях. Похоже на концентрацию сил перед атакой...
Василевский вопросительно посмотрел на Бережного, и тот понял вопрос без слов.
– Приборы ночного видения, товарищ генерал-лейтенант. Всего лишь приборы ночного видения. Мы их видим, они нас нет. Ну, ещё и противопехотный радар в разведывательной аппаратуре. На ровной местности засекает одиночного человека километров за двадцать. Местность здесь неровная, но мы на высотах, а немцы внизу, да и двадцать км нам не нужно.
- Сколько у нас времени до подхода эсэсовцев? – поинтересовался Василевский.
- Примерно полчаса, товарищ генерал, – откликнулся майор Гальперин.
- Ну что ж, товарищи, – Василевский встал, – думаю, что одновременно с атакой эсэсовцев немцы решили начать общий штурм позиций. Каковы ваши мнения?
- Скорее всего, так оно и есть, – ответил Бережной. – Думая, что мы их не видим, они попробуют тихо сблизиться с нашими окопами на дистанцию гранатного броска. Крайне опасная тактика в наших условиях.
- Тогда, товарищи, – генерал лейтенант потянулся за пятнистой курткой, – нет ли у вас для меня места на НП, откуда мы могли бы наблюдать за боем? С условием сохранения связи с подразделениями?
- Конечно есть, – кивнул Бережной. – И мы как раз успеем к началу "концерта по заявкам".
– Товарищ майор, – обратился он к Гальперину, – предупредите все роты: подпустить противника на сто-сто пятьдесят метров и постараться, чтоб ни одна тварь не ушла живой.
5 января 1942 года, 19:00, аэродром Саки, штаб сводной механизированной бригады. капитан ПГУ КГБ Тамбовцев.
Мы с майором ГБ Санаевым переглянулись, кивнули, и тихо встали из-за стола.
- Товарищ майор, давайте пройдемте туда, где нам никто не помешает, – сказал я Санаеву, вставая. – Есть здесь одно спокойное местечко по соседству. Побеседуем обстоятельно и не торопясь, ведь мы с вами коллеги, хотя и работать нам пришлось в разное время...
- Да? – недоверчиво хмыкнул он, надевая нашу пятнистую куртку вместо своей шинели, видно уж очень она ему понравилась.
Я вытащил из кармана своё пенсионное удостоверение и протянул ему:
– Смотрите.
- О, – открыл он маленькую красную книжицу и перелистал страницы. – Первое Главное Управление КГБ СССР, капитан Тамбовцев Александр Васильевич... всё верно, товарищ Тамбовцев, убедили.
Мы прошли в соседний кунг, где как раз никого не было, поскольку все офицеры разведотдела находились на передовой, и ключи от которого отдал мне полковник Бережной. Сели за стол, друг напротив друга, как гроссмейстеры перед матчем. Рядом с собой я поставил "политический" ноутбук, который прихватил для этого разговора из штабного кунга. Наступила тишина. Первым молчание нарушил Санаев:
- Александр Васильевич, теперь я знаю, что вы чекист, хотя и бывший... Впрочем, бывшими наши с вами коллеги не бывают. Скажите мне честно: вам лично не стыдно за то, что произошло с нашей страной?
Я вздохнул.
– И да и нет, Иса Георгиевич, – я жестом попросил его позволить мне высказаться до конца. – Мне очень стыдно перед теми, кто воевал, умирал, но не пропускал врага, стыдно перед теми, кто строил и восстанавливал нашу страну. Ну а с другой стороны, известный вам персонаж с фамилией сельскохозяйственного вредителя, когда пришёл к власти, первое что сделал – запретил органам госбезопасности и внутренних дел проводить оперативные мероприятия в отношении партийной верхушки от уровня горкома и выше... И Партия загнила с головы.
– Товарищ майор, я коренной ленинградец – продолжил я. – Мне стыдно будет посмотреть в глаза своему деду, который погибнет годом позже, обороняя родной город, стыдно будет смотреть в глаза отцу и матери, которые сейчас пухнут от голода в блокаде, стыдно перед дядей, пацаном фэзэушником, который сейчас умирает от голода и обморожений в Иваново после эвакуации по Дороге Жизни (для многих она стала дорогой смерти). Вы смогли в самую страшную из войн отстоять СССР от фашизма, а мы допустили, чтобы наши вожди сдали страну без единого выстрела.
- Но почему, почему же, так все случилось? – майор ГБ Санаев вытащил из кармана пачку "Казбека", и стал взволнованно прохаживаться по кунгу, разминая в пальцах папиросу.
- Я же вам уже сказал, руководство Партии в лице Первого Секретаря КПСС, товарища Хрущёва освободило себя и ближних своих от контроля органов госбезопасности и внутренних дел. Ну и конечно тут же ударилось во все тяжкие. А то шельмование, которому товарищ Сталин посмертно подвергся на ХХ съезде КПСС в 1956 году, подорвало международный авторитет как Коммунистической партии Советского Союза, так и самого Советского государства. Именно тогда у СССР резко ухудшились отношения с социалистической Югославия и Китайской Народной Республикой, в Иране пало просоветское правительство товарища Моссадыка. А Иран, как покажут дальнейшие события, – это было серьёзно. Как, впрочем, и Китай с Югославией.
- Измена?! – резко развернулся ко мне Санаев.
- Именно так! – ответил я. – И в случае левацкого излома при Хрущёве – ведь сам Хрущёв был одним из скрытых троцкистов, которого как-то пропустили при чистках. Наверное, потому что казался безобидным клоуном. И в случае право-либерального излома при Горбачёве, который являлся внуком расстрелянного троцкиста. Позже он рассказывал западной прессе, что разрушение СССР было делом всей его жизни. Инсайд, мать его!
- Что, что?! – не понял майор ГБ Санаев. – Какой инсайд?!
- Есть там у нас такой английский термин, – пояснил я. – Обозначает воздействие изнутри.
Ответом мне была эмоциональная фраза на смеси русского и осетинского языков, все русские слова в которой были нецензурными.
– Как это? – возмутился майор Санаев, немного успокоившись. – Ладно, органы госбезопасности отстранили, а где же были рядовые коммунисты, секретари парткомов, армейские комиссары, наконец?
- Мнение рядовых коммунистов никого не интересовало – в Кремле принимают решения, а широкие партийные массы за них голосуют. Секретари парткомов всех уровней скурвились первыми, ибо карьерный рост по партийной лестнице был обеспечен только под полным контролем системы. Иса Георгиевич, вот тут, – провел рукой по крышке ноутбука, – только факты. Что называется, адреса, пароли, явки, кто как выступал, кто за что голосовал, но давайте о персоналиях поговорим потом. Сейчас же главное – это то, что превратило партию времён товарища Сталина, в партию времён "лучшего из немцев".
- Как, глава Коммунистической партии продался немцам? – возмущённо воскликнул Санаев.
- Нет, не продался немцам, а продал наших немцев западным... – ответил я ему. – Немцы, так ведь они тоже были разными. После разгрома фашизма в той части Германии было построено немецкое социалистическое государство – ГДР. И сказать по совести, немцы, оказались лучшими нашими союзниками, чем все остальные "братья", с лёгкостью необычайной перебежавшие на сторону наших противников. А вот немцев мы сдали, подло и позорно. Мой друг, служивший в те годы в ГДР, – а до самого краха СССР в Германии стояли советские войска, – рассказывал, что уходящие эшелоны с нашей военной техникой немцы провожали со слезами на глазах. Тем немцам мне тоже стыдно смотреть в глаза.
- Ну, а что делали рядовые коммунисты? – спросил меня Санаев.
Мне стало горько.
– А ничего не делали! А что может сделать армия, когда её предали все генералы? Спрятали партбилеты в тумбочки и стали ждать изобилия, которое обещали им новые руководители.
Санаев бросил мне вопрос, как камень:
– И дождались?
- Дождались... – я скрипнул зубами. – Ага, щаз! Только изобилия не продуктов и товаров, а преступности, нищеты, голода, бандитизма и приватизации, то есть разграбления всенародной собственности новыми хозяевами жизни...
- И что, никто не пытался сопротивляться этому контрреволюционному перевороту? – не поверил майор ГБ.
- Сначала никто, – я криво усмехнулся. – Ни в одном парткоме тамошние коммунисты не встали насмерть, защищая те идеалы, которым клялись служить. Все разошлись по домам, как дети, которых родители отправили спать. А некоторые так и наоборот, жгли свои партбилеты прямо перед кинокамерами, торопясь переквалифицироваться из первых секретарей Коммунистической партии в "демократические губернаторы". Потом некоторые опомнились, но было уже поздно. Эпизод с расстрелом Верховного совета из танков гвардейской ордена Ленина Краснознамённой Кантемировской дивизии вы уже видели. Правда, если сказать честно, там смешались в кучу все силы от коммунистов до откровенных националистов.
- Товарищ Тамбовцев, – Санаев почти кричал. – Но в чём причина того, что партия стала сборищем проходимцев и карьеристов?
- Уважаемый Иса Георгиевич, давайте по порядку, – я постарался ещё раз собраться с мыслями. – Все началось с тех пор, когда коммунистом перестало быть опасно, а стало выгодно. Началось это всё после войны, но пока был жив товарищ Сталин, всё это как-то держалось в рамках нормы. Тем более, что в последние годы его жизни центр тяжести в политике начал переноситься с партийных органов на советские. А вот после смерти товарища Сталина в 1953 году всё понеслось кувырком. Скажите спасибо Никите Хрущёву, который сделал всё, чтобы втоптать в грязь имя товарища Сталина.
- Хрущёв? – майор ГБ Санаев побарабанил пальцами по столу, я видел что он едва себя сдерживает. – Это не тот, который сейчас член военного совета Юго-Западного фронта?
- Именно он. Никита Сергеевич, который... В народе прозванный "Хрущём", "Кукурузником" и "Лысым Хреном". Впрочем, о "подвигах" его на ниве сельского хозяйства, промышленности, армии и флота, можно будет поговорить потом, отдельно.
- Ну а вы, чекисты послевоенные, вы-то куда смотрели? – простонал Санаев, обхватив голову руками.
- А мы смотрели туда, куда нам разрешали смотреть. Я же вам уже говорил. Ведь после убийства Хрущёвым товарища Берии и разоблачений "культа личности Сталина", – при этих словах Санаев скрипнул зубами и выругался, – руководству органов государственной безопасности было запрещено заводить агентурные дела на высшую партноменклатуру. Оттуда-то и попёрла вся гниль, которая и довела СССР до бесславного конца.
Майор ГБ Санаев сидел и в раздумьях методично постукивал о стол папиросой.
– Александр Васильевич, да это ж что ж получается: страну сдали с потрохами из шкурных интересов, так сказать за "корзину печенья и бочку варенья"?
- Нет, Иса Гергиевич, шкурный интерес конечно был, но исчислялся он не корзинами и бочками, а миллиардными счетами в иностранной валюте в западных банках. Каждый секретарь в союзной республике становился её президентом, при этом подгребая под себя заводы, фабрики… Словом, всё, что строил советский народ, недоедая, отрывая от себя последний кусок. Ну, или не становился – тогда его свергали демократичные оппозиционеры, устраивая в отдельно взятой республике филиал ада. Таджикистан, Азербайджан, Армения, Грузия, Молдова, Киргизия... Вот очаги второй гражданской войны на территории бывшего СССР. Литва, Латвия, Эстония вступают во враждебные России блоки НАТО и ЕС. Когда мы отбыли сюда, доведённая до нищеты за двадцать последних лет Украина всё быстрее и быстрее двигалась к развалу, после которого в ней неминуемо начнётся гражданская война.
- Да, в страшное время вы жили, товарищ Тамбовцев… Пострашней, пожалуй, чем сейчас. Помните, как у поэта Некрасова: "Бывали хуже времена, Но не было подлей... "
- Помню, конечно! – меня снова взяла злость. – Действительно, хотя я и честно исполнял свой долг, но и на мне есть вина за то, что произошло с нашей страной. Так что считайте моё участие в войне с фашистами своего рода искуплением вины кровью. Как в штрафбате...
- Штрафбат? А что это? – удивился майор ГБ.
- Так вы до этого ещё не дожили, – пояснил я. – Это подразделение для командиров, которые совершили преступление воинское или чисто уголовное, и им даётся шанс в бою искупить вину кровью. В моём прошлом штрафбаты были созданы согласно не вышедшему ещё из-под пера Верховного летом этого года приказу номер 227. Его ещё называли "Ни шагу назад!"
Майор ГБ Санаев был в недоумении:
– "Ни шагу назад"? Странное название, товарищ Тамбовцев. А почему он так был назван.
Я тяжело вздохнул.
– А потому, что летом 1942 года страна оказалась в критическом положении. Стоял вопрос о её существовании как государства. Но я расскажу вам об этом позднее, тем более что тут такого, скорее всего, не случится. А пока, наверное, стоит закончить нашу сегодняшнюю беседу и вернуться к военным. Но сперва, товарищ майор госбезопасности, – я положил руку на ноутбук, – я научу вас пользоваться этим прибором, и с ним вы поедете обратно в Москву к товарищу Сталину. Информация, которая тут хранится в зашифрованном виде, в принципе не имеет цены в этом мире и большая часть её выходит за пределы вашей компетенции. Так что уж простите, пароль на открытие документов высочайшего уровня секретности будет сообщен товарищу Сталину сразу после установления радиоканала связи, по своей устойчивости многократно превышающего уровень телефона ВЧ.
Майор ГБ Санаев согласно кивнул головой:
– Я понимаю, товарищ Тамбовцев, давайте приступим?
Я сел с ним рядом и открыл крышку ноутбука.
– У вас есть с собой блокнот? Доставайте и записывайте... Это кнопка "Пуск"...
5 января 1942 года. 21:20. пос. Червоное. НП сводной механизированной бригады Командир бригады полковник Бережной.
Наблюдательный пункт батальона "Балтика" расположился на колокольне заброшенной церкви в посёлке Червоное. Обзор отсюда был просто замечательный – вот что значит "высота, господствующая над местностью".
Правда, сейчас по причине ночи, низкой облачности и дождя с ураганным ветром видимость не так хороша, но нам её хватит. Поднимаемся с генералом Василевским на самый верх. Колоколов тут давно уже нет, так что места всем должно хватить. Впрочем, это не совсем так. Несмотря на темноту видим, что у прибора артиллерийской разведки толпятся четыре командира в нашем камуфляже и двое местных моряков. Вместе с нами это уже восемь человек, так что толчея на колокольне – как в трамвае в час пик.
Так, кто тут у нас? Видно плохо, но разобрать можно. Тем более что товарищи, обернувшись, тоже пытаются понять, кто к ним пожаловал. Так, комбат "Балтики" майор Юдин, всё правильно – именно здесь его НП, и он просто обязан тут находиться. Рядом с ним капитан Буданцев, тоже комбат, но только командир батарей САУ "Нона-С", входящей в состав батальона "Балтика", и два его бойца из отделения артиллерийской разведки батареи. ПАР, кстати, тоже их. У командира батальона электронный бинокль с фотоумножителем, но в такую погоду он вряд ли сильно поможет. А вот и двое местных... Один мне уже знаком, это капитан Топчиев, разведка Черноморского флота, а вот второй... Невысокий, коренастый, на рукаве нашивки... Сухопутные звания РККА я ещё как-то помню, а вот во флотских нашивках путаюсь... Да, точно, кажется капитан-лейтенант... Бузинов что-ли? Ну, не сподобился пока лично познакомиться.
Тут орлы-командиры углядели, кто стоит рядом со мной, точнее его выпущенные поверх камуфляжа генерал-лейтенантские петлицы, и вытянулись перед представителем Ставки в ниточку.
- Доложите обстановку!
Кажется, эта мизансцена, похожая на похождения халифа Гарун аль Рашида, Василевского даже немного забавляла. А я-то все ломал голову – каким позывным обозначить Александра Михайловича в эфире. Быть ему "Халифом"! Пусть, если что, немцы голову ломают, что за араб тут завелся.
Первым пришёл в себя майор Юдин, что вполне естественно, ведь это участок его батальона, и он отвечает за всё на этом участке происходящее. Да и о прибытии представителя Ставки мы заранее предупредили всех своих командиров.
– Товарищ генерал-лейтенант, докладывает майор Юдин, командир сводного батальона морской пехоты Балтийского флота. На участке батальона противник проводит скрытую подготовку к ночной атаке. Ну, это они думают, что подготовка скрытая и атака будет для нас внезапной... – майор сделал шаг в сторону, освобождая Василевскому место возле ПАРа. – Товарищ генерал-лейтенант, взгляните сами.
Вообще-то, если смотреть невооружённым глазом, то перед нами кромешный мрак, в котором не видать ни зги. Но в поле зрения прибора артиллерийской разведки XXI века, работающего сейчас в режиме ночного видения, немецкие цепи, бредущие по нейтралке, наверняка видны как на ладони. Несколько минут генерал Василевский, приникнув к наглазникам, молча обозревал окрестности. Потом, нехотя оторвавшись, поднял голову.
– Какие крас-с-савцы, товарищ Бережной! Действительно думают что их никто не видит.
Он повернулся к командиру батальона:
– Докладывайте, как думаете отражать атаку, товарищ майор?
- Разрешите ещё раз глянуть, товарищ генерал-лейтенант? – ответил тот, нагибаясь к ПАРу. – Так, ещё сто метров и готово!
Майор распрямился
– Личный состав батальона и приданных ему подразделений скрытно выведен на позиции. Когда немцы приблизятся к окопами на сто пятьдесят метров, мы ударим по ним изо всех стволов. Одновременно артиллеристы поставят заградительный огонь, отсекая немцам путь назад.
– И вот ещё что. Немцы будут наступать против бьющего им в лицо ветра с дождём, и в таких условиях много не постреляешь. А мы ещё направим им в лицо свет всех имеющиеся у нас фар и прожекторов. Тогда они вообще ослепнут. А наши бойцы будут ко всему этому безобразию спиной, и стрелять им ни ветер, ни яркий свет не помешают. – он ещё раз нагнулся к прибору, и больше от него не отрывался. – Почти готово! Ещё чуть, чуть... Да, кстати… Эсэсовцы тоже уже на подходе. Товарищ генерал-лейтенант, по дороге на Симферополь видно зарево. Готово! Разрешите, товарищ генерал-лейтенант?
- Действуй, майор! – едва успел сказать Василевский, как майор Юдин поднял к губам рацию и три раза повторил: – Заря! Заря! Заря!
Началось настоящее светопреставление. Ночную штормовую тьму разорвали яркие лучи фар и прожекторов, вспышки выстрелов самоходных гаубиц и орудий БМП. Заработали автоматические гранатомёты, пулемёты "Корд" и "Печенег". Почти тут же к ним присоединились ручные пулемёты и автоматы.
Теперь всё можно было наблюдать и невооружённым глазом. С высоты колокольни мы хорошо видел, что огнём осветились и позиции батальона, обороняющего Ивановку. Там фашисты тоже пошли в атаку. Картина получалась прямо таки библейская – "Избиение младенцев".
Генерал-лейтенант Василевский с удовлетворением наблюдал за тем, как немцы сначала попытались под огнём рывком добраться до окопов. Но огонь оборонявшихся оказался слишком сильным и беспощадно точным. Большая часть наступавших полегла в первые же секунды боя. Особенно тяжёлые потери были среди офицеров и унтер-офицеров вермахта.
Ещё перед высадкой с нашими морпехами был проведен специальный инструктаж: немец с пистолетом-пулемётом МР-40 или, как его ещё неправильно называют, "шмайсером" – это или офицер, или унтер. Убив такого.вы никогда не ошибетесь. И вот теперь командный состав был выбит прицельным снайперским огнём в первые же секунды, а дальше начался хаос.
Сначала, ослеплённые бьющим в лицо дождём и ярким светом, немецкие солдаты попытались залечь под огнём. Но это им мало помогло, потому что над их головами начали рваться снаряды, начинённые не старомодной шрапнелью, а готовыми поражающими элементами, рассчитанными, если что, и на поражение лёгкой бронетехники. Каждый такой разрыв выбивал все живое в радиусе полутора десятков метров под собой. А "Ноны" продолжали бить упорно и методично, прореживая и без того не густые ряды немецкой пехоты. Автоматические миномёты засыпали немецких пехотинцев минами. Добавили жару и АГСы.
А морские пехотинцы перешли от непрерывного автоматно-пулемётного огня к прицельному отстрелу тех, кто пытался подняться на ноги. При этом было неважно, хотел ли немецкий солдат броситься в атаку, или отступить. В любом случае его ждала смерть. А ведь и отступать немцам пришлось бы больше километра по открытой как стол местности под ураганным орудийно-пулемётным огнём. С высоты колокольни все перипетии боя были видны прекрасно...
Майор Юдин, между тем, не забывал поглядывать в сторону дороги на Симферополь.
– Товарищи командиры, эсэсовцы подходят к рубежу...
В этот момент все мы ощутили, как колокольня задрожала и завибрировала. Это со своих позиций с басовитым режущим воем ударили "Солнцепёки". И снова ночь превратилась в день. В течение примерно полуминуты почти полторы сотни тяжёлых реактивных снарядов пошли на цель. А впереди, где моторизованный полк СС вместе с румынскими кавалеристами пересёк роковую черту, вспыхнуло настоящее адское пламя. Казалось, что земля раскололась, выпуская на свободу все силы зла, а штормовой ветер подхватил их и бросил на колонну эсэсовских танков, бронетранспортёров и румынских кавалеристов. Кажется, даже сюда донеслись вопли заживо сгорающих людей и лошадей. Хотя нет, скорее всего, нам показалось. И расстояние слишком велико и ураганный ветер уносит звук в другую сторону. Этот же ветер избавил нас от "аромата" горелого человеческого мяса.
По Василевскому было видно, что он по-настоящему потрясён: всего тридцать секунд – и два полка как корова языком... Хотя такие случаи бывают нечасто. Это немцы сами подставились из-за непременного желания искупать нас в холодном январском море. Интересно, что утром запишет Гальдер в своём знаменитом дневнике вместо: "Под Евпаторией положение восстанавливается"? Неужели: "Под Евпаторией полный пипец, и уже поздно пить боржом"? А у Алоизыча, как ни крути, завтра будет диета из ковриков, потому что остатки немцев, увидев что стало с эсэсовцами и румынами, вскочили на ноги и под вновь вспыхнувшим шквальным огнём в спину рысью ломанулись обратно к спасительному оврагу...
Было видно, что добрались до него считанные единицы. Стрельба стихла. Лишь заваленное трупами поле боя напоминало о том, что здесь всего несколько минут назад смерть собрала свою очередную жатву. Вскоре вышел на связь майор Осипян, командир батальона "Севастополь". У него атака также была отбита с большими потерями для противника. Только там немалое число фрицев ещё и утонуло в жидкой грязи, пытаясь форсировать под обстрелом местную заиленную речку-говнотечку, впадающую в Чёрное море рядом с Ивановкой.
А Василевский будто только сейчас вспомнил про двух местных командиров, забившихся в угол, как мыши на кошачьей свадьбе.
– Капитан-лейтенант Бузинов, если не ошибаюсь? – кивнул он в сторону моряка.
- Так точно! – дернулся тот. – Командир десантного батальона Черноморского флота.
- Поступаете со своим батальоном на усиление бригады полковника Бережного, – Василевский посмотрел на часы. – К двадцати двум тридцати быть готовыми к маршу. А вы? – посмотрел он на Топчиева.
- Капитан Топчиев, разведка Черноморского флота, – хрипло отрапортовал тот.
- Вы, товарищ капитан, тоже придаётесь к бригаде полковника Бережного... – Василевский немного помолчал. – Взаимодействуете с ними с начала высадки?
- Так точно товарищ генерал-лейтенант, – браво отрапортовал Топчиев, – вошли во взаимодействие с первых минут.
- Ну и какие у вас впечатления? – устало поинтересовался Василевский.
- Фантастика, товарищ генерал-лейтенант, – Топчиев махнул рукой. – Всё как в сказке.
- Приказываю вам продолжить взаимодействие и дальше, – Василевский сделал паузу. – Но помните: подробности вашей совместной работы без личного разрешения товарища Сталина не подлежат никакому разглашению. Ну, вы разведчик, и не мне вам рассказывать о том, как надо хранить секреты. Вам следует тоже быть готовыми к выдвижению в двадцать два тридцать.
Я глянул на часы: время было без семи минут десять.
Уже в машине, когда мы, спустившись вниз, собрались ехать в штаб, генерал-лейтенант сказал мне:
– Да, товарищ полковник, не ожидал я от вас такой прыти, не ожидал... Не завидую я немцам. Но это, товарищи командиры, определённо к лучшему!
5 января 1942 года. 21:35. окраина пос. Червоное. Позиции сводной мехбригады. Старший лейтенант разведотдела Черноморского флота Пётр Борисов.
Кажется, я только успел опустить голову на солому, как за плечо уже трясут:
– Эй, братишка, вставай, гансы идут...
- Кто, кто... – не понял я спросонья, отрывая глаза
В хате, куда нас отвели на постой, темно было, как..., ну, в общем, хоть глаз выколи. В темноте с трудом можно было разглядеть стоящую надо мной тень.
- Ну, фрицы, дойчи, гунны, швабы – немцы, одним словом, – ответила тень. – Вставай, боевая тревога! Не спится им, сукам, сто болтов им в рот и якорь в зад!
Я машинально глянул на часы, хорошие трофейные, ещё в первый день, в бою под Килией снял их с убитого румынского офицера. 21:35. поспать удалось почти два часа. А если учесть, что перед постоем нас вместе с осназом плотно накормили сытным ужином, то воевать можно и очень даже вполне.
А в дверях ещё одна тень, выражается хоть и вполголоса, но так, что заслушаться можно.
– А ну, орлы, подъём! Собираемся, выходим. И чтоб ни стука, ни бряка, кто хоть бзднёт без команды, лично без суда из рогатки расстреляю... – и такой речетатив минут на десять, пока мы в полной темноте собирались и выходили из хаты.
А мне что, я воробей стреляный, спать лёг – вещмешок под голову, "светку" обнял как дивчину, и всё. Так что, теперь всё просто: встал, вещмешок на одно плечо, винтовку на другое – и на выход.
В окопах тьма, не видать ни зги, спичку зажечь или фонарик – боже упаси. Засада, одним словом. Тут не только немцев, пальцев собственной руки не увидишь. Команда: «Приготовиться!»
Вскидываю свою СВТ на бруствер, готовясь стрелять в белый, а точнее в чёрный, свет как в копеечку...
- Огонь!
Вспыхнувшие лучи нескольких десятков прожекторов, мощных фар и чего-то ещё, невыносимо яркого, чётко и контрастно высветили поле прямо перед нашими окопами. И вот же они – саранча в фельдграу! Метрах в ста пятидесяти впереди.
От неожиданности бабахаю. Первый выстрел почти наугад, потом приноравливаюсь и чётко, как на стрельбище, начинаю выпускать одну пулю за другой. А вокруг всё будто взорвалось. По немецким цепям сухими двухпатронными очередями бьют автоматы моих соседей по окопу. Гулко грохочут тяжёлые пулемёты, автоматические пушки и автоматические же гранатомёты – страшная штука, видал я один такой вблизи в Евпатории.
Мне некогда смотреть по сторонам – куда смотрю, туда и стреляю. В первые же секунды немцы рванулись было вперёд, но напоролись на бьющую в лицо свинцовую метель и залегли. Стрельба почти стихла, по лежащим не стреляем, ибо не отличить, кто их них залёг, а кто уже убит.
В этот момент среди немцев начали рваться мины. Земля внутри промёрзла, мина рвётся на поверхности, осколки стригут вдоль земли. А некоторые из них каким-то образом рвутся метрах в пяти над землей, что тоже не добавляет немецкой пехоте счастья – осколки конусом идут прямо вниз.
Некоторые "герои вермахта" вскакивают на ноги, не зная куда бежать, то ли в тыл к своим, то ли в атаку. Вот таких-то "непонятливых" мы и отстреливаем, чтобы остальным неповадно было. Нам хорошо – и свет и ветер с дождём бьют нам в спину, а вот немцам не позавидуешь. Им все это, вместе со свинцом, летит прямо в лицо.
Вдруг чувствую, земля под ногами задрожала крупной дрожью, по ушам ударил режущий вой. Прямо над нашими головами по небу плотной стаей понеслись огненные стрелы тяжёлых эрэсов. Впереди нас, километрах в двух, через тьму полыхнуло багровым пламенем, словно из мартена выпустили сталь – видел один раз в Запорожье на заводе.
Зарево стало подниматься все выше и выше, как будто там на свободу из-под земли вырвалось адское пламя. Несмотря на всю эту огненную свистопляску, оттуда не доносилось ни звука, ураганный ветер сносил всё в сторону немцев. Вот метеором пронесся по небу последний эрэс, взметнулось в небо зарево последнего взрыва.
Немецкие цепи, залёгшие под нашим огнём, сначала беспокойно зашевелились, потом вскочили и бегом, в паническом ужасе, бросились обратно к своим исходным позициям. Я стрелял, стрелял, стрелял, пока видел мелькающие в лучах прожекторов фигуры, и даже, кажется, в кого-то попадал. Особенно обильную жатву с бегущих сняли тяжёлые пулемёты и автоматические пушки танков, которые осназ называет Боевые Машины Пехоты – Три. Со своим острым носом и маленькой башенкой эта машина кажется смешной с виду, но, товарищи, я свидетель: в деле она действительно страшна.
До оврага, из которого началась эта атака, из немцев не добежал почти никто. Прозвучала команда "Прекратить огонь" и тишина... Нет, ветер конечно воет, проносясь со страшной силой над нашими головами, но к нему мы уже привыкли.
Опускаюсь на дно окопа, в тишину и благодать, достаю из-за отворота шапки последнюю заначенную папиросу. Хлопаю себя по карманам. Ой, блин, а вот спички где-то посеял. Может выпали, пока спал в хате, не знаю. Рядом присел один из осназовцев, автоматический карабин меж колен, в зубах белая дымящаяся сигарета.
- Эй, братишка, – окликнул я его, – будь другом, дай прикурить?
- Пожалуйста, дедуля, – сложив ладони лодочкой, он щёлкнул зажигалкой. Торопливо прикурив свой "Казбек", я втянул в себя горячий и ароматный дым. Закружилась голова.
- Хорошо мы им дали! – выдохнул я из себя вместе с дымом.
- Угу! Хорошо! – мой сосед зажал свою папиросу зубами в углу рта. – Мы немного отдохнём и опять давать пойдём!
Его пальцы быстро-быстро набивали патронами странный сдвоенный магазин карабина.
– Была команда, – прохрипел он, затягиваясь между словами, – быть готовыми к маршу к двадцати двум тридцать.
Он постучал себя пальцем по уху:
– Наш капитан сообщил только что!
Я был настолько удивлён, что не успел ему ничего ответить. У этого осназа что, рации у каждого бойца? И такие маленькие, что их просто не видно. Так вот почему они иногда вроде бы разговаривают сами с собой! А как это должно быть удобно командиру: не надо надрываться и повышать голос. Как жаль, что таких раций совершенно недостаточно, чтобы снабдить ими все части Красной Армии. С этими мыслями я по примеру своего соседа сдвинул папиросу в угол рта и начал набивать патронами опустевшие в бою магазины. Ничего, пригодится воды напиться. За этим занятием меня и застал товарищ Топчиев.
- А, Борисов, как дела? – остановился он рядом со мной. – Где остальные?
- Товарищ капитан, атака противника отбита, тьфу ты! – выплюнул я окурок папиросы. – Те из наших, у кого ППД, остались в резервной группе, во второй линии. Капитан осназа сказал, что пока они держат немца дальше ста метров, стрельба из ППД – это напрасный перевод патронов, ещё пригодится чего-нибудь штурмовать. Те у кого "светки" и "авээски", как и я, в первой траншее...
- Значит так, лейтенант Борисов, готовьтесь. – капитан Топчиев махнул рукой. – Приказом представителя Ставки генерал-лейтенанта Василевского наш разведотряд придан для усиления сводной бригаде осназа. Готовность к наступлению в двадцать два тридцать.
- Василевский? Здесь? – я растерянно посмотрел в спину убегающему капитану Топчиеву.
- Да, был он здесь, часа два назад! – мой сосед закончил набивать последний магазин, и сунул его в один из множества карманов странного жилета. – С ним ещё комбриг наш был и другие шишки из штаба. А это значит, что товарищ Сталин уже в курсе вопроса, и всё будет тип-топ!
Я тоже встал.
– Товарищ Сталин всегда в курсе...
В этот момент откуда-то сзади докатился грохот, лязг, и по дороге, что была метрах в двухстах севернее нас, пошли танки. Нет, ТАНКИ!!! В слабых отблесках ещё полыхающего на немецкой стороне пожара были видны только их уплощённые силуэты, с длиннющими пушками чуть ли не корабельного калибра. И тяжкое дрожание земли под ногами тоже подсказывало – идут отнюдь не лёгкие танкетки. Один раз в жизни мне довелось видеть роту КВ-1 на марше, так вот, товарищи, здесь, судя по массе, шло нечто ничуть не меньшее, а судя по орудиям даже и значительно большее.
Услышав команду: «К машинам!» Я сперва пошёл быстрым шагом, а потом побежал туда, где стоял командирский танк капитана Рагуленко, с которым мы уже прошли весь путь от высадки в Евпатории, до этого самого момента.
Мне уже временами казалось, что так оно всё и должно было случиться, что мы воюем вместе не девятнадцать часов, а чуть ли не с самого начала войны. Вот взревел один двигатель, за ним другой... Рота готовилась к маршу...
6 января 1942 года. 06:25. 1-я рота батальона "Балтика". Старший лейтенант разведотдела Черноморского флота Пётр Борисов.
До конца жизни не забуду этот головокружительный ночной марш. От наших позиций под Червоным до Симферополя сорок километров. Прошли их мы как на параде, за полтора часа. Ровно в полночь передовые танки мехбригады с бойцами из батальона капитан-лейтенанта Бузинова на броне уже вошли в город. Что самое интересное, немцы нас совершенно не ждали. Говорят, что бойцы на двух передних танках были одеты в немецкую форму, что позволило без шума, не поднимая тревоги, уничтожить пост фельджандармерии на въезде в город.
Разведка бригады, можно сказать, осназ в квадрате. Благодаря им различные тыловые учреждения гитлеровцев были застигнуты врасплох. И не только они. Войдя в город, рота, к которой была прикомандирована наша группа, повернула на юг и, не пересекая железной дороги, двинулась вдоль путей в направлении Севастополя. У нас был приказ закрепиться на правом берегу реки Альма с удержанием на левом берегу плацдарма вокруг железнодорожного моста.
Но на подъезде к станции Чистенькая – это на окраине Симферополя – навстречу нам вывернул немецкий воинский эшелон. Нам, разведчикам, было известно, что немцы сейчас спешно пытаются залатать две дыры в своём фронте, первую – под Феодосией, а теперь ещё и под Евпаторией. Хотя этот-то эшелон скорее всего вёз войска именно к Керченскому полуострову. Для переброски войск под Евпаторию немцы использовали исключительно автотранспорт, слишком уж невелики тут расстояния.
Хотя о чём я? Мы уже в Симферополе, а значит, сбылся кошмар немецких генералов, и их группировка, осаждающая Севастополь, отрезана от основных сил. Теперь бы ещё нашим в Севастополе прорваться навстречу, и всё будет вообще замечательно. Но это я забегаю вперёд, а тогда дело выглядело совсем не так.
Представьте себе ночь, штормовой ветер, вытянул руку и не увидел пальцев... И вдруг прямо в лицо яркий свет – это из-за поворота навстречу нам вывернул паровоз и светит своим прожектором. Мгновенная команда: "Спешиться!" И мы горохом посыпались с притормозивших боевых машин. Ну да, осназовцы научили нас, как говорить правильно. Это боевые машины пехоты, а танки, настоящие танки, прошли впереди нас. Я думал, что отражение ночной атаки под Червоным было самым страшным эпизодом, который я видел на этой войне. Ага, Щаз! – как любит говорить капитан Ругуленко, – Разогнались!
БМП чуть отвернули башни в сторону путей и ударили вдоль состава шквалом огня и металла. В отсветах снарядных разрывов было видно, как во все стороны полетели обломки вагонов и куски тел. Противник, плотно упакованный в вагоны – это такая привлекательная цель! Конечно, будь на нашем месте линейная стрелковая рота РККА, вооружённая сотней мосинок, десятком ППД и тремя-четырьмя дегтярями, то немцы, скорее всего, отделались бы лёгким испугом. Но тут был не тот случай. При такой огневой мощи, как у этого механизированного морского осназа, у немцев был только один путь к спасению – выпрыгивать из движущегося на приличной скорости состава на дальнюю от нас сторону насыпи и пытаться скрыться между домами. Не знаю, скольким из них удалось это сделать, но мне кажется, что они все так и остались в вагонах, не успев даже схватиться за оружие.
Ситуация усугубилась ещё и тем, что при обстреле по какой-то причине включилась система экстренного торможения. Проще говоря, кто-то сорвал стоп-кран. Или шальной снаряд перебил воздушную магистраль, бывает! Паровоз, свистя изрешечённым котлом, нехотя остановился, не доезжая буквально нескольких метров до нашей машины. Поезд пылал по всей длине от первого и до последнего вагона. Гудящее пламя пожирало деревянную обшивку вагонов, если там и оставались раненые, то им было суждено сгореть заживо. Кажется, были слышны крики. Нет, не помню…
После того, как на моих глазах в порту Одессы немецкие пикировщики потопили санитарный транспорт с ранеными и эвакуируемыми семьями комсостава, жалости к их раненым у меня не осталось. Нисколько. Преобладала радость, а точнее – злорадство, при мысли о том, что теперь вот эти мертвы и больше никого не убьют, не ограбят и не изнасилуют. Наше созерцание горящего поезда было прервано командами: "Рота на броню!" и "Вперёд, марш!".
У реки Альма, к которой мы вышли около двух часов ночи, повторилось всё то же самое, что уже было под Червоным. Выслать вперёд передовой дозор в составе одной машины и усиленного отделения, а остальным лопаты в зубы и копать – отсюда и до рассвета, ибо утром начнётся. Что начнётся? Да немцы со страшной силой будут рваться на волю из той мышеловки, в которую для них превратились их позиции под Севастополем. А там осаждала город, ни много, ни мало, пусть и потрёпанная, но армия. Мы по сравнению с ней, как бульдог рядом со слоном. А посему – копать, копать, копать! Особенно тщательно укреплялся и маскировался тет-де-пон на левом берегу реки.
Но мы успели. Перед самым рассветом, когда покрытое тучами небо уже стало на востоке сереть, капитан Рагуленко собрал вокруг себя всех средних и младших командиров.
– Итак, поскольку товарищ Суворов сказал, что каждый солдат должен знать свой манёвр, – начал он, – а посему...
- Товарищ капитан, – раздался голос старшины Осадчего из моей группы, – а ведь генералиссимус Суворов нам не товарищ...
- Во-первых, товарищ старшина, перебивать командиров нельзя... А во-вторых, какие у вас претензии к Александру Васильевичу? Всю свою жизнь он честно служил России, от капрала Семёновского полка до генералиссимуса. Уже достигнув высоких чинов, имел один заплатанный мундир да пару стоптанных сапог. Ел из солдатского котла. Воевал так, что одного его имени до расслабления кишечника боялись все окрестные короли и султаны. Вот послушай, старшина, что говорил Александр Васильевич: "Доброе имя есть принадлежность каждого честного человека; но я заключал доброе имя моё в славе моего Отечества, и все деяния мои клонились к его благоденствию". – Хорошо сказано? А вот как он умер, так сразу у царя случилась незадача – Аустерлиц.
- Но исторические экскурсы отложим на потом, а сейчас текущая обстановка... Как вам уже известно, таких механизированных рот в составе бригады четыре. Наша с вами задача – удерживать атаки противника на Симферополь вдоль линии железной дороги. Наши соседи справа в составе двух рот вытеснили остатки разбитых 22-й и 50-й дивизий вермахта вдоль морского побережья за линию реки Альма. Наш сосед слева, вторая рота нашего же батальона, час назад оседлала Салгирский перевал и теперь спешно укрепляется.
И самая хорошая новость – ветер начинает стихать. И пусть волна ещё не позволяет работать самолётам с "Кузнецова", но с аэродрома Саки ударные вертушки в воздух уже подняты, так что без поддержки сверху мы не останемся. Короче, товарищи, держать хвост пистолетом!
Да, а ведь до наших в Севастополе осталось километров тридцать, не более. Уже отчётливо слышен хриплый гул канонады, усилившейся перед самым рассветом. Это наши товарищи стараются прорваться навстречу нам.
6 января 1942 года. 06:05. Немецкие позиции в Бельбекской долине.
До рассвета осталось каких-то полчаса. Как только станет светло, Иваны начнут свои сумасшедшие, изматывающие атаки на позиции германской армии, но пока на той стороне всё спокойно. Монотонно воет ветер и дождь барабанит как заведенный по брезентовому пологу, от чего часовых невольно клонит в сон. Под ногами хлюпает жидкая грязь. За ночь резко потеплело, и теперь все вокруг раскисло. Ещё немного, и начнётся проклятая русская "распутица". Солдат зевает и пытается очистить сапоги от налипшей на них глинистой дряни. Кажется, что к каждой ноге привязали по гире. Непривычное ухо не уловило, что в вой ветра добавился ещё один свистящий звук. Это Смерть уже взмахнула своей косой.
Пилотам ударных вертолётов в приборы ночного видения хорошо видны все землянки и блиндажи, в которых сейчас отдыхают немецкие и румынские зольдатики. Машины разошлись широким веером, индивидуально выбирая цели. Первый залп 80-мм фугасно-объёмно-детонирующими НАРами был, как небесный огнь и вихрь, сошедшие на Содом и Гоморру.
Скользящие в полумраке над землей хищные винтокрылые тени были везде, оставляя за собой развороченные воронки вместо блиндажей и трупы немецких солдат. Гулкий грохот разрывов докатился и до советской стороны. И совпал он с приказом представителя Ставки генерал-лейтенанта Василевского немедленно провести на Бельбекском направлении разведку боем. 8-я бригада морской пехоты стремительным рывком ворвалась на развороченные, закопчённые и изуродованные вражеские позиции.
Немецкая артиллерия, которая сначала открыла по атакующей советской морской пехоте довольно интенсивный огонь, быстро сбавила темп, а потом и вовсе замолчала. Видя успех морских пехотинцев, в наступление перешли 95-я и 25-я стрелковые дивизии. Правый фланг немецкого фронта треснул и начал разваливаться, тем более, что ударные вертолёты к ним возвращались не раз и не два. Обстановка под Севастополем стала меняться каждую минуту, пока примерно в десять утра не стало ясно, что немецкий фронт разорван и советские войска быстро продвигаются к Бахчисараю на соединение с Евпаторийской группировкой.
6 января 1942 года. 07:15. 1-я рота батальона "Балтика". Капитан морской пехоты Сергей Рагуленко.
Час назад с позиций за нашей спиной открыл огонь самоходный артдивизион. Судя по звуку выстрелов, "Мсты" били полным зарядом, куда-то чуть ли не по немецким позициям под Севастополем.
Твою мать! Вдребезги и пополам! Всю ночь ребята как сумасшедшие кроты рыли окопы, крепили, так сказать, оборону, и вот вам пожалуйте – приказ перейти в наступление. Оказывается, час назад, воспользовавшись ослаблением ветра, наши вертушки поднялись в воздух с аэродрома Саки и нанесли фашистам визит вежливости на позиции в Бельбекской долине. Все шестнадцать штук. Такой "вежливости" гитлеровцы не выдержали... Это же какой живодёр придумал – объёмно детонирующими НАРами врезать за полчаса до рассвета по блиндажам со спящими зольдатами. Как я понимаю, все кроме часовых в этих блиндажах так и остались.
Потом наши героические деды пошли в атаку. И что они увидели? Немецкие позиции разгромлены не по-детски, всюду изуродованные трупы, бегает пара сошедших с ума недобитков с криками "Рус, нихт шиссен!". И, как говорится, "мёртвые с косами вдоль дорог стоят – дело рук красных дьяволят".
Короче, немецко-румынский фронт в Бельбекской долине разрезан пополам. 5-я румынская горнопехотная прижата к морю между реками Бельбек и Кача. Остатки 22-й пехотной отжаты к востоку в сторону горы Яйла-Баш, и влившиеся в разрыв части Приморской Армии захватили возвышенность Кара-Тау и наступают на Бахчисарай. А наши самоходки, стрелявшие час назад, подавили последние дееспособные гитлеровские батареи...
Тут, конечно, поучаствовали и вертушки, – как же без них! – но на северном фасе фронта ни у немцев, ни у румын артиллерии больше нет. Это медицинский факт. Короче, идём на соединение с нашими. Нет, с НАШИМИ!!!
Но есть проблема. Видел я, какими глазами смотрел на нас этот местный лейтенант Борисов. Как на полубогов. Это после дня боёв под Червоным, а особенно после того, как мы за сорок секунд смолотили в фарш эшелон с двумя пехотными батальонами. Но мы не полубоги и даже не герои. Мы чернорабочие-ассенизаторы, которым выпало убирать всё то немецкое дерьмо, каким сейчас завалена наша земля. Наша работа убивать, максимум вражеских смертей при минимальном расходе боеприпасов. Нас не устроит их отступление, они должны быть или в плену или мертвы. А посему только разгромы и окружения. Пусть на нашей земле будет больше крестов, под которыми будут покоиться Курты, Фрицы, Гансы и Паули с Михелями! Железные кресты им ни к чему, обойдутся и деревянными. Во, креативный слоган: "Лучшая награда герою вермахта – крест из русской березы". Всё, взревели моторы БМП. Выступаем!
Крутые горные дороги... Машины с рёвом берут каждый поворот. Как положено, колонну сопровождает пара вертушек. Сейчас это "Серийные убийцы", то бишь, "Ночные охотники". "Стингеров" у фрицев нет, а из эрликона такую штуку не сразу и собьешь. Скорее она эрликон раздолбает.
В наушниках звучит Высоцкий, военные песни, как раз в тему... Вот сейчас как раз – "Солдаты группы Центр". Ну и рожа у меня, наверное, стала, Борисов косится подозрительно. А что он косится? Так я не в машине на командирском месте, а вместе со всеми на броне. С машиной меня связывает только удлинённый шнур шлемофона. Так и обзор получше, и командовать проще. Хрен бы я тогда с эшелоном успел среагировать изнутри машины. Раздолбать бы их мы всё равно раздолбали, но вот такого эффекта бы не было. А то и потери были бы. Внезапно музыка прерывается и в наушниках звучит: «Товарищ капитан, Пегас-3 на связи...».
Аг, Пегас-3 – это, значит, ведущий той пары Ми-28, что нас оберегает в этом нелёгком пути.
- Давай! – говорю я, поворачивая голову вслед за двумя хищными силуэтами.
Наушник захрипел:
– Боб-1, я Пегас-3. Как слышите? Прием!
Отвечаю:
– Я Боб-1, слышу вас хорошо. Прием!
- Боб-1, за поворотом мураши, засада, – слышу от вертолётчика. – Мы их сейчас дустом, но и вы тоже не зевайте.
- Спасибо, Пегас-3! Только чур, дуста не жалеть! – меня переключили на внутренний канал.
– Рота, спешиться! К бою!
Пока бойцы спрыгивали с брони, занимая позиции по обочинам дороги, вертушки сделали "горку" и куда-то в сторону вершины за поворот потянулись дымные жгуты НАРов. Рассыпавшись в цепь, мои парни нащупали слева метрах в десяти над дорогой козью тропу. Всё правильно, человек вытеснил зверьё с самого удобного пути, но и зверью тоже надо бегать по своим делам. Мне довелось повоевать в горах ещё там, дома, и я знаю, что в горах всегда параллельно человечьим дорогам тянутся звериные.
Но надо быть осторожным, в Рейхе тоже есть горы и люди, которые в них живут. На тропе, выводящей в тыл немецкой засады, может быть своя засада или, в крайнем случае, мины. Но Пегас-3 заверил нас, что ничего живого впереди нет, а вот мины... Из немецкой гранаты приличной растяжки не сделаешь, хотя у них есть такая мерзкая штука как "Sprengmine", или "лягушки".
Тем временем на склоне горы отгремели взрывы НАРов. В ответ длинной очередью ударил пулемёт, кажется МГач, и нестройно застучали винтовки. Ну, сбить Ми-28, винтокрылый танк, из винтовки, это даже не смешно. А вот тем, кто посмел что-то вякнуть, явно не поздоровится. И точно, мгновением спустя в эту какофонию влились короткие очереди двух авиационных пушек. Ну, пока все заняты таким весельем, мы тоже времени зря терять не будем. Один рывок, и цепь залегла у самого поворота. Взвод, который я послал по обходной тропе, уже срезал угол, обогнув бугор, из-за которого дорога делала поворот. По их словам, зрелище им открылось феерическое. Засада состояла из самоходки Штуг-III, двух 37-миллиметровых ПТО, или "дверных колотушек", и примерно полуроты пехоты. В настоящий момент, обе "колотушки" валялись, задрав станины, а вокруг них были разбросаны тела расчётов. Самоходка пятилась назад, при этом держа на прицеле поворот дороги, из-за которого должны были появиться наши БМП. Часть немецкой пехоты укрылась в кюветах по обе стороны дороги. Как там было в этой книге... "Противник выдвигает вперёд наспех собранный заслон, стремясь притормозить стремительный бросок панцерваффе..." А своего дерьма досыта поесть не желаете? Вот вам взаимодействие мотопехоты и авиации, и вот вам наспех собранный заслон, наверняка из состава гарнизона Бахчисарая.
Задачу с самоходкой порешал рядовой Осадчий, засандалив в неё сверху гранату из РПГ. Считаем, что ихнего пикового валета покрыла наша козырная шестерка. По обнаружившему себя обходящему взводу нестройно ударило несколько немецких винтовок. Пулемёта не слышно, и это приятно. В ответ ударило три пулемёта и два десятка автоматов. Ещё несколько секунд и головная БМП форсировала злосчастный поворот, взяв кюветы под продольный огонь. А тут ещё и вертушки, выписав в небе восьмерку, вернулись устранить недоделки.
Короче, остатки немецко-фашистских войск не выдержали суровой реальности, вскочили на ноги и, обогнув горящий Штуг, рванули в тыл на третьей скорости. Скажу сразу, это у них ни хрена не получилось. Ибо мы никакие не гуманисты: расстреляли их к чертовой матери. Если хочешь жить, вкалывая потом на лесоповале где-нибудь в "солнечной республике Коми", то, как человек, поднимай руки вверх и выходи к нам с паролем "Гитлер капут". Не хочешь, фриц? Ну, тогда гнить тебе в каменистой крымской земле!
Как там, в песне: "Лишь только бой угас, звучит другой приказ..." Ага, не успели мы разобрать трофеи, подобрать тот самый МГач и пару коробок лент к нему, как нам "другой приказ". Оставаться на месте и ждать вертолёта. Минут через десять к нам прилетит наш старый знакомый генерал-лейтенант Василевский. И всё для того, чтобы встреча с нашими героическими предками прошла без недоразумений. Обалдеть! У меня тут ни "меринов", ни "бумеров" нет, чтобы возить генералов, даже советских. Или он что, вместе с нами поедет на броне?! Не знаю. Но надеюсь, он сам представляет, куда летит. А наше дело солдатское – выполнить приказ. Сказано вывести навстречу к нашим войскам – значит, выведем!
6 января 1942 года, 6:35, аэродром Саки. Штаб сводной механизированной бригады.
Генерал-лейтенант Василевский прохаживался по лётному полю аэродрома в Саках. В ПС-84, на котором он сюда прилетел, грузили ящики и коробки с радиоаппаратурой из будущего. Полковник Бережной заверил его, что в настоящий момент никто не сможет не только перехватить и расшифровать работу этой аппаратуры, но и вообще понять, что это была радиопередача, тем более в телефонном режиме. Вместе с аппаратурой в Москву полетят майор Санаев со специальным рапортом и двое связистов из будущего. Василевский понимал, что вся эта история с молниеносной скоростью обретает чрезвычайную государственную важность.
- Ну что, Константин Геннадьевич, сумеете взлететь? – обратился Василевский к командиру корабля подполковнику Ольховичу.
Подполковник пожал плечами:
– Ничего особенного, товарищ генерал-лейтенант, справимся. Когда на северах с товарищем Мазуруком летали, там даже тяжелее было. А тут видимость приличная, обледенения нет. А ветер… Так этот ветер тоже далеко не выдающийся... Так что не беспокойтесь, доставим в Москву этот ваш спецгруз и за вами вернёмся.
- Значит так, товарищ подполковник, – Василевский посмотрел на часы, – я договорился: майор Скоробогатов с напарником проводят вас до Тамани... Да, да, товарищ Ольхович, здесь мы не командуем, здесь мы пока договариваемся. Но на самом деле это не очень сложно. С учётом важности операции я вам обеспечил самый лучший эскорт, какой смог найти. Вы уж тоже не подведите. Надеюсь, к трём часам дня вы будете уже в Москве. За дальнейшую часть операции отвечает уже товарищ Санаев.
- Товарищ генерал-лейтенант, – встрепенулся подполковник, – а если мы пойдём напрямую – сразу на Ростов? Вы же сами сказали, что немецкий аэродром в Таганроге разбит вдребезги, вот мы и проскочим мимо, пока там никого нет. Тем более, что и ветер попутный, километров семьдесят в час он нам добавит. Тогда получится пару лишних часов сэкономить.
- Не о том думаете, товарищ подполковник! – рассердился Василевский. – Вы не время должны экономить, а обеспечить гарантию и секретность доставки особо важного груза в Москву. И никак иначе!
Стоявший рядом майор Скоробогатов, тоже прислушивался к разговору.
– Товарищ генерал-лейтенант, разрешите высказать соображение?
Василевский заинтересованно повернулся в сторону Скоробогатова.
– Высказывайте, товарищ майор?
Майор Скоробогатов прокашлялся.
– Товарищ подполковник прав, идти на Ростов напрямую не только быстрее, но и безопаснее. Вот смотрите. Во-первых, в Сарабузе уже наши, и оттуда на перехват никто не взлетит. Во-вторых, аэродром в Таганроге после бомбового удара... Вы сами видели фотографии, летать на этом хламе не сможет даже сам господь бог. А вот на южном берегу Крыма вполне могут остаться аэродромы подскока с боеспособными истребителями. Конечно, мы отобьём любую атаку, но именно там-то они нас и ждут. Единственная неприятность, это полёт над Азовским морем, но с учётом попутного ветра он будет длиться крайне недолго, меньше часа. Над Чёрным морем на Тамань, огибая южный берег Крыма, лететь даже дольше. И предсказуемей для противника.
Василевский вздохнул.
– А вы, товарищ майор, сможете гарантировать безопасность перелёта в таких условиях?
- Товарищ генерал-лейтенант, абсолютную гарантию может дать только сам знаете кто... Но с учётом нашего с ведомым личного опыта и технического превосходства над люфтваффе могу обещать, что никакие немецкие, румынские, итальянские истребители товарищу подполковнику угрожать не будут. Мы вам ещё не все возможности показывали. Реально мы могли сбить их, как только они вышли из тени гор и стали видны на радаре. Но тогда бы вы кроме пуска ракет ничего не увидели, а у меня была команда показать товар лицом. Ну и пришлось действовать по-ковбойски.
- Понятно! – Василевский повернулся к подполковнику Ольховичу. – На вашу ответственность, товарищи командиры. Не хочу вас пугать, но масштабы этой ответственности крайне велики.
- Так точно! – почти синхронно ответили лётчики. – Разрешите идти?
- Идите! – отпустил их Василевский, и повернулся к подошедшему майору ГБ Санаеву. – Ну как там, Иса Георгиевич?
Несмотря на то, что майор только что вернулся из Симферополя, он уже успел переодеться, на нём снова была зимняя полевая форма РККА. Правда, при васильковых петлицах, выдающих его ведомственную принадлежность.
- Прекрасно! Симферополь уже точно наш. Наши, – Санаев усмехнулся, – потомки наступают так быстро, что немцы ничего не успевают понять. В Симферополе был на месте разгрома немецкого воинского эшелона. Одна рота меньше чем за минуту в капусту изрубила два батальона. Ужас! Тысяча обгорелых трупов в вагонах. Как сказал капитан Тамбовцев, "Детей и беременных женщин просим отойти от голубых экранов!" Я до сих пор не могу привыкнуть к этой их чудовищной огневой мощи.
- Да, всё, что требует Москва, у меня с собой, – Санаев чуть приподнял большой портфель из желтой кожи. – Правда всё это само по себе содержит новых вопросов больше, чем даёт ответов. Ну да ладно, эти вопросы – уже уровень Самого. Мне в такое совать свой нос откровенно страшно.
Один за другим, оба мотора ПС-84 чихнули и заработали с негромким гулом. Бортмеханик с трапа крикнул, перекрывая рокот двигателей и свист ветра:
– Товарищ майор, время!
- Ну, товарищ генерал-лейтенант, мне пора, – Санаев козырнул. – Дайте тут фашистам так, чтоб при слове Севастополь они ещё лет двести икали!
- Давай товарищ майор госбезопасности, удачи! Что б вам добраться без приключений. И береги потомков, – Василевский махнул рукой. – Ни пуха!
- К черту!
Майор ГБ повернулся и побежал к самолёту. Вот он уже внутри, бортмеханик втянул внутрь трап и захлопнул люк. Тон работы моторов изменился, и машина довольно резво покатилась в начало полосы. Почти одновременно с резким хлопком завели свои турбины МиГи.
Василевский понимал, что тут он сделал всё что мог, а точнее всё сделали за него полковник Бережной и контр-адмирал Ларионов. Сейчас уже требовалось вмешательство самой высокой власти в стране, Верховного Главнокомандующего. Были необходимы ещё люди, которым можно доверить такую страшную тайну и которые смогут организовать взаимодействие с пришельцами из будущего. Генерал-лейтенант уже знал, какие кандидатуры он назовёт товарищу Сталину. Для управления соединённым флотом нужен не меньше как Николай Герасимович Кузнецов. А Октябрьский?! Василевского передёрнуло… Он вспомнил, как Бережной нашёл ему несколько "особо избранных" цитат из исторических справочников и коротко подытожил:
– ЧМО, он а не адмирал, я бы таким сортиры мыть не доверял.
- Гальюны, товарищ полковник, – меланхолически заметил тогда Василевский. – На флоте гальюны, а не сортиры.
- А какая разница? – ответил Бережной. – Дерьмо-то и там, и там одинаковое!
И они оба невесело засмеялись.
На суше дела тоже обстояли не лучшем образом. Наскоро пролистав историю Великой Отечественной войны в том виде, как она протекала в прошлом у пришельцев, Василевский понял, что ни Петров, ни Козлов никакими успехами в будущем похвастаться не могли. Даже наоборот: если бы дела шли так, как они шли в том прошлом, то Крым был бы потерян уже к середине лета. И вернуть его обратно стоило бы огромной крови. А от мысли вручить любому из них под командование бригаду из будущего у Василевского по коже мурашки бежали. Нет, нет и нет. Для пользы дела надо выдергивать сюда кого-нибудь из тех, кто в том прошлом показал себя с наилучшей стороны.
Жукова? Слишком заметен, да и самомнение у него огромное.
Конева? – Ему товарищ Сталин, по-моему, до конца не доверяет после той октябрьской истории...
Черняховский ещё никто, Ватутин нужен в генштабе…
Во! Рокоссовского! Да, лучше именно его. На 16-ю армию другого командующего найти можно, а здесь он как раз будет на своём месте.
Только надо будет обдумать, как всё это подать товарищу Сталину. Решение должно быть принято быстро и без проволочек. Полковник Бережной прав, когда говорит, что здесь как в колхозе: один день целый год кормит.
Василевский проводил взглядом сначала взлетевший ПС-84, потом пару Миг-29.Счастливого пути вам, товарищи потомки. Ваш груз очень нужен в Москве.
6 января 1942 года. 05:55. Позиции 8-й бригады морской пехоты Черноморского флота. Комбриг полковник Владимир Львович Вильшанский.
Ночь, в штабной землянке темно, только чуть тлеет на столе коптилка из обрезанной гильзы трёхдюймового снаряда, да чуть рдеют почти прогоревшие угли в буржуйке. Штормовой ветер мартовским котом веет в трубе, да барабанит снаружи дождь. Полковник Вильшанский, сидящий за столом, не спит, хотя его голова упала на скрещённые руки.
Он смертельно устал. Почти три месяца непрерывных изнуряющих боёв при обороне Севастополя, два отбитых штурма и могилы сотен черноморских моряков, оставшихся в этой земле. Когда началась Керченско-Феодосийская десантная операция, бригада непрерывно атаковала немецкие позиции. Удалось продвинуться на несколько километров, поливая кровью каждый метр земли. Второго января атаки прекратились, бригада была истощена и обескровлена, но вот сегодня на столе перед комбригом снова лежит приказ – атаковать. Атаковать любой ценой! Правда, целью операции названа "разведка боем", но комбриг не обольщается – права отступить без приказа, как всегда, нет. А приказ пришёл с самого верха и подписан не генерал-майором Петровым или контр-адмиралом Октябрьским, а генерал-лейтенантом Василевским, который вчера прибыл в Крым в качестве представителя Ставки.
Против всех ожиданий, его самолёт приземлился не в Севастополе, а на Евпаторийском плацдарме, на только что захваченном у немцев аэродроме в Саках. Хотя, если вспомнить слухи о том, что в Евпатории высадился не только десант, вышедший из Севастополя, но и ещё какая-то фантастическая механизированная бригада Осназа, напрямую подчинённая Ставке...
Тогда да, прилет представителя Ставки напрямую туда, где действует эта бригада, выглядит вполне правдоподобно. По данным разведки, весь вчерашний день немцы снимали с линии осады там роту, там батальон, и бросали их под Саки, как кочегар бросает в топку уголь – лопата, за лопатой. У полковника были знакомые в разведотделе армии, которые кое-что знали о том, что творится под Евпаторией. Очень много разведчиков ушло в десант, и теперь от них приходили истории одна невероятнее другой.
Трезвый еврейский ум полковника не верил в сказки, а так хотелось! Но Евпаторийский десант был суровой реальностью и реальностью успешной. Весь вчерашний день, то разгораясь, то затихая под Саками гремела артиллерийская канонада, а за два часа до полуночи чёрное штормовое небо озарило такое багровое зарево, что казалось, будто там горит целая колонна бензовозов. После этого канонада стихла и больше не возобновлялась.
Все ходили в жуткой тревоге, но около двух часов ночи солдатский телеграф разнёс невероятную новость: мехбригада осназа разгромила, буквально раздавила немецкую группировку под Саками и без боя взяла Симферополь. Ещё чуть-чуть, и...
И вот оно это чуть-чуть, этот приказ, на котором чёрным по белому написано: «После нанесения по противнику бомбо-штурмового удара восьмой бригаде морской пехоты Черноморского флота 6 января в 06:30 провести разведку боем немецких позиций. Представитель Ставки ВГК генерал-лейтенант Василевский А. М.»
Полковник вздохнул и, приподняв голову, посмотрел на трофейные часы. Светящиеся в темноте зеленоватым фосфорным огнём стрелки показывали 06:05. Где-то вдалеке загремел гром...
- Товарищ полковник, товарищ полковник, – в землянку заглянул стоящий возле штаба часовой, – идите, посмотрите, там тако-о-е...
От волнение его окающий псковской акцент стал ещё заметнее.
«Хороший боец, – подумал полковник, застегивая плащ-палатку, – только молод ещё, весной призван. Ну, ничего, это пройдёт, если выживет. Интересно, что он там такое увидел, что его так взволновало?»
Снаружи землянки, в окопах был слышен топот ног и возбуждённые голоса, но стрельбы не было. «Значит не атака», – успокоился полковник, снимая, тем не менее, с гвоздя свой верный ППД.
Снаружи было темно, резкие порывы ветра горстями бросали в лицо дождевую пыль. Но зрелище, творящееся по ту сторону нейтралки, стоило всех неудобств.
В багровых отблесках разрывов низко над землей скользили узкие хищные тени. Тьма была перечеркнута пушечными трассами и огненными росчерками эрэсов. До советских моряков доносился гулкий гром разрывов и хриплый хохот автоматических пушек. Вся эта вакханалия продолжалась ещё минут пятнадцать или двадцать. Винтокрылые штурмовики неизвестных морякам марок будто поставили перед собой цель – вбить немцев в севастопольскую землю, размолоть их в пыль.
Острые глаза корабельных сигнальщиков разглядели, что в налёте участвовали три разных типа винтокрылых машин. И ещё они видели на них красные звезды... Ну, это пусть останется на их совести, в таком случае человек всегда выдаёт желаемое за действительное.
Когда последний винтокрыл исчез во тьме, уходя на свой неведомый аэродром, полковник Вильшанский глянул на часы.
– 06:27! Пора! – и, перебросив своё тело через бруствер окопа, встал во весь рост с ППД наизготовку.
– А ну товарищи, пойдём, посмотрим, кто там из гансов живой остался? – и так же в полный рост зашагал к немецким окопам.
Вслед за ним, сначала пригибаясь, а потом и в полный рост, поднялась вся бригада. Все те, кто прошёл горнило жесточайших боёв и выжил. Те, кто научился побеждать врага, несмотря на его техническое и численное превосходство. Уцелей у немцев хоть один пулемёт с пулемётчиком, бригада недосчиталась бы многих и многих. Но уцелевших не было, винтокрылые мстители сделали своё дело на совесть.
Шаг за шагом советские моряки пересекали некогда смертельно-опасную нейтралку. Тут повсюду лежали непохороненные тела товарищей, убитых во время атак первого и второго января, когда бригада не могла двинуться дальше ни на шаг. Тогда даже раненых удавалось вытащить не всех, а убитые так и оставались холмиками на мерзлой земле.
И вот бойцы дошли до того рубежа, дальше которого ещё не был ни живой, ни мёртвый. Метров пятьдесят до немецких окопов. Но самих окопов на месте нет, вместо них какой-то лунный пейзаж... Блиндажи, превращённые в огромные воронки, толстенные брёвна, разбросанные и поломанные как спички. На дне воронок что-то чадно тлеет, а ветер сносит удушливый дым на юго-восток. Всюду исковерканное оружие и мёртвые тела. Некоторые из них изуродованы до неузнаваемости. От такого инфернального зрелища кого-то из бойцов даже вырвало. Другие же рассыпались по уничтоженной позиции: кто-то, пытаясь найти хоть одного выжившего, кто-то в поисках трофеев. Ведь у многих были немецкие автоматы МП-40 и МП-38, и бойцы использовали каждую возможность для того, чтобы разжиться парабеллумовскими патронами.
Полковник задумался. Формально приказ он выполнил, занял немецкую позицию, и убедился, что она уничтожена на всю глубину. В немецком фронте осады, образовалась дыра, а если учесть, что все свои резервы немцы угробили вчера под Саками, то заткнуть эту дыру им будет затруднительно. После некоторых раздумий, полковник отправил один батальон вперёд с приказом захватить и удержать старые, ещё октябрьские позиции на горе Азиз-Оба, а остальными силами начал давить на открытые фланги противника, расширяя прорыв.
Это было совершенно верное решение. Немцы и румыны оказались полностью деморализованы событиями последних суток. Ведь у них, несмотря на все усилия фельджандармерии, не хуже нашего работал "солдатский телеграф". Они не выдержали давления и начали отступать. Маленькая дырочка превращалась в зияющую брешь, тем более, что немецкая артиллерия, с рассветом открывшая огонь по наступающим морякам, довольно быстро заткнулась и больше не стреляла.
Убедившись, что разведка боем оборачивается прорывом, в 06:50 полковник Вильшанский отправил своё донесение генерал-лейтенанту Василевскому, чей приказ он уже выполнил и перевыполнил. Оставалось только ждать – какое решение примут наверху.
6 января 1942 года. 09:05. 1-я рота батальона "Балтика". Капитан морской пехоты Сергей Рагуленко.
На дорогу, в пустое пространство между боевыми машинами, опускался вертолёт, трудяга войны Ка-29. Он и БШУ наносит, и десант возит, и раненых, и боеприпасы, и даже, как выяснилось, генералов, будущих "маршалов Победы". Подготовившись к приёму спецборта, мы поставили свои БМП "коробочкой", перекрывая все сектора обстрела, и оставляя внутри защищённое пространство. Но всё обошлось, никакие немецкие окруженцы или татарские коллаборационисты не обстреляли идущую на посадку машину, и шасси вертолёта благополучно коснулись земли.
Как и в прошлый раз, генерал-лейтенант был одет в нашу камуфляжную куртку и зимнюю шапку. Вслед за ним спустился немножко нервничающий адъютант, которого, кстати, и в прошлый раз в окопах с Василевским не было. В руках лейтенанта-два кубаря в петлицах, был наш огромный десантный баул, где, как я полагаю, находится полный комплект генеральского обмундирования.
- Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант, – козырнул я Василевскому. – Разрешите доложить, что вверенная мне рота к маршу и бою готова. Докладывал капитан Рагуленко.
- Орёл! – будущий маршал Победы огляделся вокруг. – Скажи-ка мне, капитан, какой транспорт у тебя есть для представителя Ставки?
- Самый лучший, товарищ генерал, – ответил я. – Командирское место в моей машине.
- А сам-то как? – поинтересовался Василевский, запрыгнув на броню и заглядывая в люк.
- А я на этом месте и не езжу, всё больше с бойцами на броне, – отвечаю. – Тут и обзор получше, и соображалка работает будь здоров. А для связи с машиной у меня специальный шлемофон с удлинителем.
- Тесновато, у вас здесь, – проворчал Василевский, спустившись вниз. – А адъютанта моего куда?
- Да на этой же машине в десантное отделение, товарищ генерал, – и я махнул рукой вертолётчикам, что бы те поднимались и уходили домой.
- Годится, – Василевский до пояса высунулся в люк. – ну что, поехали?
- Одну минутку, товарищ генерал, – я указал на отрывающийся от земли вертолёт. – Вот теперь можно.
Я прижал ларингофоны к горлу:
– Вперёд!
Машина дернулась и с лязгом покатилась по узкой крымской дороге. Впереди был древний Бахчисарай.
6 января 1942 года. 09:42. окраина Бахчисарая. 1-я рота батальона "Балтика". Капитан морской пехоты Сергей Рагуленко.
- Стой! – БМП, дернувшись, замерла как вкопанная.
Перед городом, на ровной площадке у дороги сооружение, так хорошо знакомое по фотографиям и кинофильмам всем нашим современникам. Колючая проволока, вышки, бараки... Короче, лагерь военнопленных. И ярость, затуманивающая голову. Тогда, с эшелоном, в голове был холодный расчёт, а сейчас горячая как кровь ярость.
– Твою мать! Рота, спешиться! Наводчики – огонь по вышкам. Только скорострелки и пулемёты, бойцы. Охрану в плен не брать! В атаку, вперёд!
Скидываю шлемофон, обматывая шнур вокруг основания антенны и, нахлобучив холодную как лёд каску, спрыгиваю с брони. И вовремя! Машины взревели моторами, выбросив в воздух густой соляровый выхлоп. Трассы скорострельных 30-мм пушек скрестились на вышках. Во все стороны полетели дымящиеся обломки. А вы, гады, как думали, для чего нам нужны лазерные прицелы, баллистические вычислители и система стабилизации? То-то же! Только с двух или трёх дальних вышек успели ударить пулемёты. Причём стреляли не по нашим бойцам, а по баракам. С-суки! Ну, ничего, наводчики их быстро заткнули. И наступила тишина.
А потом рывок метров в пятьсот, от поворота до дороги. Про товарища Василевского я, честно говоря, даже забыл своей затуманенной злобой башкой. Так хотелось дотянуться руками до горла этих гадов. Потом из длинного низкого барака начали выбегать фигуры в серой униформе, и у наводчиков появилась новая забава – расстреливать их из пушек, пулемётов и АГС метров со ста. То есть, почти в упор.
БМП одна за другой врезаются в заграждение, слышен гитарный звон разрываемой проволоки и хруст сминаемых столбов. Темным зевом распахнута дверь барака охраны, в нём огненной бабочкой бьется пулемёт, МГач. Пули с визгом рикошетят от лобовой брони, заставляя вжимать голову в плечи. Лишь бы Василевский не высунул голову из люка!
Глухо бьёт "сотка" и фугасный снаряд превращает деревянный барак охраны в подобие мартеновской печи. Пламя с гудением взлетает к небесам. Молодец Кандауров, хорошую смерть подарил этой сволочи. И дальше тишина, гробовая... И мёртвые с косами...
Рота рассыпалась по лагерю, но сопротивляться тут больше уже некому. Нет, вру. Сухой щелчок пистолетного выстрела, и две двухпатронные очереди из "ксюхи" в ответ. Теперь уже точно тишина. Останавливаюсь, чтобы вытереть лоб. Солёный привкус крови во рту… Когда это я успел прокусить губу? Не помню. Оглядываюсь уже трезвым взглядом. Все, бля, как в кино... В том самом – про лагеря.
Потом приглядываюсь повнимательнее, и возникает жуткое желание завыть диким зверем. Обнажённые тела в "поленнице" за бараками – женские, и на виселице возле аппельплаца тоже. Хочется воскресить всех тех гадов, которых мы так неосмотрительно убили, и казнить их по новой. На этот раз с применением особо негуманных средств. Вроде сожжения на медленном огне и посажения на тупой, толстый и плохо оструганный кол. Бр-р-р. А мои ребята?! Они же теперь немцев в плен брать не будут, отныне и навсегда! Нет, такое прощать нельзя!
Василевский выбирается из командирского люка БМП слегка обалдевший и весьма грозный. Козырнув, с ходу рапортую:
– Товарищ генерал-лейтенант, во время марша был обнаружен объект, идентифицированный как немецкий лагерь для советских военнопленных. Во избежание попыток охраны уничтожить заключённых принял решение атаковать немедленно, с ходу. Мои опасения оправдались. Несколько не подавленных нами сразу вышек открыли огонь не по нам, а по баракам с пленными. Наши потери подсчитываются, охрана лагеря уничтожена полностью. Докладывал капитан Рагуленко.
Василевский кивает и молча осматривается по сторонам. Из дверей бараков робко-робко появляются пленные. Невероятно худые, кто в затрёпанных армейских гимнастёрках, кто в штатских ситцевых платьях. В плен они попали ещё в октябре, а сейчас, простите, уже январь. Бр-р-р!
- Вы всё сделали правильно, товарищ капитан! Приняли быстрое и единственно верное решение.
Василевский жестом подозвал своего адъютанта.
– Пиши, с момента принятия присяги СССР – капитану Рагуленко...
- ...Сергею Александровичу, – подсказал я.
...Сергею Александровичу, – повторил Василевский, – присвоить звание майора! Кстати, расстрел немецкого эшелона в Симферополе – это тоже ваша работа?
- Так точно! То есть не моя, а моей роты, мы там тоже все вместе работали, один бы я не справился... – пошутил я.
- Добавь, – бросил Василевский адъютанту, – ...и наградить орденом Боевого Красного Знамени. А теперь, давай пойдём и посмотрим в лицо этим героическим женщинам.
- Слушаюсь, товарищ генерал, – я устало козыряю.
Кстати, дело – полный сюр! Бабоньки, по-моему, ещё не врубились, что уже свободны, и смотрят на моих камуфлированных бойцов испуганно-непонимающе. Да, такой формы одежды, в какую одеты мои парни, им явно видеть не доводилось. Но постепенно до них начинают доходить: пылающий барак охраны, разбитые пулемётные вышки, порванная проволока и разбросанные повсюду трупы немецких охранников и татарских шуцманов. И мои суровые, брутальные парни с "калашами" наизготовку. Мизансцена – лепота! И чей-то выкрик: «Бабоньки, да ведь это наши! Наши, бабоньки! Фронт вернулся!»
Нас окружили, стремясь прикоснуться, пощупать, удостовериться, что мы не призраки, навеянные голодным бредом, а самые настоящие. Только вот, есть во всем этом ликовании одна проблема: как бы на какого-нибудь рядового Васечкина не запала сердцем его родная бабушка. Шанс есть, хоть и не очень большой.
- Одну минуту, товарищ генерал! – я нахожу взглядом лейтенанта Борисова.
Вокруг него самая густая толпа, того и гляди, разорвут парня. За рукав вытаскиваю его из окружения.
– Значит так, лейтенант, мы сейчас пойдём дальше, согласно приказу, а ты со своими бойцами останешься здесь. Назначаю тебя временным комендантом лагеря освобождённых военнопленных. Я сейчас доложу в бригаду, они пришлют помощь, а ты уж продержись. Обеспечь безопасность, уход за больными и ранеными. Короче, сам знаешь. Отвечаешь за всё только перед полковником Бережным! Понятно?!
- Так точно, товарищ капитан, понял, но всё же... – взмолился тот.
- Выполнять приказ, товарищ лейтенант! Война не завтра кончится, и немцев на твою долю ещё хватит. – отрезаю. – А сейчас твой отряд способен выполнить поставленную мной задачу, и в то же время ваше отсутствие минимально ослабит наши силы. Ничего личного – только холодный расчёт! Понимаешь?
- Так точно, товарищ капитан, – все ещё с обидой произнёс тот. – Разрешите идти?
- Идите! – я повернулся к Василевскому и козырнул. – Товарищ генерал-лейтенант, разрешите продолжить выполнение боевого задания?
Немного помедлил и добавил:
- А то нас здесь женщины или на куски разорвут, или насмерть зацелуют, что, впрочем, одно и то же.
- Да, капитан, выполняй, – коротко ответил Василевский.
И мы пошли обратно к моей машине.
На полпути генерал неожиданно развернулся лицом ко мне и заговорил вполголоса.
- А ведь мне там, у вас в штабе, капитан Тамбовцев говорил о таком. План "Ост". Зверства фашистов. Я не верил… Точнее верил, но не до конца, думал – преувеличивает. Ан нет, он даже преуменьшал. А ведь это мы виноваты... Не смогли спланировать, отразить...
- Товарищ генерал-лейтенант, вы лично ни в чём не виноваты. Кто же знал, что генерал Павлов – предатель? – меланхолически заметил я.
- Павлов не предатель, товарищ капитан, он просто дурак! – резко возразил мне Василевский.
- Ах, не предатель... Тогда, товарищ генерал-лейтенант, почему немцы, по натуре ужасные педанты, скрупулёзно рассчитывающие каждый свой шаг, смогли всерьёз поверить в смешную цифру в шесть недель, которые им понадобились бы, чтобы пройти от границы до линии Архангельск-Астрахань. А? Только в том случае, когда они уверены, что на одном или двух главных направлениях перед ними рухнет фронт. Это у них получилось в Литве и Белоруссии, так что делайте выводы сами.
И этот же план войны в течение шести недель позволил немцам перед её началом сделать всё, чтобы не насторожить нашу разведку. Сами знаете, что не было отмечено подготовки к зимней компании в России. Ни тёплых вещей, ни специального топлива и смазки... А уж после разгрома Западного фронта и прорыва немцев через Минск на Смоленск мы заимели то, что имеем. Понимаете, товарищ генерал?
- Понимаю! – Василевский поднял голову. – А что это за план войны в течении шести недель?
- Будете в нашем штабе, увидите сами. Спросите у полковника Бережного, что такое "План Барбаросса". – я вспрыгнул на броню. – У него есть на эту тему специальная литература, вам как генштабисту это будет весьма интересно.
Василевский молча кивнул, и полез через люк на командирское место.
6 января 1942 года. Утро. Женский лагерь советских военнопленных под Бахчисараем. Военврач 3-го ранга Алёна Лапина
Вот уже больше суток канонада гремит не только с юга, со стороны Севастополя, но и с северо-запада, примерно там, где расположены Евпатория и Саки. По лагерю ходят самые разные слухи, в том числе и такие, что всех нас при подходе Красной Армии немедленно расстреляют. Но большинству женщин-военнопленных было уже всё равно, лишь бы прекратились эти пытки голодом и холодом.
Шум моторов и лязг гусениц – танки. Конечно же немецкие, какие ещё танки могут быть здесь, в тылу. Вчера мимо лагеря весь день шли немецкие войска. Шли от Севастополя на север, туда, где сутки назад загрохотала канонада. Неужели наши высадили десант?
Но надежды на освобождение таяли с каждым часом. А вчера в полночь канонада стихла. И тогда наши женщины в бараках заплакали. Они поняли, что наш десант уничтожен. Сейчас немцы покончив с нашими бойцами, наверное, возвращаются – сытые, возможно, пьяные, довольные собой.
Слышим – танки свернули с дороги в сторону лагеря. Что бы это значило? Неожиданно затарахтели пулемёты, судя по звуку, немецкие МГ. Моя соседка по нарам и подруга, медсестра медсанбата Майка Селиванова, толкнула меня на земляной пол барака, – и откуда только силы взялись, – потом сама упала следом. Вовремя – по тонкой дощатой стене дробью простучала очередь. Пронзительно закричали раненые, сверху посыпался какой-то мусор. Пулемётчик бил сверху, с вышки, и даже те, кто успел подобно мне и Майе упасть на пол, не могли чувствовать себя в безопасности. Стало страшно, вот сейчас меня убьют...
В ответ на стрельбу с вышек раздался залп из множества автоматов и пулемётов. Потом грохнули орудийные выстрелы, от которых вздрогнули тонкие стены барака. На головы опять посыпался мусор. Пушки били почти в упор. Женщины лежали на холодном земляном полу тихо, как мыши под веником. Потом заполошная стрельба стихла. Со звоном лопнула проволока, сминаемая гусеницами танков. Лязг траков и урчание моторов совсем близко. Кто-то пронзительно завопил на русском с татарским акцентом.
– Жить хочу, пощадите, жить... – одиночный выстрел оборвал крик на полуслове. Тишина.
«Мамочка, – думала я, вжимаясь в утоптанную глину пола барака, – неужели наши? Иначе с чего бы это немцам убивать своих холуев?»
И тут где-то рядом, прямо за стеной раздаётся хрипловатый мужской голос:
– Товарищ капитан, смотрите... – а дальше прошла ни разу не повторяющаяся шестнадцатиэтажная словесная конструкция, в ходе которой боец выразил своё сожаление о том, что охрана лагеря умерла так легко и быстро.
Сердце у меня от волнения прыгнуло к самому горлу, – ... всё-таки – НАШИ! Слова "товарищ капитан" – они как пароль. Откуда здесь наши, почему на танках – это сейчас не так уж важно, главное, что это наши.
Со скрипом распахивается дверь в барак, вместе с неярким светом утра в надышанную полутьму врывается ледяной январский воздух, и голос, правда уже другой, чуть постарше:
– А ну, товарищи женщины, будьте любезны – выходите по одной, не задерживайтесь!
Свет ударил мне в глаза, заставив зажмуриться. Ледяной ветер легко пробил гимнастёрку и истрепанное нижнее белье, обжёг тело. Постепенно глаза привыкли, стали различимы детали. Я увидела дымящиеся руины барака охраны и изломанные трупы людей в мышастых шинелях. Разбитые вышки и свешивающееся с одной из них тело пулемётчика. Запах сгоревшего пороха и тротила, сладковатый соляровый перегар работающих танковых дизелей. Бойцы в одинаковой странной пятнистой униформе, лица разрисованы диагональными чёрными полосами, как у дикарей, даже сразу не поймешь, кто они такие и где их командир. Все вооружены ранее невиданными короткими карабинами с длинными изогнутыми магазинами. Пусть я была всего лишь военврач, но в оружии худо-бедно разбираюсь.
Танки, по зимнему заляпанные полустёршейся известью, мне тоже незнакомы. Но из-под белых пятен проглядывал не проклятый танкгрей, а привычный советский 4БО. Среди "пятнистых" были и чёрные бушлаты военных моряков. И оружие у них более привычное: СВТ, ППД, немецкие МП-40. Но видно было, что с "пятнистыми" они запросто, обмениваются куревом, пересмеиваются о чём-то о своём. На женщин смотрят с какой-то жалостью и сочувствием.
Я и мои подруги по несчастью, конечно, не верили немецкой пропаганде, будто нас, как изменников Родины, расстреляет НКВД, но всё же… А вдруг?
У одного из танков совещались два морских командира и пятеро "пятнистых". Обрывок фразы, долетевший оттуда вместе с ветром: « Товарищ генерал-лейтенант…», заставил всех дёрнуться. Пожилая санитарка, баба Маша, не иначе, как чудом дотянувшая до освобождения, душа и мать барака, с трудом доковыляла до группы морячков в чёрных бушлатах.
– А кто енто, сынки?
- Осназ РГК, мамаша! – ответил коренастый тоже немолодой старшина, отбросив в сторону цигарку. – Правильные бойцы, немцев душат, как удав кроликов...
И почти тут же раздался голос командира моряков.
– Старшина Ерёменко, нас оставляют для защиты лагеря. Возьми бойцов, пораздевай дохлых фрицев и полицаев. Им уже всё равно, а женщины мёрзнут.
Тем временем "пятнистые", торопливо побросав курево, порысили к танкам. Взревели на повышенных оборотах моторы. Пятясь задним ходом, с запрыгнувшими на броню бойцами, танки стали выбираться из лагеря.
- Оставляют, – вздохнул старшина. – Запомните, хлопцы, мудрую мысль: как сказал товарищ Рагуленко, хоть всех фрицев и не убьёшь, но к этому надо стремиться. Но, увы, сегодня не наш день. Будем няньками при женском поле.
– Хлопцы, – крикнул он своим подчиненным, – слыхали, что лейтенант сказал? А ну, бегом марш!
Когда оставшиеся в лагере моряки направились к бараку охраны, старшина повернулся к женщинам.
– Вы, дамочки, главное ничего не бойтесь...
Сзади подошёл лейтенант.
– А ты что тут делаешь, Ерёменко? Я же ясно сказал – возьми бойцов... Да и поищи там в развалинах, что-нибудь съедобное, что-то эти гады ведь жрали. Надо хотя бы раз по-человечески накормить женщин перед эвакуацией.
- Так точно, товарищ лейтенант, – козырнул старшина. – Приказ понятен, разрешите идти?
- Иди, старшина, – лейтенант посмотрел на столпившихся перед ним женщин, и представился: – Пётр Борисов, разведотдел штаба Черноморского флота, лейтенант. Бояться, действительно, не надо. Скоро придут машины и вы поедете в Евпаторию, в госпиталь. Там особист конечно поспрошает, это само собой, но если совесть чиста, то и вам ничего не грозит...
- Товарищ лейтенант, – я сделала шаг вперёд. – Военврач 3-го ранга Лапина. Нельзя нас сейчас кормить "по-человечески". Хоть и хочется, но нельзя. Нам сейчас есть понемногу надо, и лучше всего жидкое, а иначе так можно и умереть.
- Понятно! – Лейтенант озадаченно сдвинул на затылок шапку со звёздочкой. – Спасибо, товарищ военврач 3-го ранга, просветили.
И тут мы увидели, что это обыкновенный, пусть и опалённый войной, двадцатичетырёхлетний мальчишка с проседью на висках.
Уже позже, когда всех нас накормили горячим жидким бульоном, сваренным из немецких консервов, когда невиданный винтокрылый автожир привёз в лагерь врачей и почему-то кинооператоров, когда нас сажали в огромные тентованные грузовики неизвестной марки, наверное, американские, у меня вдруг шевельнулось предчувствие чего-то непонятного, что ожидало нас впереди. Обычная жизнь кончилась, началась неизвестность.
Тогда же и там же. Старший лейтенант разведотдела Черноморского флота Пётр Борисов.
Лязгая гусеницами, последняя боевая машина пехоты скрылась за поворотом дороги. Вот, до нас уже перестал доноситься надсадный гул дизелей. Наступила тишина. Слышался только свист штормового ветра, да чей-то тихий плач. Мне говорили про зверства фашистов, а я не верил. Думал, что это пропаганда. Не могут же люди быть хуже диких зверей! Ведь даже зверь не убивает бессмысленно. Оказывается, могут… Только вопрос: можно ли называть фашистов людьми?
Штабеля раздетых женских трупов, сложенные за бараками, говорят об обратном. Нелюди они. Там и есть самое настоящее место скорби. Это мы, мужчины, виноваты, что не смогли остановить врага и защитить наших женщин. Но нечего стонать! Ребята уже раздевают догола трупы охранявших лагерь эсэсовцев и полицаев. Надо составить список оставшихся в живых женщин.
Так, закончил, попросил их вернуться в бараки. Там хоть немного теплее. Девяносто пять человек осталось в живых – негусто. Примерно вдвое больше тел в штабелях за бараками. Ещё пятеро убито при обстреле бараков немецкими пулемётчиками с вышек. И тринадцать человек ранено, из них четверо тяжело. Подзываю к себе бойца с ранцевой рацией.
– Антонов, ко мне!
Эта рация по компактности, конечно, не идёт ни в какое сравнение с обычными для осназа ручными, но зато имеет куда больший радиус действия, позволяя связаться и со штабом бригады в Симферополе и с госпиталем в Евпатории. В придачу ко всему, имеет форму плоского металлического ящика с двумя лямками и весит двенадцать килограмм.
Связываюсь со штабом бригады. Дежурный связист переключает меня на начальника штаба подполковника Ильина. Докладываю обстановку. Всё сухо, точно, строго по делу. В ответ поступает сообщение, что к нам из Симферополя вышла колонна трофейных грузовиков, а с аэродрома Саки уже вылетел транспортный вертолёт с врачами и журналистами. Наша задача оставаться на месте и обеспечивать порядок и безопасность.
Командую своим бойцам, не задействованным в наблюдении за местностью, чтобы они оттащили с плаца тушки эсэсовцев и полицаев. Ворчат, но делают. Ведь транспортный вертолёт вот-вот прилетит. Вот ведь придумали люди, никакого сравнения с У-2. Сесть может хоть прямо на голову, а перевозит четыре тонны груза или два отделения пехоты. Слышен рокот двигателя, его не спутаешь с самолётом. Кажется, вертушка летит к нам! Точно, из-за поворота ущелья выныривает эдакий серо-голубой бегемотик с размазанными кругами винтов над фюзеляжем. Ага, пилоты увидели лагерь и теперь берут курс в нашем направлении.
Тогда же и там же. Чрезвычайная государственная комиссия по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков. Капитан Тамбовцев Александр Васильевич.
И чего мне только не доводилось делать в жизни! Будённовск и Беслан вроде обошлись без моего участия, в Кизляре был, но уже после бегства оттуда Радуева. Хотя то, что происходило там, больше всего в нашем времени подходит под определение фашизм. А тут весь Крым – один большой Беслан. Нацизм – это людоедство, поставленное на индустриальную основу.
Не успели мы проводить в Москву Санаева и двух наших связистов, как на связь с Саками вышел полковник Бережной. И конечно же, "обрадовал" меня новостью о моём назначении руководителем комиссии по установлению и расследованию фашистских злодеяний. Товарищ Василевский в разговоре, который состоялся перед самым его отлетом в войска, добавил в название комиссии слова "чрезвычайная государственная" и, как представитель ИВС, выписал мне вызывающий почтение у потомков мандат. С такой бумагой уж тыловых начальников я мог вертеть в любой позе, лишь бы на пользу дела. Хорошо, хоть в Керчь ехать не надо, на Багеровский ров смотреть, – там наверняка уже свои чекисты делом занимаются.
И вот первый вызов в женский лагерь военнопленных под Бахчисараем. Первый, потому что в Евпатории и Саках без нас всё запротоколировали. В лагере есть выжившие, поэтому в чрево вертолёта бойцы из комендантской роты торопливо забрасывают стопки шерстяных одеял. Вылетаем в составе: ваш покорный слуга, съёмочная группа телеканала "Звезда" – журналистка и оператор, доктор Сидельникова из состава госпиталя МЧС. На месте приказано привлечь к сотрудничеству старшего лейтенанта Борисова из местной разведки Черноморского флота.
Подлетаем. Дверь в кабину пилотов открыта, через неё, как на ладони, виден сам лагерь. Наша Ирочка подобралась, как кошка перед прыжком, и я её понимаю. Если бы этот материал можно было бы переправить обратно в 2012 год, он бы позатыкал чьи-то не в меру раскрытые пасти про добрых немцев и ужасных русских чекистах. Помнится, всё некий свидомый из Львива Грыц Нигилюк старался, всё про "доброго пана Хитлера" распинался.
Вертолёт идёт на снижение. Сейчас сядем.
Мы приземлились на плац – немцы его называют "аппелем" – перед бараками, спускаемся на грешную землю. Ого, а старлей-то знакомый, мы с ним той ночью в Евпатории пересеклись. Козыряет:
– Здравия желаю, товарищ... – ну да, мы как всегда, без знаков различия.
- Капитан, товарищ старший лейтенант, – помогаю ему я, – капитан Тамбовцев Александр Васильевич. Товарищ Борисов, доложите обстановку на настоящий момент?
В ответ он мне протягивает тетрадку, в которой карандашом, аккуратным ученическим почерком записаны фамилия, имя, отчество, звание и должность в РРКА, если есть, то и возраст... Почти в половине случаев вместо звания должности стоит сокращение "ЧСКК". Напрягаю свой могучий ум и получаю – "член семьи красного командира". Да и остальное, мягко сказать зашифровано. Например "вв 3р" означает – военврач 3-го ранга, "в.ф-р" – военфельдшер, "м-с" – медсестра, "с-н" – санитарка...
– Пять человек, пока вы летели – двое умерли... Перед самым освобождением немцы обстреляли бараки с вышек из пулемётов... – старлей смотрит куда-то мне за спину и краснеет.
Что же ты краснеешь, седой мальчик, старший лейтенант Петя? Оборачиваюсь. Ага, причина понятна, наша Ирочка тут как тут. Она бы и каблучками поцокала для вящего эффекта, но не ходят в поле на каблуках. Обычные резиновые сапоги, заляпанные грязью. Подходит, стаскивает варежку и, очаровательно улыбнувшись, суёт ему свою узкую ладонь, представляется:
– Ирина Андреева, корреспондент "Красной звезды". Товарищ старший лейтенант, расскажите как всё было?
А мой старый знакомый по кавказским делам, оператор Андрей Романов, возвышаясь за её спиной с видеокамерой вообще вводит бедного юношу в ступор. Есть такой "эффект камеры", который заставляет некоторых людей замирать подобно кролику перед удавом.
- Подожди, Ириша, минутку, – отмахиваюсь я от корреспондентки, одновременно делая Андрею знак прекратить съёмку. – Сейчас мы со старшим лейтенантом разберёмся с делами насущными...
Я поворачиваюсь к старлею, тот потихоньку отходит от гормональной атаки.
– Значит так, товарищ Борисов. Вопрос первый: в вертолёте доктор, у неё носилки, всех тяжело и среднераненых немедленно к машине. Они в первую очередь улетят в госпиталь обратным рейсом... Кроме того, там в машине полторы сотни одеял, надо бы раздать их женщинам, на улице не месяц май.
Лицо у Борисова светлеет, и он кивает уже вполне осмысленно.
– Ерёменко! – откуда-то появляется старшина, и старший лейтенант вполголоса объясняет ему задачу.
А старшина сообразительный попался. В одну сторону к баракам на носилках понесли стопки с одеялами, а в другую – раненных женщин. Одна из них совсем девочка, шестнадцать лет, дочь командира. Куда ранена, не видно, завёрнута в одеяло с ног до головы, но лицо бледное – ни кровинки. Минут через тридцать они уже будут в госпитале МЧС, развёрнутом в здании санатория имени Ленина.
Убедившись, что все идёт как надо, поворачиваюсь к старшему лейтенанту Борисову.
– А вот теперь, товарищ старший лейтенант, вы всё спокойно и не торопясь расскажете на камеру и покажете, что здесь и как. Потом мы побеседуем с вашими бойцами и освобождёнными из плена...
- А зачем это, товарищ капитан? – не понял Борисов. – Ведь мы уже охрану, того...
- А затем, что кроме охраны существует ещё и их начальство, которое тоже бы неплохо привлечь к ответственности после попадания в плен. Генерал Манштейн уже у нас в плену, а за остальными это тоже не заржавеет. Так что, товарищ старший лейтенант, начинайте.
Ирочка ещё раз очаровательно улыбнулась, Андрей поднял к плечу камеру, старший лейтенант вздохнул и начал рассказывать.
6 января 1942 года. 12:15. пос. Дуванкой. Позиции 8-й бригады морской пехоты Черноморского флота. Комбриг полковник Владимир Вильшанский.
Этот день, запомнился полковнику Вильшанскому надолго. Сначала в ответ на его донесение поступил грозный приказ контр-адмирала Октябрьского отступить на исходные позиции, грозящий полковнику трибуналом за самовольные действия.
Правда, несколько минут спустя к командиру бригады, совершенно запыхавшись, примчался другой посыльный с приказом генерал-лейтенанта Василевского: сдать участки на флангах соседям и продолжать наступление, имея общей целью соединение с передовыми частями отдельной мехбригады особого назначения в районе Бахчисарая. Подумав, Вильшанский выполнил приказ Василевского.
Сдав соседям свои участки на флангах немецких войск, бригада к девяти часам дня сосредоточилась напротив посёлка Дуванкой, последнего населённого пункта перед Бахчисараем. Задача – атаковать и захватить. Как будто не было изнуряющих двух месяцев боёв. Задача, поставленная наступательно, подняла боевой дух моряков, как будто даже вселила в них дополнительные силы. А ещё надежда на помощь с неба... И она не заставила себя ждать.
Лишь только советские моряки поднялись для отчаянного рывка в рост на пулемёты, как вдруг в небе снова появились винтокрылые штурмовики. На этот раз всего четыре штуки. Но немцам и этого хватило с избытком. Сверкнув ярко-голубым брюхом с большой красной звездой, винтокрылые пошли в атаку двумя парами на перекрещивающихся курсах. В немецкие пулемётные точки, бьющие по советским морякам с окраины села, снова огненными кометами полетели эрэсы. Увидев красные звезды, полковник Вильшанский слегка усмехнулся и отвесил лёгкий подзатыльник своему начальнику штаба:
– Эх, Петрович, а ты говорил – анг-лича-а-не-е?! Наши это, как есть, наши!
На немецких позициях повторилось то же самое, что было ночью, но в несколько меньшем масштабе и не с такими разрушительными последствиями. Лунного пейзажа не наблюдалось. Но пулемётные точки нежданные помощники подавили первой же атакой. Потом их внимание переключилось на что-то в глубине немецкой обороны, а моряки почти беспрепятственно сумели ворваться на окраину села. Начался штурм, бестолковый уличный бой, зачастую на пистолетной дистанции. Вместе с немцами в посёлке отчаянно оборонялись вояки крымско-татарского отряда самообороны, а попросту – полицаи. К этому моменту винтокрылые успели вернуться и теперь кружили над селом на небольшой высоте.
- Что же они не стреляют?! – скрипя зубами, бросил Вильшанский, посмотрев на небо. – Видят же всё!
- Так, какой там – видят, Львович, – ответил начальник штаба. – Вишь, каша какая, в своих боятся попасть!
- Ах, в своих боятся попасть? Ну так я щас им покажу, где свои, а где чужие!
И, повинуясь какому-то наитию, полковник вытащил из-за пояса ракетницу и выстрелил красной ракетой в дом старосты, превращённый немцами и татарами в хорошо укреплённый опорный пункт.
И, о чудо! Как говорится, "заклинание сработало". Обе пары резко развернулись и буквально снесли указанный дом эрэсами. Тут полковник волей-неволей вспомнил старого еврейского боженьку своего детства. Под немецкими бомбами не вспоминал, а тут вспомнил, ага! Потому что, когда эрэсы начали попадать в цель, всё вокруг заходило ходуном и начало подпрыгивать. От дома во все стороны брызгами полетели куски ракушечника и черепицы с крыши. Когда всё успокоилось и дым с пылью рассеялись, полковник, как и все его бойцы, поднял голову и увидел, что большого дома с толстыми стенами из ракушечника, дома, который выпил у них столько крови, этого дома больше нет. Просто нет. На его месте громоздятся груды неровно обколотого камня и битой черепицы с торчащими тут и там балками-стропилами.
Ещё минута, и во всем посёлке наступила тишина. Потом то там, то тут из окон домов начали высовываться белые тряпки, простыни, наволочки, привязанные то к стволу винтовки, то на ручку швабры. Немцы сдались, Дуванкой был взят. Не менее роты немецкой пехоты сложило оружие. А винтокрылые мстители с двойным винтом над кабиной продолжали выписывать круги в покрытом рваными облаками небе. Будто говоря немцам, стоящим на коленях, дрожащим от страха и пронизывающего ветра: «Смотрите, одно ваше неверное движение и...»
Полковника переполнило какое-то незнакомое чувство. В нём была и радость от выигранного боя, и осознание того, что дальше всё будет хорошо, и счастье от самого факта, что он дожил до поворотного момента в войне, когда мы будем бить, а немец только отбиваться. Очень волнительное и незнакомое, знаете ли, чувство.
Его бойцы тоже нет-нет, да и поглядывали в небо, а кое-кто из пожилых даже украдкой крестил стремительные тени, проносящиеся на фоне облаков. В половине одиннадцатого рота в пешем порядке выступила из Дуванкоя по направлению к Бахчисараю. До моста через речку Качу надо было идти восемь километров. Бригада одолела их форсированным маршем примерно за час пятнадцать. А что не пройти, если над головой висят ангелы-хранители. Правда, когда вышли из Дуванкоя, первая четвёрка куда-то улетела, но зато ей прибыла смена – два коротких пузатых аппарата с двумя килями.
У станции Сирень им пришлось немного пострелять, но немецкий взвод, не принимая боя, отступил по дороге на восток. Ничего не понимая, моряки почти бегом вышли к брошенному мосту через Качу и увидели... С той стороны, от Симферополя, лязгая гусеницами, двигались танки незнакомой полковнику Вильшанскому конструкции. Он поднял к глазам бинокль. Пыль из-под гусениц порывистый ветер сносил на восток, и в оптику было отлично видно, что танковую броню густо облеплял десант в форме незнакомого полковнику покроя. Винтокрылый эскорт не проявлял к приближающимся танкам никакой враждебности и, несмотря на выпущенную в ту сторону красную ракету, ну просто отказывался атаковать их и обстреливать. Полковник не знал, что и думать. Встречные не были похожи ни на немцев, ни на румын, ни на итальянцев. На советских они тоже похожи были мало... Но вот то, что кружилось сейчас в небе над головой полковника не было вообще похоже ни на что знакомое, и поэтому он рискнул, приказал:
– Без команды не стрелять!
На той стороне головная машина тоже подошла к мосту и остановилась. Из люка вылез высокий военный, с него сняли какой-то явно тяжёлый жилет, потом пятнистую куртку... Полковник Вильшанский поднял к глазам бинокль. Нет, зрение его не подвело, на той стороне среди пятнистых бойцов с карабинами незнакомой модели в руках, стоял человек, одетый в советскую генеральскую шинель и папаху. Вот он властным жестом отстранил окружающих и быстрым шагом пошёл через мост к морякам. По тому, как он шёл, было видно, что это действительно генерал, а не просто одетый в генеральскую шинель ряженый. Снова повинуясь какому-то наитию, полковник сделал вперёд шаг, другой. Потом встряхнулся и, раздвинув первые ряды своих моряков, зашагал навстречу генералу.
Они встретились примерно на первой трети моста со стороны Севастополя. Генерал сунул руку за отворот шинели и полковник вздрогнул, представляя как сейчас на свет появится маленький офицерский "вальтер"... Но вместо пистолета генерал вытащил свои "корочки" и протянул их Вильшанскому.
– Генерал-лейтенант Василевский, Представитель Ставки ВГК, – это было сказано таким уверенным тоном, что полковник понял: так оно и есть. Перед ним стоит человек, чья власть здесь превышает власть генерал-майора Петрова и контр-адмирала Октябрьского. Представляющий тут Самого...
Полковник раскрыл книжку и похолодел, все точно – настоящая! Вот и мандат Представителя Ставки вложен, коротко подписанный даже не Шапошниковым, а – "И.Ст."
- А это кто? – внезапно охрипнув, полковник кивнул в сторону противоположного берега.
- Осназ Ставки, великий и ужасный, – генерал-лейтенант улыбнулся, и обернувшись махнул рукой. – Вопросов им не задавать, в разговоры не вступать, всё, что связано с этой бригадой, имеет наивысший гриф секретности.
- И это тоже?! – полковник показал на кружащие над головой винтокрылые аппараты.
- И это тоже! – кивнул генерал, будто не замечая, что к ним сзади, лязгая бронёй, подходит бронированное чудовище со странно сдвоенной пушкой. – Но, товарищ полковник, если вы будете держать язык за зубами, то проживете долго и счастливо.
– А сейчас, – генерал показал на остановившуюся прямо у них за спиной машину, – полезайте на броню, у нас ещё много дел.
Часть 3. Процесс пошёл!
6 января 1942 года, 16:25. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего.
В кабинете Верховного царил хаос. Бойцы в форме полка Кремлёвской охраны вносили в него ящики, коробки, связки книг. Верховный и сам не утерпел, спустился вниз, постоял, посмотрел, как у подъезда разгружают два ЗИС-5. Среди кремлёвских бойцов в белых полушубках и таких же шапках выделялись двое в чёрных стеганых куртках странного покроя.
Большие металлические ящики, завернутые в прозрачную плёнку, заносили в подвал. Тут же суетился начальник Кремлёвского узла связи. Но погода не способствовала длительному наблюдению – с низкого серого неба сыпался мелкий снежок, да морозец был градусов под двадцать. Вождь махнул рукой, и снова поднялся наверх, в тепло кабинета.
Там уже все закончилось, бойцы ушли, а в приёмной вместе с Поскрёбышевым его ждал майор госбезопасности Санаев. Выглядел майор неважно. Будто не в Крым слетал, пусть и в январе, а на тот свет. И вернулся оттуда. Сталин сделал майору жест проходить и уже на пороге коротко бросил Поскрёбышеву:
– Мэня нэт, ни для кого! Ви поняли товарыщ Поскрёбышев?
Тот кивнул, и дверь в кабинет закрылась.
- Паччэму ви нэ выходылы на связ, товарыщ Санаев? Гдэ товарыщ Васылэвский? Что творытся в Крыму? Атвечайте! – от волнения у Верховного прорезался грузинский акцент.
- Товарищ Сталин, – не дрогнув лицом, майор Санаев вытянулся по стойке "смирно", – информация была настолько сверхсекретной и важной, что мы не рискнули передавать её в эфир по обычным каналам. Сейчас в Крыму творится такое, что всё, там происходящее, должно привлечь к себе самый жгучий интерес со стороны как германских, так и британских спецслужб. Из Крыма до Багдада не дальше, чем до Москвы, так что прослушивать наши радиопередачи они могут прекрасно.
Товарищ Сталин начал понемногу успокаиваться.
– И что же такое сейчас происходит в Крыму?
- Сегодня ночью, товарищ Сталин, была разгромлена немецкая группировка, выделенная для блокирования и ликвидации Евпаторийского десанта, – майор Санаев тоже немного расслабился. – А часом спустя наши механизированные части уже входили в ничего не подозревающий Симферополь. К утру, когда мы вылетели с аэродрома Саки, немцы уже потеряли все свои тыловые службы, их коммуникации перерезаны, до полного окружения их группировки оставались считанные часы.
- Вы сказали, что в Симферополь вошли наши механизированные части. Так наши или... – Сталин вытащил из пачки одну папиросу и взял со стола трубку. – Выражайтесь яснее, товарищ Санаев.
- Наши, товарищ Сталин, – ответил майор Санаев. – Более "наших" людей, чем потомки, найти трудно.
- Так вы считаете, что им можно безоговорочно доверять? – пальцы Сталина методично трамбовали табак в трубке. – Ви уверены в своих словах, товарищ Санаев?
Майор госбезопасности Санаев кивнул.
– Так точно, товарищ Сталин! В целом как соединению, отдельной механизированной бригаде доверять можно безоговорочно. Доверия заслуживает и её командир – полковник Бережной. Именно им спланирована и осуществлена Евпаторийско-Симферопольская десантная операция.
- Хм, – Сталин чиркнул спичкой. – А контр-адмирал Ларионов?
- С ним я ещё не встречался, товарищ Сталин, шторм помешал нам побывать на флагмане эскадры. По радио мы поговорили один раз, но учитывая действия палубной авиации, которая подчиняется именно командующему эскадрой, думаю, что он тоже заслуживает доверия. Только товарищ Сталин, есть одна просьба полковника Бережного...
- Говорите, товарищ майор госбезопасности, – пыхнул трубкой Верховный.
- Нельзя ли, товарищ Сталин, придать этой бригаде постоянный статус? С приказом о формировании, вручением боевого знамени, словом, всё как положено. Он, товарищ Сталин, просто настаивает на необходимости ритуала вручения боевого знамени, совмещенного с принятием советской присяги личным составом...
- Мы подумаем, товарищ Санаев, – Сталин задумчиво пыхая трубкой прошёлся по кабинету. – Хотя, есть мнение, что просьбу товарища Бережного нужно удовлетворить. Бригада сдала свой экзамен боем и достойна называться 1-й Отдельной Тяжёлой Механизированной Бригадой РГК. Да, именно так!
Вождь снял трубку.
– Товарищ Поскрёбышев, запишите: "Спецпошиву" в течении суток изготовить боевое знамя 1-й Отдельной Тяжёлой Механизированной Бригады РГК. Да, срочно!
Положив трубку, товарищ Сталин внимательно посмотрел на Санаева.
– Товарищ майор госбезопасности, я же вижу что вы ещё чего-то недоговариваете. Мне что, из вас каждое слово клещами тянуть?
Майор госбезопасности Санаев встряхнулся.
– Извините, товарищ Сталин, устал. Есть ещё два вопроса. Первый касается безопасной в отношении прослушивания и надёжной связи с нашими потомками. Поскольку всё, что с ними связано, имеет наивысший уровень секретности, доставленная мною аппаратура дальней связи из будущего с автоматической приставкой ЗАС...
- Что такое ЗАС, товарищ Санаев? Выражайтесь яснее... – прервал Сталин своего собеседник, хотя особого раздражения в его голосе слышно не было, скорее интерес.
- ЗАС, товарищ Сталин, – ответил майор Санаев, – это аппаратура, автоматически зашифровывающая голосовые переговоры. И это, между прочем, уже третий барьер на пути тех, кто желает подслушать, о чём вы, к примеру, будете разговаривать с генерал-лейтенантом Василевским или контр-адмиралом Ларионовым. И уж поверьте: и в Абвере, и в МИ-6, и в американской военной разведке отдадут всё, чтобы узнать подробности крымских событий.
- Третий барьер – это хорошо, – Сталин положил трубку на стол. – И что такое секретность, особенно в таком деле, это тоже товарищу Сталину объяснять не надо. Так может вы поясните, каковы первые два барьера?
- Во-первых, товарищ Сталин, это неиспользуемый в настоящее время радиодиапазон, слишком высокая частота для современных приёмников. А во-вторых, новый для нашего времени способ модуляции – частотный... Извините, я не связист, но это что-то вроде ВЧ связи, только беспроводной.
- Понятно... – Сталин снова прошёлся по кабинету взад вперёд. – И когда, товарищ Санаев, будет готов к работе этот ваш чудо-аппарат?
- Часа через полтора, товарищ Сталин. Аппаратура должна с мороза немного согреться в тёплом помещении. Тем более, что антенну к станции мы с собой не привезли, и теперь всё необходимое нужно срочно доставить со складов МВО. Если везти "родную" антенну, так нам понадобился бы ещё один такой самолёт. Начальника кремлёвского узла связи я уже, как говорят потомки, озадачил.
- Хорошо, товарищ Санаев, товарищ Сталин полтора часа подождет, он ждал и дольше... – Сталин с тяжёлым чувством посмотрел на майора госбезопасности Санаева. – А теперь... Какой третий вопрос вы оставили напоследок?
- Самый тяжёлый товарищ Сталин, – майор Санаев опустил глаза. – Тот самый, почему над кораблями наших потомков андреевские флаги, а их документы заверены печатями с двуглавым орлом.
- Ми проиграли эту войну? – резко бросил ему Сталин.
- Мы выиграли эту, может быть самую тяжёлую войну в нашей истории, но проиграли мир, товарищ Верховный Главнокомандующий, – с горечью ответил майор ГБ Санаев. – Но сначала... Лучше я ничего не буду говорить, просто язык не поворачивается. Прочтите всё сами. Позвольте?
Сталин кивнул, и майор ГБ Санаев, разорвав бумажный шпагат на картонной коробке с наклейкой "важное", достал толстую книгу в зеленой обложке. «История СССР. 1995 год», – золотом было оттиснуто на зеленой коже. Передав книгу Сталину, он сказал:
– Там есть закладка.
- Спасибо, товарищ Санаев, – Сталин открыл книгу.
Закладкой служила тысячерублевая купюра Государственного банка Российской Федерации. Сталин ещё раз хмыкнул, поднял глаза на майора, и неожиданно спросил.
– Товарищ Санаев, вы обедали?
- Никак нет, товарищ Сталин, ещё не успел, – вытянулся тот.
Сталин положил книгу на стол и нажал кнопку. В дверях появился секретарь.
– Товарищ Поскрёбышев, распорядитесь, чтобы накормили товарища Санаева и тех двоих, которые прилетели с ним с фронта.
Потом Сталин перевёл взгляд на майора.
– Товарищ майор, жду вас для продолжения разговора через час. То есть, ровно в 18:00...
Кивком отпустив майора, Сталин сел за стол и погрузился в чтение.
6 января 1942 года, 17:15. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего.
Сталин оторвался от книги в зеленой обложке и скрипнул зубами. Попробовал набить трубку, но папироса раскрошилась в пальцах и табак бесполезно рассыпался по столу.
- Маймуно веришвили, – выругался Сталин и подошёл к окну.
За плотной чёрной шторой ветер нёс все тот же бесконечный снег. Вернувшись к столу, вождь снял трубку телефона, дождался усталого "алло" и сказал:
– Лаврэнтий, зайды, ты мнэ нужен!
Потом вождь снова начал мерить ногами кабинет. Читать эту проклятую книгу больше не хотелось.
«Хотя, при чем тут книга? Книга не виновата, её авторы изложили историю такой, какой они её знали... – подумал Сталин и остановился. – А не заглянуть ли в эту коробку с надписью "Важное", интересно, что ещё туда положили товарищи потомки?»
Сталин сунул внутрь руку и извлек наружу толстенный и тяжёлый том, размером в четыре обычных книги. На обложке значилось "Геологический атлас СССР" 1988 года издания. С трудом донёс до стола и открыл первую страницу. В книгу был вложен незаклеенный почтовый конверт, подписанный: "тов. Иванову. Лично в Руки. Воздух". Хмыкнув в усы Сталин вытащил два сложенных вдвое листка бумаги, развернул первый и начал читать чёткий машинописный текст.
Одно из писем было от контр-адмирала Ларионова.
В чёткой и ясной форме командующий эскадры пришельцев из будущего рассказывал о предыстории похода к берегам Сирии, подробно описывал момент появления эскадры в 1942 году. В письме был перечислен полный состав эскадры, наличие военной техники, средств материально-технического обеспечения, топлива и боеприпасов. Был также указан радиус действия боевой авиации.
В конце письма была аккуратно выражена надежда, что помощь потомков в этой войне будет совсем не лишней и, несмотря на то, что свой СССР у них бессовестно украли, за этот потомки будут воевать с кем угодно, хоть с Гитлером, хоть с Черчиллем, хоть с Рузвельтом. Письмо было датировано полуднем пятого числа.
Сталин подошёл к карте и провел циркулем радиус в тысячу двести километров, хмыкнул. Можно использовать и против немцев под Москвой, только надо соответствующим образом подобрать цели, чтоб не получилась пальба из пушек по воробьям.
Второе письмо с изложением сил и средств, задействованных в Евпаторийской операции, было от полковника Бережного.
К удовлетворению товарища Сталина, полковник Бережной подтвердил, что командующий 11-й армией вермахта, генерал Манштейн уже больше суток "загорает" в "гостях" у потомков.
Сталин задумался, потом сделал на полях письма пометку – наградить участников захвата вражеского командарма. Вообще же всё окончательно выяснится лишь после установления надёжной связи с Василевским и Ларионовым, а пока...
Верховный Главнокомандующий, усмехнувшись в усы, убрал оба письма в свой личный сейф, где хранил документы с грифом "особой важности".
Дав себе слово не откладывать кота в долгий ящик, товарищ Сталин вернулся к атласу, нашёл по оглавлению карту полезных ископаемых и перелистнул на разворот 77-78 страниц. Вгляделся. Перехватило дух от обилия значков полезных ископаемых на карте СССР. Оказывается, в наших недрах есть всё, даже алмазы! Выдохнув, Верховный захлопнул том. Этой книге надо будет уделить отдельное время – это по-настоящему царский подарок. Сколько денег и времени смогут сэкономить геологи, – даже страшно подумать! Но пока отложим. Потом подумаем, кому всё это поручить...
Хотя известно кому – Лаврентию, кому же ещё. Но потом, завтра, сегодня у нас с ним другие вопросы. Хотя, почему бы и нет? Коротко обрисовать задачу, пусть от моего имени поставит вопрос перед Вознесенским. В первую очередь обращать внимание на нефть, алмазы и золото. Особенно – на точные данные по месторождениям нефти в Татарстане и на Севере. Нефть нужна фронту, нужна каждый день и чем больше – тем лучше. Особенно если её не надо будет возить из Баку. Да. А вот золото и алмазы, до которых так жадны капиталисты, можно безо всякого ленд-лиза превратить в новейшие машины и оборудование для заводов и фабрик. Настроение у Сталина сразу улучшилось.
«Но всё равно, – подумал он, скакнув мыслью, – проблему с Никиткой надо решать немедленно. Киев мы ему простили, тогда все хороши были, а тут оказывается дело куда как серьёзнее. Дело жизни и смерти всего СССР».
Резким движением Сталин смахнул в пепельницу рассыпанный табак и останки безвинно погибшей папиросы. Уже не спеша, спокойно набил трубку и закурил, размышляя над проблемой.
«Никитка – он ведь тоже не просто так. Большинство его назначило, оно же его, в конце концов, и сняло. Значит, – думал Сталин, – это было неправильное большинство, не наше, не советское. Вопрос Никитки можно решить одним движением пальца, вопрос большинства так не решишь, пальцев не хватит. Спасибо, проходили в тридцать седьмом. Сколько потом Лаврентий за Ежовым разгребал… Так, кажется, до конца и не разгрёб. Тут только кадровая работа, кропотливая, ежедневная и ежечасная».
В дверь постучали, заглянул Поскрёбышев.
– Товарищ Сталин, товарищ Берия.
- Пригласи! – кивнул Сталин.
- Здравствуйте, товарищ Сталин, – блеснули известные всему миру стекла пенсне.
- Здравствуй, Лаврентий, здравствуй, – Сталин дождался, пока Поскрёбышев плотно закроет дверь. – Долго тебя ждать приходится. Что, много дел? Хочешь, ещё добавлю? Помолчи пока, Лаврэнтий, дэло серьёзное, дальше некуда. Просто так я тебя от работы бы отрывать не стал. Помнишь, я попросил у тебя надёжного доверенного человека для одного важного дела?
Берия кивнул.
– Помню, товарищ Сталин, майор госбезопасности Санаев.
- Хорошо, что помнишь, – Сталин прошёлся туда-сюда по кабинету, обвёл рукой царящий вокруг беспорядок. – Ты, наверное, думаешь что товарищ Сталин собрался переезжать... Ты ошибаешься. Это всё привез твой майор ГБ из одного интересного места.
- Насколько мне известно, – Берия протёр платком запотевшие стеклышки пенсне, – вы, товарищ Сталин послали майора Санаева в Крым?
- Тебе правильно доложили, Лаврентий, – произнёс Сталин. – И это всё оттуда, из-под Евпатории.
- Так, подтвердилось? – Берия снова водрузил пенсне на нос.
- Более чем, Лаврентий, более чем. 2012-й год, восемнадцать боевых и вспомогательных кораблей, в том числе один авианосец и две подлодки, причём одна из них новейшая даже по тому времени. Почти пять тысяч человек личного состава, из них почти тысяча отборных головорезов, а остальные высококлассные специалисты, – Сталин обвёл рукой кабинет. – Это всё дар советскому правительству от благодарных потомков или, если хочешь, вступительный взнос в граждане СССР. Это если не считать почти разгромленной одиннадцатой армии. Теперь слушай, что я хочу тебе поручить...
Сталин сунул в руки Берии "Историю СССР".
– Читай внимательно, Лаврентий. Как выразился твой майор, "у меня язык не поворачивается сказать это". Храбрый человек! Другой, узнав такое, застрелился бы... – Сталин уже будто разговаривал сам с собой, не обращая внимания на быстро читающего Берию. – Но только мы с тобой Лаврентий стреляться не будем, а вот насчёт кое-кого, стоит подумать...
- Товарищ Сталин! – Берия поднял голову от книги, по лицу наркома пошли красные пятна. – Лысого клоуна исполнить?
Сталин взял со стола трубку.
– Лаврентий, Никитка тут не главный! Хотя, стоит подумать насчёт несчастного случая, в котором он может погибнуть... Только вот что, пусть это будет действительно Несчастный Случай, "троцкисты" с "немецкими и британскими шпионами" нам сейчас не нужны. Главное то, что мы сами допустили в ЦК и Политбюро столько троцкистской мрази. Присмотрись ко всем, кто в 1953-1956 годах состоял в списках ЦК. Главное, чтобы никто из них не пошёл на повышение. В случае малейших нарушений социалистической законности карай их по всей строгости. Военных привлекать только с моей санкции, особенно Жукова. Победим, он сам тебе повод даст, вполне уголовный, хоть под высшую меру подводи. По партийным бюрократам – вопрос жизни и смерти. Понятно?
- Так точно, товарищ Сталин! – Берия кивнул на книгу. – Разрешите ещё раз перечитать? Надо запомнить особо избранные фамилии...
Сталин посмотрел на часы.
– Скоро ко мне придёт твой майор Санаев со связистами ОТТУДА, делать мне прямую связь с Крымом. Для дела будет лучше, если он не будет знать, что ты в курсе операции... У тебя есть ещё десять минут...
6 января 1942 года, 18:25. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего.
Поскрёбышев открыл дверь, и майор госбезопасности Санаев, сделав знак связистам следовать за собой, набрался мужества и шагнул через порог. В каком настроении будет сейчас Верховный? Ведь за последний час ему пришлось узнать много крайне неприятных вещей… Товарищ Сталин сидел за столом и внимательно читал книгу. Другую книгу, как понял майор госбезопасности Санаев. В пепельнице дымилась трубка. На мгновение оторвавшись от чтения, Сталин сделал пометку на лежащем рядом листе писчей бумаги, и поднял голову.
– А, товарищ Санаев, ну заходи, заходи, – судя по всему, настроение товарища Сталина было вполне нормальным.
Санаев показал рукой на двух пришедших вместе с ним молодых людей в тёмно-синих комбинезонах без знаков различия.
– Разрешите вам представить лейтенантов связи Манкина и Овсянкина. Это именно им поручено смонтировать в вашем кабинете спецаппаратуру связи.
- Здравия желаем, товарищ Сталин, – почти хором сказали лейтенанты. – Разрешите приступить к монтажу?
- Приступайте, товарищи лейтенанты.
Сталин отодвинул в сторону книгу и встал из-за стола. Взяв из пепельницы трубку, он с огорчением увидел, что пока он увлечённо работал, та прогорела и погасла. «Да, бывает», – подумал он, выколачивая пепел.
В это время, один из лейтенантов втащил в кабинет... М-м-м! – Больше всего это напоминало какой-то телефонный аппарат-переросток. Второй нёс ещё один ящик поменьше и небольшой моток провода.
- Товарищ Сталин, куда это можно поставить? – отдуваясь, спросил тот из лейтенантов, что нёс аппарат.
Сталин молча показал на место на столе рядом с аппаратами ВЧ. Майор госбезопасности Санаев помог чуть сдвинуть телефоны в сторону, и аппарат из будущего занял своё место среди собратьев. Сталин наблюдал, как ловко и почти без слов работают связисты из будущего. Спросив, где находится розетка, один из них сунул в неё провода от какого-то приборчика. Посмотрел показания, покачал головой, и коротко бросил своему напарнику.
– Сто пятнадцать.
Тот повернул малый аппарат задней стороной к себе и щёлкнул каким-то рычажком.
– Готово!
Ещё минута, и малый аппарат включен в розетку, а уже к нему, в свою очередь, был подключен телефон-переросток. Ещё один щелчок, и на лицевой панели засветились два зелёных огонька и несколько красных.
– Готово, товарищ Сталин, разрешите проверку связи?
Верховный Главнокомандующий кивнул, и лейтенант нажал кнопку "1" и снял с аппарата трубку.
– Алло, лейтенант Овсянкин, проверка связи...
И после короткой паузы ответил кому-то:
– Да, так точно, товарищ полковник, из Кремля.
А затем, закрыв микрофон трубки ладонью, доложил:
– Есть связь товарищ Сталин!
- Кто на линии, товарищ Овсянкин? – медленно спросил Сталин.
- Полковник Бережной, товарищ Сталин.
- Покажите, как пользоваться вашим чудом техники, – Сталин протянул руку за трубкой. – На что тут надо нажимать?
Лейтенант в двух словах объяснил вождю народов, как нужно пользоваться аппаратурой ЗАС.
- Алло, товарищ Бережной? – произнёс Сталин и в ответ услышал чётко и ясно, как будто из соседней комнаты:
– Здравия желаю, товарищ Сталин!
- Здравия желаю, – Сталин придвинул к себе блокнот. – Доложите текущую обстановку в Крыму.
- Обстановка на данный момент такова. Сегодня, примерно в полдень, был деблокирован Севастополь. Остатки 11-й армии, бросив в ходе отступления тяжёлое вооружение, отступили в горную часть Крыма и на Южный берег. Всё материально-техническое обеспечение немецких частей вместе с армейским интендантством захвачено нами в Симферополе. Таким образом, наши войска обеспечены топливом и продовольствием за счёт трофеев, а немцы имеют на руках только носимый НЗ. Салгирский перевал надёжно удерживается нашим заслоном. Кроме того, около трёх часов дня батальон морской пехоты капитан-лейтенанта Бузинова и рота тяжёлых танков вышли на линию Турецкого вала.
- Ваших тяжёлых танков? – переспросил Сталин.
- Так точно, товарищ Сталин, наших, – ответил Бережной.
- Продолжайте, товарищ Бережной, – кивнул Сталин. – Или у вас по этому вопросу всё?
- Никак нет, товарищ Сталин, не всё. В смысле, не всё так приятно, как хотелось бы. Товарищу Василевскому так и не удалось сдвинуть с места Кавказский фронт. Генерал Козлов просто упёрся – и ни в какую. А тут, товарищ Сталин, дорог каждый час, если не каждая минута. Нас же всё-таки не так уж много – мы не армия, и не корпус, а всего лишь бригада. Так что иметь в своём тылу остатки немецких войск для нас непозволительная роскошь.
После совещания с генералом Василевским мы пришли к единому мнению, что нужно как можно скорее ликвидировать окружённые немецкие и румынские части и срочно собирать ударный кулак напротив Перекопа. Гитлеровское командование тоже сложа руки сидеть не будет и попробует восстановить положение, чтобы деблокировать остатки 11-й армии.
Товарищ Сталин, у нас имеются многочисленные факты зверских преступлений на территории Крыма немецко-румынских оккупантов и их крымско-татарских пособников против мирного населения и советских военнопленных. Нельзя ли в связи с этим для производства следственных действий прислать некоторое количество соответствующих специалистов из НКВД и Прокуратуры? Сейчас специальная группа из сопровождавших наше соединение военных журналистов и юристов тщательно фиксирует все факты. Юридически безупречные доказательства деятельности европейских "цивилизаторов" были бы крайне полезны как для внутреннего, так сказать, употребления, так и для внешней пропаганды.
- Хорошо, товарищ Бережной, мы подумаем над теми вопросами, которые вы озвучили, особенно над последним, – Сталин чиркнул карандашом в блокноте несколько строк. – Кстати, где сейчас товарищ Василевский?
- Час назад товарищ Василевский выехал обратно из Севастополя, ждём его прибытия в течении ближайшего времени, – ответил Бережной.
Сталин кивнул.
– Хорошо, как только он появится, пусть сразу позвонит. И ещё, где сейчас ваш КП?
- Пока не решилась проблема с Кавказским фронтом и остатками 11-й армии, мы разместили временный КП в Симферополе, товарищ Сталин. Как только местные части надёжно блокируют окружённую группировку, бригада и её штаб немедленно передвинутся на позиции на Перекопе. Пока просто опасно оставлять здесь всё без контроля – немцы могут попробовать вырваться из мышеловки и наломать дров. А на Перекопе напротив, перед нами пока оперативная пустота.
- Раз так, товарищ Бережной, – Сталин потянулся за трубкой, – может быть стоит двинуться дальше? К примеру, на Мелитополь.
- Никак нет, товарищ Сталин, – ответил Бережной. – Сейчас выгоднее укрепить Перекоп и принять немецкий контрудар на заранее подготовленную оборону. Авиацию на южном направлении мы им выбили, и как только стихнет шторм, продолжим эту работу дальше
У нас есть надёжные способы ведения контрбатарейной борьбы – именно так мы вывели из строя немецкую артиллерию под Саками. И кроме того, сейчас по приказу товарища Василевского на территории Крыма собирают все брошенные немецкие орудия. В Симферополе, как я уже говорил, захвачены в числе прочих трофеев и армейские снарядные парки. Сколько будет орудий крупных калибров, я точно сказать не могу, ни никак не меньше двух-трёх сотен стволов. На станциях Симферополь и Джанкой удалось в целости и сохранности захватить немецкие эшелоны с боеприпасами. Расчёты сформируем из наших освобожденных военнопленных и бойцов СОР и Кавказского фронта. И пусть тогда немецкая пехота и танкисты наносят контрудар без авиации и поддержки артиллерии. Так, как это делали бойцы Красной Армии летом сорок первого. А когда они выдохнутся, вот тогда мы и пустим вперёд собранную в ударный кулак свою бронетехнику. А это...
- Понятно, товарищ Бережной, мы обдумаем этот вопрос, – Сталин сделал паузу. – А скажите, товарищ Бережной, вы принимали присягу СССР?
- Так точно, товарищ Сталин, принимал, ещё в 1982 году, при прохождении срочной службы.
- Тогда, товарищ Бережной, поздравляем вас с подтверждением звания полковник, утверждением в должности командира бригады и награждением орденом Ленина за освобождение Крыма по совокупности. Но последнее мы отложим на недельку, когда станет окончательно ясно, в какую сторону сложилась эта самая совокупность. До свиданья, товарищ полковник.
- До свиданья, товарищ Верховный Главнокомандующий, – с бешено бьющимся сердцем Бережной положил трубку. Ну и что, что ему однажды Путин руку жал... Это же СТАЛИН, если он руку пожмёт, потом её месяц можно не мыть.
А товарищ Сталин, положив трубку на аппарате потомков, взялся за аппарат ВЧ, соединяющий его с Генеральным Штабом.
– Борис Михайлович, здравствуйте. Распорядитесь там, чтобы Козлов срочно передал управление войсками Кавказского фронта генералу Василевскому и немедленно вылетал в Москву. Да, дело срочное. Спасибо, я надеюсь, что вы сделаете всё, как положено...
6 января 1942 года, 21:05, Симферополь, аэродром Сарабуз. КП Первой Отдельной Тяжёлой Механизированной Бригады ОСНАЗ РГК.
Генерал-лейтенант Василевский вошёл в штабной кунг, на ходу расстегивая промокшую шинель. Шторм плавно перерастал в проливной дождь. Как и предсказывал хронопрогноз погоды, началась распутица.
- Ну, как дела, товарищи? – Василевский сунул в руки адъютанту сначала мокрую насквозь папаху, потом и шинель. – Погода мерзкая, ветер и льёт как из ведра!
- Дела как в сказке, – буркнул полковник Бережной, оторвавшись от монитора, – чем дальше, тем страшнее. Вертушки всем кагалом второй раз румынские позиции под Карагозом проштурмовали. Хорошо отработали, на совесть. А этот козёл, простите генерал Козлов, будто клятву дал – ни шагу вперёд! Кажется, нам удалось нащупать штаб румынского генерала Аврамеску, именно его части "держат" наш Крымский фронт. Как стемнело, я выслал туда группу своих орлов, пусть пощупают генерала за волосатый сосок. Если не получится взять живым, ребята обещали привезти голову в пакете. Да кстати, – Бережной встал, – недавно установлена постоянная прямая радиотелефонная спецсвязь с Москвой. Звонил товарищ Сталин просил вас перезвонить, сразу как приедете.
- Отлично, товарищ полковник! Давно?
- Да уж больше двух часов назад, – полковник Бережной заглянул в свой блокнот. – Примерно в полседьмого. Вон, товарищ Василевский, в углу стоит аппарат, прямая линия на Москву: Кремль, товарищ Иванов.
Немного помедлив, генерал лейтенант Василевский подошёл к аппарату. Снял трубку и дождался, пока длинные гудки не сменились знакомым голосом.
– Алло, слушаю.
Слышно было до невозможности хорошо.
- Здравия желаю, товарищ Сталин, генерал-лейтенант Василевский на проводе.
- Как там у вас дела, товарищ Василевский? – было слышно как Сталин хмыкнул. – А то мне тут доложили, что товарищ Козлов игнорирует представителя Ставки...
- Так точно товарищ Сталин, игнорирует, – Василевский тряхнул головой. – В настоящий момент в центральной части Крыма нами достигнут полный успех. Разгромлена немецко-румынская группировка под Саками, нами взяты Симферополь, Джанкой, Бахчисарай. Деблокирован Севастополь. На данный момент мы имеем несколько групп немецких окруженцев. И самая сильная и боеспособная из них, это как раз та, что противостоит Кавказскому фронту. Остальные части 11-й армии подверглись сильным ударам, утратили тяжёлое вооружение и крайне деморализованы. А эти пока ещё не ощутили на себе удар товарищей потомков. Правда, пока я был в Севастополе они нанесли... – Бережной показал два пальца, – два бомбоштурмовых удара по немецко-румынским позициям под Карагозом. Я был там, где в своё время был нанесён аналогичный удар под Севастополем. По идее под Карагозом живого места не должно остаться, но войска Кавказского фронта по-прежнему ни с места.
- Товарищ Василевский, вам не нужно ни в чём убеждать меня. Товарищ Сталин и сам понимает, что в Крыму замечательно проведена одна из тех операций, когда, как говорится, готовить, только портить. Мне уже известно, какую роль сыграли товарищами потомки в деле освобождения Крыма. Товарищ Сталин понимает, что товарищ Козлов, неверно оценив обстановку, ставит столь многообещающую операцию под угрозу срыва.
Там, в своём Кремлёвском кабинете, Сталин сделал паузу чтоб затянуться трубкой.
– Мы приняли решение отозвать товарища Козлова в Москву в распоряжение Ставки. Ви, товарищ Василевский, должны временно принять управление Кавказским фронтом на себя и довести эту операцию до конца. Немедленно вылетайте в Феодосию и принимайте дела. Но не забывайте и про всё остальное. Угроза со стороны остатков 11-й армии должна быть ликвидирована в течении двух суток. Пользуйтесь своими полномочиями по полной программе. А они у вас немаленькие. Вам всё понятно, товарищ Василевский?
- Так точно, товарищ Сталин, всё!
Василевский перевёл дух
– Товарищ Сталин, у меня есть несколько просьб...
- Говорите, товарищ Василевский...
- Товарищ Сталин, как насчёт приведения потомков к присяге и официального приказа о формировании бригады и вручения боевого знамени? Бойцы и так дерутся неплохо, но признание их статуса должно устранить почву для недомолвок. А то в наших частях опять пошли слухи, будто в Крыму высадились белогвардейцы. И что самое плохое, распространяют слухи некоторые тыловые политработники Черноморского флота и Приморской армии. Так и до беды недалеко...
- Спасибо за предупреждение, товарищ Василевский. Я попрошу товарища Берия внимательно разобраться с этими отдельными товарищами – действительно они нам товарищи или это только кажется. С приказом на формирование спешить не будем, подождём до завершения активной фазы операции, тогда и приведём наших потомков к присяге, а заодно возьмём подписку о неразглашении по уровню ОВ. Ведь каждый из них секретоноситель самого высшего уровня. Боевое знамя срочно изготовят, завтра в Крым возвращается майор госбезопасности Санаев, он и привезёт. Что ещё?
- Товарищ Сталин, я плохо разбираюсь в военно-морских делах. Нельзя ли сюда хоть на несколько дней прислать товарища Кузнецова? Всё равно все флоты, кроме, пожалуй, Черноморского, фактически бездействуют. Ну, разве что воюет Северный флот, но товарищи потомки говорят, что товарищ Головко там хорошо справлялся всю войну. А вот товарищ Октябрьский мне здесь в связи с новыми обстоятельствами очень не нравится. Ну и, товарищ Сталин, не вечно же я буду в Крыму... Нельзя ли генерала Козлова заменить на генерала Рокоссовского? Думаю, он вполне созрел для должности комфронта...
- Кузнецов и Рокоссовский... – Сталин помолчал. – Не слишком ли много просите, товарищ Василевский? Хотя…
Снова последовала пауза.
– Мы полагаем, что к вашему пожеланию надо прислушаться. Я совсем недавно разговаривал с товарищем Ларионовым. Он тоже просил прислать товарища Кузнецова. Только, пожалуй, надо добавить к двум названным вами фамилиям третью... Пусть им будет товарищ Берия. Ненадолго, дня на три или на недельку. Ведь наши новые друзья – это самый большой секрет СССР. И именно товарищу Берия этот секрет охранять. Вы согласны со мной?
- Так точно, товарищ Сталин, согласен. – генерал-лейтенант Василевский вытер платком мокрый лоб.
- Ну вот и хорошо, товарищ Василевский, выполняйте, – и Сталин повесил трубку.
Генерал-лейтенант опустился на жёсткую скамью рядом с аппаратом. Ноги не держали. Кажется, ему удалось добиться всего, чего только возможно, но было ощущение, что что-то идёт не так. И дело даже не в визите Берии, а в чём-то ещё. Хотя это может быть всего лишь глупая мнительность, и надо начинать действовать.
- Вячеслав Николаевич, – обратился он к Бережному, – мне срочно нужно вылететь в Феодосию.
7 января 1942 года, 07:00. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего.
Раннее утро, за окнами ещё темно. Сталин читал. Читал всю ночь. Круг света от настольной лампы с зелёным абажуром падал на книгу, а по углам кабинета таилась полутьма. За пределом круга света, лежал с закрытой крышкой аппарат потомков, именуемый ноутбук. Его очередь ещё придёт, хранимая на нём информация безбрежнее любого океана. Просмотрев только оглавление библиотеки, Сталин пришёл в лёгкую оторопь от обилия книг. А ведь были ещё и фильмы.
После пары часов работы на этом аппарате начали болеть глаза. Лейтенант Овсянкин, обучавший вождя работать на американском приборе китайской выделки, предупреждал, что поначалу так оно и будет, пока глаза не привыкнут к новому способу чтения.
Последовав совету, Сталин закрыл крышку и отодвинул ноутбук в сторону. Выпил крепкого чая с лимоном, немного походил в раздумьях по кабинету и взялся за книги, благо они тоже несли очень важную информацию. Чувство осознания того, как много этой информации надо вобрать в себя и переработать в наикратчайшие сроки, было сродни самому настоящему ощущению физического голода. Поэтому Вождь дал себе слово, что ближайшее время посвятит насущному. Году 1942, который довольно-таки неплохо начался, но кто его знает, как пойдёт дальше.
По мере чтения хроники Великой Отечественной войны, волосы у Верховного буквально зашевелились. Он ощутил себя человеком, который шёл в тумане по горной тропе, и вдруг налётевший порыв ветра разогнал туман и путник увидел в двух шагах от себя бездонную пропасть.
Ещё поздним вечером, сразу после разговора с адмиралом Ларионовым, вождь вызвал к себе кремлёвского врача и потребовал для себя таблетку американского препарата фенамина. Врач попытался было возражать, ссылаясь на то, что это лекарство небезопасно, а сам товарищ Сталин совсем не молод... но Верховный посмотрел на него таким взглядом, что тот замолчал, потом убежал и через несколько минут принёс требуемое.
После таблетки спать расхотелось совершенно. Он положил перед собой раскрытый том, два листа бумаги и два остро отточенных карандаша – синий и красный. Верховный методично, не пропуская ни одного дня, пополз по хронике, выписывая в "красный список" виновников катастроф, а в "синий" – авторов побед. Если фамилия в этом списке уже была, то товарищ Сталин ставил рядом жирный плюс. Красный список выходил довольно солидным, как и перечень тех несчастий, которые ждали СССР в течении ближайшего года.
Сталин прикрыл глаза, размышляя. Набил трубку, закурил, прошёлся по кабинету. Покосился на аппарат связи с потомками. Молчит. Потом на раскрытую книгу с картой боевых действий на 1942 год. В той истории немцы рвались на юг к бакинской и грозненской нефти. Как будет в этот раз ещё неизвестно, но пускать их дальше совершенно не хочется. Как и терять пару миллионов штыков в очередных котлах. Немцев нужно упредить и сорвать их планы. Шиш им, а не Сталинград и Баку.
Эх, не зря генерал-лейтенант Василевский попросил назначить на Кавказский фронт Рокоссовского. Его фамилия в синем списке с четырьмя жирными плюсами. Верховный Главнокомандующий подошёл к большой карте, висящей на стене, и застыл перед ней в раздумье. А что если вот так... Использовать Первую Отдельную Тяжёлую Механизированную бригаду ОСНАЗ РГК как таран.
Верховный чиркнул карандашом от Перекопа до Изюма... Под прикрытием авиации потомков. И потом обратно! Вместе с 57-й, 9-й, и 37-й армиями. Изюм-Лозовскую операцию как таковую отменить. Но подготовку к наступлению на этом участке фронта не прекращать... Эти силы и понадобятся для новой операции по окружению и уничтожению 1-й танковой группы генерала Клейста. Сложность в том, что особой мехбригаде надо будет проделать пятисоткилометровый путь дважды. Один раз как рейдирующему соединению, а второй раз, после дозаправки, как лидеру Юго-Западного фронта. Или обратно их возвращать не стоит? Посмотрим, может пополним техникой и используем на другом участке фронта.
Командующий Южным направлением, товарищ Тимошенко... Сталин опять задумался. Стоит ли одному из виновников Харьковского разгрома летом 1942 года, доверять проведение столь ответственной операции? Этот вопрос можно решить и позже, но решить его обязательно надо. Риск в таком деле недопустим. Вон он, красный список, буквально вопиёт о том, что Красная армия в основном перестала терпеть неудачи, когда эти товарищи были удалены с фронта.
Верховный сделал запись в свой блокнот: в течении недели подыскать для Южного направления и Юго-западного фронта нового командующего.
Сделал и задумался: а кого? Снимать туда Конева? Так Калининский фронт втянут в отчаянные бои под Москвой, и Конев нужен там... Разве что прямо перед операцией, когда Рокоссовский полностью войдёт в курс дела в Крыму, перебросить туда Василевского... Вот это мысль! Василевский справится!
По завершению операции у нас будет на один фронт меньше. А Тимошенко отправить в Ташкент, ТуркВО командовать.
Верховный вытащил из сейфа листок со списком подразделений, из которых состояла мехбригада. И сел за стол... Ещё раз вчитался – и взялся рукой за голову. Меймуно веришвили! Ну почему мы перед войной не проектировали эти самые бронетранспортёры, не говоря уже о боевых машинах пехоты, как у потомков? А самоходные орудия? Сколько было жалоб на то, что артиллерия отстаёт?! А самоходная не отстанет! Так, что там у нас было такое? Наши разработанные в ходе войны 76-мм на базе Т-60, 122мм на базе Т-34 и 152мм на базе КВ… Пока только для механизированных частей. Что у них с личным составом? Батальон капитан-лейтенанта Бузинова товарищ Василевский своей властью в бригаду влил. Хорошо. Но вот потомки, чтобы этот батальон их не связывал, посадили его на броню танков и в грузовики, которые должны были перевозить боеприпасы. А вот это плохо, грузовики эти там не просто так. И если добавить туда ещё хоть одно подразделение, то и грузовики кончатся, совсем. А пехоты в составе бригады очень мало, чего не скажешь про технику, кстати, крайне зубастую. На будущее надо будет дать поручение на базе танка Т-70 разработать лёгкий гусеничный транспортёр открытого типа... Вооружение? Пулемёта ДШК на зенитной турели пока хватит. И пехоту, если что, поддержать сможет, и от налёта авиации прикроет, и дополнительного усложнения техники не потребует. А если с чем ДШК не справится, значит это задача для танков и артиллерии.
Но это на будущее, чтобы через полгода-год мы смогли сформировать другие аналогичные мехбригады. Потомки показали, что тактика блицкрига отнюдь не монополия немцев. Надо только иметь соответствующую технику, обученных и подготовленных бойцов. Там где пеший красноармеец будет брести сутки, мотострелок домчит до цели за два часа. Пока ещё у СССР нет возможности сделать механизированной всю армию, но вот несколько подобных бригад для выполнения особо важных задач нам уже по силам. Сталин прошёлся взад-вперёд по кабинету, посасывая трубку. Потом снял трубку телефона:
– Борис Михайлович, как там Рокоссовский? … Что, сдал армию своему заму и едет в Москву? … Хорошо, как только приедет, сразу же ко мне. Дело особой важности. … Да, по вновь открывшимся обстоятельствам есть мнение назначить товарища Рокоссовского командующим Крымским оборонительным районом вместо генералов Козлова и Петрова. Да, Борис Михайлович, выяснилось, что товарищ Козлов не оправдывает нашего высокого доверия. Как кстати, есть о нём какие-нибудь известия? Никаких... А подтверждение о получении приказа имеется? … Хорошо, когда товарищ Козлов объявится, будем разговаривать с ним по-другому...
Не успел Верховный повесить трубку, как неожиданно запиликал аппарат потомков. Недоумевая о причинах внезапного звонка глубокой ночью, товарищ Сталин поднял трубку.
– Слюшаю!
- Здравия желаю, – заговорила трубка, – товарищ Сталин, докладывает генерал-лейтенант Василевский. Товарищ Козлов не хочет сдавать фронт, он требует Вашего личного письменного распоряжения.
В голову Верховного ударила горячая волна раздражения.
– Дай его сюда, он там у тэбя рядом?
- Так точно, товарищ Сталин, рядом, – ответил Василевский.
Сталин начал медленно и размеренно говорить в трубку:
– Слюшайти, Козлов! Ви что, решили в генерала Стесселя поиграть? Так ведь и ви не Стессель, и я вам ни Николашка. Нэ помилую! Нэмэдленно сдавайте фронт и вылетайте в Москву за новым назначением, а иначэ... Иначэ поедите, нэсколько дальше и в сторону Севера. Тэбэ понятно?!
Неожиданно в трубке сухо щёлкнул выстрел, потом послышалась короткая возня и упало что-то тяжёлое.
- Что там у вас, товарищ Василевский? – недовольно спросил Сталин.
- Да, товарищ Сталин, тут у генерала Козлова начальник охраны чересчур нервный оказался, за пистолет схватился, – ответил Василевский. – Бойцы товарища Бережного его и скрутили. Нет, товарищ Сталин, никто не пострадал.
- Хорошо, что не пострадал, – Сталин сделал паузу. – Генерала Козлова арэстовать за нэвыполнэние распоряжений Ставки. Возьмите его с собой в Симферополь и оттуда отправьте в Москву первым же самолётом. Всё! И, товарищ Василевский, Ви где сейчас находитэсь?
- В Феодосии, товарищ Сталин. – ответил Василевский.
- А как вы говорите со мной – по линии бригады? – Сталин успокоился, и кавказский акцент из его речи почти полностью исчез.
- Товарищ Сталин, я говорю по мобильной рации через коммутатор узла связи бригады.
- Понятно, товарищ Василевский, жэлаю вам успеха. До свиданья.
И Сталин положил трубку. В дверь заглянул Поскрёбышев:
– К вам товарищ Берия.
В это время часы пробили семь утра – вот-вот должны были подойти Кузнецов и Рокоссовский...
- Зови, – сказал Сталин.
- Здравия желаю, товарищ Сталин, – Берия снял пенсне и глянул на вождя покрасневшими от бессонницы глазами. – Что-нибудь случилось?
- Доброе утро, Лаврентий, – товарищ Сталин махнул рукой в сторону стола, показывая то ли на стопки книг, то ли на аппарат для связи с потомками. – Как всегда появились вопросы в связи со вновь открывшимися обстоятельствами. Есть мнение, что тебе, товарищ Берия, необходимо съездить в Крым, посмотреть на месте, что там и как. Основной твоей задачей будет, во-первых, оценить морально-идейное состояние наших потомков. Василевский Василевским, он военный, и этим всё сказано... Но тут надо будет копнуть чуть поглубже. Вот только на верность коммунистической идее налегать не стоит, товарищ Хрущёв и его последователи сумели так эту идею опоганить в глазах потомков, что теперь нам долго придётся отмывать её от этой грязи.
Надо подумать о выделении в бригаду хороших политработников. Можно, к примеру, направить туда "Дорогого Леонида Ильича". А мы посмотрим, что с ним сделают благодарные потомки: прибьют на месте или расцелуют в губы. Не смотри на меня так. Да, да – того самого, Леонида Ильича Брежнева. И вообще, кто сказал, что у товарища Сталина нет юмора?
Во-вторых, необходимо определить потребности потомков в материально-техническом снабжении. Понять, что мы сможем им дать непосредственно со складов, а что придётся производить специально, при том, что это производство нам по силам. И наконец, что из необходимого им мы произвести не сможем, и когда и насколько от этого снизится их боеспособность. В-третьих, именно тебе... м-м-м "лучший менеджер всех времён и народов", предстоит возглавить работу по воспроизводству технологий потомков в наших условиях. И не смотри на меня так... "Там" ты потянул ракетный и атомный проекты. Причём тогда, когда никто не мог подсказать тебе, что и как. Лаврентий, я считаю, что в этих условиях, ты способен на большее. Ты же у нас инженер, почти. И не мотай головой как конь, всё равно мне больше не на кого возложить этот груз. А делать это дело всё равно надо.
- Так точно, товарищ Сталин! – Лаврентий Павлович нацепил на нос пенсне и поднял голову. – Я готов выполнить любое задание партии и правительства.
- Ну, вот и молодец, – Сталин прошёлся по кабинету. – Вместе с тобой поедут Рокоссовский и Кузнецов. Но у них свои задачи. Рокоссовский примет командование Крымским оборонительным районом, а Кузнецов будет разбираться, как мы наилучшим путём можем использовать флотскую группировку потомков. Пока в деле только их авианосец, который служит плавучим аэродромом. Впрочем, оставим флот морякам. Но ты, Лаврентий, одним глазом всё равно присматривай за всеми...
В дверь тихонько вошёл Поскрёбышев:
– Товарищ Сталин, там...
- Кузнецов или Рокоссовский? – быстро спросил Сталин.
- Оба, – ответил Поскрёбышев.
- Зови, – сказал вождь, делая Берии знак пока помолчать.
Военачальники вошли и замерли у порога. Что они могли подумать, увидев рядом со Сталиным Берию? Но ни у того, ни у другого на лице не дрогнул ни один мускул, нервы у них и в самом деле были железные. Сталин дождался, пока оба отдадут ему честь и отрапортуют, потом кивнул. Сделав шаг назад, так, чтобы Берия, Кузнецов и Рокоссовский оказались вместе, Сталин негромко сказал:
– Товарищи, есть мнение возложить на вас миссию особой важности...
По выражению лиц и Кузнецова и Рокоссовского было видно, что они отчаянно пытаются сообразить, какая именно задача может соединить столь разных людей. Николай Герасимович Кузнецов, тридцатисемилетний адмирал и Нарком Военно-Морского флота, один из самых успешных русских и советских адмиралов после Макарова и фон Эссена. Константин Константинович Рокоссовский, сорокапятилетний генерал-лейтенант, талантами ничем не уступавший знаменитому Жукову, и в то же время лишенный его хамства и мародёрских замашек. Ну и Лаврентий Павлович Берия, сорокатрёхлетний партийный и советский деятель, Народный Комиссар Внутренних Дел, куратор множества секретных проектов. Ничего общего.
- Но, товарищ Кузнецов и товарищ Рокоссовский, порученная вам миссия связана с делом Особой Важности. В случае нарушения режима секретности… Словом, вы понимаете, какую ответственность вы на себя берёте... У вас, товарищи, есть последний шанс отказаться.
Кузнецов мотнул головой:
– Товарищ Сталин, лично я никогда не отказывался ни от выполнения приказов командиров, ни от поручений партии.
Рокоссовский кивнул, соглашаясь.
– Товарищ Сталин, сейчас идёт война, и любое ваше поручение я воспринимаю как боевой приказ. А его нужно исполнять любой ценой.
Сталин взял со стола два уже заполненных Поскрёбышевым бланка расписок.
– Товарищи, вот подпишите это, и приступим.
Он внимательно посмотрел на Кузнецова. Да так, что тому стало не по себе.
– А вам, товарищ Кузнецов, категорически запрещается без моего личного разрешения передавать нашим западным союзникам любую информацию. Ещё раз повторяю, любую... А то может произойти... нэстчастье. Ладно, надеюсь, что в этот раз... Подписали? Ну и отлично!
Верховный взял со стола большой пакет из плотной бумаги и протянул его Кузнецову.
– Посмотрите, товарищ нарком, может быть, это вас заинтересует?
В пакете были фотографии. Чёткие, яркие, цветные. Корабли незнакомых футуристических очертаний под старорежимными андреевскими флагами. И среди них огромный авианосец, на широкой корме которого надпись большими бронзовыми буквами – "Адмирал Флота Советского Союза Николай Кузнецов". И всегда невозмутимый и сдержанный адмирал, пожалуй, впервые в жизни был близок к обмороку. Ноги у него подкосились, и он без разрешения Верховного присел на краешек стула. Сталин понимающе усмехнулся, и чубуком трубки разгладил свои прокуренные усы...
Пока адмирал, с трудом вышедший из ступора, дрожащими руками перебирал фотографии, генерал-лейтенанту Рокоссовскому был вручён другой пакет. Хищные бронированные машины с острым носом и сдвоенной пушкой в маленькой конической башне, а под ними подпись: "БМП-3Ф". Большие приземистые танки, опирающиеся на могучие гусеницы, из широких плоских башен торчат длинноствольные пушки почти корабельных калибров. Подпись под фотографией "танк Т-72". Нечто на танковом шасси, увенчанное коробчатой конструкцией, напоминающей пчелиные соты. Подпись "ТОС-1А Солнцепёк" Большой грузовик с массивными колесами, с пакетом труб вместо кузова, отдалённо напоминающий систему залпового огня БМ-13, и подпись "РСЗО Смерч". Бойцы в окопах в незнакомой форме грязно оливкового цвета, странно бочкообразные в груди и с ног до головы увешанные оружием. У нескольких в распахнутом вороте тужурок видны полосатые тельняшки. Ни одной знакомой модели оружия: ни карабины с длинными изогнутыми магазинами, ни пулемёты нельзя привязать ни к одной стране мира. Правда, среди них, как свои среди своих, привольно расположилось несколько краснофлотцев с самозарядными винтовками Токарева в руках. Подпись под фото "Позиции батальона морской пехоты "Балтика" под Саками 05.01.42". Ещё одно фото. На нём немецкий генерал в кителе, фуражке и – о конфуз! – в кальсонах, окружённый бойцами в чёрных комбинезонах, странных круглых шлемах с забралами. И подпись – "Генерал Манштейн в гостях у Спецназа ГРУ"...
Товарищ Сталин прервал затянувшуюся паузу.
– Товарищи, должен вас заверить, что всё это не шутка и не фотомонтаж. Это есть! И именно вам с этим теперь предстоит работать. Именно эта сила, внезапно появившаяся в нашем мире из 2012 года вечером 4 января, разнесла в пух и прах 11-ю германскую армию и практически уже освободила Крым. Вы, товарищ Рокоссовский, назначаетесь командующим Крымским оборонительным районом, который будет включать в себя все наши части дислоцированные в Крыму. Но главной вашей ударной силой должна стать Отдельная Тяжёлая Механизированная Бригада ОСНАЗА РГК.
Но в вашу задачу будет входить не только окончательная очистка Крыма от немецких оккупантов. Используя свои таланты и мощь наших потомков, вы, товарищ Рокоссовский, должны провести операцию стратегического значения по разгрому и окружению южного фланга группы армий Юг. Все материалы по планируемой операции находятся в этом пакете, – Верховный передал Рокоссовскому ещё один пакет. – Здесь пока только общие цели и задачи, детальный план операции вам необходимо разработать в недельный срок. Для разработки операции приказываю привлечь товарища Василевского и командира ОТМБ-1 полковника Бережного. У полковника, может быть, и нет вашего военного таланта, товарищ Рокоссовский, но зато у него много знаний, которых у вас нет. Соедините свой талант и его знания – и дайте нам большую победу.
Теперь вы, товарищ Кузнецов... Ваша задача: прибыв на эскадру из будущего, выяснить боевые возможности как каждой отдельной боевой единицы, так и эскадры в целом. Как Нарком военно-морского флота СССР, вы должны разработать максимально эффективные способы применения этой силы в войне с фашистской Германией. В общем, примите эти корабли под своё руководство.
Контр-адмирал Ларионов, командующий этой эскадрой, очень хорошо о вас отзывался. Да и их флагманский корабль носит ваше имя. Не опозорьте такого доверия и уважения к себе.
На этом всё. Товарищ Берия свои инструкции от меня уже получил. Если что, и штаб особой мехбригады, и флагман эскадры имеют со мной прямую связь. Поскольку дело масштаба ОВ, то, – Сталин провел рукой по аппарату связи, – при любой проблеме выходите на связь немедленно. А теперь всё, товарищи, самолёт ждёт!
7 января 1942 года, 15:15. Примерно на полпути между Констанцей и Севастополем:
Мерно гудят моторы бомбардировщиков. Целых три девятки грозных He-111H первой группы 100-й бомбардировочной эскадры мерно месят винтами воздух в заоблачной восьмикилометровой выси. Перед ними поставлена задача – утопить пережидающую шторм на траверзе Евпатории большевистскую эскадру. В составе которой – вы только подумайте! – даже авианосец. Ведет асов люфтваффе к цели командир группы майор Гельмут Кюстер. Над головами пилотов, стрелков и штурманов вечно голубое на такой высоте небо. Слепящее полуденное солнце, сейчас, в январе, стоит довольно низко над горизонтом по правому борту. С той стороны немецкие стрелки не ждут никакой угрозы, ведь там, в двух сотнях километрах турецкий берег. Внизу бушует шторм и большевистский авианосец сейчас беспомощен. Налёт будет, как всегда внезапным и уничтожающим. Позавчера в полдень группа, совершавшая перелёт по маршруту Мэркиш-Фридлан-Саки приземлилась на аэродроме под Констанцей, потому что конечный пункт назначения оказался захваченным большевистским десантом. Вчера весь день погода была нелётная, над Констанцей бушевал ураганный ветер. И только сегодня, когда всё немного притихло, метеорологи наконец разрешили вылет.
Никто их немецких пилотов, даже Кюстер, не знал, что они уже стали жертвенными барашками. Ещё тридцать пять минут назад двадцать семь отметок появились на радарах "Кузнецова". Большая высота, это знаете ли, ещё и высокая радиозаметность. Пятнадцать минут назад от взлётной полосы аэродрома Саки оторвались два Истребителя Миг-29К. Именно так, Истребители с большой буквы. И теперь костлявая уже замахнулась своей косой над головами гансов, фрицев и людвигов. А они, наивные, об этом, что называется, ни сном, ни духом.
Две появившиеся на горизонте чёрные точки стрелки бомбардировщиков не заметили, потому что те зашли со стороны солнца. Экипажи Хейнкелей оставались в полном неведении до самого последнего мгновения, когда, как им показалось, из солнечного диска на головную девятку обрушились очереди из пушек. Вместо отстрелянных при сопровождении самолёта товарища Василевского ракет, техники подвесили под крылья истребителей по две спаренные контейнерные пушки ГШ-23-2 калибром 23 миллиметра. Эти пушечные контейнеры были позаимствовано из комплекта подвесного вооружения ударных вертолётов. В результате получился шквал пушечного огня. Немецкие самолёты не загорались, нет. Они просто рассыпались на части от попадания одного-двух снарядов. Надо ещё сказать, что майор Скоробогатов вместе с ведомым зашли на цель с такого ракурса – справа, чуть сзади и сверху, – что головная девятка состворилась в единую цель, где каждый снаряд отыщет свою жертву. Ну, а радар и прицельно-навигационный комплекс сделали их стрельбу убийственно точной.
Пилоты и штурманы следующих девяток сначала увидели только плотный поток пушечных трасс рубинового цвета, которые перечеркнули небо и обрушились на головную группу. Два бомбардировщика из крайней правой тройки, ведущий и правый ведомый, сразу же камнем пошли к земле. Один, крутясь в беспорядочном штопоре, с оторванным почти у центроплана правым крылом, другой – с развороченной пилотской кабиной. Немецких лётчиков не спасло хвалёное бронестекло-флинтгласс, рассчитанное только на пули винтовочного калибра. Ещё секунда, и тридцатимиллиметровый снаряд попал ведущему левой тройки в район кабины нижнего стрелка. Взрыв оторвал хвостовое оперение вместе с куском фюзеляжа по самый центроплан. Вы видели, как падает топор? Бомбардировщик с оторванным хвостом идёт вниз столь же изящно.
Потом в одной точке пространства-времени совместились немецкая бомба в бомболюке самолёта майора Кюстера и русский тридцатимиллиметровый пушечный снаряд выпущенный майором Скоробогатовым. В результате бурной страсти, вспыхнувшей при их встрече, самолёт Кюстера превратился в огромный огненный шар. Когда немецкие лётчики второго и третьего штаффеля снова обрели способность видеть, впереди уже не было ни одного самолёта. Хотя нет, один Хейнкель, густо дымя повреждённым правым двигателем быстро снижался к поверхности облаков. Ослеплённые вспышкой взрыва самолёта командира группы, немцы не успели рассмотреть, ни кто их атаковал, ни куда нападавшие скрылись. Штурмана и стрелки бомбардировщиков встревожено крутили головами в поисках безжалостных убийц, но видели только безмятежную голубизну неба, да белопенную поверхность облаков. Два стреловидных силуэта выпали из облаков слева-снизу и из мёртвой зоны пошли в атаку на второй штаффель. На этот раз немцы видели, кто и как их убивал. На атакующих самолётах затрепыхались огненные светлячки стреляющих пушек. Один в носу и по два спаренных под крыльями. Эфир заполнили проклятия и крики отчаянья. Кто-то ругался, кто-то молился, а кто-то безумно хохотал. Всё это с ужасом слышали офицеры штаба группы, оставшиеся на аэродроме в Констанце. Минули длинные как вечность пятнадцать секунд, и второго штаффеля тоже не стало. Командир третьего штаффеля гауптман фон Конрад отдал казалось бы единственно верный в такой ситуации приказ: «Снизиться, уйти в облака, и пробиваться к цели поодиночке. Хайль Гитлер!»
Резко опустив нос, немецкие бомбардировщики быстро преодолели те восемьсот метров, что отделяли их от белоснежной поверхности облачного одеяла. И началась народная русская забава – весёлая игра в жмурки. Только вот тот, кто ищет, имел радар и был зряч. А вот тот, кто пытался спрятаться, оказался слепым простаком.
Майор Скоробогатов и его ведомый лейтенант Галкин, стреляя по отметке ИЛСа, уничтожали немецкие бомбардировщики один за другим. Экипаж гауптмана фон Конрада остался в воздухе последним и теперь летел неизвестно куда, стараясь делать непредсказуемые зигзаги. Что угодно, лишь бы от него отстали. Крым совсем недалеко, они выбросятся с парашютами, лишь бы только ветер отнёс их на землю. Ужасные воздушные ямы кидали самолёт вверх и вниз. Чтобы облегчить машину, штурман давно уже высыпал в море бомбовый груз – не до него сейчас.
Вот в разрывах облаков показалась покрытая белопенными барашками поверхность моря. А впереди, в нескольких километрах, благословенная полоска берега. Ещё чуть-чуть. Две русские стрелы вывалились из облаков вслед за ними. Трасса одиночного снаряда слева, сдвоенная трасса справа. Хейнкелю был чётко указан желаемый курс. Русские самолёты, как назло, находились в мёртвой зоне сразу для всех огневых точек, и немецким стрелкам осталось только скрипя зубами от злости разглядывать удивительные стреловидные силуэты.
- Курт, куда они нас ведут? – коротко бросил гауптман своему штурману, как только убедился, что вырваться не получится.
- На аэродром Саки, герр гауптман, – ответил тот. – Скажи, Герман, мы сможем что-нибудь сделать?
- Только застрелиться, Курт. Нас предупреждали уже два раза, на третий раз по русскому обычаю ... – гауптман рассмеялся, и щёлкнул языком.
- Откуда ты знаешь, Герман? – не поверил штурман своему командиру.
- От отца. Он приехал в Германию из России в двадцатом. Он был одновременно немцем и русским офицером, как и бесчисленные поколения фон Конрадов до него. Знаешь, первый из фон Конрадов в России служил ещё Петру Великому, а это вполне почтенная история, больше двухсот лет.
- Может ты, Герман, и язык знаешь? – обернулся штурман к своему командиру.
- Конечно, моя матушка, Ольга Ивановна, урождённая Титова, немного научила меня "разьговиаривать по рюсски". Смотри вперёд Курт, кажется, уже видна полоса?
- О, да, герр гауптман. Тогда, если что, может договоришься с русскими чтобы нас не расстреляли, по крайней мере сразу? – пошутил штурман.
- Попробую, но ничего не обещаю, – ответил фон Конрад, выворачивая тяжёлый бомбардировщик в створ полосы. Порывы бокового ветра швыряли машину как пьяную, не давая точно прицелиться для захода на посадку.
– Ведь мы ещё вполне можем банально разбиться из-за плохой погоды. И как эти русские рискнули взлететь в такую круговерть?
- Сплюнь через левое плечо, Герман, мы на верном курсе.
- Если я плюну через левое плечо, то попаду не в чёрта, а в ефрейтора Земана, нашего стрелка... Ха, Ха, Ха.
Гауптман опустил вниз рычаг выпуска шасси и на приборной панели зажглись две зелёные лампочки. Осталось совсем немного, ещё чуть-чуть... С замершим от ужаса сердцем пилот опустил свой Хейнкель на полосу и заглушил оба мотора... Будь, что будет!
К остановившемуся примерно посредине полосы бомбардировщику уже бежали солдаты в незнакомой форме, не похожей ни на советскую, ни на немецкую. В лоб гауптману уставился чёрный зрачок автоматного ствола.
– Вылазь, фриц, и хенде хох!
- Я не Фриц, я Герман! – так же по русски попробовал пошутить фон Конрад.
- Да хоть Йозеф, всё равно вылазь, – ответил русский, сдобрив, впрочем, свою фразу многоэтажной матерной конструкцией. – Приехали, трамвай дальше не идёт...
7 января 1942 года, 15:35. Борт транспортно-пассажирского самолёта ПС-84. Фронтовой аэродром в пригороде Ростова.
Спецборт Ставки совершил первоначально незапланированную посадку на фронтовом аэродроме. Во-первых, когда спецборт миновал Воронеж, поступил приказ забрать на этом аэродроме ещё одного пассажира. Некоего бригадного комиссара Брежнева Леонида Ильича, назначенного на должность комиссара ОТМБ-1 ОСНАЗ РГК. Во-вторых, чуть позже, когда спецборт уже подходил к Ростову, из Симферополя пришло сообщение, что вылет истребителей сопровождения задержится минут на сорок. К Евпатории, на заоблачной высоте, приближалась неожиданная неприятность. Спецборт Ставки должен был ожидать прибытия истребительного прикрытия на земле. Услышав о том, что пару майор Скоробогатов – лейтенант Галкин подняли на перехват немецких бомбардировщиков, полковник Ольхович мрачно усмехнулся. Он свёл с этими парнями знакомство накоротке и в воздухе, и на земле, так что теперь даже немного жалел немцев. Ведь эти не отпустят ни одного, а если бой ещё и над январским Чёрным морем, то выпрыгнувшие с парашютом, вполне успеют позавидовать сгоревшим заживо. Потому что ледяная вода – как тот же огонь, лишь более медленный.
Полковник посадил свой транспортник на небольшой аэродром в пригороде Ростова. Базировалась там сборная солянка из истребителей. И-16 и МиГ-3 стояли в капонирах, укрытые маскировочными сетями. ПС-84 отогнали в сторону от полосы, но маскировать не стали. В связи с событиями двух последних суток внезапный налёт немецкой авиации был бы чем-то вроде ненаучной фантастики. Летчики этого полка сами летали на разведку в Сталино и видели мелкий винегрет из алюминия и стали, "изготовленный" из немецкого аэродрома. Бортмеханик распахнул дверь и спустил трап, в салон ворвался уличный воздух. После московского морозца погода тут была сырая, температура воздуха стояла где-то возле нуля.
Минуты через две возле самолёта остановилась покрашенная в грязно-белый цвет эмка. Из неё вылез высокий, худой бригадный комиссар в белых комсоставовских полушубке и шапке. С собой у него были только маленький фанерный чемоданчик. Подбежав к самолёту, бригадный комиссар обратился к бортмеханику:
– Товарищ, этот борт летит в Симферополь?
- Да, этот борт летит в Симферополь, – в проёме самолётной двери сверкнули знаменитые стеклышки пенсне. Нарком внутренних дел спускался по трапу размять ноги. Да и по технике безопасности не положено находиться в самолёте во время заправки. – А вы, товарищ, бригадный комиссар, кто такой?
- Бригадный комиссар Леонид Брежнев, товарищ народный комиссар внутренних дел, два часа назад получил приказ срочно прибыть в Симферополь и вступить в должность комиссара Первой Отдельной Тяжёлой Механизированной Бригады ОСНАЗ РГК.
- А, "Дорогой Леонид Ильич", – протянул Берия, и в душе у Брежнева, только что гордого и самоуверенного, шевельнулись страшные подозрения. – Вот вы-то нам и нужны! Шутка…
- Вы всё людей пугаете, Лаврентий Павлович? – вслед за Берией по трапу спустился майор госбезопасности. – Товарищ бригадный комиссар, будьте добры, расписочку ОВ.
- А вы кем будете, товарищ майор госбезопасности? – начал приходить в себя после начальственной шутки Брежнев.
- А я в этой бригаде начальник особого отдела, – майор госбезопасности Санаев мечтательно улыбнулся. – Местная кровавая гебня, так сказать. Ах, товарищ Нарком, как бы мне хотелось чтобы эти сказки оказались былью. Уж я бы некоторым выписал путевку в оздоровительный лагерь в Магадан...
Он снова повернулся к Брежневу.
– Товарищ бригадный комиссар, если буквы ОСНАЗ РГК вам о чём-нибудь говорят, то вы и сами должны понимать, что вся бригада находится под грифом ОВ.
- Понимаю, не маленький, – широко улыбнувшись, Брежнев взял уже заполненный бланк и, бегло прочитав, подписал. – Эх, где наша не пропадала!
Тем временем из самолёта на землю спустились Рокоссовский и Кузнецов. Последними самолёт покинули первый пилот полковник Ольхович и штурман капитан Лапочкин. И как водится у русских людей, когда нечего делать и надо ждать, все отошли в сторонку и, отвернувшись от ветра, закурили. Ну, а курить возле самолёта, когда заправщик уже сунул шланг в бак – это занятие для смертников. Если сразу сам не взорвёшься, потом особист расстреляет. Контролировать заправку у самолёта остался бортмеханик. Не успело высокое начальство выкурить по одной папиросе, как к ним подошёл лётчик в звании майора.
– Иванов Виктор Петрович, командир этого полка. Чем-нибудь кроме заправки могу вам помочь? Может быть обед?
- Да нет, товарищ майор, спасибо, – Берия поёжился под полушубком. – Заправимся, дождёмся нашего эскорта из Симферополя и полетим...
Он повернулся к Ольховичу.
– Ведь так, товарищ полковник?
- Эскорт задерживается товарищ нарком. Пара Скоробогатова отражала попытку налёта немецкой авиации на Евпаторию. Пополнят боекомплект, дозаправятся и вылетят.
- Ну и как там? – С интересом спросил Берия.
Ответ полковника Ольховича ввёл майора Иванова в ступор.
– Как всегда, товарищ нарком. Хейнкели-111, полная группа, три девятки. Результат: двадцать шесть сбито, один принудительно посажен в Саках. Судя по эмблеме на трофейном самолёте – из сотой бомбардировочной эскадры. Их как раз ждали в Крыму примерно в это время.
Лётчик истребитель минут пять не мог понять: может, это начальство так шутит... Потом решился, и осторожно спросил:
– Товарищ нарком, а может вам в эскорт мои ребята подойдут? У меня сейчас как раз есть свободное звено, ведущий – старший лейтенант Покрышкин...
Майор Санаев показал тремя пальцами себе на грудь и кивнул. Берия сначала нахмурился, потом просветлел лицом:
– А, майор, понял, тот самый Покрышкин, – чем опять ввёл майора Иванова в недоумение.
Откуда же всесильный Берия знает никому не ведомого старшего лейтенанта? Дальше стало ещё страннее. Берия посмотрел на командира истребительного полка:
– Знаете что, товарищ Иванов, мы возьмём ваш эскорт. Но только вместе с нашим. У меня прямой приказ другого "товарища Иванова" лететь дальше только с эскортом из Симферополя. Когда-нибудь гриф секретности будет снят, и вы поймёте почему. Но мы не сразу вернём вам товарища Покрышкина. Возможно там, в Симферополе, с ним кое-кто захочет поговорить. Я надеюсь, что завтра утром ваше звено сможет вернуться в полк после выполнения особого правительственного задания.
Майор Иванов тяжело вздохнул. По его лицу было видно, что он в очередной раз убедился в истинности фразы "инициатива наказуема" – сам предложил помощь, и вот теперь полк может лишиться хорошего лётчика. И взять свои слова назад никак невозможно.
Минут через двадцать, когда заправка была закончена, а бортмеханик успел осмотреть, казалось, каждую заклепку, к группе командиров и генералов, подбежал бортрадист спецборта.
– Товарищи получено сообщение от майора Скоробогатова. Они будут над нами примерно через пять минут.
Полковник Ольхович растоптал унтом недокуренную папиросу и повернулся к Берии.
– Ну что, товарищ нарком, на взлёт?
7 января 1942 года. 16:05. Симферополь. пос. Сарабуз. КП ОТМБ-1 ОСНАЗ РГК. Командир бригады полковник Бережной.
Настроение в штабе царило приподнятое. Только что пришло сообщение о том, что батальон "Балтика", внезапно для противника ударивший от Салгирского перевала при поддержке 8-й бригады морской пехоты, в ходе скоротечного и ожесточённого боя взял Алушту. Окружённая 11-я армия вермахта теперь была разрезана на две части. Наступающие от Балаклавы советские войска уже вышли к мысу Сарыч, всё дальше и дальше отгоняя немцев от Севастополя.
Неоправданно пассивно вёл себя только Черноморский флот, но адмирал Октябрьский генералу Василевскому не подчинялся и пока чудил как мог. Пока – это потому, что на фоне всех прочих успехов, как мне кажется, Верховный и с Октябрьским разберётся. И, скорее всего, пошлёт его вслед за генералом Козловым, который в данный момент сидит у нас на "губе" рядом с Манштейном. Правда есть и неприятности – румынский генерал Аврамеску, сволочь, застрелился при попытке захвата. Но ничего, кобыла с возу – бабе легче, зато теперь простые румынские солдаты дезертируют и сдаются пачками. Тем более, что и зам генерала, полковник Раду Корне, был убит при бомбоштурмовом ударе.
Но время не ждёт, мы бежим с ним наперегонки. Сегодня утром батальон "Севастополь" был снят с позиций под городом своего имени, погружен на станции Бахчисарай в вагоны, и сейчас движется к станции Армянск. Поступили сообщения, что немцы уже пытались прощупать позиции батальона капитан-лейтенанта Бузинова на Перекопе. Правда, пока силы были не слишком-то серьёзные, всего пара рот. Но в скором времени надо ожидать настоящей истерики. Наверняка, прямо сейчас в немецких тылах путём снятия со спокойных участков, с бору по сосенке формируется вражеская группировка, которая, по замыслу Клейста, должна будет восстановить положение и разгромить нас. Ага, щаз! Мы ещё посмотрим, кто кого разгромит, массаракаш?!
Но часы тикают, и действовать надо быстрее. Если быть честным, то "Балтику" тоже надо снимать из-под Алушты и гнать на Перекоп. Но под рукой нет части, способной заменить её там. От 8-й бригады полковника Вильшанского после штурма Алушты, хорошо, если осталась пара рот, а сам полковник тяжело ранен и лежит в нашем госпитале в Евпатории. Как сказал главврач госпиталя профессор Антонов, его жизнь сейчас вне опасности.
Звонок с узла связи:
– Получено сообщение: спецборт Ставки со спецпассажирами вылетел из Ростова в направлении Симферополя. Посадка на аэродроме Сарабуз – семнадцать часов, плюс-минус пять минут.
Это что же интересно за спецпассажиры такие? Прошу соединить меня с ведущим пары эскорта, майором Скоробогатовым. Времени ещё около часа, и прежде чем сообщать о прилете спецборта генерал-лейтенанту Василевскому, необходимо все выяснить самому.
- Михаил Николаевич, как там у вас дела? – вот ведь надо же: майор вполне приличный человек, а имя-отчество как у Саакашвили.Шучу! Со всеми бывает, но не у всех проходит.
- Всю нормально, Вячеслав Николаевич, – хмыкнул майор. – Скоро будем у вас, готовьтесь встречать гостей.
- А что за гости, товарищ майор? – спросил я без всякой задней мысли.
- Знаешь что, товарищ полковник, сядь на стул и покрепче держись двумя руками, а то упадёшь, – майор хихикнул, а в моей душе шевельнулось странное предчувствие...
- Сижу! Держусь! – коротко бросил я в трубку.
- Пассажир номер один – Берия Лаврентий Павлович. Пассажир номер два – Кузнецов Николай Герасимович. Пассажир номер три – Рокоссовский Константин Константинович, Пассажир номер четыре – твой новый комиссар Брежнев Леонид Ильич. Помнишь такого? Пятый – твой новый начальник особого отдела и старый знакомый – Санаев Иса Георгиевич. Ну и местное начальство прицепило к нашему эскорту ассистентов. Ведущий пары Миг-3 – Покрышкин Александр Иванович, пока ещё не маршал, а всего лишь старший лейтенант. Ну, что скажешь?
- Песец фрицам, пусть на шнурках вешаются, – отвечаю. – Берия тут всех на подоконниках в трусах застроит, как во время оно, а то распустились. Ну а Рокоссовский с Кузнецовым... это... это я скажу тебе, серьёзно. И означает сие, что переносится центр тяжести зимней кампании из-под Москвы на юг. Ну, а "дорогой Леонид Ильич"... Товарищу Сталину просто на глаза попался, тем более что он тут рядом при штабе Южного фронта комиссарствовал. Ну ладно, Михаил Николаевич, потом поговорим. Конец связи, пока.
Я положил трубку и принялся думать…
Это назначение и Ильичу Второму проверка на вшивость, и нам... Могуч, Виссарионыч, могуч. Короче, явно что-то задумано, и мы в этом оркестре будем первой скрипкой. Но главное – не зарваться и не взять на себя слишком много... А сейчас, товарищ Василевский... Снимаю трубку:
– Товарищ генерал-лейтенант, здравия желаю. Получено сообщение о том, что возвращается ваш спецборт, полковник Ольхович и все, все, все... Кто все? Ну, во-первых, товарищи Рокоссовский и Кузнецов, как вы заказывали. Во-вторых, Нарком Внутренних Дел Лаврентий Палыч Берия, которого вы не заказывали, но, очевидно, он прилагается к заказу в нагрузку. В-третьих, на должность начальника особого отдела в нашей бригаде возвращается майор госбезопасности Санаев – жив, здоров и невредим. Значит, начальству все его и ваши действия понравились, он любим и обласкан. В-четвёртых, в бригаду назначен комиссар. Но это уже товарищ Верховный Главнокомандующий лично в нашу сторону пошутил. Комиссаром назначен некто бригадный комиссар Леонид Ильич Брежнев.
Своим ГРУшным умом делаю вывод – Верховному наш план понравился, и теперь его будут быстро-быстро воплощать в жизнь. Значительно хуже то, что немцы, как и ожидалось, активно стягивают резервы к Перекопу. Вы, товарищ генерал-лейтенант, как хотите, но бригаду в течении суток необходимо сосредоточить на линии Турецкого вала. Один батальон я туда уже бросил. Теперь вот сижу и думаю – как забрать из-под Алушты второй? Да так, чтобы немцы не отбили её обратно.
Что, 8-я бригада морской пехоты? Бригада полковника Вильшанского, считайте, полностью уничтожена, теперь её надо отправить в тыл на пару месяцев и ждать, пока раненые из госпиталей вернутся, да пополнение обучение пройдёт... Сам Вильшанский в госпитале, а бойцов от силы на пару полнокровных рот осталось. Если бы нас флот с моря поддержал, то сломать можно было хотя бы слабейшую группировку немцев – Судакскую. Так Октябрьский не мычит, не телится, и вообще ведёт себя как-то странно. Я думаю, приезд Лаврентия Павловича поможет разобраться в его командной "импотентции". У него, видите ли, шторм... А что товарищ Ларионов? Так ему товарищ Сталин запретил тратить невосполнимый пока боекомплект на нестратегические цели. Только для самообороны или по его прямому приказу. У них, у моряков, видите ли, стандарты боекомплекта поменялись, под автоматическое заряжание. Вроде калибр тот же, а выстрел другой, в казённик только кувалдой забить можно.
- Ну ладно, товарищ генерал-лейтенант, вот спецборт прилетит, там и поговорим, и с Кузнецовым. и с Берией. Вы сейчас где находитесь? Во Владиславовке... Так я за вами вертушку вышлю, должны успеть. Всё, товарищ генерал-лейтенант, до встречи.
Сидящий напротив меня капитан Тамбовцев поднял голову.
– Товарищ полковник, так это тот самый Брежнев? – я кивнул. – Тогда предупреждаю, – он знаменитый спортсмен-любитель, КМС международного класса по алкоголизму. Спиртное уничтожает со страшной силой и не хмелеет. При этом страшно компанейский, один пить не будет. И по женской части большой ходок. Но, надо сказать, умён и храбр.
- Так! Спасибо Александр Васильевич, короче, пишите приказ: с 17:00 по московскому времени 7 января и до особого распоряжения в бригаде объявляется сухой закон. Все запасы спиртного, а особенно буржуазную роскошь из XXI века, сдать начальнику секретного отдела. Печать, подпись. Тут, понимаешь, вот-вот большая мясорубка начнётся, а Ильич Второй мне офицеров спаивать будет.
- И до какого же времени сухой закон, Вячеслав Николаевич? – страдальчески спросил майор Гальперин.
- Ещё не знаю, но точно, что до окончательной победы. Только вот над кем, я ещё не решил. Над 11-й армией, над танковой группой Клейста, или над самой фашистской Германией. Но, по любому, с Брежневым бухать вы у меня не будете. А там посмотрим, какой из него комиссар. Там Берия прилетает и Рокоссовский, вот люди достойные внимания.
- А Кузнецов? – ехидно спросил Тамбовцев.
- А о Кузнецове, дорогой Александр Васильевич, пусть у моряков голова болит! Всё, – хлопнул я рукой по столу, – хватит болтать, работаем!
7 января 1942 года, 17:05, Симферополь, аэродром Сарабуз. КП Первой Отдельной Тяжёлой Механизированной Бригады ОСНАЗ РГК. Генерал-лейтенант Василевский Александр Михайлович
Спецборт Ставки плавно снизился над ВПП аэродрома Сарабуз. Бойцам комендантской роты потомков и пленным немцам уже удалось расчистить лётное поле от остатков того, что ещё недавно было истребителями Ме-109Ф. Теперь этот металлический хлам украшенный крестами и свастиками, кучами громоздился за пределами лётного поля. Лепота, как любит выражаться полковник Бережной. А вот и он сам идёт, в своём цифровом камуфляже... И те головорезы, что шагают вместе с ним, на почётный караул похожи весьма слабо. А вот разделать прибывших на шашлыки за пятнадцать секунд или защитить от всех ведомых и неведомых напастей, – так это они могут сделать вполне. Того количества автоматического оружия, которое здесь носит отделение, в РККА хватило бы на роту, а то и на батальон. Потому и немцы от них до сих пор в ступоре: ну никак не сопоставимы видимая численность и огневая мощь. Да и их тактическая подготовка тоже превосходна. Немецкие панцергренадёры – молокососы рядом с нашими морпехами из будущего. Видали мы их, во всех видах видали – ничего похожего и близко нет. Прав полковник Бережной, не прохлопали бы первый удар, будь на месте Павлова другой человек, всё тогда пошло бы по-другому. А сделали бы в мирное время упор на боевую подготовку, тогда и война была бы совсем другая. Но поздно стонать по пролитому молоку, надо делать выводы и извлекать уроки.
Спецборт Ставки коснулся колесами бетона и покатился по полосе, истребители сопровождения – три МиГ-3 и два МиГ-29, – убедившись, что всё закончилось нормально, сделали над аэродромом круг и, покачав крыльями, удалились в сторону аэродрома Саки.
Бойцы Бережного, не торопясь, построились напротив того места, куда диспетчер БАО запарковал ПС-84. Нас так не встречали, но и за эти двое суток много чего поменялось. С посадки этого же ПС-84 на аэродром Саки прошло ровно двое суток а, кажется, минула целая вечность. Пусть не все это видят, но обстановка за считанные дни успела измениться до неузнаваемости. Теперь немцы терпят необъяснимые поражения, а Гитлер в Рейхсканцелярии как моль жует ковры. Я не верил в то, что фюрер катается в истерике по полу и грызёт ковры. Тогда капитан Тамбовцев дал мне почитать мемуары его адъютанта. Да-с. Наши потомки вообще относятся к германскому фюреру странно: ласково называют его Алоизычем и говорят, что после войны, если выживет, надо поместить его в московский зоопарк, в клетку с надписью "гемадрил-людоед". Шуточки у них.
Но ладно… Вот открылась дверь самолёта, и вслед за бортмехником на крымскую землю спустился Он – человек в пенсне. Следом вышел адмирал Кузнецов, за ним генерал-лейтенант Рокоссовский... Майор госбезопасности Санаев с этим, с бригадным комиссаром Брежневым пока остались в самолёте. Наступила немая сцена, ну прямо как у Гоголя. Стоим и смотрим друг напротив друга. Кто кому должен рапортовать? С Берией мы в одном ранге Спецпредставителей Ставки. Кузнецов – целый нарком, но ему мы не подчиняемся. Рокоссовский, хоть и оба мы генерал-лейтенанты, но он, вчерашний командарм, завтрашний комфронта, в любом случае стоит на ступень ниже моей должности.
Затянувшуюся паузу прервал Берия. Не спеша, он прошёл перед строем бойцов, на ходу заглядывая в их лица. Потом повернулся к полковнику Бережному, сверкнув стеклами пенсне:
– Товарищ Бережной, это те самые бойцы, что взяли в плен генерала Манштейна?
- Да, те самые, товарищ Народный Комиссар Внутренних Дел, – козырнул Бережной. – Спецподразделение Главного Разведывательного управления Генерального Штаба.
- Отлично! А почему не из моего наркомата? – удивился Берия. – Наши, что хуже?
- Так правило там такое: мы не берем работу на дом, а ваши не ездят на гастроли, – пояснил Бережной, – По крайней мере, в так называемое "мирное время".
- Понятно, – сказал Берия. – Но всё равно молодцы! Вопрос о государственных наградах для всех участников Крымской операции рассматривается. Я вам тут на днях пришлю кое-кого на стажировку, а то, понимаешь, канальи, не только генерала, завалящего ефрейтора поймать не могут! – и рассмеялся быстрым смехом.
Потом лицо его стало серьёзным, он снова повернулся к Бережному.
– Советское командование выражает вам глубокую благодарность за помощь в разгроме 11-й армии. Ваша с контр-адмиралом Ларионовым просьба о восстановлении для всего личного состава советского гражданства и зачислении их в ряды РККА и РККФ решена положительно. Кроме того, положительно решён вопрос о придании вашей бригаде постоянного статуса. У известного вам майора госбезопасности Санаева с собой все документы и новое боевое знамя бригады. Все те военнослужащие, которые принимали военную присягу во времена СССР, зачисляются на службу автоматически. Остальные торжественно присягнут в тот день, когда бригаде будет вручено боевое знамя. И день этот не за горами. У меня пока всё, чуть позже я побеседую с каждым из вас по отдельности. А пока позвольте представить вам наркома военно-морского флота адмирала Николая Герасимовича Кузнецова и генерал-лейтенанта Константина Константиновича Рокоссовского, вашего будущего комфронта. – Берия снял пенсне и машинально начал их протирать платком. – Товарищ Бережной, нам с товарищем Кузнецовым срочно нужно на... гм... ваш флагманский корабль. Как это можно сделать?
- Одну минутку, товарищи наркомы, – Бережной вытащил из кармана своего жилета портативную рацию.
Я-то тут уже привык к всяческим чудесам, а вот у товарищей Берия, Кузнецова и Рокоссовского глаза вспыхнули прямо таки волчьим блеском.
– Сергей Петрович, добрый вечер, что там у Вас с погодой? … Что, через час начнёте? Ну, вот и отлично, мне нужен один борт от вас, тут к товарищу контр-адмиралу, товарищи Кузнецов и Берия. … Да-да – тот самый Николай Герасимович и Лаврентий Павлович. А что мои? Мои все в работе, пашут и сразу жнут. Как там Высоцкий пел "восемь вылетов в сутки", а восемнадцать не хотите? … Трое суток боёв. Парни держатся исключительно на упрямстве, немного на таблетках и трёх часах сна в день. Твои же отдохнули, сил набрались и готовы к труду и обороне. Хорошо, жду...
Бережной сунул рацию в карман и посмотрел на Берию
– Товарищ нарком, я разговаривал с командиром авиагруппы авианесущего крейсера полковником Хмелёвым. Борт за вами придёт примерно через полтора часа. Раньше просто опасно из-за плохой погоды.
Полковник Бережной кивнул в мою сторону, и я взял инициативу на себя.
– А пока, товарищи, прошу всех в штабную машину. Там мы с товарищем полковником сможем изложить вам обстановку, сложившуюся на текущий момент в Крыму и на прилегающих ТВД, а также обсудить наши дальнейшие действия.
Как только мы ввалились в штабной кунг, там сразу стало тесно как в вагоне метро в час пик. Внимание генерал-лейтенанта Рокоссовского сразу привлёк тактический планшет, отражавший обстановку десятиминутной давности. А вообще глаза у московских товарищей с непривычки разбегались во все стороны. Что будет с товарищем Кузнецовым на корабле его имени, мне вообще представить сложно. Так можно получить и вывих глазных яблок со смертельным исходом.
Поэтому, я сразу же направился к тому самому тактическому планшету.
– Товарищи, обстановка в настоящий момент такова. Час назад в результате массированного бомбоштурмового удара особой вертолётной группы по немецким позициям под Судаком немецкий фронт прорван. Судакская группировка противника разгромлена, от неё осталось только несколько разрознённых подразделений. Части бывшего Кавказского фронта форсированным маршем движутся в направлении Алушты, где должны сменить на позициях моторизованный батальон отдельной бригады.
- Всего лишь батальон? – не понял генерал-лейтенант Рокоссовский
- Да, – кивнул я, – и к тому же двухротного состава. Вместо третьей роты – 120-мм самоходная универсальная артбатарея. Завтра с утра, если будет время, съездим с вами на поле под Саками... Тут час езды туда обратно, и вы сами убедитесь, что морская пехота из будущего в обороне – это каменная стена. Это чтобы вы знали и понимали, какая сила находится в вашем распоряжении. Я лично присутствовал на НП бригады в момент отражения массированной ночной атаки. Константин Константинович, как и вы, я повоевал и в германскую, и в гражданскую, но такое побоище видел впервые. Там как раз вдоль дороги есть место, где наши потомки одним залпом установок "Солнцепёк" заживо сожгли походную колонну из моторизованного полка СС и румынских кавалеристов. Если вы хотите глянуть на кусочек ада, тогда вам туда! – Я сделал паузу и отхлебнул содовой воды из стоящей на столе пластиковой бутылочки. – В настоящий момент идёт сосредоточение особой бригады в районе перешейков. В ближайшее время следует ожидать попыток немецкого командования восстановить положение. Как вы уже знаете, с 18:00 возобновляет полёты палубная авиация. И первое задание, на которое вылетят самолёты, будет воздушная разведка прилегающего ТВД.
В этот момент загудел телефон. Подполковник Ильин снял трубку, выслушал короткое сообщение, потом поднял руку привлекая к себе внимание.
– Товарищи наркомы, генералы и адмиралы, только что поступило сообщение, что подводная лодка "Алроса" из состава нашего соединения торпедировала румынский танкер водоизмещением в пять тысяч тонн, шедший курсом на Николаев. Судя по силе взрыва, танкер перевозил авиационный бензин...
Шум голосов прервал возглас Берии, от избытка чувств хлопнувшего в ладоши.
– Ай как хорошо, ай как порадовали. Молодцы. Передайте товарищам, пусть продолжают в том жэ духэ, радуют нэмцэв своими полновэсными подарками.
7 января 1942 года, 17:45. аэродром Саки. Старший лейтенант Покрышкин А.И. (Глава из книги "Небо войны" А.И. 1985 год)
Последние несколько дней мы в полку не ходили, а летали. То, что происходило совсем рядом с нами, в Крыму, внушало нам гордость и оптимизм. Наша армия била фашистов в хвост и в гриву. Евпаторийский десант, высаженный в ночь с четвёртого на пятое января, внезапно поставил немецко-фашистские войска на грань полного уничтожения и был верхом тактического мастерства и военного искусства. Ранним утром пятого января, ещё до рассвета, меня вызвал командир нашего полка. Виктор Петрович был страшно взволнован.
– Покрышкин, тебе необходимо совершить вылет на разведку аэродрома Сталино. Фотоаппарат на твой МиГ сейчас устанавливают. Я знаю, что это почти верная смерть, но я верю в тебя. Для любого другого это верная смерть безо всяких почти. Командование провело какую-то операцию "Длинная рука" и теперь требует подтверждения результатов.
Я пожал плечами, надо так надо. Позавчера пара с нашего полка летала туда на разведку. Им даже близко не дали подойти к аэродрому, наши товарищи едва вернулись домой на изрешечённых машинах. Решил, что пойду на цель на малой высоте, так безопасней. Самое главное было предварительно осмотреться, чтоб не подставить машину под зенитный огонь.
Взлетел я тогда ещё в темноте почти нормально. Только, изношенный до предела за полгода войны мотор сначала работал с небольшими перебоями, потом звук стал нормальным, и я перестал обращать на него внимание. К Сталино мой МиГ подошёл на рассвете. В сером свете зимнего утра я увидел на лётном поле огромную свалку, состоящую из обломков гитлеровских "юнкерсов" и "мессершмидтов". Зенитные батареи на аэродроме тоже были изрядно потрёпаны. По моей машине никто не стрелял. Чудом уцелевшие немцы бродили среди разбитых вражеских машин и шарахались от моего МиГа, как пугливые зайцы при виде сокола. А ведь я и есть сокол, сталинский сокол. Чтобы тут все так разворотить, нужно не меньше штурмовой авиадивизии. Да и то, если ей не будут мешать ни зенитки, ни перехватчики. Я набрал высоту – весь этот "натюрморт" на аэродроме нужно было немедленно сфотографировать. С высоты в окрестностях аэродрома я не заметил ни одного нашего сбитого самолёта. Это означало, что удар по аэродрому был не только уничтожающим, но и абсолютно внезапным.
На свой аэродром я летел в радостном настроении: значит, можем мы их бить, когда захотим и всё делаем, как надо. На аэродроме меня ждала радостная новость о Евпаторийском десанте и освобождении от захватчиков этого замечательного курортного города. Я доложил своему командиру полка о полностью уничтоженном немецком аэродроме. На вопрос о том, кто это сделал, Виктор Петрович ответил, что операцию "Длинная Рука" проводила отдельная авиагруппа особого назначения. И что удар наносился не только по Сталино, но и по всем прифронтовым немецким аэродромам в полосе Южного и Юго-Западного фронта. Меня ошарашил масштаб и, если можно так сказать, "качество" проведённой операции. В этой особой авиагруппе должны быть собраны асы масштаба Валерия Чкалова. Вот бы встретиться с ними, поговорить, обменяться опытом. Но особо долго думать над этим вопросом было некогда: весь день мы, по приказу командования, группа за группой летали на аэродром Сталино, стремясь добить и окончательно разрушить всё, что уцелело после удара авиагруппы осназа.
К вечеру погода резко испортилась, задул резкий штормовой ветер, потеплело и пошёл проливной ледяной дождь. На аэродроме бойцы БАО крепили оттяжками самолёты к вкрученным в землю кольям. Вот тогда-то я снова вернулся к своим размышлениям, но так ни до чего и не додумался. Единственный вывод, к которому я сумел придти самостоятельно, так это о том, что всё произошедшее как-то было связано с Крымской операцией. Позднее оказалось, что именно так оно и было.
Весь день шестого над аэродромом бушевал шторм, мы сидели на земле и с завистью слушали сообщения Совинформбюро об освобождении Симферополя, Джанкоя, Бахчисарая и деблокаде Севастополя. Как в этот момент мы хотели оказаться в кабинах своих МиГов в небе над Крымом! Громить врага так, чтобы нигде и никогда он больше не посмел напасть на нашу Родину!
К полудню седьмого шторм начал стихать и появилась надежда, что метеорологи, наконец, дадут добро на полёты. Но раньше их разрешения на наш аэродром приземлился спецборт Ставки, пассажирский ПС-84. Управлял им полковник Ольшанский, полярный лётчик, летавший некогда с самим Ильей Мазуруком. То, что у нас считается штормом, на северах это так, лёгкий ветерок. Как стало известно по вездесущему солдатскому телеграфу, на нашем аэродроме самолёт должен был дозаправиться, взять ещё одного пассажира и, дождавшись истребителей сопровождения из Крыма, вылететь дальше в Симферополь. Мы с ведомыми, Лукашевичем и Карповичем, стояли в курилке, травили анекдоты, ждали разрешения на вылет. Тут прибегает Виктор Петрович, бледный как бумага.
– Покрышкин, срочно к спецборту, тебя Берия требует, – потом тихо так, вполголоса: – Ты извини, я им эскорт предложил и фамилию твою назвал, как ведущего звена. А майор там один гебешный, кавказец, знает тебя, оказывается. Пальцами себя в грудь ткнул и сказал: «Лаврентий Палыч, всё сходится – тот самый это Покрышкин». А глаз у него, как рентген, насквозь видит. Хоть совесть и чиста, а всё равно стоять перед ним неуютно.
Иду вперёд, ноги ватные, в голову всякие мысли лезут. Это откуда же меня такие "особые" майоры знают? Сзади ведомые плетутся, как на расстрел, – их тоже непонятно зачем вместе со мной замели. Берия посмотрел на меня через пенсне, каким-то непонятным взглядом, ну, вроде как на подающего надежды школьника, и говорит: «Это ви, товарищ Покрышкин, лючший лётчик дивизии?»
Я вытягиваюсь в струнку и со вздохом отвечаю:
– Никак нет, товарищ нарком, лучший лётчик дивизии мой друг капитан Фигичев.
- А мне доложили что ви? – Берия под пенсне прищурился, и стало ясно, что он смеется, – Надёжные люди доложили, достойные доверия. Как тут можно работать, когда тебя все время обманывают?
Он глянул прямо мне в глаза.
– Товарищ старший лейтенант, вам предстоит сопровождать наш самолёт в Крым до объекта специального назначения, имеющего особую важность, – и куда только его акцент делся. – Вы зарекомендовали себя с самой лучшей стороны как лётчик, боец, коммунист и просто советский человек. Именно поэтому вы и допущены к выполнению этого задания.
– Не бойтесь, товарищ майор, – повернулся он к командиру нашего полка, – вернём мы вам ваших соколов. Если они сами, конечно, захотят вернуться.
Интересно, что там такое на этом спецобъекте, чтобы я в свой полк возвращаться не захотел? Но долго думать мне не дали. Сначала тот самый майор ГБ взял у всех троих расписки о неразглашении, действительно по высшей форме, об информации особой важности. Потом подготовка к вылету, и вот я уже сижу в кабине истребителя, мотор работает, перед нами на взлёт идёт спецборт. Вот он оторвался от полосы и пошёл вверх – значит, и нам пора. Даю полный газ и отпускаю тормоза. Мотор МиГа ревёт, машина, разбежавшись, отрывается от земли и повисает в воздухе.
Кручу головой по сторонам – оба моих ведомых тоже влетели, не как в прошлый раз. Вслед за спецбортом ложимся курсом на Симферополь. Интересно, что же это у них за сопровождение, что мы тут вроде бесплатного приложения? Набирая высоту, ныряем вслед за спецбортом в облака, три, четыре, пять, шесть минут летим в сплошном молоке. Но вот облака пробиты, а солнца и голубого неба над головой не видно. Там, сверху, ещё один слой облаков, а мы летим как бы между ними.
Спецборт прямо перед нами и выше, теперь надо только занять свои места в ордере. Не успеваю крутануть головой, как мимо моей машины проносится нечто стреловидное, окрашенное в серо-синий камуфляж. Ну, ни фига ж себе, что это за чудо техники! Форма как наконечник копья. Промчался он мимо меня, между прочим, как мимо стоячего. А скорость у меня не маленькая, километров четыреста пятьдесят. Вижу красные звезды на двух высоких килях, и у меня отлегает от сердца. Постойте, товарищи, а где ж у него винт или винты? Чуть в стороне проносится напарник первого истребителя, и я отчётливо вижу, что никакого винта у него нет. А кстати, почему товарищ Берия на аэродроме называл это прикрытие истребителями? По размеру они ничем не уступают тому транспортнику, который мы сопровождаем. Длина фюзеляжа почти такая же, только размах крыльев в два раза меньше. Покачивает крыльями – значит, приветствует. Качаю в ответ. Всё-всё, поняли, летим дальше.
По дороге целый час продолжаю любоваться красотой новых самолётов. Неужто это те самые реактивные, о которых вроде бы ходили смутные слухи перед войной? Ну да, вон те две трубы, на которых и укреплены кили, это, похоже, и есть двигатели? А форма крыльев? Никогда такой не видел, напоминает оперение эресов. Так на какие же скорости рассчитана эта машина? Полёт до Симферополя прошёл без приключений, мы убедились, что спецборт сел благополучно и вместе со спецсамолётами направились в сторону аэродрома Саки. Скорость тут же увеличилась до пятисот километров в час. Ещё в Ростове майор ГБ Санаев нас предупредил, что истребительное прикрытие садится именно там. А вот никогда не пожалею, что лететь пришлось именно в Саки, потому что на подлёте к аэродрому открылось зрелище, достойное богов. Сначала дорога из Симферополля в Саки, вся забитая дочерна обугленными немецкими грузовиками и бронетранспортёрами. Потом – огромное поле, сплошь заваленное трупами немецких солдат. Мышастые серо-зелёные шинели хорошо видны на фоне рыжей крымской земли. А кое-где из-за этих шинелей земли и вовсе не видно. Потом странно изломанные линии траншей. Как я догадался, именно тут десантники держали оборону против всей одиннадцатой армии. А это что за прямоугольные ямы?, Неужто у них в первой линии вместе с пехотой стояли и танки? Да, вот, точно, следы гусениц.
Закладываем вираж и заходим на посадку. Хозяева пропускают нас троих вперёд, делая над аэродромом ещё один круг. Где-то впереди сверкнуло серое море и на нём корабли, много кораблей. Но отвлекаться некогда. Выравниваю истребитель и аккуратно касаюсь колесами полосы. Только не хватало в гостях "дать козла". Но ничего, всё нормально. Теряя скорость самолёт катится по полосе. Вслед за мной садятся ведомые, полёт окончен. На стоянке пусто, только стоят, похоже, оставшиеся от предыдущих хозяев одинокая "Штука" со снятым мотором, да такой же одинокий Хейнкель-111. Заруливаю на указанную диспетчером стоянку и глушу мотор. Рядом останавливаются мои ведомые. И тут с шумом и грохотом мимо нас проносится один из спецсамолётов. За его хвостом трепещет странный крестовидный парашют. Вслед за ним садится и его ведомый.
Вот я товарищи и на секретном объекте, что дальше? Что-то ещё не даёт покоя, и после некоторых раздумий понимаю – корабли на горизонте. Один из них по силуэту весьма напоминал авианосец, только почему-то с загнутым вверх, как у турецкой туфли, носом. Расстёгиваю ремни и вылезаю из кабины. Техник, только что подложивший башмаки под колеса моего Мига, как-то странно смотрит на меня, потом спрашивает:
– Товарищ Покрышкин? – и тут все меня знают, даже техники.
Киваю головой и говорю:
– Покрышкин я, Покрышкин...
А этот как завопит:
– Ребята, к нам САМ Покрышкин прилетел!
И что я вижу? В нашу сторону тут же бегут какие-то люди в технических комбинезонах и совершенно непохожей ни на что незнакомой форме. И кричат при этом:
– Качать Покрышкина!
Стоим вместе с моими ведомыми, Карповичем и Лукашевичем, на полосе, а в голове мелькают мысли: «Форменный дурдом, товарищи! Куды бечь? Как спасаться? Куда я попал?!»
Внезапно гремит командирский рык:
– А ну отставить!
На небольшой открытой машине в нашу сторону мчится человек, одетый примерно так же, как в фантастическом фильме тридцать восьмого года "Полёт на Луну". Бегущие к нам люди, заслышав этот голос, начинают резко тормозить и перестают быть похожими на толпу индейцев, стремящихся снять с меня скальп. Машина останавливается возле меня, похожий на героя фантастического фильма человек спрыгивает на землю, и козыряет:
– майор Скоробогатов Виктор Сергеевич, ведущий звена.
Козыряю в ответ:
– Старший лейтенант Покрышкин Александр Иванович, тоже ведущий звена...
- Ну вот и познакомились, – хлопает майор меня по плечу. – А на ребят ты внимания не обращай, они такую знаменитость как ты в первый раз видят.
Опять ничего не понимаю: почему и откуда я тут знаменитость... Но, что называется, утро вечера мудренее, и все мы идём в столовую БАО на ужин. Надеюсь, что там никто не бросится меня качать.
7 января 1942 года, 18:35. Внешний рейд Евпатории, ТАКР "Адмирал Кузнецов". Адмирал Кузнецов Николай Герасимович
Когда товарищ Сталин сказал про эскадру из будущего, я, честно сказать, не поверил. Уж слишком невероятной была эта новость. Даже фотографии меня до конца не убедили – мало ли чего могут нарисовать в фотомастерских НКВД. Вдруг это им надо для стратегической дезинформации?
Даже то, что мы срочно вылетели в Крым, причём группу возглавлял сам Берия... Я не знал, что и думать. Первым шоком были никогда мною не виданные истребители сопровождения, которые были высланы нам навстречу из Крыма. Я, конечно, не лётчик, но всё равно вижу, что здесь нечто запредельное, рассчитанное на совершенно другие скорости и высоты. Командир спецборта, полковник Ольхович, на мой вопрос об этих самолётах, ответил, что не такие уж они и невиданные. Многие немецкие лётчики их видели лично, но вот беда – они уже никому ничего не расскажут.
Потом был аэродром Сарабуз в Симферополе и мобильный КП Первой Отдельной Тяжёлой Механизированной Бригады ОСНАЗ РГК, который по сути выполнял функции штаба фронта при генерал-лейтенанте Василевском. Я в сухопутных делах разбираюсь слабо, но ведь получилось же у него с помощью командиров из будущего совершенно мизерными силами разгромить 11-ю армию Вермахта. Товарищ Сталин поставил передо мной не менее важную задачу – объединить под своим командованием то, что осталось от Черноморского флота, и эскадру из будущего, после чего установить на Чёрном море господство нашего флота. Чтобы немцы из страха перед нашей новой десантной операцией, держали бы по побережью такую же плотность войск, как и на фронте.
Потом за нами с товарищем Берия с эскадры прилетел маленький винтокрылый аппарат. То есть, маленьким он был лишь для местных масштабов, а так вполне себе ничего аппарат по сравнению с У-2 и Р-5, на которых мне доводилось летать. По крайней мере, разместились мы там почти с комфортом. Полёт в облачную, беззвёздную ночь, похож на висение в чёрной темноте. Вертолёт, казалось, жужжал на месте как муха, влипшая в чёрную смолу, ни на метр не приближаясь к нашей цели.
Потом впереди загорелся огонёк, за ним – другой. Вскоре перед нами открылась освещённая по-походному эскадра из будущего. Нельзя сказать, что тут всё сияло и переливалось, как в городах Европы, но и особой светомаскировки тоже не было. Это какое же у них должно быть ПВО, чтоб совершенно не бояться немецких налётов!
- А что нам их бояться? – ответил на мой вопрос пилот вертолёта, из-за шума двигателей приходилось кричать. – Это пусть они нас боятся. Среднее время жизни их бомбардировщика при попытке бомбёжки – пять с половиной секунд. Это вам, товарищ адмирал, не Птичий рынок, а централизованная интегрированная система ПВО!
Вертолёт заложил вираж, и перед нами оказался расцвеченный посадочными огнями настоящий плавучий аэродром. Пилот с какой-то детской гордостью произнёс:
– Наш "Кузя!" – и у меня захватило дух.
Корабль был величав и огромен, и, самое главное, он жил! По палубе перемещались острокрылые самолёты, вроде тех, что сопровождали нас от Ростова до Симферополя, и подобно муравьям двигались фигурки людей. Пилот повернул к нам голову и, перекрикивая шум двигателя, сказал:
– Товарищи, небольшая задержка, "Кузя" выпускает ударную тройку "сушек", просьба зависнуть в зоне ожидания.
Мы с Берией, как по команде, прилипли носами к стеклам иллюминаторов. Он ещё вполголоса ругался по-грузински, кажется, в самый неподходящий момент у него запотели стекла пенсне. Протерев иллюминатор, я увидел стоящие в носовой части палубы авианосца три самолёта, похожие на те, что я уже видел, но, по габаритам, всё же крупнее. Точно: тех называли МиГами, а эти – Су. Их двигатели уже работали – в темноте были видны голубоватые струи раскалённого газа, ударяющие в поднятые отбойные щиты. Даже сюда, метров за пятьсот, доносился тяжёлый рёв их работающих двигателей. Вот звук изменился, перешёл в свист, плавно переходящий в ультразвук, и самолёт на левой передней позиции начал свой разбег. Удивительно, но ста метров стартовой дорожки хватило для взлёта машине, которая, как я потом узнал, по своей массе не уступала тяжёлому бомбардировщику ТБ-7. Я затаил дыхание, когда, подскочив на трамплине, этот тяжеловес чуть просел, а потом устремился в небо. Подобно эресам опираясь на два столба огня, машина продолжила карабкаться ввысь. Когда она только-только стала отрываться от палубы, я успел разглядеть под её крыльями гроздья бомб. Значит, это уже не разведка, которая могла вылететь, ещё когда мы были в Симферополе, а самая настоящая ударная группа.
Вслед за первым самолётом на взлёт пошёл его сосед справа. В то же время я обратил внимание, что на первой позиции начал опускаться газоотбойный щит, открывая дорогу на взлёт третьему самолёту. Взлетев один за другим, тройка собралась в боевой порядок и, обогнув нас по широкой дуге, с набором высоты ушла куда-то в сторону Одессы.
После того, как самолёты скрылись из глаз, наш пилот крикнул:
– Садимся! – и наш аппарат быстро пошёл вниз.
Пока мы снижались, краем глаза я успел заметить, что на стартовую позицию выдвигают следующую тройку самолётов. Да, немцам предстоит весёлая ночь! Пока мы летели от Ростова до Симферополя, я успел узнать от майора Санаева, какой погром люфтваффе эта авиагруппа учинила в ночь с четвёртого на пятое января. Потом им мешал работать шторм, а вот сегодня у немцев, похоже, будет ещё один ночной "праздник".
Вертолёт ударился о палубу всеми четырьмя колесами, спружинил, и свист двигателей над головой стал стихать. Распахнулась дверь, и в её проёме, в лучах прожекторов, показался... золотопогонник, будто шагнувший сюда из времён до семнадцатого года. Хорошо, майор госбезопасности Санаев заранее провел со мной инструктаж по тем порядкам, какие царят у потомков. Оказалось, что через год товарищ Сталин снова введёт в армии и флоте погоны в знак единства прошлой и будущей истории, а также окончательного завершения Гражданской войны. А у моряков погоны на парадной форме как раз золотого цвета. Я напряг свою память: две маленькие звёздочки при одном просвете – лейтенант. А нарядился этот мальчик как раз для нас, уже один раз бывших для него историей. Откозыряв ему в ответ, я наконец ступил на палубу корабля своего имени. Обернувшись, увидел, как лейтенант так же старательно козыряет Берии. Мда! Это что же должно было произойти в будущем, чтоб БЕРИЯ вызывал у молодых командиров чуть ли не щенячий восторг? А вот Лаврентию Павловичу такая встреча понравилась, стёкла пенсне сверкнули вполне одобрительно.
Я стоял на палубе этого прекрасного корабля, и ком застрял у меня в горле. Значит, не зря прожил свою жизнь, если моим именем через столько лет назовут авианосец. Не зря мы отрывали от людей их последние копейки и рубли, строили новые и ремонтировали старые корабли. И вот на том самом Севере, где я впервые вышел в море, ещё совсем мальчишкой, теперь несёт службу корабль моего имени!
Встретивший нас вслед за вахтенным старший помощник командира корабля проводил нас наверх, в главный командный пункт. Оттуда, с высоты пятиэтажного дома, весь корабль был как на ладони. Он был прекрасен и грозен. Снова у меня замерло дыхание...
Контр-адмирал Ларионов оказался невысоким, чуть плотноватым мужчиной с редеющими зачесанными набок волосами. Портрет добавляли быстрые точные движения крупных рук и прищуренный, оценивающий взгляд серых глаз. Была в нём какая-то особенная грация хищника, бойца, вожака.
Товарищи, я служу на флоте всю свою жизнь, дослужился до адмирала и Наркома военно-морского флота. Так вот, эта работа требует способности мало-мальски разбираться в людях. Я вам скажу, что увидев контр-адмирала Ларионова, я не удивился, что с первых же минут своего пребывания в нашем времени, он, убеждённый в ценности нашего советского государства и правильности курса товарища Сталина, начал наносить немцам удары сокрушительной силы. Это же можно сказать и о других командирах и бойцах соединения из будущего, которые своим участием помогли сломать хребет фашистской гадине и перенести войну в её логово, в Германии.
Все они – моряки, лётчики, морские пехотинцы, разведчики-осназовцы, танкисты, артиллеристы – очень скоро стали настоящим ужасом для немецко-фашистских захватчиков. Ну а мы, командование Красной Армии и Рабоче-Крестьянского Красного Флота, со своей стороны, делали всё, чтобы и остальные советские бойцы были для врага так же страшны, как наши потомки. Разрабатывалось и принималось на вооружение новое оружие, совершенствовались уставы и боевые наставления. В минуты затишья войска проходили боевую учёбу.
Но всё это будет потом, а пока мы стояли в главном командном пункте авианосца моего имени, и у меня зрела уверенность, что если в прошлом наших потомков мы победили фашизм без их помощи, то теперь наша победа должна придти быстрее и с меньшими для нас потерями. Сколько жизней наших людей сберегли с их помощь – трудно даже сосчитать.
- Товарищи, этой ночью нам много предстоит сделать, но сперва... – контр-адмирал Ларионов сделал паузу. – Но сперва, товарищ Берия и товарищ Кузнецов, должен поставить вас в известность о том, что полчаса назад со мной на связь выходил товарищ Сталин. Верховный Главнокомандующий интересовался обстановкой и просил, как только вы прибудете, немедленно с ним связаться.
Контр-адмирал Ларионов снял трубку большого красного телефона.
– Здравия желаю, товарищ Сталин. Так точно, товарищи Кузнецов и Берия прибыли. Спасибо, товарищ Сталин, справимся. Вы прислали нам на помощь самую тяжёлую артиллерию, – потом протянул трубку Берии. – Вас!
- Лаврентий, – донесся до Берии знакомый голос вождя, находящегося за две тысячи километров, – этот Октябрьский совершенно вывел меня из терпения своей пассивностью. Он не выполнил прямой приказ Ставки вывести флот в море и подвергнуть обстрелу Ялту. Ссылается на плохую погоду и возможность налёта нэмецкой авиации. То, в какую дыру товарищ Ларионов и его авиагруппа засунули нэмецкую авиацию знают все, кроме товарища Октябрьского. А вот теперь ты скажи мне, как там с погодой?
Берия вздохнул, и ответил:
– Самолёты с авианосца летают, товарищ Сталин, уже где-то в течении часа. Значит, товарищи потомки считают эту погоду вполне приемлемой для боевых действий.
В воздухе повисла пауза.
– Товарищ Берия, передайте трубку товарищу Кузнецову!
Всем абсолютно было понятно, что идут последние минуты, когда адмирала Октябрьского называют ещё товарищ, а не гражданин. Отчего все испытывали определённую неловкость, даже Берия. С таким вот тяжёлым чувством трубку взял и я, непосредственный начальник проштрафившегося адмирала.
– Слушаю вас, товарищ Сталин...
- Это я вас слушаю, товарищ Кузнецов, – ответил Сталин, и чётко, с нажимом выговаривая каждое слово, спросил: – Так как, можно в такую погоду воевать на море, или нет? Да или нет, товарищ Кузнецов?
- Так точно, товарищ Сталин, можно! – словно бросаясь в ледяную воду, ответил я. Ведь эта непонятная пассивность Октябрьского каждую минуту уносит жизни наших бойцов и командиров...
- Хорошо, товарищ Кузнецов, – ответил Сталин. – И довольно об этом. Передайте трубку товарищу Берии.
Вообще этот аппарат из будущего говорит достаточно громко, чтобы мы все слышали слова товарища Сталина.
– Товарищ Берия, арестуйте бывшего командующего флота Октябрьского за неоправданную и преступную пассивность в боевой обстановке. Выясните, эта пассивность вызвана его личными качествами, или... – в воздухе повисла тяжёлое молчание. – Если вы не уверены в сотрудниках Севастопольского управления НКВД, то попросите людей у полковника Бережного. У них очень хорошо получилось с Козловым. Дураки и предатели в нашем командовании хуже врага, потому что они бьют нашей Красной Армии в спину. Товарищ Кузнецов!
- Слушаю товарищ Сталин, – я схватил трубку дрожащей от волнения рукой.
- Товарищ Кузнецов, немедленно примите командование Черноморским флотом! – услышал я голос Сталина. – Но помните, что от обязанностей Наркома вас никто не освобождает. Крымская операция должна быть завершена в кратчайшие сроки. На ликвидацию окружённой ялтинской группировки противника даю вам двое суток. Я вам доверяю, а товарищи Берия, Ларионов, Василевский, Рокоссовский, Бережной вам помогут. У вас там собралась такая сильная команда, что с ней можно войну выиграть, а не только Крым освободить. Вы всё поняли?
- Так точно, товарищ Сталин, понял, – подтвердил я полученное приказание Верховного. – Разрешите выполнять?
- Разрешаю. И чем вы быстрее всё это сделаете, тем будет лучше. Удачи вам, товарищи, и успехов!
На секунду в воздухе повисла тяжёлая пауза.
– И вот ещё что, товарищи командующие. Краснофлотцам и командирам соединения, попавшего к нам из будущего, знаков различия не менять, над кораблями флаги РККФ не поднимать, временно оставить на мачтах андреевские флаги. У нас тут появилась идея, как использовать этот факт для политической дезинформации противника. Пусть поломают головы, что бы это значило, и в Лондоне, и в Берлине. Пока вы в море, торопиться вам некуда. До свиданья, товарищи... – на главном командном пункте повисла глухая тишина.
Первым прервал её Берия.
– Ну вот и поговорили, товарищи, – блеснули стекла его пенсне. – Как будем исполнять поручения Верховного Главнокомандующего?
Мы с Ларионовым непроизвольно переглянулись, почувствовав какую-то нутряную солидарность флотских перед чекистом. И неважно, что когда он родился, я был уже глубоким стариком, сейчас-то он, пожалуй, и постарше меня будет.
- Ну, Виктор Сергеевич, – посмотрел я на адмирала, – какая у нас программа?
- Программа у нас, Николай Герасимович, простая, – ответил тот. – Мы их дерем, они визжат!
Все улыбнулись, даже Берия.
– На рейде Евпатории мы оставляем отряд из вспомогательных судов и двух СКРов. Транспорт "Колхида" вот-вот снова встанет под разгрузку. Там ещё осталось много приятных сюрпризов для германского командования. Дизель-электрическая подлодка "Алроса" находится на боевой позиции на траверзе Констанцы. Как вы знаете, она уже открыла свой счёт на этой войне...
- Товарищ контр-адмирал, а что это за название такое странное "Алроса"? – задал вдруг вопрос Берия.
- Лаврентий Павлович, можно из уважения к тому, что вы сделали для страны и ещё сделаете, я буду обращаться к вам по имени-отчеству, как принято у нас, у моряков?
Берия кивнул, по его лицу было видно, что он ошарашен и польщён таким отношением к себе. Ведь до сих пор его, всесильного наркома внутренних дел, с его весьма специфической репутацией, все только боялись. Так всё же что у них там случилось в будущем такого? Ведь Ларионов это не из страха сказал, а с истинным уважением. Жаль, что я не воспользовался возможностью расспросить майора госбезопасности Санаева обо всём ещё в самолёте.
А Ларионов выдержав паузу и, как истинный ценитель, полюбовавшись на все оттенки эмоций на обычно непроницаемом лице Берии, продолжил.
– Так вот, Лаврентий Павлович, "Алроса" – это название горнодобывающей государственной компании "Алмазы России". Эта самая компания взяла над лодкой шефство, финансировала ремонтные работы, ну и делала много чего полезного. А взамен лодке было присвоено личное имя, совпадающее с названием компании. Сама лодка относится к классу дизель-электрических подводных лодок пониженной шумности "Варшавянка". У вероятного противника этот класс проходил под прозвищем "Чёрная дыра". Были известны случаи, когда такие лодки внезапно всплывали посреди англо-американского флота. Например, у матроса приступ аппендицита, просьба принять в госпиталь. А потом снова погружались и исчезали. И хоть ты бей акустика гаечным ключом по голове – вот она была, и нету.
Я улыбнулся, представив себе истерику на акустическом посту, уж очень бы хотелось на это взглянуть. А Виктор Сергеевич тем временем продолжал.
– Думаю, немцы с румынами вообще не поняли, что это была атака подлодки, потому что стреляла "Алроса" бесследной и малошумной электроторпедой. Се ля ви, как говорят французы. Я ответил на ваш вопрос, Лаврентий Павлович?
- Да, – Берия протёр пенсне, – ответили, Виктор Сергеевич. Продолжайте, пожалуйста.
- Итак, в действующий отряд войдут: авианесущий крейсер "Кузнецов", ракетный крейсер "Москва", большой противолодочный корабль "Североморск" и эсминец "Адмирал Ушаков"... Этого вполне достаточно, чтобы в случае мало-мальски вероятного немецкого налёта организовать непробиваемую систему зенитного огня...
- Откуда налёт? – не понял я, – Вы же вроде...
- Эх, Николай Герасимович, Николай Герасимович, – покачал головой контр-адмирал Ларионов. – Вы забыли про немецкие авиабазы в Греции и на Крите. Они для нас недосягаемы по двум причинам. Во-первых, удар через территорию формально нейтральной Турции должен решаться совсем не на моём уровне. И во-вторых, зачем облегчать жизнь нашим заклятым друзьям-англичанам? А вот Берлин вполне может выкрутить президенту Инёню руки, чтобы он разрешил пролёт немецких самолётов над турецкой территорией. Так что налёт маловероятен, но вполне возможен. Это же касается и Евпатории: два СКРа, плюс уже выгруженные там самоходные зенитки "Панцирь" быстро отобьют у асов люфтваффе желание летать. Один мой знакомый мусульманин говорил: "На Аллаха надейся, а верблюда привязывай". Теперь понятно, Николай Герасимович?
Я кивнул, и контр-адмирал продолжил.
– Кроме ударных кораблей в действующий отряд будут включены все четыре больших десантных корабля. Без техники и по поговорке «в тесноте, да не в обиде» каждый из них сможет поднять не менее двух тысяч штыков. Мой план такой. Насколько я знаю, сейчас в районе Феодосии находятся: линкор "Парижская Коммуна", крейсер "Красный Крым", эсминцы "Незаможник", "Железняков", "Шаумян". Корректировать огонь группировки можно будет с "Ушакова", там есть специальная радарная система управления артиллерийским огнём. От эсминцев, как от кораблей артиллерийской поддержки, толку будет не особо много, зато для подавления береговой группировки немцев будут крайне полезны "чемоданы" с "Парижской коммуны"... Но это уже ваша епархия Николай Герасимович, это вам решать. Всё, что я хочу вам предложить, – это артиллерийский удар перед рассветом с высадкой десанта с первыми проблесками зари непосредственно на причалы в Ялте. Как только немцы втянутся в бой с десантом, вдоль берега от Фороса и Алушты ударят сухопутные части. Как вам мой план, товарищи?
Я не знал, что сказать. Конечно, жаль, что боекомплект кораблей потомков нельзя пополнить с наших складов, но, в конце концов, у нас тоже силы не маленькие. Если к соединению "А" которое сейчас находится на траверзе Феодосии, добавить корабли находящиеся в Севастополе, то немцам придётся несладко. Переподчинить себе соединение "А" я смогу и отсюда, как нарком военно-морского флота, за всем прочим надо идти в Севастополь и разбираться с Октябрьским. Я посмотрел на Ларионова и кивнул:
– Примем это, как возможный вариант, Виктор Сергеевич.
Мы посмотрели на Берию, он тоже кивнул.
– Теперь в Севастополь?
- В Севастополь!
Контр-адмирал Ларионов вызвал по телефону своего начальника штаба и отдал ему соответствующие указания. Некоторое время спустя вибрации корпуса корабля стала сильнее – мы набирали ход.
7 января 1942 года. 20:05. Симферополь, пос. Сарабуз. КП ОТМБ-1 ОСНАЗ РГК . Старший лейтенант СПН ГРУ Бесоев Николай Арсеньевич.
Напротив меня сидит майор госбезопасности Санаев. Глаза усталые, настроение – как в понедельник.
– Товарищ старший лейтенант! – майор задумчиво перебирает бумаги, потом поднимает голову и смотрит мне в глаза. – Перед вашей группой поставлена ответственная задача. Вы должны немедленно выехать в Севастополь и оказать содействие в задержании бывшего командующего Черноморским флотом гражданина Октябрьского Филиппа Сергевича, 1899 года рождения, уроженца деревни Лукшино Старицкого уезда Тверской губернии. Содействие в смещении с поста и аресте бывшего командующего ЧФ будете оказывать лично Наркому Внутренних Дел Лаврентию Павловичу Берия и Наркому Военно-Морского Флота Николаю Герасимовичу Кузнецову. Для чего не позднее двадцати двух ноль-ноль вы вместе с группой должны прибыть на аэродром Херсонес. С задержанным обращаться вежливо, излишней грубости не допускать, физическое воздействие – по необходимости. Вам всё понятно?
Козыряю:
– Так точно, товарищ майор госбезопасности, всё!
Я тоже, считайте, не спал трое суток и у меня тоже гудит голова, но очевидно – это ещё не финиш. Вопрос, за что арестовывают Октябрьского, я задавать не стал. Это было известно всей бригаде. Та поза лежачего камня, которую он принял, наверняка, наконец-то вывела Иосифа Виссарионовича из равновесия. Первая молния ударила в командующего Кавказским фронтом генерала Козлова... Да, это я со своими парнями сопровождал тогда генерал-лейтенанта Василевского в Феодосию, в штаб Кавказского фронта. И стрелял начальник охраны Козлова не в кого-то из нас, а именно в генерал-лейтенанта Василевского. Сей факт, надеюсь, ещё станет предметом тщательного изучения следствием.
И вот очередь дошла до Октябрьского. Ведь в нашей истории, несмотря на все художества, к примеру, при эвакуации Севастополя, его так и не репрессировали. А зря! Хорошие репрессии тут совершенно не повредят. А то распустились, понимаешь!
А майор-то смотрит на меня внимательно, не отпускает. Время же идёт! Потом он всё-таки решается заговорить.
– Товарищ старший лейтенант, у меня к вам личный вопрос. Я понимаю, что мы никак не могли встречаться раньше, но у меня постоянно такое ощущение, что я вас где-то видел...
Я вздыхаю.
– В зеркале вы меня видели, товарищ майор. Ну или почти меня. Особенно когда были моложе, примерно лет десять назад.
Майор уставился на меня непонимающим взглядом.
– Ведь вы же Санаев Иса Георгиевич, тысяча девятьсот пятого года рождения?
Майор машинально кивнул.
– Ваша младшая сестрёнка Нина двадцать четвёртого года рождения приходилась матерью моей матери, а вы мне, Иса Георгиевич, соответственно, двоюродный дед.
С остолбенелого майора можно было с натуры писать картину про солевой столп. Было так тихо, что казалось, будто слышно, как в майорской голове ворочаются шестеренки. Я лично его не знал, да и не мог знать. Его, полковника госбезопасности, расстреляли вслед за Берией в пятьдесят третьем. Но у бабушки Нино был альбом с фотографиями времён её молодости... Я узнал своего двоюродного деда сразу, как только увидел его вместе с генерал-лейтенантом Василевским на КП бригады. Тогда он не заметил нашего сходства, лицо у меня было перемазано устрашающим гримом, а руки были по локоть в крови: пришлось подручными средствами экстренно потрошить пленного немецкого офицера-цивилизатора. Вы слышали, когда-нибудь, как визжит свинья, когда её режут? Тот вопил ничуть не тише, а в конце допроса просто взял и издох. Но мы уже получили все нужные нам ответы, что и позволило развить успех в ночь с пятого на шестое.
Что-то я отвлёкся… Дедушка-то, кажется, хоть ещё и держится за голову обеими руками, но уже начал постепенно приходить в себя. Эх, дед, дед, а ещё кровавая гебня!
Кашлянув, майор поднял на меня глаза.
– А ведь точно, стервец, похож! А я-то голову ломал! А Бесоевы – это какие будут? Владикавказские или...
- Бесланские! – вздохнул я и постучал пальцем по циферблату часов. – Время, товарищ майор госбезопасности.
- Ах, да, – встрепенулся тот и, вскочив, начал быстро одеваться. – Поеду с вами, а то неровен час...
Чего неровен час он не уточнил, а вместо этого спросил:
– Ну и как там?
- Плохо там, товарищ майор, – ответил я. – Опять была война, опять горе, опять кровь. Не надо об этом, тут этого своего хватает.
- Да, хватает! – майор госбезопасности надел полушубок. – Но всё-таки: вот какие у нас внуки – холодные и безжалостные! Манштейна брал?
Я мотнул головой.
– Нет, товарищ майор, в это время я со своей группой брал Евпаторийское гестапо. Поверьте, после этого любой Манштейн – такая преснятина.
- Оба-це! – Санаев остолбенел. – Так Евпаторийское гестапо – это твоя работа?! Не знал! Вы что, в самом деле там всех в ножи взяли?
- В ножи, не в ножи – не в том суть. Есть такие девайсы для бесшумной стрельбы...
- Что, что? – не понял майор. – Какие такие девайсы?
- Ну, устройства по-аглицки! – я показал ему глазами на часы. – Товарищ майор госбезопасности, времени же совершенно нет!
- Ах, да!
Он затянул ремень, снял с крюка трофейный "МП", и мы вышли в коридор. Это была та самая школа, где ещё двое суток назад размещался штаб Манштейна. Мои парни квартировали в самом конце коридора, в угловом классе. После давешней шутки с подрывом подстанции резервные генераторы едва справлялись с освещением, вольфрамовые волоски в лампочках едва рдели. Так, в багровой полутьме, почти на ощупь, мы дошли до нужной двери. Я распахнул её и рявкнул внутрь:
– Парни, подъём! Выходи строиться! Есть работа срочная и вполне не пыльная.
Ну, а дальше было как всегда. У нас же не пехота какая-нибудь, парни понимают, что ради забавы после трёх суток боёв я их от отдыха отрывать не буду. Вышли и построились как миленькие.
Пока они с привычными матюками обмундировывались и экипировывались, я связался с дежурным по бригаде и договорился взять для выполнения задания особой важности два "Тигра" и один тентованный КАМАЗ. Во-первых, понадобится возить товарищей Берию и Кузнецова. Во-вторых, арестованного, в-третьих, для целого взвода моих головорезов в полной боевой экипировке КАМАЗ – самое то.
Короче, со всеми делами выехали мы в сторону Севастополя в 20:28. Сто километров за полтора часа езды? Успеем! Хорошо, что шоссе Симферополь-Севастополь при советской власти держали в более-менее приличном виде, да и водители у меня, сами понимаете, какие. Так что получилась не езда, а смертельный номер – "Только у нас и только для вас"". Машины тоже звери, моторы ревут, скорость за сто. На что майор ГБ Санаев боевой мужик, но и он, побледнев, сидел на заднем сиденье "Тигра", прихваченный ремнем безопасности. Было видно, как перегрузки на виражах швыряют его из стороны в сторону. Да, такие гонки для местных – чересчур много адреналина. Отсюда, наверное, и общий успех наших действий: немцы просто не успевают ничего понять, когда мы их начинаем месить.
Короче, домчались до Севастополя ровно за час и пять минут. Майор госбезопасности сунул под лобовое стекло картонку с НКВДшным "вездеходом", так что на блокпостах нас вовсе и не останавливали, только завистливо провожали взглядами большие мощные машины незнакомых очертаний. Первым делом заехали в городское управление НКВД. Там тов. Санаев предъявил страшную ксиву личного порученца ЛПБ, чем произвёл эффект разворошенного муравейника. Туда-сюда забегало всё городское управление. Вскоре к нам присоединилась ещё одна полуторка с бойцами НКВД и капитан госбезопасности Осадчий. Следующий пункт назначения – аэродром. Не тот, который на мысу Херсонес, а второй, поближе. Капитана Осадчего посадили в нашу машину рядом с майором Санаевым. Гонки по ночному городу были не такими крутыми, но всё равно впечатляющими.
Ровно в двадцать два ноль пять наша автоколонна ворвалась на окраину аэродрома. С юга, в облачной мгле, уже довольно близко были видны фары заходящего на посадку вертолёта и слышен довольно специфичный, ни на что здесь не похожий свист турбин. Фары поставленных полукругом машин высветили площадку на окраине аэродрома. Пилот всё понял и плавно опустил свою вертушку в самой середине светового пятна. Из раскрытого люка на землю спустились двое, придерживая от ветра головные уборы. Майор госбезопасности Санаев шагнул вперёд, прикладывая руку к шапке.
– Товарищ Народный Комиссар Внутренних Дел...
Я непроизвольно бросил взгляд в сторону капитана ГБ Осадчего – боже ж ты мой, с человека можно было в натуре писать картину "Приплыли": трепет и благоговение во взоре. Пока мой двоюродный дед рапортовал, капитан Осадчий просто млел от присутствия столь высоких особ.
- Товарищи, – выслушав рапорт, Берия быстро оглядел собравшихся, – не будем зря терять времени. Николаю Герасимовичу как можно быстрее надо принять командование.
Он посмотрел на майора ГБ Санаева.
– Товарищ майор, на какой машине мы поедем? А то я гляжу, вы здесь целую автоколонну собрали.
- Сюда, товарищ Народный Комиссар, – майор показал на наш "Тигр". – Товарищ Кузнецов поедет во второй машине с капитаном госбезопасности Осадчим.
- И много у вас людей? – Берия бросил быстрый взгляд на стоящие чуть в отдалении КАМАЗ с полуторкой.
Майор госбезопасности Санаев козырнул.
– Товарищ нарком, к операции привлечены: взводная тактическая группа осназа РГК, командир старший лейтенант Бесоев, и опергруппа Севастопольского отдела НКВД, командир капитан НКВД Осадчий.
- Так, так, – Берия сделал шаг в мою сторону, и прищурился. – Слюшай, товарищ майор, мне кажется, что старший лейтенант Бесоев чем-то на тебя похож?
Мой двоюродный дед, тяжело вздохнул.
– Так точно, товарищ Народный Комиссар, он внук моей младшей сестры, Нины.
Тут челюсть капитана НКВД Осадчего совершенно отвалилась и осталась висеть на специальных страховочных верёвочках, придуманных как раз на такой случай. А то грохоту бы было! А в НКВД лишнего шума не любят.
Берия одобрительно посмотрел на меня, потом на майора и проходя к машине мимо остолбеневшего капитана Осадчего, вдруг не удержался и выдал фразу почти по Райкину:
– Товарищ капитан, закройте рот, ми уже всё сказали!
Потом взялся за дверцу, задумался и добавил:
– И вообще, вам лучше забыть всё, что вы здесь случайно услышали. Это я вам как ваш прямой начальник говорю.
С этими словами милейший Лаврентий Павлович из пронзительной сырости январской севастопольской ночи переместился в жарко натопленный салон "Тигра", в комфорт и уют. Это конечно не представительский "Паккард", но и не "эмка".
- Коля, – сказал я своему водителю, садясь на переднее сиденье, – ты особо не гони. Помни, что везешь не дрова, а лично товарища Берию. Веди аккуратней, тщательнее можно сказать... тут недалеко, мы успеем.
- А паччему не гнать? – с лёгким кавказским акцентом вмешался в разговор товарищ Берия. – Время дорого, так что давайте без нежностей.
– Товарищ сержант, – это он Коле, – вообразите, что у вас на заднем сиденье не товарищ Берия, а эти, как его, дрова.
Во, блин, юморист!
Майор ГБ Санаев повернулся к Берии.
– Товарищ Народный Комиссар, вы извините, но этот Коля, если дать ему волю, вытрясет из вас душу. Мне эти ночные гонки из Симферополя в Севастополь на всю жизнь запомнятся. Я чуть не поседел раньше времени.
Тем временем мы выехали с окраины аэродрома в Николаевке и направились в сторону Южной бухты. Быстро, но и без всяких каскадёрских штучек.
- Товарищ майор госбезопасности, – в зеркало заднего вида было видно, как Берия одним глазом посмотрел на моего двоюродного деда. – Ранняя седина – это наше с вами профессиональное заболевание. Обыкновеннейшая вещь. Единственное спасение от неё – лысина.
Потом гениальный менеджер вот так, через зеркало, встретился взглядом со мной. Сказать честно, это было как удар током.
– Товарищ старший лейтенант, я уже где-то слышал вашу фамилию, только не могу вспомнить где?
«Ой, – подумал я, – хитрит ЛПБ, с его-то памятью – и не запомнить! Но если он так хочет, подыграем!» Но вслух ничего сказать не успел. Вмешался мой дорогой двоюродный дед.
– Товарищ Народный Комиссар, старший лейтенант Бесоев командовал штурмовой группой, которая в ночь с четвёртого на пятое января захватила евпаторийское гестапо.
- Ой, как хорошо! – всплеснул руками Берия. – Вы, товарищ старший лейтенант просто замечательный человек. Только вот скажите, как вы додумались, пригвоздить руки начальника гестапо к рабочему столу эсэсовскими кинжалами? Его собственным и его покойного адъютанта.
Глаза Берии смеялись.
– А у вас есть чувство юмора, ведь при этом вы ещё сказали ему: «Сиди здесь и никуда не уходи». Он и просидел так почти двое суток, пока из Севастополя не прибыла следственная группа и не освободила его. Бедняга грозился написать на вас жалобу в Красный крест за негуманное обращение с пленными. А остальные всё это время ждали следователей, связанные по рукам и ногам. Ну никакого в вас нет уважения к правам сверхчеловеков.
Лицо Берия сделалось серьёзным.
– От лица Советского Правительства выражаю вам благодарность за спасение жизней наших граждан и поимку опасных военных преступников. Вы и вся ваша группа по линии нашего наркомата уже представлены к правительственным наградам.
Полуобернувшись назад, я торжественно пожал Лаврентию Павловичу сухую жилистую руку.
Берия хотел ещё что-то спросить, но тут мы приехали. Командный пункт флота, пристроенный к подземной АТС, был врезан в склон горы на берегу южной бухты рядом с железнодорожным вокзалом. Небольшой бункер, площадью всего сто квадратных метров поражал своим эстетическим минимализмом.
Не успели машины остановиться, как бойцы НКВД горохом посыпались из полуторки, оцепляя вход в сооружение по периметру. Правильно, ибо нефиг! Поскольку нам было известно, что АТС и ФКП сообщаются под землей коридором, я послал внутрь АТС одно отделение в сопровождении местных сотрудников с приказом заранее заблокировать этот ход и не дать никому избежать нашего настойчивого внимания.
Ещё одна группа в темпе разоружила охрану у входа, не дав закрыть массивную стальную дверь. Товарищам не сделали ничего плохого, только аккуратно зафиксировали. Но всё равно некоторые из них продолжали крыть нас "проклятыми беляками".
Я вполголоса сказал Берии.
– Товарищ народный комиссар, боюсь, что здесь и есть самое гнездо скорпионов и ехидн. До людей что, вообще никакую информацию не доводили?
- Товарищ старший лейтенант, боюсь, что вы правы.
Берия чуть заметно кивнул и брезгливо посмотрел на отчаянно матерящегося начальника караула с нашивками капитан-лейтенанта на рукавах, потом повернулся к подошедшему Кузнецову.
– Ну что, товарищ Кузнецов, пойдёмте, побеседуем с вашим подчинённым, для которого война с мифическими беляками важнее войны с реальными фашистами.
Мои бойцы тут же взяли обоих наркомов в бронированную "коробочку", и мы быстрым шагом вошли внутрь объекта. Почти сразу же, прямо перед нами, в подземном коридоре, уходящем вглубь горы, послышался топот ног и невнятная возня. Выстрелов же, слава Святому Георгию, не было. Некоторое время спустя, мой "засадный полк" вытолкнул нам навстречу из-за поворота коридора троих. Одним из этой троицы и был адмирал Октябрьский. Другой являлся его адъютантом, третий же был пока непонятым типом в штатском.
Вперёд выступил Берия.
– Гражданин Октябрьский, решением Ставки Верховного Главнокомандования, вы отстранены от исполнения обязанностей командующего Черноморским флотом и арестованы по обвинению в неисполнении приказов Верховного Главнокомандующего. Временно, до назначения нового командующего, обязанности командующего Черноморским флотом решением Ставки возложены на адмирала Кузнецова Николая Герасимовича, наркома ВМФ. Приступайте товарищ Кузнецов, со странной пассивностью наших моряков надо покончить как можно скорее!
Берия кивнул моим парням:
– Всех троих в Симферополь, в ваш штаб, вернусь – ещё побеседую.
За какие-то несколько секунд, "клиенты были упакованы как следует, то есть руки скованы за спиной наручниками, а рты заклеены липкой лентой.
Товарищ Кузнецов в сопровождении пары бойцов ушёл в узел связи поднимать корабли по тревоге и брать под контроль флотское хозяйство, а мы уложили "упакованных" клиентов в багажное отделение одного из "Тигров". Тут наши пути расходились.
Товарищи Кузнецов и Берия на лидере "Ташкент" в сопровождении крейсера "Молотов" уходили в море на соединение с нашей эскадрой. Правда, сперва они должны были обеспечить погрузку на наши БДК двух свежих полков 336-й дивизии, только недавно прибывших в Севастополь из Новороссийска и до сих пор находящихся в резерве. Решить этот вопрос с товарищами Василевским и Рокоссовским с нашей связью не составило никаких проблем. Надо было видеть, с каким уважением смотрел после этого адмирал Кузнецов на маленькую чёрную коробочку.
Капитан НКВД Осадчий со своими бойцами возвращался в своё управление с приказом забыть всё, что видел и слышал. Ну а мы вместе с очередными "жертвами сталинских репрессий" отправлялись обратно в Сарабуз с надеждой, что нам всё-таки дадут поспать сегодня хоть три-четыре часа.
7 января 1942 года, 23:15, Севастополь, Северная бухта, лидер «Ташкент». Командир корабля, капитан 2-го ранга Василий Николаевич Ерошенко
Телефонный звонок из штаба флота, прозвучавший за час до полуночи, был для нас полной неожиданностью. Мой комиссар Григорий Андреевич Коновалов в это время тоже был со мной на главном командном посту. Сняв трубку, я неожиданно для себя вместо голоса контр-адмирала Октябрьского услышал голос нашего наркома Николая Герасимовича Кузнецова. Уж его-то я ни с кем не перепутаю. Нарком спросил:
– Капитан 2-го ранга Ерошенко?!
- Так точно, товарищ нарком! – браво ответил я.
– Сколько времени тебе надо, чтобы отдать швартовы?
Я задумался.
– Полчаса, товарищ нарком, – потом добавил. – Товарищ адмирал, я не получал никаких указаний насчёт выхода в море от штаба флота или от товарища Октябрьского...
Адмирал Кузнецов громко хмыкнул в трубку.
– Считай, что получил – Черноморским флотом временно командую я.
- А товарищ Октябрьский!? – не понял я.
- А товарищ Октябрьский уже не товарищ. Гражданин Октябрьский решением Ставки за пассивность в боевой обстановке при выполнении стратегической наступательной операции снят с должности и арестован. И теперь товарищи из НКВД будут выяснять у него, как он дошёл до жизни такой. Понятно?!
- Так точно товарищ адмирал, понятно! – я сделал своему комиссару, который стоял рядом и слушал наш разговор, жест, который должен был означать: "Вот видишь, я же тебе говорил!".
- Ну, молодец, если понятно, жди. Буду у тебя через десять минут. И самое главное – ничему не удивляйся!
И товарищ Кузнецов отключился.
- Что значит – ничему не удивляйся? – не понял я, тоже положив трубку. Но приказ получен, и надо его исполнять. Тем более что вон командующий флотом уже загремел под фанфары за "неоправданную пассивность". Быстро отдал команду командиру БЧ-5 поднять пары до полных, а командирам БЧ-2 и БЧ-3 объявил готовность номер 1 через тридцать минут.
До этого мы поспорили с комиссаром и со старшим помощником: кто слетит со своего поста после того, как вчера днём страшно поскандалили Василевский и Октябрьский. Тогда Октябрьский флот в море так и не вывел, ссылаясь на шторм и немецкую авиацию. Правда, той немецкой авиации в Севастополе не видели с вечера четвёртого числа. Уже утром пятого всё как отрезало. Три дня ни налётов и бомбёжек, ни даже одинокого разведчика. Тишь и благодать.
Что-то я задумался, а на стоящем у причала рядом с нами крейсере "Молотов" тоже началась суета. Значит, не нас одних подняли по тревоге. Правильно, хватит нам бегать от немцев, теперь пусть немец побегает от нас. А комиссар мой стоит рядом задумчивый-задумчивый. Это что же делается, если сняли с должности и арестовали пусть и полного дурака, но ведь дурака-то политически правильного и идеологически выдержанного! Который даже свою безыдейную фамилию Иванов, сменил на революционную – Октябрьский. А эти рассказы, что в Крым прорвались беляки, как в двадцатом, и счас...
А вот что "счас", никто так сказать и не смог, а "беляки" оказались Осназом РВГК. Весь Севастополь видел тот танк с двухствольной пушкой, на котором Василевский приехал на ФКП ругаться с Октябрьским. И тех головорезов, которые сидели на этом танке в пятнистых куртках и штанах, обвешанные оружием с ног до головы. Наши это, а не какие не беляки. Знакомый там рядом был, рассказывал. У этих, у пятнистых, каждое третье-четвёртое слово – товарищ. Товарищ боец, товарищ сержант, товарищ капитан, товарищ Иванов, товарищ Сталин. А беляков, даже перекованных, вы этому не научите, это у них самое грязное ругательство. А если и говорят, то тянут так, словно рот полон слюны.
Минут через десять на набережной со стороны Южной бухты вспыхнули синеватые огни двух маскировочных фар. Мы с комиссаром только охнули, когда из широкой, мощной даже на вид легковой машины выбрались Николай Герасимович Кузнецов, и известный всей стране "человек в пенсне". С другой стороны машину обошёл осназовец. Никем другим этот высокий военный в чёрной как ночь униформе и круглом шлеме быть не мог. Обменявшись с нашими гостями парой слов, он пожал им обоим руки и, дождавшись, пока они по трапу поднимутся к нам на борт, уехал куда-то по своим делам.
- Интересно, – сказал мне мой комиссар, – товарищ Берия – это весь сюрприз, который нам обещал товарищ Кузнецов, или будут ещё?
- Не знаю, Гриш, – ответил я, одергивая китель перед приходом сразу двух наркомов. – Обстановка сейчас такая, что я бы не зарекался. Так что, был приказ – ничему не удивляться, а мы с тобой люди военные, приказы должны выполнять. И попомни моё слово, сегодня будет, на что посмотреть. Мы или сгинем бесследно, или войдём в историю вместе с нашим "Ташкентом".
Не успел комиссар ничего мне ответить, как вахтенный ввёл на главный командный пост товарищей Кузнецова и Берию. Зажмурив глаза, я шагнул вперёд.
– Товарищ народный комиссар военно-морского флота, лидер "Ташкент" приводится к состоянию "Готовность номер 1", будет готов выйти в море, – я посмотрел на часы, – через двенадцать минут. Докладывал командир корабля, капитан 2-го ранга Ерошенко.
- Вольно, товарищ Ерошенко!
Николай Герасимович выложил перед нами карту.
– Ваша первая задача на эту ночь – встретить вот в этой точке, юго-западней мыса Херсонес, четыре больших десантных корабля и сопроводить их в бухту Стрелецкая для погрузки на борт личного состава десанта. Всё понятно?
Мы с комиссаром кивнули, а в голове метались мысли: большие десантные корабли – звучит грозно. Но в РККФ нет кораблей такого класса, как, кажется, и ни в одном флоте мира. И откуда они тут взялись, да ещё и четыре штуки сразу? Это случайно не те, с которых высаживалась мехбригада полковника Бережного под Евпаторией? А как же, наслышаны-наслышаны – шок и трепет. Но только вот так высаживать десант, прямо на плавающих танках, кажется, ещё никто толком не догадался.
Мою мысль опередил мой комиссар.
– Товарищ нарком, а это случайно не корабли из состава той эскадры под Евпаторией? Так ходили слухи, что над ними – андреевские флаги...
Ответил моему комиссару не наш нарком, а "человек в пенсне".
– Ви, товарищ батальонный комиссар, должны знать: всё, что относится к этой эскадре и особой мехбригаде, имеет гриф "Особой важности". А вдруг товарищ Сталин решил устроить, скажем так, провокацию против наших противников и союзников в этой войне – особенно союзников? Ми, большевики, всегда добивались своего, не мытьем, так катанием...
И Берия рассмеялся своим тихим смехом. Отсмеявшись, он добавил, блеснув стеклами пенсне:
– Ви, товарищи, находитесь у нас на хорошем счету, а иначе составили бы уже компанию гражданину Октябрьскому. Ведь верно, товарищ Кузнецов?
Наш нарком оторвал свой взгляд от карты и кивнул:
– Да, товарищ Берия, верно. Это один из наилучших кораблей Черноморского флота. Я надеюсь, что мы не дадим погибнуть ему так нелепо, как в тот раз.
- Товарищ Кузнецов... – укоризненно покачал головой Берия, – вот ви сами и нарушаете. А ведь товарищ Сталин вас предупреждал...
У меня возникло ощущение, что совсем недавно произошло какое-то событие, которое в корне изменило мир, и тот уже не будет прежним. А разгром 11-й армии – это какой-то побочный эффект явления. Вот Кузнецов с Берией в обнимку ходит. Арестован Козлов, который при высадке десанта угробил народа и техники больше, чем в боях, арестован "идейный" Октябрьский, потому что его пассивность была просто неприличной на фоне чужих успехов. Да ещё в наши палестины пожаловали одновременно зам начальника генштаба и два наркома. Делайте выводы, товарищи, делайте выводы.
7 января 1942 года, 23:15. ТАКР "Адмирал Кузнецов". Старший лейтенант Покрышкин А.И. (Глава из книги "Небо войны" А.И. 1985 год)
- Товарищи, неужели так бывает?
Я стою растерянный и смущённый на палубе тяжёлого авианесущего крейсера и не могу разобраться в себе. Хорошо это, что к нам на помощь пришли наши потомки из далёкого будущего, или плохо? С одной стороны, сколько же жизней наших товарищей они уже сохранили – и всего-то за три считанных дня! А сколько сохранят ещё? Нет, товарищи, тут, пожалуй, счёт пойдёт на миллионы. С другой стороны, а как же мы сами? В их-то истории мы победили и без помощи из будущего? Но, наверное, мы там недостаточно победили, со слишком большими потерями. Кажется, это называется пиррова победа. И вот кто-то решил подправить ситуацию, сделать потери меньше, а результаты победы больше. Чтоб война закончилась, к примеру, не в Берлине, а в Париже. Не в сорок пятом, а сорок третьем. И народу чтоб погибло вдвое меньше. А кто же такой этот кто-то? Так недолго и до бога договориться. И вообще, мысли путаются, лучше не задумываться о причинах, а принять всё, как оно есть. Я уже один раз был великим лётчиком, трижды Героем Советского Союза и маршалом авиации, хи-хи, как Геринг.
А начиналось всё вот как. Когда мы вошли в аэродромную столовую, меня приветствовали возгласом: "Ахтунг! Ахтунг! Покрышкин ист ин дер люфт!" – "Внимание! В небе Покрышкин!". Ну, я сначала не понял, о чём речь, потом мне пояснили. Оказывается, так орут гитлеровские авианаводчики, когда я вылетаю на задание.
Ещё чуть позже ребята сознались, что такую славу среди фрицев я должен обрести только через полтора года, когда буду драться с ними над Кубанью на американском истребителе Р-39 "Аэрокобра", у которого огневой мощи, как у дурака махорки. Да, приятно узнавать о себе такое… Но ещё приятней это оттого, что, значит – не зря я веду дневник, записывая в него все свои находки и идеи, не зря стараюсь придумать что-то новое. Ведь недаром сказал один великий полководец: «Удивить, значит победить».
Но сперва был сытный ужин, правда – без ста грамм... Я спросил – почему? Майор Скоробогатов сощурил так левый глаз и с лёгкой усмешкой сказал:
– А я знаю научный способ продления жизни лётчика – не пить! Особенно для лётчиков на таких машинах как у нас. Зевнул малёхо у земли, и всё – Митькой звали.
И тут я вспомнил, что собственно за всей суетой не спросил названия их машин и, кроме того, почему нельзя пить за ужином. Ведь ночь впереди, до утра все выветрится. Майор опять сощурился, ну чисто наш комполка, Виктор Петрович, когда на вопрос не хочется отвечать, но надо.
– Знаешь что, Александр Иванович, раз уж ты здесь, значит и подписку ОВ, как я понимаю, давал?
Я не понял, при чем здесь подписка ОВ и те два моих вопроса про название самолёта и о ста граммах, но всё равно согласно кивнул.
Майор хмыкнул, пододвинул поближе пепельницу и достал пачку американских сигарет. Ну, понятно: у осназа снабжение по первому разряду, им махру на курево не выдают. Но сказать честно, свой паёк они полностью окупают. В Крыму с их появлением, ситуация с головы встала на ноги и бегом побежала в нужном направлении.
Но и мы не лыком шиты, поэтому предложенную сигарету я взял как должное. Прикурил от электрической зажигалки, затянулся, прищурился на помаргивающую лампочку. Ничего себе табачок, нормальный. Потом одёрнул себя: ведь передо мной не какая-то крыса тыловая сидит, а лётчик-истребитель, осназовец. Вот уж не знал, что есть авиационный осназ, но почему бы и нет? Например, для испытания новейшей секретной техники в боевых условиях, как раз то, что мы имеем сейчас. Тем более, что и по званию он меня старше, совсем как наш командир полка, да и по возрасту тоже.
Подумав об этом, я как-то подтянулся и посмотрел на майора. Тот одобрительно кивнул, и вдруг мне его лицо показалось полным такого всезнания, такой вселенской грусти, что стало даже немного страшно.
- Саш, – начал он свой разговор, – можно мне тебя так называть? Ведь мы всё-таки, что говорится, вне строя, и вещи тебе я сейчас буду объяснять не совсем обычные.
Я кивнул.
- Тогда я, Виктор. Или Виктор Сергеевич, как хочешь.
- Командир полка у нас Иванов Виктор Петрович, – не знаю почему, сказал я. – Тоже майор.
Тут майор Скоробогатов сказал странную фразу:
- Хороший командир и человек тоже, читал про него. Жаль... Хотя ещё ничего не предрешено, жизнь ещё всяко может повернуться.
Заметив моё непонимающее и растерянное выражение лица, майор прищурился, будто прицеливаясь.
- Ты, Сань погоди буянить, до конца выслушай... Ты думаешь, мой самолёт новый да новейший, можно сказать?
Я заворожено кивнул.
- Ты даже не представляешь насколько он новейший, – майор последний раз глубоко затянулся и загасил окурок в пепельнице. – Как ты думаешь, в каком году он принят на вооружение, а какого года та машина, на которой летаю лично я? Не гадай, не надо, всё равно не догадаешься.
Майор Скоробогатов вздохнул.
- Машина марки МиГ-29, постановка на боевое дежурство первого авиаполка это восемьдесят пятый год. Тысяча девятьсот, разумеется. Данная конкретная машина, на которой летаю я, выпущена в две тысячи двенадцатом году и является совсем новой, сюда прямо с госиспытаний.
Ну, товарищи, тут он меня убил и закопал. Насмерть! Я сидел как громом стукнутый. Попадалась мне как-то книжка английского сочинителя Уэллса, ещё дореволюционного издания. "Машина времени" называется. Но не впечатлила она меня, нет. И тут тебе в лицо говорят - я человек из будущего, верь мне! А почему собственно ему не верить? Не знаю!
А майор, как будто прочёл мои мысли.
- Не веришь? Машину мою видел, и не веришь? Ну-ну! – он вытащил из кармана маленькую коробочку, которая на поверку оказалась рацией, выдернул антенну, щёлкнул на передней панели каким-то рычажком, лицо его озарилось хитрой улыбкой.
- Алло, товарищ полковник, доброй ночи. Тут у меня гость, известный вам Александр Иванович Покрышкин. Да-да, он самый. Аэродром их полка тут рядом в Ростове. Нет, не стоит благодарностей, это товарищ Берия подарок сделал от широкой кавказской души, с собой прихватил товарища Покрышкина. Так вот этот самый будущий Трижды Герой и маршал авиации не верит в наше происхождение из будущего, думает, что я ему тут сказки рассказываю! Зачем?! Так вы же, товарищ полковник, говорили про резервных лётчиков из местных. И с кого же начинать, как не с него? Ага, понятно? Да, ждём! – затолкав антенну внутрь, майор убрал рацию в карман.
Знаете, именно в этот момент в меня проникла первая мысль, что майор надо мной не шутит. Рация такого размера, с таким качеством связи... Не знаю, но слова майора уже не выглядели такой уж фантастикой. А потом прилетело это, странный аппарат, трепещущий двумя винтами над кабиной, способный сесть где угодно и взлететь оттуда с четырьмя тоннами груза...
Майор Скоробогатов сказал, что командование авиагруппы приглашает меня посетить тяжёлый авианесущий крейсер "Адмирал Кузнецов". И тут, уже у борта этого вертолёта, я вспомнил, что майор так и не ответил на мой второй вопрос, про сто грамм... В ответ майор Скоробогатов широко улыбнулся.
- Ночь для нас самое рабочее время, ибо со своими навигационно-разведывательными приборами мы – ужас, летящий на крыльях ночи. Пусть крепче спят фашисты, а некоторые из них не проснутся никогда.
И вот я стою на палубе самого настоящего авианосца и понимаю – не врал товарищ Скоробогатов, ох не врал. Не врал хотя бы потому, что на мне уже надета полная экипировка пилота XXI века, полный компенсационный костюм, шлем, кислородная маска. Оказывается, без этой экипировки перегрузки способны сделать меня инвалидом после первого же вылета. Мой командир – капитан Гуссейн Магомедов, внук известного в те времена лётчика-испытателя Магомеда Толбоева. Сам я полечу во второй кабине Миг-29КУБ простым пассажиром. Моя задача – примерить эти скорости и перегрузки на себя и, если что, на обратном пути товарищ капитан даст мне попробовать, почувствовать машину в горизонтальном полёте. Маленькими шажками – и к великой цели. Но всё равно, я счастлив и горд, потому, что уверен: у меня все получится! Я одолею сверхзвук и сумею выполнить пока невероятные для меня фигуры высшего пилотажа – "колокол" и "кобру Пугачева". Говорят, их и тогда можно было сделать только на этом уникальном самолёте, созданным гением советских конструкторов и инженеров.
А сейчас наше боевое задание – налёт на немецкий аэродром под Киевом. Там на ночь опустилась одна из немецких бомбардировочных авиагрупп, срочно перебрасываемых на юг для заделывания бреши, которая образовалась в результате действия авиации наших потомков. Командир авиагруппы полковник Хмелёв, показался мне стариком. Ведь ему уже сорок два, почти физиологический предел. Так вот он, излагая задание группам, сказал такую фразу:
- Летят, ..., как мотыльки на огонь. А мы светим только своим, а чужих жжем.
Свои... – волшебное сладкое слово, означающее семью, дружбу, помощь, месть, в конце концов. Кого не смогли спасти, за них теперь надо отомстить. Сосем недавно, над аэродромом Сталино я задумался, сколько самолётов могли устроить такой разгром... Мне представлялось, что работало не меньше дивизии. А оказалось, что удар наносили всего три самолёта, три Су-33, которые, конечно, чуть крупнее и тяжелее чем Миг-29, но ненамного. Зато каждый из них несёт шесть с половиной тонн бомб, больше чем хвалёная американская "Летающая крепость"! В том числе и двадцать восемь двухсот пятидесяти килограммовых кассет, каждая из которых содержит сто пятьдесят осколочных бомбочек, снаряжённых сотнями пятимиллиметровых стальных шариков. Когда они их сбрасывают одну за другой – за это отвечает специальное умное устройство, именуемое компьютер, – получается настоящий ковёр смерти. И неважно, в капонирах стоят самолёты или открыто, обвалованы штабеля бочек с бензином или нет. Эффект один – смерть дождём падает с неба.
Подходим к нашей машине. Консоли крыла сложены наверх, это одна из особенностей палубных самолётов для более компактного хранения. Под коренными частями крыльев и под фюзеляжем в развале двигателей подвешено восемнадцать бомб с тупым коническим носом. Это они и есть, РБК-250. Пытаюсь почесать затылок и натыкаюсь рукой в перчатке на шлем… Неловко, однако. Мой нынешний командир и пилот обходит машину, заглядывая в самые, казалось бы, потаённые места. И правильно, потому что закон «доверяй, но проверяй» ничуть не изменился за прошедшие семьдесят лет. Поднимаемся в кабину по специальной приставной лестнице. Механик пристёгивает нас ремнями, подсоединяет кислородный шланг и разъём СПУ. Кресло плавно уезжает вверх, и вот я в кабине. Осматриваюсь. Ничего знакомого, кроме ручки управления. Повсюду электронные экранчики, окошки с цифрами, какие-то приборы далёкого будущего. Чувствую себя селёдкой, закатанной в консервную банку. Не пошевелиться.
Капитан Магомедов поднимает вверх большой палец.
- Как самочувствие, второй?
- Нормально, товарищ капитан, – отвечаю я.
- Ну, тогда начинаем, – прозвучал в наушниках голос моего пилота. – Управление я пока заблокировал, но ты, товарищ старший лейтенант, всё равно ничего не трогай.
Честное слово, как первый вывозной полёт в аэроклубе. Вот только подо мной не тарахтелка У-2, а такая зверюга, для которой я и слов подобрать не могу. Девятнадцать тонн тяги на двух двигателях на взлётном режиме. Ужас! Посмотрим, как они с этим управляются. Это же настоящая скачка на тигре!
Вот маленькие тягачи выкатили наши машины на стартовые позиции. Оглядываюсь назад. Там, за хвостом нашего самолёта, палуба встаёт дыбом. Это поднимаются газоотбойные щиты, которые защищают все прочее на палубе от ярости выхлопных струй наших двигателей. Тройку ведёт в бой сам полковник Хмелёв на своём Су-33, у него нагрузка в полтора раза больше. Его машина слева от нас, на позиции номер два, но, как ни странно, ему первым идти на взлёт. Поворачиваю голову в ту сторону. Отчетливо видно как из дюз в газоотбойный щит бьёт бело-голубое в ночи пламя. В наушниках звучит «Первый пошёл!» Грохот становится совсем нестерпимым, потом полковник отпускает тормоза, и его машина сначала медленно, а потом всё быстрее и быстрее начинает свой разбег. Впереди у неё только сто метров палубы и трамплин. Су-33 с выдвинутой до упора механизацией крыла подпрыгивает, зависает в воздухе и продолжает упрямо карабкаться вверх, преодолевая земное притяжение.
Сейчас наша очередь. Слышу в наушниках «Второй пошёл!» Стрелки на тахометрах обоих двигателей резко прыгают от первой четвёрти сразу за красную черту.
Мама! Как больно! На грудь навалилась неимоверная тяжесть, наверное, тройная-четверная перегрузка. Меня буквально расплющивает в кресле. Теперь уж точно не пошевелить ни рукой, ни ногой. Трудно дышать. А ведь наши потомки так умудряются управлять машиной. Скосил глаза на зеркальце заднего вида. Ой, товарищи, а ведь мы уже в воздухе. Палуба авианосца проваливается куда-то вниз, стремительно удаляясь назад. Отсюда она кажется такой маленькой, как спичечный коробок. И как только они на неё садятся, даже со всеми их приборами? Не представляю!
Мы ложимся в левый вираж, перегрузка чуть ослабевает. Я смог чуть повернуть голову и увидеть, как на взлёт идёт третий наш ведомый. Красивейшее зрелище. Вот вся тройка и в воздухе. Догоняем ведущего и пристраиваемся к нему справа и сзади. До цели примерно шестьсот километров – это половина боевого радиуса, тридцать минут лету. Вот нас догоняет последний член тройки, вся группа в сборе. На оставшемся где-то далеко позади нас авианосце сейчас на взлёт идёт следующая тройка. У неё своя цель, свой аэродром набитый "юнкерсами", "хейнкелями" или "мессершмиттами". Как сказал полковник Хмелёв, « Наша работа – ломать кости люфтваффе!» Кстати, это не первая их серия вылетов за эту ночь. Полтора часа назад четыре аэродрома, где были обнаружены свежие немецкие авиагруппы, уже подверглись авиаударам. Итог неизменно положительный для нас и катастрофичный для немцев.
Перед вылетом, в курилке я немного поговорил с местными пилотами. Оказывается люфтваффе – это единственный костыль, на котором сейчас держится вермахт. Вышиби его, и Восточный фронт рухнет как карточный домик. С точки зрения потомков, зря я тогда в тумане искал танки Клейста, тот рывок был для него последним. Моторесурс техники почти полностью исчерпан, и даже немецким ремонтникам, при наличии запчастей, не восстановить его до весны. А запчастей-то и нет! Так как на немецких танках и бомбардировщиках стоят одни и те же моторы, запчасти со страшной силой пожирает люфтваффе. Боеготовых танков в танковых группах единицы. Бросаю взгляд на высотомер – высота двести метров. Потом – на стрелку спидометра: она вплотную подползла к отметке в 1М. Лёгкий хлопок, и вот мы обогнали звук, перегрузка совершенно спала, значит, крейсерская скорость достигнута.
Товарищи, мне стало страшно мчаться на такой высоте с такой скоростью в абсолютной мгле... Малейшая ошибка пилота и всё, костей не соберёшь. Но зато я понял секрет их внезапности. Если обходить населённые пункты и скопления войск, да ещё ночью, группа останется не обнаруженной до того самого момента, пока по земле не покатится огненный вал разрывов.
Снова оживают наушники.
- Ты как там, Второй, нормально?
- Нормально, товарищ капитан, – постарался улыбнуться я, а сам подумал «Ничего себе нормально, будто слон в грудь лягнул. До сих пор дышать трудно».
А товарищ капитан будто прочёл мои мысли.
- Ты, Второй, не храбрись, я ведь себя на первом вылете вот так же помню. Но как говорил мой дед: «Ты, внучок, тренируйся, тренируйся и всё получится!» Короче, Второй, до рубежа атаки двадцать минут, ты пока расслабься немного, осмотрись в кабине. И для поднятия бодрости духа, концерт по заявкам.
Что-то щёлкнуло, и в наушниках зазвучали Песни. Такие наши, советские, пронзительные, и в то же время абсолютно незнакомые. Сначала я услышал такой родной хриплый голос "своего парня" который пел под гитару:
"Мы взлетали как утки с раскисших полей, восемь вылетов в сутки – куда веселей".
Потом его же песни "Я, Як-истребитель", "Он вчера не вернулся из боя", "От рассвета мы землю вращали назад". Честное слово, у меня даже слёзы на глазах выступили. Раз там поют такие песни, значит, мы тут не зря...
Я поднял забрало шлема и рукой вытер лицо, вроде полегчало. Они – наши внуки, правнуки, убивающие ради нас немцев, лишь бы мы могли подняться, покрепче встать на ноги и взять в руки дубину потяжелее... Главное успеть... Чего успеть, я так и не додумал, меня снова вызвал капитан Магомедов.
- Второй, приготовиться, рубеж атаки.
Я заглянул ему через плечо, благо второй пилот сидит в кабине на голову выше первого. Подсвеченный мертвящим зеленоватым светом, к нам стремительно приближался аэродром. Разогретые моторы готовых к вылету самолётов светились нежно-зелёным. Мне рассказывали про БРЭО с элементами ночного видения, но так, наскоро. Наблюдать это воочию было жутковато. Всю эта картинку я видел не больше пары секунд, потом аэродром скользнул под нас и капитан выкрикнул:
- Аллах Акбар! За Родину, за Сталина!
Машина начала вздрагивать каждый раз как от неё отделялась бомбовая кассета. Две кассеты в секунду, полоса сплошного поражения двойной плотности примерно шестьсот на двести метров. Одна полоса из трёх. А всего с нахлестами – четыреста на шестьсот. А я-то думал! Вся атака продолжалась даже не две минуты, а пять секунд. Всего пять секунд! Я бросил взгляд назад: на месте аэродрома будто ожил вулкан. Пылали и взрывались заправленные под пробку самолёты и пирамиды бочек с бензином на окраинах аэродрома. Когда мы, уже развернувшись по широкой дуге, стали набирать высоту, на земле начали детонировать подвешенные под самолётами бомбы. В наушниках прозвучал голос полковника Хмелёва:
- Вовремя! Ещё чуть-чуть, и опоздали бы.
Капитан Магомедов ответил:
- Зато накрыли всех разом – и самолёты, и лётчиков, и техников, и штабистов. Теперь эту группу Герингу придётся формировать с нуля.
– Это вы, товарищ капитан, точно заметили, – добавил наш второй ведомый старший лейтенант Рюмин. – Будет теперь у Алоизыча опять коврик на завтрак.
- Отставить разговорчики, – вмешался полковник Хмелёв. – Возвращаемся на высоте двенадцать тысяч, скорость два сто. Магомедов, на высоте можешь дать Покрышкину чуть порулить. Но только, товарищ старший лейтенант, осторожно у меня. С этой машиной надо ласково, как с юной девицей...
Значит, товарищи, я попробовал. Как и говорил товарищ полковник, осторожно. Машина – зверь! Причём дикий! Учиться, учиться и ещё раз учиться – товарищ Ленин не зря говорил эти слова. Причём для начала на чем-то мощнее моего Мига, но и попроще, чем эта машина. До сверхзвука мне ещё расти и расти, однако важен первый шаг, а его я сделал. После посадки надо будет поговорить с товарищем полковником. Интересно, что он мне посоветует?
8 января 1942 года, 00:45. Севастополь, Северная бухта, лидер "Ташкент". Адмирал Кузнецов Николай Герасимович
Флаг я решил держать на лидере "Ташкент". Мне почему-то вспомнился адмирал Макаров с его страстью к лёгким крейсерам. А ведь погиб-то он как раз не на "Новике" или "Аскольде", а на тяжёлом "штабном" броненосце "Петропавловск".
Но не будем о грустном! Погибать мы не собираемся, даже наоборот. Как сказал товарищ Ларионов, пускай теперь немцы погибают за своего фюрера, а мы будем жить долго и счастливо. Надо было видеть лицо товарища Ерошенко, когда на траверзе мыса Херсонес из туманной дождевой мороси нам навстречу вынырнули пять тёмных силуэтов. Четыре больших десантных корабля и сопровождающий их БПК "Североморск". Его я опознал по двум маленьким артиллерийским башням – у "Ушакова" же на баке башня только одна и побольше. Других похожих кораблей в природе нет и пока не предвидится. С помощью ратьера обменявшись с нами опознавательными, "Североморск" заложил крутую левую циркуляцию, уходя обратно в открытое море и уступая "Ташкенту" место мателота.
Капитан 2-го ранга Ерошенко повернулся ко мне.
– Кто это был, товарищ адмирал? Не припомню что-то таких крейсеров в нашем флоте. Тоже как мы, заграничной постройки? Американец или англичанин?
Ну да, сто тридцать метров и семь тысяч тонн водоизмещения – вполне себе лёгкий крейсер по нашим временам. Но по сути это не так, и это надо объяснить. Смотрю на товарища Берия, тот кивает головой, ведь товарищи Ерошенко и Коновалов подписку ОВ уже дали...
Я поворачиваюсь к Ерошенко, который пристально смотрит в сторону уже скрывшегося в дождевых зарядах корабля.
– Товарищ капитан 2-го ранга, это новый тип корабля – большой охотник за подлодками...
- А что это он такой большой, товарищ адмирал? – это уже военком "Ташкента" батальонный комиссар Коновалов. – Обычно охотники за подлодками – они совсем маленькие, а этот такой огромный… Не дороговато ли он нашему флоту обошелся?
- Ещё дороже этот корабль обойдется немцам, – и тут меня осенило. – Если мы, конечно, сумеем перебросить его на Северный флот.
– Видите ли, товарищи – "Североморск" не обыкновенный корабль, а экспериментальный, – я вдохновенно врал, стараясь, впрочем, придерживаться в основном того, что рассказывал мне адмирал Ларионов.
– Это, фактически, специальный противолодочный гидроакустический комплекс "Полином", одетый в корпус корабля. От этого комплекса, превосходящего по возможностям обнаружения все американские, немецкие, итальянские и британские аналоги, не может скрыться ни одна подводная лодка. Но, увы, этот комплекс очень громоздкий, и уменьшить его размеры без уменьшения возможностей никак не получается. Кроме того этот корабль оснащён восемью торпедными аппаратами калибра 533 мм, мощной системой ПВО и специальными реактивными бомбометами, способными швырнуть глубинную бомбу на шесть тысяч метров. Короче, пираты Дёница для него всего лишь добыча...
Комиссар кивает с таким видом, что, дескать, если экспериментальный, тогда да, посмотрим, посмотрим.
В этот момент мы как раз завершаем циркуляцию, занимая место мателота перед десантными кораблями. Мне кажется, что в Стрелецкой бухте на погрузке им будет тесновато. Тем более что части, которые они должны принять на борт, пока ещё находятся в самом Севастополе. Конечно, смущают андреевские флаги, но тут же рядом со мной стоит товарищ Берия, как раз специалист по скользким политическим вопросам. Может товарищ Сталин посвятил его в свой замысел насчёт эскадры под андреевским флагом?
- Лаврентий Павлович, разрешите вас на минутку, – я отвожу его в сторону и кратко излагаю свой вопрос. Времени у нас совершенно нет – от Херсонеса до Стрелецкой бухты всего минут десять ходу.
Нарком дел внутренних, а теперь думаю, что и потусторонних, на минуту застывает в раздумье.
Наконец он поворачивается в мою сторону.
– Николай Герасимович, если для пользы дела надо ввести десантные корабли в сам Севастополь – вводите. Андреевские флаги при этом спускать, разумеется, не нужно. Как я понимаю, для военных моряков это большое унижение. Насколько я знаю, товарищ Сталин имеет планы большой политической игры, в которой андреевским флагам над этими кораблями будет уделена большая роль. Как, собственно и погонам на плечах товарищей офицеров. Одним словом, хватит, наконец, прятаться по углам: если товарищу Сталину надо, чтоб в Севастополе были замечены корабли под андреевскими флагами, то их заметят. И при этом безо всякой лишней нарочитости, строго и по делу. Командуйте товарищ народный комиссар Военно-Морского флота. Если товарищ Сталин спросит, скажете, что я санкционировал.
Используя такое маленькое и такое удобное радио потомков, удалось очень быстро утрясти изменения планов. Я представляю, в какую неразбериху вылилось бы изменение места погрузки при наших способах связи. Но всё прошло крайне удачно. Когда корабли только-только швартовались у причальной стенки на Корабельной стороне, первый из тех свежих стрелковых батальонов, что недавно прибыли с Кавказа, уже маршировал к месту погрузки вдоль по набережной. Пока они там грузились, "Ташкент" встал на якорь точно посередине Северной бухты, неподалеку от плавучей зенитной батареи № 3. Наши шутники называли её "Коломбиной" или "Не тронь меня".
Тем временем товарища Берия одолело любопытство относительно погрузки войск на БДК. Взяв на "Ташкенте" командирский катер, он отправился к месту погрузки. И не зря.
Как ни темно было, но андреевские флаги народ заметил, и они вызвали некоторое смущение в умах. Ещё немного, и вместо погрузки на корабли на берегу мог вспыхнуть стихийный митинг, как в 1918 году. И тут в бурлящей толпе появляется разъярённый Лаврентий Палыч с его знаменитым пенсне. Улыбку гюрзы заказывали?
Ещё через десять минут, туда же врывается на полуторке капитан Осадчий и опергруппа Севастопольского УНКВД. А им всё равно, какие там флаги: с синим косым андреевским крестом или с черепом и костями. Есть приказ наркома – обеспечить погрузку, они её и обеспечат.
Кстати, оказывается, не только мне контр-адмирал Ларионов вручил компактную рацию. Или это постаралась полковник Антонова, снабдив Берию связью, так сказать, как своего нынешнего наркома. Ведь в нашем времени их Служба Внешней Разведки проходит именно по ведомству НКВД, как его Первое Главное Управление. И уже неважно, в самом ли деле тот младший политрук и трое бойцов, расстрелянные тут же перед строем, были немецкими или британскими агентами, важно другое – миновала угроза срыва операции.
Пока Лаврентий Павлович там геройствовал, я сел в уголке, открыл ту папку, которую мне передал товарищ Ларионов, и начал думать. Мне не давала покоя мысль, пришедшая на ум, когда я рассказывал товарищу Ерошенко о БПК "Североморск". Есть время подумать о дне завтрашнем.
Там, в приполярных водах СССР, тоже очень тяжёлый и ответственный фронт. Там отчаянно нужна помощь. Я отложил в сторону несколько листков и закрыл папку. У меня получилась группа надводных кораблей из БПК "Североморск", СКР "Ярослав Мудрый", СКР "Сметливый", танкера "Дубна". Я закрыл глаза, задумавшись. "Алросе" и "Северодвинску" тоже в Чёрном море делать нечего, их путь будет лежать туда же – на север. И если "Северодвинск" пройдя Проливы, становится свободен как птица, то "Алроса" должна будет идти вместе с группой надводных кораблей.
Или, что лучше, выйти в Средиземное море заранее, например, под прикрытием группы наших торговых кораблей, направляющихся на Дальний Восток. И уже в Атлантике встретиться с основной группировкой для дозаправки. Эту идею ещё надо будет пробивать у товарища Сталина, а потом и через турецкое правительство, но совершенно очевидно, – то, что в прошлом наших потомков происходило с Арктическими конвоями, не должно повториться в нашей истории. Бандиты Дёница должны от всей нашей широкой души получить по зубам. Что делать со стервятниками Геринга, мы с Виктором Сергеевичем уже знаем. Нужен один аэродром подскока под Мурманском, только один... Но этот вопрос мы решим чуть позже, ведь по словам товарищей потомков, положение там осложнится ближе к лету.
8 января 1942 года, 08:25. На траверзе Ялты, лидер Ташкент. Командир корабля капитан 2-го ранга Василий Николаевич Ерошенко
Объединённый флот грозовой тучей навис над ялтинской группировкой немцев. Даже без всяких приказов я перестал чему-либо удивляться. Корабли, корабли, корабли... Корабли под флагами РККФ и алыми боевыми андреевскими флагами бывшей Российской империи. Но стволы их орудий направлены не друг на друга, а на берег, где окопался Враг. Совершеннейшее смешение эпох и стилей.
Из под Феодосии сюда пришло наследие былой эпохи – линкор "Парижская Коммуна", бывший "Севастополь", заложенный ещё в 1909 году, заслуженный ветеран ещё дореволюционной постройки. Такой же привет из прошлого и его напарник – крейсер "Красный Крым", заложенный, как "Светлана" в 1913 году. Из Севастополя подошли корабли предвоенной постройки: наш лидер "Ташкент" и крейсер "Молотов".
А вот из Евпатории пришли корабли, которых ещё четыре дня назад в природе не было и быть не могло. Построенные в конце ХХ века! Да-да, товарищи, я не сошёл с ума, именно так. Николай Герасимович, разговаривая с каким-то контр-адмиралом Ларионовым по карманной рации, проговорился. Да и сама эта рация, которая меньше пачки папирос, а даёт устойчивую связь на десяток миль, вызывает оторопь. Правда, впоследствии товарищ Кузнецов "успокоил" меня, сказав, что такая дальность возможна только при связи маленького аппарата и большой станции с антенной на высокой мачте. Если карманные радиостанции связываются между собой, то расстояние выходит меньше – всего одна-две мили.
Но главное-то не в этом, а в том, что вместе с нами против фашистов воюют наши потомки, кому внуки, а кому и правнуки. И как воюют! За три дня сплошных боёв вместе с нашими товарищами оставили от 11-й немецкой армии только жалкий огрызок – Ялтинскую группировку, ликвидировать которую мы и должны совместными усилиями армии и флота.
Но больше всего меня и моего комиссара шокировали андреевские флаги над кораблями потомков. Особенно был потерян мой Григорий Андреевич. Ведь получается, что вся его комиссарская работа... как бы это сказать помягче. Тяжело выходит. А что ему краснофлотцам говорить? Они же ждут от него разъяснений.
И тут товарищ Берия показал себя с неожиданной стороны.
– Ви, товарищ Коновалов, нэ волнуйтесь, спокойно дэлайте своё дело. И нэ переживайте за товарищей потомков, они сражаются с фашизмом так яростно, потому что понимают, что потеряли с гибелью СССР. Ни мы, ни они нэ намерены допустить повторения той истории. Это наши люди, товарищ Коновалов, на сто пятьдесят процентов наши. В отличие от некоторых, которые только прикидываются нашими товарищами, а на самом деле в любой момент готовы ударить нам в спину.
А потом нам стало не до разговоров: отпущенное ультиматумом время истекло. Орудия "Парижской Коммуны", "Молотова", "Красного Крыма", "Ташкента" издали громовой рёв. Ликвидация Ялтинской группировки немецких войск началась. Первый залп своими "чемоданами" "Парижская Коммуна" сделала по отелю "Бристоль" в котором, по данным нашей разведки, располагался штаб 72-й пехотной дивизии. Её командир, сумевший вывести дивизию в относительном порядке от Балаклавы, собрал вокруг себя разношёрстные немецкие и румынские части, организовав бешеное сопротивление нашим войскам. По словам адмирала Кузнецова, именно там расположена радиостанция, которая уже второй час призывает на наши головы кары земные и небесные, то есть, самолёты Люфтваффе.
Только вот эта крылатая саранча, которая уже принесла столько бед нашей армии и флоту, сегодня не прилетит, потому что авиация потомков с авианосца имени нашего наркома – да-да, знаем мы и такую интересную подробность – сегодня ночью опять сделала им больно прямо на аэродромах. Ну, это прямо праздник какой-то! Ведь ни один наш корабль на этой войне не погиб в честном морском бою или от огня вражеской артиллерии. Все, исключительно все, потоплены фашистской авиацией. А вот сегодня на отчаянные вопли германских пехотных командиров просто некому прилетать.
Так вот, после первого же залпа "Парижской Коммуны" по "Бристолю" эта радиостанция навсегда заткнулась и перестала засорять эфир своими истошными воплями. Наши снаряды рвутся и на набережной, и в глубине прибрежной полосы, на южнобережной дороге. Крейсер потомков "Москва" поднял в воздух винтокрылый аппарат, именуемый вертолётом, который корректирует огонь нашей артиллерии. Оттуда, примерно с километровой высоты вся немецкая оборона как на ладони, а у немцев нет средств ни чтобы сбить его, ни чтобы прогнать. Хотя, честно говоря, жутко вот так стоять и вести огонь по вражеским позициям среди бела дня на виду у всех. Один раз, под Одессой, такая история для нашего "Ташкента" чуть было не закончилась очень плохо. Но у нас есть приказ, и мы его выполняем.
В трёх кабельтовых слева по борту от нас морские волны качают корабль, который потомки называют эсминцем. Он не ведёт огня. Как сказал Николай Герасимович, товарищ Сталин прямым приказом запретил потомкам расходовать свой боекомплект. Открытие огня допускается только по его прямому приказу или для самообороны. Сейчас, когда на траверзе Ялты собрался весь цвет Черноморского флота, четыре 130-мм ствола "Ушакова" и два "Москвы" совершенно ни на что не влияют. Это у них двоих, как у одного "Ташкента". Правда, наш нарком сумел развеять мои предубеждения одной фразой. Николай Герасимович каждую свободную минуту отдаёт изучению кораблей потомков и сейчас просто набит цифрами, как какой-нибудь бухгалтер. Оказывается, скорострельность на ствол у этих башенных установок АК-130 составляет сорок пять выстрелов в минуту. Особенности охлаждения стволов позволяют расстрелять все пятьсот снарядов на ствол одной очередью длиною одиннадцать минут. Хотел бы я, товарищи, когда-нибудь посмотреть на такое море огня. При таких характеристиках этим орудиям требуется целая прорва боеприпасов.
Но сейчас мы справляемся и без прямой помощи кораблей под андреевским флагом – чемоданы с "Парижской коммуны" творят чудеса. Крейсер "Молотов" тоже не отстаёт. На пляжах, где всё серо от немецкой пехоты, происходит настоящая бойня. Ещё в первые минуты обстрела наши морские охотники с авангардными группами десанта на борту осиным роем устремились к берегу, чем заставили немецкую пехоту выйти из укрытий и занять свои места в траншеях и пулемётных гнездах, устроенных прямо на пляже. А вот фиг вам! Москитный флот десанта высаживать не стал, на полном ходу совершил циркуляцию и вернулся под защиту больших кораблей. Зато те несколько уцелевших немецких батарей, что открыли огонь по охотникам и мотоботам, в свою очередь попали под огненный каток с "Молотова" и "Парижской коммуны". Ну, а что стало на открытых пляжах с немецкой пехотой – это и говорить страшно.
Совершив в море широкую циркуляцию, москитный флот вернулся к берегу через пятнадцать минут. Только теперь его настоящей целью были не пляжи в курортной зоне, а мол-волнолом в центре города, рядом с той самой гостиницей "Бристоль", и прибрежное село Отрадное. Несколько десятков маленьких суденышек сбросили десант прямо на бетонные набережные, и там, на берегу, завязался бой. Кроме управления огнём своего лидера, я успеваю оглядывать всю панораму сражения. Завершающего сражения Крымской наступательной операции. Рядом со мной ровно тем же самым занимаются товарищ Кузнецов, и товарищ Берия, находясь на положении наполовину командующих, наполовину зрителей. Огромная машина запущена на полный ход, и менять хоть что-нибудь уже поздно.
Сейчас наступает самый главный момент операции. Большие десантные корабли из будущего, загруженные свежими пехотными батальонами, полным ходом идут к захваченным причалам. Два – в центр Ялты и два – к Отрадному. Нет, на это стоит посмотреть: корабли не швартуются к причальной стенке, а упираются в неё носовой частью под углом примерно в сорок пять градусов. Наша позиция восточнее траверза «Бристоля», и нам хорошо видно как в носовой части двух кораблей распахиваются огромные десантные ворота и из трюмов на берег выхлёстывает живая ревущая и матерящаяся волна. Впереди этой волны, будто пена, немногочисленные камуфляжные куртки пехотинцев из будущего. Я поднял к глазам бинокль: наших пехотинцев как подменили, сегодня это прямо какие-то берсерки. Немцы, впечатлённые по самое не хочу, поднимают руки, и их тут же на месте закалывают штыками. Очевидно, здесь и сейчас пленных не берут.
В полуразрушенной гостинице "Бристоль" на мгновение вспыхивают ожесточённые схватки, корабельная артиллерия вмешаться не может, перемешались свои и чужие. Но туда уже нырнули штурмовые группы в пятнистом камуфляже, и вот уже красный флаг на крыше говорит, что гостиница наша. Всё, десант на берегу, и доставившие его корабли отходят задним ходом в море. Всего за пятнадцать минут высажено более трёх тысяч штыков. И плацдарм постоянно расширяется.
В воздухе подобно рою разъярённых ос появляются винтокрылые штурмовики из будущего, и корабли переносят огонь на фланги: за Ливадию и в сторону Гурзуфа, отсекая от десанта немецкие резервы.
Эти самые вертолёты – они буквально повсюду, и повсюду по-хозяйски суют свой любопытный нос, тяжёлыми эрэсами истребляя последние очаги сопротивления. Город, кажется, наш. И тут, через некоторое время, товарищ Берия меня ещё раз удивил. Достал из кармана маленькую рацию, ткнул пальцем в кнопку:
– "Кузнецов", связь с товарищем Сталиным, пожалуйста. Товарищ Сталин, доброе утро, это Лаврентий Берия. Докладываю. Ялтинская десантная операция завершилась успешно, город наш. Из-под Фароса и от Гурзуфа сообщают, – товарищ Кузнецов молча кивнул, – что там фронт тоже прорван. Немцы частью бегут в горы, а частью бросают оружие и сдаются. Главный калибр "Парижской коммуны" и "Молотова" отработал на "отлично". Операция по освобождению Крыма переходит в фазу ликвидации мелких банд немецких окруженцев и татарских националистов. Да, товарищ Сталин, спасибо, но я тут ни при чем, это товарищу Кузнецов и Ларионов. Да, все прошло выше всяческих похвал. Да, передаю товарищу Кузнецову.
Что там говорил Верховный нашему наркому, я уж и не слушал. В голову ударило одно: победа! Первая победа нашего флота в этой войне! Ещё несколько часов, и части, наступающие на сухопутном фронте, соединятся с десантом, после чего все побережье Крыма будет под нашим контролем. Слёзы появились у меня на глазах. Сколько наших товарищей так и не дожило до этого момента…
8 января 1942 года. Полдень. Евпатория. Госпиталь особого назначения (санаторий имени В.И. Ленина). Военврач 3-го ранга Алёна Лапина
С того самого памятного утра, когда в лагерь военнопленных под Бахчисараем ворвался армейский осназ, прошло уже два дня. Алёну и её подруг подхватил и понёс бурный поток событий, в котором её главная задача была "не трепыхаться".
Сначала за ними в лагерь из Симферополя пришёл конвой из четырёх трофейных штабных автобусов и двух больших четырёхосных бронеавтомобилей, вооружённых пулемётами большого калибра. Бойцы, прибывшие на бронеавтомобилях, хоть и не смотрелись так угрожающе, как освободивший лагерь осназовцы, но, так же как и те, были вооружены с ног до головы. Быстрая погрузка без паники и суеты, и вот колонна быстро движется по дороге в сторону столицы Крыма.
У моста через реку Альма из придорожных кустов колонну обстреляли. То ли это были немецкие или румынские окруженцы, то ли татарские бандиты. Но первые же ответные очереди крупнокалиберных пулемётов, прямо с колес вырубающие засаду вместе с кустами, заставил нападавших изменить свои планы и отойти. А автомобильный конвой, не сбавляя скорости, покатил дальше.
В Симферополе машины не остановились. Попетляв по окраинным улочкам, они свернули на дорогу, ведущую в Евпаторию. На Крым спускалась темнота. Убаюканная мерным урчанием автомобильных моторов и покачиванием автобуса, Алёна не заметила, как задремала. Проснулась она от удивлённого оханья соседок. Вдоль подсвеченной тусклым светом фар дороги рядами тянулись обгорелые коробки немецких бронетранспортёров и обугленные трупы людей и лошадей. Воздух пах дымом, жженым железом и горелой человеческой плотью.
- Моторизованный полк СС это, – в ответ на удивлённые возгласы пояснил сидящий рядом с водителем морской старшина, оглаживая висящий на груди ППД. – Как зажигательными эрэсами дали, так весь полк как корова языком слизнула.
А автобусы шли мимо сброшенных на обочину железных коробок, мимо трупов захватчиков, нашедших здесь свою жуткую смерть. Потом по обеим сторонам дороги потянулось чуть всхолмленное поле, усеянное почти незаметными в полутьме бугорками цвета фельдграу.
После того, как позади осталась изломанная линия траншей, спать Алёне расхотелось совершенно. Короткая остановка на КПП при въезде в большое село, потом ещё один небольшой городок, кажущийся покинутым из-за отсутствия света в окнах даже в этот, ещё непоздний час. За городком дорога свернула к морю... Алёна догадалась, что их привезли в Евпаторию... Проехав вдоль набережной и свернув налево, колонна оказалась напротив больших ворот.
Дальнейшее Алёна запомнила плохо... Баня и санобработка, в ходе которой у них отобрали всю одежду, выдав взамен комплекты трофейного шелкового немецкого белья и больничные халаты. Потом, несмотря на позднее время, полный медосмотр, анализы и койка в отдельном карантинном блоке. Как приятно было наконец лечь в чистую постель на белую простыню и укрыться тёплым шерстяным одеялом. Немного настораживали запертые двери и решетки на окнах, но все понимали, что этот карантин не только санитарный.
Утром, ещё до завтрака, пришёл врач в сопровождении двух бойцов и отделил от их группы два десятка человек с подозрением на инфекционные заболевания, в основном сыпной тиф. Оставшимся же сказали, что больных переводят в инфекционное отделение госпиталя, расположенное в отдельном здании. После завтрака освобождённых из плена женщин начали по одной вызывать к особисту госпиталя. Через некоторое время настала и очередь Алёны.
Девушку привели в небольшую казённого облика комнатку и усадили на табурет. В комнате было всего два человека – особист и его помощник. Особист – лейтенант ГБ, прихрамывая, прохаживался возле стола. Алёна увидела, что его правая нога ниже колена была заключена в странную конструкцию из металлических колец и спиц. Помощник особиста в полувоенной форме незнакомого покроя обмотал вокруг её головы резиновую ленту с отходящими от неё проводами. Потом расположился сбоку и чуть за спиной Алёны у небольшого чёрного ящика, своей откинутой крышкой напоминающего патефон.
– Готово, товарищ лейтенант госбезопасности!
Непроизвольно охнув, лейтенант ГБ опустился на своё место и раскрыл папку.
– Исполняющий обязанности начальника особого отдела госпиталя лейтенант госбезопасности Спиридонов Алексей Петрович. Приступим. Военврач 3-го ранга Лапина Елена Николаевна, 1916 года рождения, из крестьян, член ВЛКСМ, не замужем?
- Да, – чуть слышно ответила Алёна.
Лейтенант госбезопасности бросил быстрый взгляд за спину Алёне на своего помощника, потом кивнул.
– Хорошо, расскажите мне об обстоятельствах, при которых вы попали в плен...
Алёна стала рассказывать про то, как одним холодным ноябрьским утром их не успевший эвакуироваться медсанбат окружили немецкие мотоциклисты... Как были расстреляны все раненые, а с ними вмести и все те, кого немцы посчитали евреями. Лейтенант ГБ внимательно смотрел ей в лицо и не перебивал, только изредка задавая наводящие вопросы. Послушно, как автомат, Алёна рассказала и о двух месяцах своего лагерного заключения, о том, как из трёхсот с лишним человек в живых осталось меньше ста. Закончив свой рассказ, она так и осталась сидеть, уставившись прямо перед собой невидящим взглядом.
За спиной что-то зажужжало, и помощник особиста подал своему начальнику листок бумаги. Потом Алёна почувствовала, как её голову освободили от резиновой ленты. Лейтенант ГБ подшил в папку поданный помощником листок и написал на нём свою резолюцию. Потом поднял голову, взгляд его был заметно теплее.
– Товарищ Лапина, вы свободны. Желаю вам скорейшего выздоровления! Вврачи нам нужны так же, как и танкисты, артиллеристы, лётчики, сапёры и пехотинцы. В ближайшее время мы с вами ещё встретимся.
На выходе после минутной заминки, совершенно обалдевшей Алёне выдали закатанный в прозрачный целлулоид прямоугольник белого картона с её фотографией, номером, указанием фамилии, имени и отчества, группы крови и номера палаты. И объяснили, что эту карточку необходимо прикрепить на левый нагрудный карман халата. Ещё минута, и она свободна как птица. Правда, в пределах госпиталя и в рамках правил внутреннего распорядка.
Потянулись медосмотры, процедуры, уколы, таблетки... Молодой организм, подстёгнутый инъекциями специальных препаратов и витаминов, довольно быстро брал своё. И вот сегодня, на очередном осмотре её состояние признали удовлетворительным. Почти тут же Алёна получила предписание убыть к месту дальнейшей службы в медсанбат новой, только что сформированной механизированной бригады особого назначения. Вместе с ней туда направлялось ещё несколько десятков выздоравливающих бойцов и командиров и таких же, как она, освобождённых из плена медработников. Перед выпиской Алёну, как и всех прочих бывших военнопленных, полностью экипировали в зимнюю форму одежды.
Принимал их у госпиталя лично командир бригады, полковник Бережной. Личность, надо сказать, среди всех участников евпаторийского десанта вполне легендарная. Невысокий, худощавый, с повадками хищного зверя, он напомнил Алёне Акелу из рассказов Киплинга о Маугли. Не дряхлого старика Акелу, а полного сил вожака, который в очередной раз поведёт свою стаю на Большую Охоту. Алёна подумала, что служить в осназе, пусть даже в медсанбате, – это большая честь, которую она ничем ещё не заслужила. И ещё: или она оправдает оказанное ей доверие, или умрет. Третьего не дано.
Часть 4. Мы вернулись, мама!
9 января 1942 года, 10:05. Перекоп, станция Армянск. Майор Сергей Александрович Рагуленко
Вся бригада выстроена на ровном вытоптанном поле перед зданием МТС, недалеко от станции Армянск. До войны тут стояли мирные советские тракторы и комбайны, а сейчас ровными рядами стоят наши БМП, самоходки и танки. Отдельно, в дальнем углу площадки находятся боевые вертолёты. Экипажи, расчёты и десант выстроены перед машинами. Отдельной коробкой – включённые в состав бригады батальон капитан-лейтенанта Бузинова и бывшая 8-я бригада морской пехоты, сведённая в четвёртый батальон. Несмотря на то, что люфтваффе находятся в глубоком нокауте, по периметру площадки бдят установки «Панцирь-С».
Зрелище прекрасное и грозное. Трибуну с высокими гостями поставили прямо под стеной чудом уцелевшего двухэтажного здания конторы. На стене, прямо за трибуной, растянут подарок моряков с "Кузнецова" – огромный плакат "Родина-мать зовёт". И прямо напротив, над рядами нашей морской пехоты, как ответ, такой же большой транспарант "Мы вернулись, мама!". В глазах пробивает невольная слеза. Сегодня самый лучший день, несмотря даже на то, что ветер с Перекопского залива несёт гнилую промозглую сырость. Сегодня нашей бригаде вручают боевое знамя. Нас отвели с Турецкого вала в ближний тыл ещё вчера вечером, когда по железной дороге из-под Севастополя начали прибывать высвободившиеся там части.
Вот на трибуну поднимаются почётные гости. Её, в смысле деревянную трибуну, ребята нашли тут же, в здании. Очевидно, МТСовское начальство устраивало митинги, на 1 мая, 7 ноября, а также по всяким прочим торжественным поводам. Так скажем же им спасибо за запасливость и предусмотрительность. От обилия "звёздных" лиц на трибуне, рябит в глазах... Малоизвестны широкой публике из присутствующих только полковник Бережной и контр-адмирал Ларионов. Остальные же имена звучат как гром литавр: генерал-лейтенант Василевский Александр Михайлович, генерал-лейтенант Рокоссовский Константин Константинович, нарком Военно-морского флота адмирал Кузнецов Николай Герасимович, нарком внутренних дел Берия Лаврентий Павлович, ну и тут же, скромно, чуть в сторонке, военком бригады бригадный комиссар Брежнев Леонид Ильич.
Ну, пересеклись мы с ним вчера. Как только штаб бригады перекочевал из Симферополя в Армянск, он, молодец, тут же пошёл по ротам знакомиться. Короче, товарищи, вот что я вам скажу: поздний Брежнев примерно так года после семьдесят пятого, это уже не Брежнев, а только его болезнь. А так, нормальный мужик, которого в нашей роте с его же лёгкой руки начали называть "Просто Леня". О том что он Ильич, он сейчас даже и не вспоминает. Наверное, возраст не тот.
Но вот заиграл "Интернационал", все встали по стойке смирно. Кстати, до утверждения в качестве гимна стихов Михалкова на музыку Александрова ещё целых два года. Хотя, может, ИВС, впечатлившись готовым вариантом, примет решение чуть раньше. А может и нет. Я хоть и солдафон-солдафоном, но тоже понимаю, что все расклады мы уже спутали капитально, а дальше будем путать ещё больше. Так что, может, после войны и не будет никаких "стран народной демократии", а просто в составе СССР добавятся новые союзные республики. Как-то Германская, Французская, Датская, Норвежская, не говоря уже обо всяких мелких восточно-европейских. А это, товарищи, почти что победа Мировой Революции! Половина мирового промпотенциала в составе СССР.
Вот тогда мы с ними и посоревнуемся, у кого жизнь слаще и постель мягче. Ну и, конечно, чтоб без Хруща. А то один дурак за год запросто разбазарит то, что сто умных сто лет собирали. Знаем, плавали-с...
"Интернационал" стих, но сразу после него заиграла музыка Александрова. Конечно, никакого оркестра у нас здесь нет: флотские замвоспиты скинулись из своего хозяйства и устроили нам праздник. На кораблях присягу приняли ещё вчера, сразу после завершения Ялтинской десантной операции. Вот знамённая группа выносит завернутое в брезентовый чехол знамя. Товарищ Василевский зачитывает постановление Совета Обороны о формировании нашей бригады. Кстати, в постановлении прописан особый статус бригады, для основного состава которой в особых случаях допускается ношение парадной формы при погонах. Так вроде в РККА парадной формы не было как таковой. Ещё одно нововведение.
Потом майор Санаев снимает чехол и торжественно вручает знамя полковнику Бережному. Мы стоим, мягко выражаясь, не в самом центре строя, поэтому и видно мне не очень хорошо. Ну-ка, ну-ка, кажется товарищ Бережной больше уже не полковник, на петлицах видны две большие звезды генерал-майора. Значит, не одного меня за Крымскую операцию повысили в звании.
Потом нам преподнесли сюрприз – к нам обратился сам товарищ Сталин. Я, как и все мы, понимаю, что это была запись, но всё равно – мороз по коже. Как его слушали! Тишина стояла такая, что стало слышно вялую перестрелку на линии фронта километрах в пяти от нас. Не знаю, чья это была идея, как товарищ Сталин вообще согласился, при его-то занятости, но это было сильно, пробрало до самых печёнок.
А потом к знамени по одному начали выходить бойцы и молодые командиры-офицеры из тех, что присягу принимали уже буржуазную, при РФ. История это была долгая, но всё равно, торжественность момента от этого никуда не делась. Рядом со мной стоит лейтенант Петя Борисов. Прошёл с нами весь наш славный боевой путь, от Евпатории и до сего момента. Надёжный боевой товарищ, в той истории на данный момент он был бы уже гарантировано мёртв. А тут стоит и, закусив губу, слушает речь товарища Сталина. Это для нас ИВС – "красный император" и "гениальный организатор". А для них, для местных, это или предмет обожания, великий вождь и полубог, или предмет такой же животной ненависти. Попался нам в последний день боёв в Бахчисарае один полицай. Русский, между прочим, не татарин какой-то. Ох, и наслушались мы от него, пока к стенке не поставили! Новодворская от зависти бы сдохла. Только вот тех, кто его обожает, явно большинство подавляющее, иначе войну бы мы и не выиграли.
Вызвали и меня. Нет, не присягу принимать, она у меня, к счастью, и так советская. Оказывается, кроме второй майорской шпалы, мне за дело под Саками положен орден Боевого Красного знамени. Ага, товарищ Василевский тогда нашу работу видел и впечатлился по самое "не могу". Кстати, не я один такой награждённый, мои бойцы и сержанты все поголовно получили медали "За отвагу", а лейтенанты, включая Борисова, как и я, были награждены "боевиком".
Спецуру ГРУ, кстати, за Манштейна и здание гестапо в Евпатории щедро облагодетельствовали орденами Красной Звезды и Ленина. Объявили, что генерал-майор Бережной и капитан Бесоев, как руководители этих двух операций представлены к званию Героев Советского Союза. Ну, а эту награду вручают только в Кремле. Или "дедушка" Калинин, или товарищ Сталин лично. И напоследок, когда всё уже закончилось, торжественное прохождение под "Прощанье славянки". Надо, надо приучать местных к лучшим образцам.
9 января 1942 года. 12:05 СЕ. Восточная Пруссия. Объект "Вольфшанце". Ставка фюрера на Восточном фронте.
Присутствуют:
Рейхсканцлер Адольф Гитлер,
Глава ОКВ генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель,
Глава РСХА обергруппенфюрер СС Рейнгард Гейдрих,
Глава Абвера адмирал Вильгельм Канарис.
Фюрер был вне себя от ярости. Какие-то невнятные донесения о "трудностях", с которыми столкнулись немецкие войска в Крыму, вчера приобрели вполне реальные очертания. Гитлер пинком начищенного ботинка опрокинул стул, который попался ему на пути.
– "Трудности"! Какие, в задницу, трудности! Это полный разгром! И эти подонки в генеральских мундирах столько времени морочили ему голову! Ему, фюреру Великой Германии! Сегодня он выскажет всё, что о них думает!
Для объяснения в "Вольфшанце" из Берлина были вызваны глава ОКВ и руководители военной разведки и службы безопасности Рейха. У фюрера к ним было тоже немало вопросов. В назначенное время вышколенный адъютант впустил в кабинет всех приглашённых для показательного разноса.
Первым вошёл генерал-фельдмаршал Кейтель, который смертельно боялся фюрера, открыто холуйствовал перед ним, за что в своём окружении получил кличку "Лакейтель". Вслед за главой ОКВ вошёл седоватый человек в чёрном военно-морском мундире. Вильгельм Канарис, глава военной разведки. За привычку смотреть на собеседника искоса, слегка наклонив голову с расчесанными редкими волосами, он получил кличку "Кикер" – "Подсматривающий". Фюрер вспомнил, что ему уже не раз докладывали о том, что адмирал не только "подсматривает", но и заглядывает не туда, куда нужно. К тому же он имел подозрительные контакты с кругами, близкими к Британии. Хорошо, что у фюрера есть люди, которые, в свою очередь, приглядывают за адмиралом и его командой. Вот и тот, кто руководит этими людьми – молодой, крепкий и энергичный обергруппенфюрер СС Рейнгард Гейдрих. Правда, ходили слухи о не совсем арийском происхождении Гейдриха, но о ком только завистники не распускают слухи...
Выстроившись в ряд перед фюрером, как нашкодившие школьники перед грозным учителем, адмирал, фельдмаршал и обергруппенфюрер ждали, с кого из них Гитлер начнёт экзекуцию. Первым оказался глава ОКВ.
- Кейтель, что с 11-й армией! Где генерал Манштейн?! – задал фюрер генерал-фельдмаршалу самые неприятный для всех присутствующих вопрос.
- Мой фюрер, – Кейтель так разволновался, что выронил из своей глазницы монокль, – по последним данным нашей разведки, остатки войск 11-й армии после героического сопротивления почти полностью погибли. Количество вырвавшихся из Крыма солдат и офицеров вермахта ничтожно. Генерал Эрих фон Манштейн, по всей видимости, попал в плен...
- Что вы сказали, Кейтель?! – фюрер подскочил к генерал-фельдмаршалу и схватил его воротник мундира.
Испуганный Кейтель снова уронил монокль. Со стороны это, наверное, смотрелось даже смешно – невысокого роста фюрер трясет, как бульдог тапок, длинного и физически крепкого Кейтеля, который от ужаса закатил глаза и побледнел как покойник. Ещё немного, и генерал-фельдмаршал хлопнулся бы в обморок.
– Кейтель, как вы могли допустить, чтобы столько доблестных воинов Рейха оказались в ловушке?! Что вы сделали для их спасения?!
- Мой фюрер, ситуация в Крыму развивалась стремительно, и мы практически были лишены возможности сделать что-либо для спасения 11-й армии. Во-первых, этот десант, высаженный в Керчи и Феодосии... И этот преступный, если не сказать больше, приказ командующего 42-м армейским корпусом...
- Да, я уже знаю об этом. Граф Шпонек, приказавший отступить 46-й дивизии с Керченского полуострова и тем самым положивший начало неудачам, которые закончились катастрофой 11-й армии, арестован по моему приказу и вскоре предстанет перед судом... Кстати, Гейдрих, вы не проверили – действовал этот подлец Шпонек по собственной инициативе или за ним стояли лица, которые сознательно ведут дело к военному поражению вермахта?
- Мой фюрер, – неожиданно тонким, почти женским голосом, ответил глава РСХА, – мы работаем с бывшим командующим 42-м армейским корпусом. В свете некоторых странных событий, произошедших во время катастрофических для 11-й армии событий, у нас появились основания предполагать, что в немалой степени они были обязаны предательству некоторых высокопоставленных чинов вермахта.
Гитлер, услышав эти слова, подпрыгнул на месте, и, брызгая слюной, бросился к Кейтелю. Тот в испуге шарахнулся в сторону.
- Дерьмо! – заорал фюрер. – Вы недостойны командовать моими храбрыми солдатами! Вы, чей кругозор не шире отверстия в унитазе, сейчас докатились до предательства! Гейдрих, проведите тщательную проверку всех фактов, которые могли бы вызвать подозрение о сотрудничестве с противником командиров любого ранга, и через неделю доложите мне о результатах проверки.
- Яволь, мой фюрер, – ответил Гейдрих и, вытянувшись в струнку, щёлкнул каблуками своих начищенных сапог.
- Кейтель, так вы мне скажете – что же произошло в Крыму? И почему так удачно начавшаяся операция по полному очищению полуострова от противника закончилась так печально?
- Мой фюрер, все началось с высадки крупных сил противника в Евпатории. Точнее, с появления в Чёрном море, накануне этой высадки, русского военно-морского соединения, в составе которого был авианосец. Именно с этого момента события начали приобретать катастрофический для нас оборот.
- Канарис, откуда появилось это чёртово соединение и этот авианосец? Ведь насколько я помню, у русских нет кораблей такого класса... Более того, всего три страны в мире способны строить авианосцы, всего три! Это наши союзники-японцы и проклятые лаймиз с янки. Не будем подозревать нашего доброго союзника в том, что он помогает большевикам. Англичанам сейчас тоже не до подарков Кремлю... Адмирал, поднимите на ноги всю свою агентуру и выясните, нет ли в этом деле американского следа.
- Мой фюрер, – адмирал Канарис почтительно склонил голову перед Гитлером, – по нашим данным у русских на Чёрном море есть значительные военно-морские силы, но авианосца в их составе до самого последнего времени не было, это точно.
- Так что же, этот авианосец призрак, вроде "Летучего голландца"? Но пилоты Люфтваффе рассказывают о нём, как о материальной силе. Вот донесения тех, кому посчастливилось увидеть этот авианосец и успеть радировать. Насколько мне известно, унести от него ноги не удалось никому. Русские играючи уничтожают наши самые лучшие эскадры пикировщиков и торпедоносцев, имеющие большой опыт борьбы с британскими кораблями на Средиземном море. Ко мне поступили донесения о совершенно жутких вещах – о реактивных самолётах большевиков, летающих с огромной скоростью и уничтожающих управляемыми ракетами на больших расстояниях наших самых лучших асов. Целая авиагруппа 100-й бомбардировочной эскадры бесследно пропала над Черным морем, повстречавшись всего с двумя русскими истребителями. Канарис, откуда у русских такие самолёты? Что вам сообщают о них ваши разведчики?
- Мой фюрер, мои агенты не сообщали мне о существовании у противника подобных самолётов. Мы получили информацию о них лишь после того, как те появились в небе над Крымом. Кстати, вполне вероятно, что именно эти самолёты фактически уничтожили всю авиацию на южном фланге Восточного фронта.
- Как, и авиация наша потерпела полное поражение?! – воскликнул Гитлер, задыхаясь от ярости.
Не зная, на чем ещё можно сорвать злость, он схватил со стола папку с документами и швырнул в стоявших перед ним Кейтеля, Канариса и Гейдриха. Папка раскрылась, и документы, кружась в воздухе, разлетелись по всему кабинету.
- Вы, олухи, кретины, которые по недоразумению надели на себя мундиры нашей великой армии, – в ярости кричал фюрер. – Вы понимаете, что после катастрофы в Крыму весь наш фронт на юге России может начать разваливаться? После того, как в декабре 1941 года войска 1-й танковой группы были отброшены от Ростова, нам с большим трудом удалось остановить русских на реке Миус. А теперь, когда освободившиеся в Крыму русские войска выйдут в Таврию, ничто уже не спасет нашу группу армий "Юг" от полного разгрома. У нас нет резервов, которые бы остановили русский паровой каток. А с Крыма, этого непотопляемого авианосца, русские самолёты будут летать на бомбёжку нефтяных полей Плоешти.
Вы понимаете, чем грозят Рейху эти ваши "маленькие неприятности" в Крыму?! – и Гитлер, не выдержав, произнёс одно из длинных и замысловатых солдатских ругательств, которым научился в 1914 году под Ипром.
Наступая на разбросанные по роскошному ковру документам, фюрер прошёлся по кабинету. Потом, немного успокоившись, повернулся к стоявшим перед ним навытяжку Кейтелю, Канарису и Гейдриху.
- Канарис, немедленно, вы слышите – немедленно, узнайте всё о таинственном военно-морском соединении русских. Мне нужны данные об их новой военной технике, о реактивных самолётах и управляемых ракетах. Ищите, где хотите – в Америке, в Москве, в Крыму! Срок – неделя! И ни днём больше! Невыполнение этого задания будет считаться актом саботажа со всеми вытекающими из этого последствиями.
- Гейдрих, вам задание я уже дал. При его выполнении действуйте решительно, в случае открытого или тайного противодействия вашей работе, докладывайте немедленно лично мне.
- А вы, Кейтель, совместно с Гальдером немедленно начните формирование кампфгруппы для восстановления положения в Крыму. Прикиньте, откуда и сколько можно снять дивизий для укрепления южного фланга, чтобы отразить возможное наступление русских. Забирайте войска из Франции и Греции, перебрасывайте резервы из Германии.
Приступ бешенства прошёл, и фюрер немного успокоился.
– Сейчас, после победы над 11-й армией, большевики должны были понести большие потери и выдохнуться. Доблестные солдаты рейха перед своей гибелью должны были предельно ослабить врага. Я вам разрешаю бросить туда наш единственный бронетанковый резерв, 22-ю и 23-ю недавно сформированные танковые дивизии. Направьте туда генерала Гудериана. Хватит ему прохлаждаться в тылу, пусть искупит кровью своё позорное отступление под Москвой. Передайте ему, что Германия ждёт от него только победы! Лишь в этом случае он снова заслужит честь считаться "Первым танкистом Рейха!".
К 16 января ваши войска уже должны штурмовать Перекоп. И помните, каждый час, который мы упустили, большевики используют для укрепления своей обороны. В противном случае они вошли бы в Таврию ещё вчера.
Все свободны! И помните, что неисполнение моих требований будет приравниваться к измене Рейху!
9 января 1942 года. 15:25. Перекоп. ст. Армянск. КП ОТМБ-1 ОСНАЗ РГК. Командир бригады генерал-майор Бережной.
Совещание в штабе бригады, который пока де-факто исполнял функции штаба фронта, начал генерал Василевский. Коротко поздравив всех награждённых и тех, кому были присвоены очередные звания, он перешёл к вопросам по существу.
- Итак, товарищи, освобождение Крыма завершено. На повестке дня стоит следующая фаза операции по разгрому группы армий Юг – план "Полынь". Для его выполнения в состав бригады из резерва передаётся ещё сорок танков: двадцать КВ-1 и двадцать Т-34, вчера выгруженных с транспорта в Севастополе и по железной дороге направленных на станцию Армянск. После этого доукомплектование ударного соединения техникой считаю законченным...
Я встал.
– Товарищ генерал-лейтенант, считаю необходимым заметить, что после включения в состав бригады немеханизированных подразделений мобильность бригады в целом упала до опасного уровня, не позволяющего выполнить поставленную задачу... – во загнул, аж самому интересно.
Берия пристально посмотрел на меня через свои стеклышки, а Рокоссовский только хмыкнул. Александр Михайлович Василевский, умница, вздохнув, спросил:
– Товарищ генерал-майор, я же вас за эти дни изучил как облупленного. Когда вы вот так задаёте вопрос, это значит, что и ответ у вас тоже готов. Давайте, выкладывайте. Только учтите: больше ничего Ставка вам добавить не сможет, у самих техники не хватает.
- А я, товарищ генерал лейтенант, ничего у Ставки и не прошу, – усмехнулся я. – Позаимствуем технику у немцев. По всему Крыму немцами брошено большое количество полугусеничных артиллерийских тягачей и четырёхосных полноприводных разведывательных автомобилей. Это «некоторое количество» исчисляется сотнями единиц, поскольку каждое трофейное орудие комплектовалось своим тягачом. Для восстановления мобильности бригады считаю необходимым передать в состав бригады из числа трофеев от ста двадцати до ста пятидесяти единиц трофейных полугусечных тягачей, а для укомплектования разведроты – два-три десятка бронеавтомобилей, желательно восьмиколёсных Бюссинг-НАГ. Считаю, что если сделать это в течение двух-трёх дней, то этого окажется вполне достаточно, чтобы выполнить поставленную перед нами задачу. Кроме того, для повышения боеспособности вверенной мне бригады считаю необходимым провести переформирование её внутренней структуры, – товарищ Василевский вопросительно посмотрел в мою сторону, и я продолжил. – Предлагаю четыре механизированных роты морской пехоты развернуть в механизированные батальоны с одновременным расформированием прикомандированных частей. Вот примерная структура организации механизированного батальона.
Я передал товарищу Василевскому лист бумаги.
- Хм, – Александр Михайлович вгляделся в схему. – Оригинально.
Он придвинул листок Рокоссовскому.
– Посмотри, Константин Константинович, в батальоне сохраняется старый костяк из первых отделений каждого взвода, и в то же время в каждое новое сформированное отделение товарищ Бережной включает по два бойца из своих бывших немеханизированных рот. Четыре отделения во взводе... интересно.
- Именно столько людей, товарищ генерал-лейтенант, вы прикомандировали к бригаде. Не могу же я лишним сказать – идите вон, вы нам не нужны. Мы же всё-таки не буржуи какие!
- Хорошо, товарищ генерал-майор, действуйте, – Василевский, одобрительно кивнул. – Как я понимаю, включение двух ваших людей в каждое отделение преследует цель сохранения высокой степени управляемости в бою через использование ваших индивидуальных раций?
- Не только, товарищ Василевский, не только, – поправил я будущего Маршала Победы. – Кроме этого бойцы из нашего времени должны стать инструкторами по тактической, боевой, и физической подготовке. Если подходить к вопросу нормально, для полноценной учёбы и боевого слаживания нам надо было бы полтора-два месяца, но, увы, у нас их нет, и придётся учить людей прямо в бою. Ещё и поэтому во взводах четыре отделения. Когда закончится план "Полынь", боюсь что из-за потерь в живой силе и технике придётся свести четыре отделения в три, если не в два. Но как говорил товарищ Суворов, чем тяжелей в учении, тем легче в бою. Сегодня у людей праздник, а завтра… Завтра с подъёма начнём такие тренировки, что людям настоящий бой праздником покажется.
– Хорошо, товарищ Бережной, спасибо за детальные разъяснения, – Василевский обвёл взглядом собравшихся. – Товарищ Берия, я прошу вас оказать содействие по линии своего наркомата в организации сбора трофейной техники нужных марок и её отправки на станцию Армянск. Только у ваших людей может получиться уложиться в заданные сроки.
Берия кивнул, по его лицу было видно, что он очень польщен. Потом его взгляд остановился на мне.
– Товарищ Бережной, скажите, а зачем вам германские бронеавтомобили? Про полугусеничные транспортёры я всё понял, а с бронеавтомобилями непонятно. Там же экипаж всего четыре человека, чем таким особенным они усилят бригаду?
- Товарищ Берия, в моей команде СПН ГРУ больше сотни отборных головорезов, из которых треть в совершенстве владеет немецким языком. Я переодену их в форму противника и пущу на этих бронеавтомобилях впереди наступающей бригады. Пусть вносят беспорядок и уничтожают блок-посты. Должны же мы рассчитаться за художества немецких диверсантов в июне-июле прошлого года!
- Хорошо, товарищ Бережной, – Берия на секунду задумался. – Пока у нас тут затишье, думаю, стоит прислать к вам двух человек с целью обмена опытом. Вы про них наверняка слышали... Павел Судоплатов от моего наркомата и товарищ Старинов от ваших коллег из ГРУ. Примите их как родных и ничего от них не скрывайте.
И он засмеялся собственной шутке.
Дождавшись пока Берия отсмеется, товарищ Василевский продолжил наше совещание.
– С подготовкой прорыва бригады генерал-майора Бережного навстречу Юго-Западному фронту всё понятно. Теперь, товарищ Рокоссовский, доложите, что у вас делается на перешейках?
Генерал-лейтенант Рокоссовский раскрыл свой блокнот.
– Оборону на Чонгарском перешейке и на Арабатской стрелке держат части бывшего Кавказского фронта. Непосредственно на берегу Сиваша занимает позиции 236-я стрелковая дивизия, усиленная трофейной артиллерией. Спасибо товарищу Бережному за хорошую идею: артиллеристы быстро отучили немцев пробовать лезть к нам через Сиваш. 63-я горнострелковая дивизия находится в оперативном резерве в районе станции Джанкой, готовая двинуться оттуда в любом угрожаемом направлении. 157-ю стрелковую дивизию, как понёсшую большие потери в боях за Феодосию, решено разукомплектовать. Штаб вместе с документами и боевым знаменем будет отправлен на Большую землю для повторного формирования, а личный состав боевых подразделений восполнит потери в 236-й и 63-й дивизиях. Пусть лучше будет меньше, да лучше.
Части бывшей Приморской армии занимают позиции на Перекопе. 172-я и 25-я стрелковая дивизии занимают позиции на Турецком валу, а остатки 95-й стрелковой и 40-й кавалерийской дивизий вместе со сводным полком морской пехоты находятся во второй линии обороны. Как и на Чонгаре, оборона усилена большим количеством трофейной артиллерии и пулемётов, – Рокоссовский исподлобья бросил взгляд в мою сторону. – В некоторых подразделениях количество пулемётных стволов на отделение достигло трёх. Спасибо, товарищу Бережному, его люди передали стрелковым частям уже спланированную оборону с тщательно размеченными секторами стрельбы. Без поддержки танков и авиации немцы на этом рубеже попадают в позиционный тупик.
Картина на Перекопе уже примерно такая же, как и под Саками. Последние два дня немецкое командование било в нашу оборону растопыренными пальцами. Сегодня с утра весь день тишина. После подхода разгружающихся в Севастополе 39-й и 40-й танковых бригад, имеющих на вооружении по 25 танков Т-60, будет создана мобильная конно-механизированная группа, пригодная для активных действий в зоне ответственности Крымского фронта. Также ожидается прибытие из Новороссийска 226-го отдельного танкового батальона, имеющего на вооружении 16 танков КВ-1. Учитывая, что нам противостоит разрознённый и деморализованный неожиданными неудачами противник, считаю нашу оборону устойчивой. Но несмотря на это, считаю, что расслабляться преждевременно. Войскам поставлена задача по постоянному усилению обороны и – в связи с затишьем – по боевой учёбе. У меня всё.
- Хорошо, товарищи! – генерал-лейтенант Василевский встал. – Считаю нужным сообщить вам, что час назад я разговаривал с товарищем Сталиным. Завтра утром мы вместе с товарищем Берия вылетаем в Воронеж, в штаб Юго-Западного фронта. С учётом вновь открывшихся обстоятельств товарищ Сталин не уверен, что товарищ Тимошенко сможет на надлежащем уровне провести свою часть операции "Полынь".
Берия кивнул.
– Зато насчёт новосформированного Крымского фронта есть вся уверенность, что дела пойдут так, как надо. Всё, товарищи, все свободны.
10 января 1942 года. 8:25. Перекоп. ст. Армянск. Расположение ОТМБ-1 ОСНАЗ РГК. Поэт, писатель, журналист Константин Симонов. Из "Крымской тетради"
Табличка, установленная у дороги метрах в ста от ворот МТС, гласила "Хозяйство Бережного. Секретный объект. Товарищ будь осторожен – часовой сначала метко стреляет, потом смотрит в кого!"
- Шутники! – проворчал капитан Олейников, остановивший свой танк КВ-1 у таблички. Я спрыгнул с брони на землю, разминая ноги. Где-то в стороне Турецкого вала внезапно загромыхала канонада. Нет, вру: орудия, в том числе и трофейные немецкие, били исключительно на нашей стороне. А в ответ, кажется, немцами не было сделано ни одного выстрела. Через несколько минут стрельба умолкла так же неожиданно, как и началась. Тем временем, в воротах приоткрылась калитка и из неё выглянул часовой в накинутой на плечи и голову плащ-палатке.
– Эй вы, товарищи танкисты, старший с документами ко мне, остальные на месте!
Пожав плечами, капитан двинулся к воротам, разъезжаясь сапогами в липкой грязи. Я двинулся вслед за ним и получил предупредительный окрик часового.
– Я что, невнятно сказал? Старший ко мне, остальные на месте!
- Что ты так орешь, Тарасов? – вслед за часовым из калитки показался разводящий в такой же плащ палатке. – Танкисты это, мы их с вечера ждём.
- Товарищ сержант, – возразил часовой, – пусть сначала докажут, что они не германский "Бранденбург", потом поговорим. Я про тех кино смотрел. Ну их нафиг, предохраняться надо.
- Щаз, вызову "товарища майора", пусть он и разбирается, – закончил диалог сержант и, взяв у подошедшего к нему капитана Олейникова документы, к моему глубочайшему удивлению никуда не пошёл, а поправил что-то у себя на шее и заговорил прямо в никуда:
– Товарищ майор, тут у нас танки... Какие? На Т-34 похожи мало, значит КВ. Рядовой Тарасов их пускать не хочет, подозревает "Бранденбург". Да, так точно, товарищ майор, жду вас. Конец связи.
Тогда я ещё не знал, в какую глубокую историю попадаю. Через несколько минут из калитки появился типичный сотрудник госбезопасности в фуражке с синим верхом. Наскоро просмотрев документы капитана и его предписание и, наверное, увидев там что-то, понятное только ему одному, он козырнул капитану.
– Майор госбезопасности Санаев, начальник особого отдела бригады. Добро пожаловать в страшную сказку, товарищ капитан. Ничему не удивляйтесь и ничего не пугайтесь – это приказ. Тарасов, открывай!
Не успел у меня пройти шок от столь странного напутствия, как двое бойцов распахнули давно некрашеные ржавые ворота. А там, за воротами...
Двор МТС был битком набит боевой техникой. Я был в Испании, на Халкин-Голе, на этой войне чуть ли не с первого дня, повидал всякое. Но вот такое... Первое, что бросилось в глаза – прямо на нас из другого конца двора смотрел танк – нет танчище! По сравнению с этим приземистым широколобым монстром, вооружённым пушкой огромных размеров и крупнокалиберным зенитным пулемётом, наши КВшки смотрелись худенькими субтильными подростками. Этот танк был воплощённым кошмаром германских панцерваффе.
Чуть поодаль, в ряд выстроилось ещё несколько таких же машин. Кроме них двор был буквально забит разнообразными "танкообразными". Тут были и машины с огромными, как гора, сдвинутыми назад башнями, вооружённые длинноствольными пушками чуть ли не шестидюймового калибра. Были и остроносые боевые машины, судя по всему плавающие, в маленьких конических башенках которых умещалось аж по две пушки, одна большого, и одна малого калибра.
Были и огромные грузовики с широкими колесами, рядом с которыми ЗиС-5 выглядел игрушечным автомобильчиком. А в конце двора, закутанные в брезент, стояли машины вообще неизвестного назначения. И ещё: всё буквально кипело жизнью, несмотря на раннее утро. Экипажи уже были рядом со своей техникой, копались в моторах, простукивали пальцы на гусеницах, в углу двора несколько бойцов перекрашивали два немецких полугусеничника в наши родные цвета.
Капитан Олейников сдвинул шлем на затылок.
– Ну дела! И куда нам тут, товарищ майор госбезопасности, приткнуться в эдаком Вавилоне?
Особист махнул рукой куда-то внутрь двора:
– А вон, идёт командир танкового батальона майор Деревянко вместе с зампотехом. Приготовьтесь, они сейчас вас вместе с вашими мехводами драть будут, с песком и без вазелина. Сначала они, потом комбриг.
Майор Деревянко, седоватый мужчина средних лет невысокого роста, широкоплечий, чуть косолапый, только махнул рукой, показав, куда капитан Олейников должен загнать свои танки.
Увидев, что майор госбезопасности освободился, я козырнул ему.
– Интендант 2-го ранга Симонов, – и протянул свои документы, в том числе редакционное предписание. – Редакция "Красной Звезды" дала мне задание сделать очерк о героической мехбригаде и её командире, полковнике Бережном.
- Симонов, Константин Михайлович? – как-то исподлобья посмотрел на меня особист, бегло просмотрев мои документы.
Я кивнул.
– Вот те номер! А ведь только вчера товарищ Бережной вспоминал о вас, говорил, что первого января вы были в Феодосии, а потом след потерялся. Он большой ваш поклонник, между прочим. Ставит вас выше Твардовского...
Я с недоумением сказал майору:
– Первого и второго я действительно был в Феодосии, третьего с редакционным заданием прибыл в Севастополь. Четвёртого вечером вышел на подводной лодке типа "М" к Констанце. Вернулись вчера, – я вздохнул, – а Севастополе всё вверх дном. Немецкой осады нет, 11-я армия разбита, пленные румыны улицы метут, как заправские дворники...
А в Северной бухте стоят на якорях корабли под андреевскими флагами и – представляете мой шок? – среди них авианосец! А тут в политотделе Севастопольского района я узнаю, что всё это наворотила мехбригада полковника Бережного.
Там же мне и передали вот эту бумагу с редакционным заданием и сказали, что сейчас бригада находится в районе Перекопа. На станции встретил капитана Олейникова, который грузил свои КВ на платформы. Я знал его ещё лейтенантом на Халкин-Голе, разговорились. Он мне и сказал, что их передают в мехбригаду ОСНАЗа и, как раз, в районе Перекопа. В его эшелоне доехал до Армянска, ну а там и выяснилось, что нам в одно и то же место. А что, что-то не так, товарищ майор госбезопасности? Может, вы всё-таки объясните, что происходит?
- Все так, товарищ Симонов, и объяснить тоже можно... Только вот попали вы в такое место, в котором автоматически становитесь секретоносителем высшей категории. Мы ещё выясним, кто дал вам это задание, и поверьте – разговор с этим человеком будет очень серьёзный. Вас же не пустили на те "царские" корабли в Севастополе?
Я кивнул, и майор госбезопасности невесело усмехнулся:
– Они и эта бригада на настоящий момент и есть самый ценный секрет СССР.
Он достал из планшета стандартный бланк.
– Так что, товарищ интендант 2-го ранга, расписочку о неразглашении, будьте любезны. Фамилию, имя, отчество, воинское звание, и расписаться вот здесь и вот здесь! Спасибо, теперь мы с товарищем Берия вам главнее любого самого главного редактора. И вот ещё что. Товарищ Бережной со вчерашнего дня генерал-майор. Родина, так сказать, высоко оценила заслуги в разгроме Манштейна. А вот и он кстати, лёгок на помине...
С крыльца конторы МТС спускалось несколько человек, кое-кого из них я уже видел на приёмах в Кремле. Во-первых, тут был уже упомянутый товарищ Берия, во-вторых, заместитель начальника генштаба генерал-лейтенант Василевский, в-третьих, недавно назначенный командующий Крымским фронтом генерал-лейтенант Рокоссовский, в-четвёртых, Нарком военно-морского флота и временно исполняющий обязанности командующего Черноморским флотом адмирал Кузнецов. Пятым был неизвестный мне генерал-майор с жёстким, волевым лицом, одетый в пятнистую камуфлированную куртку с новенькими орденами Красной Звезды и Ленина. Наверное, это и был Бережной.
Тут я понял, что обычной мехбригадой, пусть даже и из резерва Ставки, тут даже не пахнет. Со всей этой кучей никому не известной, и без сомнения, секретной техники, и напротив, всем известных генералов и адмиралов, тут пахнет тайной государственного масштаба. Тут, действительно, можно загреметь под трибунал за неосторожное слово, которое, действительно, не воробей:, вылетело – не поймаешь.
А тем временем Бережной и Рокоссовский, попрощавшись с Кузнецовым, Василевским и Берией, остались на крыльце. А эти трое пошли не к легковым машинам, стоящим у ворот, а совсем в другую сторону, где бойцы уже снимали брезент со странного аппарата с двумя винтами над кабиной, отдалённо напоминавшего автожир.
- Присаживайтесь, товарищ Симонов, – майор госбезопасности Санаев придвинул мне стул, а сам отошёл к окну. – Вы хороший поэт и писатель, в этом я совершенно согласен с товарищем генерал-майором...
- Товарищ майор госбезопасности, я журналист, поэт, но не писатель... – возразил я.
- Писатель, писатель, – мягко проговорил генерал-майор Бережной. – Пусть даже пока сами этого не знаете.
Я боялся заглянуть в его глаза, этот человек с повадками тигра меня пугал. Наверное, я должен был бы больше опасаться майора госбезопасности Санаева, но он был насквозь понятен, он был свой, как и военком бригады, бригадный комиссар Брежнев, что опёрся спиной о стену рядом с раскалённой буржуйкой.
Я задумался, пытаясь разобраться в своих ощущения. Вот он, генерал-майор Бережной... Чувствовалось в нём что-то такое, чужое. Трудно представить себе войну более страшную, чем Испания с её бомбёжками Мадрида и Герники, чем Халхин-Гол, чем финская война, чем эта война, уже названная Великой Отечественной с сотнями тысяч погибших советских людей. А за спиной товарища генерал-майора и его бригады была какая-то ещё более страшная война. Страшная не столько силой оружия, сколько бессмысленностью и беспощадностью. Я видел, как наши красноармейцы и краснофлотцы искренне ликовали в Севастополе при сообщении о победе под Ялтой и освобождении Крыма. Фактический автор этой победы был собран и напряжён, как сжатая пружина. Я задумался над "загадкой Бережного", когда воздух потряс внезапный выкрик такой силы, что звякнули стекла:
– Х-ха!!! – кричало не менее сотни мужских глоток.
- Подойдите, подойдите, товарищ Симонов, это очень интересно... – подозвал меня к окну майор госбезопасности Санаев.
Зрелище за окном, выходящим на противоположную от машинного двора сторону, было фантасмагорическим. Представьте себе – температура воздуха от силы плюс пять, дует ветер и моросит дождик. Несколько сотен молодых людей, голых по пояс, мускулистых, в сдвинутых на ухо чёрных беретах выполняют странные упражнения. На привычную армейскую гимнастику это было не похоже, скорее уж на какую-то разновидность восточного кулачного боя. Вместе с ними тренировались и более привычные мне краснофлотцы в нательных рубахах и бескозырках с зажатыми в зубах ленточками.
- Рукопашный бой, тренировка, – ответил генерал-майор на мой невысказанный вопрос. – Знаете, немцы всех тех, кто участвовал в рукопашных схватках с нашими моряками и выжил, награждали особым знаком...
Когда немцы встретятся с бойцами, прошедшими нашу подготовку, то награждать им будет некого, ибо не выживет никто. Не подумайте ничего дурного, наши красноармейцы и краснофлотцы – это отважные, упорные, героические бойцы. Честь им и слава в веках! Вот только им и их командирам очень не хватает боевого опыта. Но это дело наживное, и у нас есть возможность дать им его... – генерал-майор задумался. – Поймите, товарищ Симонов, двадцать шесть миллионов потерь – это астрономическая цифра.
И тут я не выдержал:
– Товарищ генерал-майор, какие двадцать шесть миллионов? В конце концов, кто вы и откуда?
- Товарищ майор, – Бережной повернулся к майору госбезопасности Санаеву, – объясните товарищу журналисту, кто мы и откуда. А также то, какова будет поставленная перед ним боевая задача.
– У нас так, Константин Михайлович, – снова повернулся он ко мне, – попал к нам – будешь сражаться в общем строю и не важно, кто ты, журналист, особист, или политработник... Все работают на Победу. Ведь так, Леонид Ильич?
Военком бригады мрачно кивнул. Круги под глазами и осунувшееся лицо показывали, что доставалось ему здесь немало. Но, в конце концов, кому сейчас легко?
- Товарищ Симонов, – майор ГБ Санаев сел напротив меня и провел ладонью по лицу, снимая усталость. – Вы присаживайтесь, так будет лучше. Можно сказать, безопаснее. То, что вы сейчас услышите, является, может быть, самой большой тайной СССР на ближайшие несколько лет. Потом это уже не будет играть какой-либо роли. Сумеем мы победить наших врагов или нет, важность этой информации будет уменьшаться с каждым часом. Но сейчас это самая большая тайна... Вы поняли меня?
Я кивнул.
– Ну и отлично! Слушайте.
И генерал-майор Бережной, тогда ещё полковник, и вся его бригада со столь поразившей вас техникой, и корабли под андреевским флагом, что вы видели в Севастополе, – всё это пришло к нам из мест настолько далеких, что вам, наверное, трудно будет поверить. Чтобы прийти нам на помощь, все эти люди преодолели не пространство, а время... Товарищ Симонов, ещё совсем недавно нас и их разделял семьдесят один год, тому вперёд разумеется...
Я сидел как громом поражённый, не зная что сказать...
– Молчите, – продолжал майор ГБ, – да ладно. Теперь самое тяжёлое, про андреевские флаги...
Он замолчал, видимо собираясь с мыслями.
– В 1991 году той реальности СССР прекратил своё существование. Нет, не надо вскакивать, мы не проиграли войну. Можно сказать что мы проиграли, проиграли нашим нынешним союзникам послевоенный мир... Было там всё: и неравенство экономических условий, и предательство верхушки, захотевшей стать новыми капиталистами.
Генерал-майор Бережной мрачно кивнул.
– Но не это важно. Вся информация предоставлена нынешнему руководству СССР, и оно в своё время примет к предателям надлежащие меры.
Ваша же задача, товарищ Симонов, заключается в том, что нам нужна книга... Ваша книга об этой бригаде. Не делайте, пожалуйста, такое лицо, вы это можете. Сразу после нашего разговора вам дадут роман "Живые и мёртвые", написанный неким Константином Симоновым по его записям о командировке на фронт в июле сорок первого. Могилёв. Вспомнили? Ну, вот и хорошо. Конечно, там не должно быть никаких намёков на пришельцев из будущего. Цель у этой книги, честно скажу, двоякая. Во-первых, надо поднять дух наших бойцов, показав, что немцев можно бить, причём, со страшной силой. Во-вторых, нам надо сбить со следа наших врагов, и нынешних и завтрашних, чтобы они не знали, где искать причину своих поражений. Надеюсь, что Константин Симонов, советский человек и настоящий коммунист, оправдает доверие партии и народа?
От такого предложения, да и от самого факта, что я разговариваю с человеком, который жил в мире, отстоящем от нас на семьдесят один год, у меня закружилась голова. А эти молодые парни за окном, разгромившие 11-ю армию? Они не просто ещё сами не родились, скорее всего, не родились ещё и их родители. Вот он, генерал-майор, смотрит на меня чуть прищурившись, своим испытующим взглядом. И от этого взгляда у меня по коже бегут мурашки... Он верит, что я справлюсь, и значит, я должен справиться. Решившись, киваю головой:
– Я согласен, товарищи! Скажите, что я конкретно должен делать?
- Отлично! – широко улыбнувшись, генерал-майор хлопнул в ладоши. – Я в вас верил!
На мгновение сквозь маску уставшего военного проглянул другой человек, весёлый и жизнерадостный, любящий дружескую компанию и красивых женщин. Но его лицо тут же снова стало серьёзным.
– Следующие две-три недели вы проведёте в нашей бригаде. Скучно не будет – обещаю, – он подмигнул майору госбезопасности, и тот утвердительно кивнул.
Они что, чёрт возьми, готовятся к следующему наступлению? А почему бы и нет? Об этом говорит и пополнение техникой, и тренировки личного состава. Прямо такое, конечно, никто не скажет, но имеющий глаза, как говорится, да увидит. А генерал-майор продолжал.
– Что же касается десанта Евпатории и боёв в Крыму, то мы познакомим вас с вашими коллегами из XXI века, корреспондентами "Красной Звезды". У них есть все необходимые материалы по тем боям. Сейчас они как раз монтируют фильм.
Генерал-майор посмотрел на военкома бригады.
– Леонид Ильич, вы сообщили Ирочке, чтобы бросала всё в Симферополе и срочно вылетала к нам обратным рейсом?
Бригадный комиссар кивнул.
– Ну вот и хорошо, познакомитесь с нашей звездой журналистики, а также вашей большой поклонницей. С ней вместе и придумаете, чем в легенде заменить наше иновременное происхождение. Она у нас большая выдумщица.
На этом и закончилась моя первая беседа с генерал-майором Бережным, человеком из будущего. На следующий день, во время очередной тренировки я увидел их всех троих: Бережного, Брежнева и Санаева с обнажёнными торсами, под моросящим дождём, вместе с бойцами отрабатывающими приёмы рукопашного боя. Но это уже была немного другая история.
10 января 1942 года, 12:45, Севастополь, Южная бухта. КП ЧФ. Адмирал Кузнецов Николай Герасимович
На оперативном совещании присутствуют:
Командир ЛК "Парижская Коммуна" капитан 1-го ранга Кравченко Фёдор Иванович
Командир КР "Молотов" капитан 1-го ранга Зиновьев Юрий Константинович
Командир КР "Красный Крым" капитан 2-го ранга Зубков Александр Илларионович
Командир лидера "Ташкент" капитан 2-го ранга Ерошенко Василий Николаевич
Командир лидера "Харьков" капитан 2-го ранга Мельников Пантелеймон Александрович
Командир РК "Москва" капитан 1-го ранга Остапенко Василий Васильевич
Командир ЭМ "Адмирал Ушаков" капитан 1-го ранга Иванов Михаил Владимирович
Командир БПК "Североморск" капитан 1-го ранга Перов Алексей Викторович
Командир СКР "Ярослав Мудрый" капитан 2-го ранга Юлин Виктор Петрович
Командир СКР "Сметливый" капитан 2-го ранга Гостев Алексей Викторович
Оперативное совещание я собрал на командном пункте Черноморского флота. Делать это на корабле, который носил моё же собственное имя, я считал неприемлемым по двум причинам. Во-первых, это грубое нарушение высшего уровня секретности: любой человек, попавший на борт кораблей из будущего, сразу поймёт, что что-то тут не так. И, во-вторых, это элементарно неудобно – товарищи могут подумать что я зазнался.
Я уже просил товарища Сталина переименовать авианесущий крейсер, дав ему более подходящее имя, но получил вежливый отказ.
– Товарищ Кузнецов, в будущем вам было оказано высокое доверие, вашим именем был назван лучший корабль флота. Мы можем переименовать его только в том случае, если вы сильно проштрафитесь... Подумайте над этим!
Ну кто сказал, что у товарища Сталина нет чувства юмора, а? Нет, он будет ждать пока я проштрафлюсь?! Не дождетесь, товарищ Сталин!
Тем более, что уже были вопросы от товарищей черноморцев: а какой это адмирал Кузнецов и кем он мне доводится. Приходилось отшучиваться, что никем, даже не однофамильцем.
Вот и пришлось собирать совещание на командном пункте флота в Южной бухте. Тем более, что сам ТАКР "Адмирал Кузнецов" останется на якорной стоянке, подлётное время его истребителей к Констанце, если что, составит всего пятнадцать минут. А с аэродрома Саки, так и того меньше. Тем более, что туда перевёли вторую пару лёгких, по их понятиям, истребителей МиГ-29.
Пара этих "лёгких" истребителей играючи смахнула с неба три девятки Хе-111, и всё окрестное люфтваффе слышало по радио вопли избиваемых. А вчера случился курьёз – я про себя улыбнулся: тот самый майор Скоробогатов со своими ведомыми взлетели на перехват двух троек Ю-88 и одной тройки Хе-111, как-то уцелевших в мясорубке предыдущих дней. Их германское командование послало на бомбёжку наших позиций на Перекопе.
Увидев атакующее МиГи, немцы заорали в эфире "Ахтунг! Хищники!" и стали покидать на парашютах абсолютно исправные самолёты. У них теперь, оказывается, такой приказ: в бой не вступать, а спасаться по возможности. Жаль, что это случилось не над нашей территорией.
Товарищи командиры собрались. Тех, что с погонами, и тех что с нашивками на рукавах, точно поровну. Поглядывают друг на друга с настороженностью и недоверием. Не вина последних, что в небе господствовала немецкая авиация, а ими командовал человек, который явно не соответствовал своей должности. Вот, к примеру, даже два новейших британских линкора месяц назад не смогли устоять перед массированной атакой японских торпедоносцев и топмачтовиков. И первые тоже не виноваты, что неким, неведомым нам силам, пришлось бросить их в этот прорыв, чтобы заткнуть зияющую дыру, которая образовалась не по их вине. Начнём!
- Итак, товарищи, командованием, – я кивнул в сторону портрета товарища Сталина, намекая, кем лично отдан этот приказ, – перед нами поставлена задача: уничтожить торговый порт и военно-морскую базу Констанцы. Силы, в данный момент способной помешать нам в этом деле, не существует. Противодействовать нам могут два устаревших румынских эсминца и несколько торпедных катеров. Германские береговые батареи, обороняющие порт, имеют калибры 105 мм – 127 мм. Первая фаза операции начнётся ещё до рассвета с их подавления.
Я посмотрел в сторону выходцев из 2012 года.
– Товарищ Сталин разрешил нам истратить для этой цели до тысячи осколочно-фугасных снарядов калибра 130-мм из вашего боекомплекта. Больше ни один корабль не должен стрелять по тем целям, которые выделены для "Москвы" и "Адмирала Ушакова", поскольку это собьёт с толку автоматику корректировки огня. Ведь так, Василий Васильевич? – обратился я к командиру "Москвы" капитану 1-го ранга Остапенко.
- Так точно, товарищ адмирал, – ответил он мне. – Чужой разрыв, это всё равно, что под руку толкнуть. И получится, "Хотели как лучше, а получилось как всегда".
- Слышали?! – я обвёл собравшихся взглядом. – С наступлением рассвета на внутренний рейд входят "Парижская коммуна" и "Молотов", где устраивают румынам в порту хорошенький кордебалет. Но сперва, во избежание международных инцидентов, попросим удалиться восвояси суда нейтральных государств. Для непонятливых перевожу – болгарские и турецкие. Товарищ Сталин очень просил, чтобы нейтралы не пострадали в этой экзекуции, но в то же время смогли сполна насладиться огненным цирком. После разгрома Констанцы мы, медленно и торжественно, совершаем круг почёта по границам территориальных вод Болгарии и Турции. Это крайне необходимо товарищу Громыко, который в ближайшее время направится в эти страны с визитом особой важности.
Командиры из будущего заулыбались.
– Андрей Андреевич, мистер "Нет", – пробормотал товарищ Остапенко. – Мне уже почти жалко президента Инёню, чего бы там от него не хотел товарищ Сталин.
- Нечего его жалеть, товарищ капитан 1-го ранга, – проворчал я. – Он нас не жалеет, а мы его с чего?
И вернулся к главной теме.
– Идем тремя колоннами. В центре: "Москва", "Парижская Коммуна", "Молотов", "Красный Крым". В правой: "Адмирал Ушаков", "Ташкент", "Ярослав Мудрый". В левой: "Североморск", "Харьков", "Сметливый". Флагман – крейсер "Москва". Итак, сверим часы, сейчас, – я бросил взгляд на запястье левой руки, – 13:07. Выход из базы в 21:00, формирование походного ордера в 21:45. Всё, товарищи, все свободны!
10 января 1942 года, 15:40. Авиабаза авиагруппы особого назначении РГК Саки. Старший лейтенант Покрышкин Александр Иванович
- Саш, товарищ старший лейтенант, есть новости, – капитан Гуссейн Магомедов отвлёк меня от изучения моей новой машины. Как временную ступень между МИГ-3 и МИГ-29 полковник Хмелёв дал мне "летающую парту" с авианосца Су-25УТГ.
– Сегодня ты пойдёшь со мной на спарке в одиночный вылет на Констанцу. Ты уж извини, что из истребителя делаем то ли бомбардировщика, то ли штурмовика.
Я отложил книжку с описанием машины.
– Товарищ капитан, так ведь я тоже всё понимаю. Господство в воздухе для истребителя – это такая штука: он к ней стремится, но как только достигает, так сразу остаётся без работы. Ты мне лучше скажи, что бомбить-то будем?
- О, джигит, то речь не мальчика, а мужа! – воскликнул Гуссейн. – Слюшай, бомбить будем батарею береговой обороны "Тирпиц" возле Констанцы, которая серьёзно беспокоит флотских товарищей. Такого ты ещё не видел. Решено применить против неё управляемые бомбы КАБ-500 ОД. Там три орудия и радарно-дальномерный пост, и мы их одним залпом... Работа будет ночью, так что давай сейчас слетаем на твоей птичке. Посмотрю, чему ты успел научиться. Потом ранний ужин – и спать до часу ночи.
- Куда пойдём? – спросил я, когда мы, уже в полётных комбинезонах, подошли к стоянке.
- Давай до Херсона, потом на Мелитополь и домой... – Гуссейн показал мне на мою машину. – Ну, разве не красавица?
Сначала, я не понял о чём он, больше меня занимало то, что основная часть полёта будет проходить над территорией противника. Потом присмотрелся к машине и остолбенел. Это больше не была голая "летающая парта": под крыльями были задействованы шесть точек подвески из восьми. Два пятисоткилограммовых подвесных топливных бака и четыре двухствольных пушечных контейнера калибром 23 мм. Я прикрыл глаза, пытаясь сообразить, какую же огневую мощь имеет теперь этот самолётик. При беглом подсчёте, с учётом скорострельности получилось, что он один имеет секундный залп целого истребительного авиаполка.
Взлетели нормально. Машина чуть потяжелела, конечно, но тяга на двух движках всё равно сумасшедшая. Развернулись над Евпаторией и легли на курс к Херсону. Скорость на маршруте 750 км/ч, высота полтора километра. Облачность переменная, средней паршивости, но при желании можно спрятаться в облака и подглядывать оттуда через радар. На полпути к Херсону над Черным морем...
В наушниках предупреждающе запищало, а на радарном экране переднего обзора начали быстро появляться зелёные точки. Километрах в ста двадцати от нас на одной с нами высоте на встречном курсе обнаружена большая группа самолётов. Две девятки, восемнадцать машин.
- Товарищ капитан, немцы... Атакуем?! – взмолился я.
Капитан Магомедов покрутил головой, потом вдруг сказал:
– Нэмцы-шменцы! Так, товарищ старший лейтенант, набери ещё метров пятьсот и возьми чуть левее. Сейчас будем учиться пользоваться электровеником.
И чуть погодя добавил:
– Ну, немчики, как вас много, и какие вы маленькие... И никто вас сюда не звал. Товарищ старший лейтенант, помни, что в твоих руках очень тяжёлая кувалда и ты атакуешь не отдельный вражеский бомбардировщик, а всю девятку. Так, не забывая об упреждении, целься в правого ведомого головной тройки, да так, чтобы он состворился с правым ведомым левой тройки. Так, ещё немного...
В кольцах прицела росли странные, никогда не виданные мною четырёхмоторные силуэты.
– Ох! Сань! Мать их за ногу! Это же Кондоры!
- Что за "Кондоры", – не понял я.
- Германские дальние бомбардировщики... – откликнулся Гуссейн. – Ты не отвлекайся, не отвлекайся, эти господа как раз по нашу душу... Огонь! Огонь же, огонь!
Я, наконец, вдавил гашетку на пару секунд, и Су-25 затрясся от отдачи аж восьми пушек. Густой веер трасс разлетелся перед носом моего самолёта, на мгновение закрывая обзор. Действительно зря я так тянул. Тот бомбардировщик, в который я целился, буквально смело с неба. Он взорвался, рассыпался, разлетелся на куски. Факелом вспыхнул и тот немец, который проецировался следующим. Но ни линия справа, ни линия слева оказались совершенно не задеты. А, нет… Левый ведомый левой тройки, густо дымя двумя правыми моторами, быстро пошёл вниз.
- Так, набирай, высоту, разворачивайся, попробуем взять вторую девятку справа-сверху-сзади.
Похоже, товарища капитана охватил азарт.
– Только Саш, во имя Аллаха, больше так не тяни. У тебя в тот раз конус рассеивания просто не успел раскрыться.
- Конус-шмонус, – процедил я сквозь зубы, заходя во вторую атаку. – Понял я, сейчас попробуем чуть-чуть по другому.
На этот раз я заставил себя открыть огонь с вдвое большей дистанции, чем привык. Ну и ну! Всего две секунды я вёл огонь, а строй вражеских самолётов буквально осыпало сотнями трасс. Мощь снаряда этой пушки была такова, что одно-два попадания валили тяжёлый бомбардировщик с неба. Я потряс головой приходя в себя, и оглянулся.
Скольких же я достал? На месте девятки осталось только три самолёта. И те, заложив вираж, разворачивались на обратный курс, а из бомболюков в ни в чём не повинное море горохом сыпались бомбы. Точно то же делали шесть "Кондоров" недобитой мною головной девятки. Я впервые за всю войну наблюдал "Дранг нах куда глаза глядят" в исполнении немецких асов.
Гуссейн хихикнул и переключил канал на радио. В уши ворвались немецкие каркающие вопли:
– Alarm, Alarm, Alarm – Super Raubvogel im flug!
- Ты, теперь пернатый суперхищник, великий и могучий, – сдерживая смешки сказал мне капитан. – Они бы и с парашютами попрыгали, как те придурки вчера, только вот море внизу, мягко выражаясь, не для купания, январь не август.
Я представил себе, как выглядела моя машина со стороны в момент открытия огня и содрогнулся. Извержение вулкана и то, наверно, ведёт себя деликатнее. Заложив вираж, я начал выходить в хвост, удирающим фрицам. Заметив начало моей атаки, они начали шарахаться из стороны в сторону, пытаясь сбить мне прицел. Только вот тяжёлый четырёхмоторный бомбардировщик – это не лёгкий мессершмитт, поэтому вместо энергичных манёвров у них получалось какое-то вялое переваливание с крыла на крыло. Правда, пилоту одного из "Кондоров" удалось добиться большего, чем его приятелям. Слишком энергично орудуя штурвалом, он на мгновение поставил свою тяжёлую машину ребром на крыло, потом она опустила нос, перевернулась кверху брюхом и безо всякой помощи с моей стороны отправилась в последнее пике к поверхности моря. Машины такого класса из пикирования не выходят никогда.
В своей третьей атаке я выбрал машину ведущего группы, если я правильно понял их метания. Сбить несколько штук одним ударом – такой возможности у меня больше не было, ибо немцы беспорядочно рассредоточились, как по высоте, так и в плоскости. Было такое ощущение, что теперь у них каждый сам за себя. Короткая очередь, и пушки, лязгнув, замолчали, в две предыдущие атаки я умудрился расстрелять почти весь боекомплект. Но и того коротенького остатка снарядов, что ещё оставался в лентах, хватило моей жертве с гарантией. Сначала во все стороны полетели обломки, потом фюзеляж переломился сразу за крылом, и дальше то, что осталось от самолёта падало, разваливаясь по дороге на более мелкие куски.
- Саня, домой! – совершенно спокойно сказал мне капитан Магомедов. – Сейчас придёт майор Скоробогатов со своим ведомым и подберут всё, что ты не доел. Упускать этих тварей никто не собирается. А вообще поздравляю с твоим первым реактивным боевым крещением. Теперь-то ты понял, что значит бой, хотя бы на таких скоростях?
Я кивнул, скорее самому себе.
– Понял, товарищ капитан!
И мысленно поблагодарил этого горячего импульсивного бойца, который наверняка сам хотел пострелять по немцам, но ни разу не попытался взять управление на себя или самостоятельно открыть огонь. Наверное, если бы нам угрожала настоящая опасность, он бы так и сделал. Но без этого он дал мне возможность осваивать эту машину самостоятельно. Спасибо тебе, товарищ капитан!
11 января 1942 года, 2:45. Авиабаза авиагруппы особого назначении РГК Саки. Старший лейтенант Покрышкин Александр Иванович
Наш КУБ к полёту готов. Заправлен, пушка заряжена, бомбы подвешены. Лететь тут до Констанцы минут пятнадцать. Остальные наши товарищи будут обрабатывать румынский аэродром к северу от Констанцы. Я иногда с грустью вспоминаю о своих ведомых, которые вчера улетели в наш полк. Ну не подошли они для реактивной авиации, не хватает им для этого скорости реакции. Но сперва пленные немецкие авиамеханики, что остались нашим потомкам "в наследство" от разгромленной вдребезги авиагруппы "лаптёжников", осмотрели те МиГ-3 на которых мы и прилетели сюда.
- Господин офицер, – на ломаном русском языке заявил мне пожилой немец, вытирая руки ветошью, – на этом лететь нельзя! Найн! Верная смерть. Ни один, как это, пилот люфтваффе, даже самый храбрый, не сядет в кабину такой самолёт. Мотор надо менять, чинить бесполезно. Крыло надо менять, даже хвост надо менять, одна дырка, заплатка на заплатка. Вам лучше сдаваться, Германия победить невозможно.
- Дурак ты, Ганс, – беззлобно усмехнулся Гуссейн. – Вот потому мы русские вас и победим, что не знаем, что это невозможно. Ведь так, Саш?
А я смотрел на этого немца, и в моей душе копилась ненависть. Как он мог так говорить, особенно после той подлости, которую они сделали двадцать второго июня. Вероломно, не предупреждая, начать войну. Какой они после этого цивилизованный народ? Просто племя людоедов. Когда мы за один только день потеряли тысячу двести боевых самолётов! И весь тот ужас отступления до Ленинграда, Москвы и Дона, это плата за нашу доверчивость. Все это неправильно, война должна была начаться не так.
Я прикрыл глаза и начал вспоминать отрывок из книги, которую мне как-то показал майор Скоробогатов. Автор из будущего – Василий Звягинцев. Этот эпизод из иного варианта начала войны так запал мне в душу, разбередил её раны, что я заучил его наизусть... Все могло быть совсем не так...
А немец покачал в воздухе тонким кривым пальцем.
– Ви, господин Магомедов не русский, не надо меня обманывать, ви с Кавказа...
Мой учитель посмотрел на него с внезапной злостью и сказал:
– Для вас, господин Фридрих Майстер, мы все русские! Юберменьши хреновы!
И такая меня взяла гордость за наших людей и наш народ!
Но ладно, что ни говори, а руки у немцев всё-таки золотые, удалось им из трёх моторов к нашим МиГам собрать два вполне пригодных. Так мне этот Фриц и сказал, улыбаясь, от уха до уха:
– Летать можно ещё месяц, может два. Потом только в музей, как чудо. Табличка, ремонт делал Фриц Майстер. Жалко, нельзя на ваш истребитель поставить мотор Юмо, от Штука. Не подходит крепление. У нас есть два таких в масло, прямо с завода.
Вот чудило: мотор от "лаптёжника" на моём Миге – это я даже не знаю, что. Майор Скоробогатов сказал такое хитрое иностранное слово "химера", типа орёл с головой крокодила. В общем, ребята улетели домой, как раз после моего возвращения из "учебного" полёта. Специально ждали, чтоб попрощаться. Поручкались, обнялись на прощанье. Наказал привет ребятам передать, а больше других Вальке Фигичеву. Да и командиру нашему майору Иванову, благодарность за сватовство. Что бы там дальше не было, но скучать не придётся. Улетели. Помахал я им рукой и пошёл в столовую, на обед.
Только сел за стол, а тут шум-гам-тарарам... Вернулась тройка майора Скоробогатова. Сначала я не понял, из-за чего такой крик: ну вернулись и вернулись. Причём пришли все, без потерь и даже без дырок, чего так кричать?
Оказывается, мы с Гуссейном недоглядели. Там за двумя девятками бомбёров, шла группа транспортников, тоже "Кондоров" с десантом. Откуда это известно? Майор Скоробогатов рассказал. Как только я засёк первую группу, с "Москвы" на высоту в пять км подняли "марсианина". Ну, так наши севастопольцы вертолёт с дальнобойным радаром называют. А ему оттуда всё до самого Киева, как на ладони. Он-то и навёл перехватчиков сначала на вторую группу. Такие же две девятки "Кондоров", только с планерами на прицепах. И после атаки из них не бомбы посыпались, а парашютисты. В море с ледком. У-х-х!
Сначала сбили все транспортники, потом пошли и прикончили недобитых мной бомбёров. И сейчас командование, включая даже самое Верховное, которому, конечно уже всё доложили, бьёт, по меткому выражению майора Скоробогатова, "ножкой" в ожидании хоть одного пленного. Все жаждут знать, "что это было, и на что оно рассчитывало!" Понятно, что это был десант. Но куда? Две девятки транспортных "кондоров" – это, максимум, батальон. С планерами – полтора или два. Батальон или два тут будут съедены как пирожки, быстро и без остатка. И к чему такая роскошь, как "кондор"? У немцев что, обычные транспортные юнкерсы кончились?
Майор Скоробогатов сидит напротив меня и, стремительно уничтожая гречку с мясом, говорит:
– Сейчас туда и лидер "Ташкент" вышел, из Севастополя МБР-2 вылетели, а с нашей эскадры аварийно-спасательные вертолёты. Ищут. Нужен хоть один фриц, чтоб мог говорить. Расскажет, что это была за заморочка, потом нехай дохнет!
А Гуссейн все не успокаивается:
– Са-аня, верти дырку! "Боевик" – это по минимуму. С почином тебя!
Короче суд да дело, а у нас с Гуссейном, если вы не забыли, ночью боевое задание. Вот только спать не хочется ничуть. Но приказ есть приказ, и товарищ капитан посылает меня к местному врачу. Тот дал мне таблетку и предупредил:
– Водкой не запивать. А то знаю я вас!
- Что, могу не проснуться? – спросил я его.
- Проснуться-то проснёшься, но неизвестно когда. Может, в следующем столетии, – ответил тот и улыбнулся. – Шутка!
Шутники хреновы… Пришёл я в казарму, таблетку водичкой из титана запил, лёг и не заметил, как провалился в сон. Что мне точно снилось, не помню, какой-то кошмар, типа, что летаю я абсолютно голый безо всякого самолёта и стреляю по мессерам из пулемётов, которые у меня вместо рук. Сбиваю их, сбиваю, а они все не кончаются. Жуть!
И вот меня будят. Пора! Время – полтретьего. Наскоро умылся, зубы почистил – во рту после той таблетки, как кошки ночевали, – и побежал надевать лётный костюм.
И вот я в кабине Мига-29КУБ. Успокаивающе светятся шкалы приборов. Задание подтверждено, и Гуссейн поднимает машину в воздух. К цели пойдём на высоте, над облаками. КАБы – управляемые авиабомбы, можно применять с высот до пяти километров. Мы пойдём к цели на трёх с половиной. Оказывается, эта бомба после сброса с самолёта ещё около девяти километров способна пролететь сама, используя для наведения внешнее управление и встроенную телекамеру. До Констанцы нашей машине минут двенадцать лета. Я, в данном случае, только пассажир, или, если угодно, запасной игрок.
Выходим на рубеж атаки, загорается экран системы наведения бомб. Цель в зоне видимости. Гуссейн передаёт мне управление и просит держать машину прямо. Рубеж сброса приближается с каждой секундой. Все, время! Машина четыре раза вздрагивает, освобождаясь от бомб, которые продолжают лететь во тьме в сторону цели. Товарищ капитан принимает управление и закладывает правый разворот. Тикают секунды, отметки бомб на экране сближаются с целями. Ослепительная вспышка рассекает ночь, за ней ещё одна и ещё, и ещё... Ложимся на обратный курс в Саки.
Гуссейн выходит на связь по СПУ.
– "Москва" сообщила: цели уничтожены, этого "Тирпица" больше нет. Вот и всё. Давай Сань, бери управление и по приборам домой, на Саки.
11 января 1942 года, 03:55. Чёрное море, 35 миль на траверзе Констанцы. ГКП РК "Москва". Адмирал Кузнецов Николай Герасимович
За остеклением рубки густая непроглядная ночь. Объединённая эскадра идёт вперёд, невзирая на шквалистый ветер и пятибалльную волну. Чёрное море опять решило побуянить. Обычно я не решился бы на такую авантюру, как ночной поход в плохую погоду к вражескому берегу. Но! На "Москве" одних радаров больше десяти штук. Общего, обнаружения, навигационные, ПВО, радиоэлектронной борьбы, систем наведения ГК... систем наведения ствольной артиллерии, систем наведения МЗА... Под водой стоит мощнейший гидроакустический комплекс, от которого не укроется ни одна подлодка. Он также помогает команде обнаруживать мины заграждения и подводные банки и скалы. Любой командир БЧ-1 с корабля из нашего времени на месте капитана 2-го ранга Афанасьева давно бы превратился в нервное задёрганное существо. А тут работает инерциальная система навигации, радары видят всё, что делается над водой, а ГАК – всё, что под водой. Так воевать можно.
- Товарищ адмирал, – повернулся ко мне вахтенный командир, – докладывает "Витязь": цель номер один уничтожена. Корректируемые объёмно-детонирующие бомбы поразили как сами орудия, так и радарно-дальномерный пост. Есть подтверждение от наших систем РЭБ, радар цели прекратил свою работу.
Я посмотрел на стоящих рядом контр-адмирала Ларионова и капитана 1-го ранга Остапенко.
– Ну, что же, товарищи, к операции "Бора" приступить! Передать на все корабли – увеличить ход до двадцати пяти узлов и действовать по плану. Виктор Сергеевич, – обратился я к адмиралу Ларионову, – что там у нас с минными полями?
Адмирал указал на прикреплённую магнитиками к стене рубки карту, куда нанесены все данные, полученные в результате разведки района.
– Подводная лодка "Алроса" находилась на позиции в виду Констанцы в течении пяти дней. В результате гидроакустического сканирования моря удалось получить более-менее достоверную карту минных полей. Правда, после шторма часть мин может быть сорвана с якоря и свободно болтаться на поверхности, но операторам скорострельных установок АК-630 отдан приказ расстреливать все плавающие предметы соответствующих размеров.
- Хорошо, – я надавил на глаза, снимая усталость. – Когда будем на рубеже открытия огня?
Капитан 2-го ранга Афанасьев сверился со своими расчётами.
– Если сохранится заданная скорость движения, примерно через час пятнадцать, товарищ адмирал. Плюс-минус две минуты. До рассвета как раз успеем потопить румынские эсминцы и подавить береговую оборону.
- Вы уверены, что эти эсминцы там? – повернулся я к нему.
- Так точно товарищ адмирал, – ответил мне капитан 2-го ранга Афанасьев. – "Витязь" подтверждает, что эсминцы находятся на внешнем рейде.
- Ну, значит, сегодня мы оставим Антонеску без флота, – рассмеялся контр-адмирал Ларионов.
Потом пожевал губу, и добавил:
– передайте на "Сметливый" и "Мудрый", чтобы не возились. Пусть засадят в них по одному "Урану". Этого добра на "Колхиде" ещё достаточно. Заодно и проверим их действие по реальной цели.
11 января 1942 года, 04:07. Чёрное море, 34 мили на траверзе Констанцы. ГКП РК "Москва". Адмирал Кузнецов Николай Герасимович
- Товарищ адмирал, – доложил вахтенный, – "Юпитер" начинает операцию "Аллегро". Просит поднять в воздух вертолёт для ретрансляции, к пуску в первом эшелоне готово двенадцать ракет. Первая ракета с беспилотником, остальные боевые. Второй удар уже по зрячему.
Я помнил, что операция "Аллегро" – это удар дальнобойными эресами по нефтяным промыслам в Плоешти. Честно говоря, я очень слабо представлял себе возможности этого оружия. Тогда слабо представлял. Ну что смогут сделать двенадцать или даже двадцать четыре эрэса с кучей мелких нефтяных вышек, которыми буквально усеяны все холмы под Плоешти? Вот только действительность превзошла все мои ожидания.
Выслушав вахтенного, я только кивнул, ну а командир "Москвы" капитан 1-го ранга Остапенко добавил:
– Конечно, поднимайте немедленно. Подайте картинки с позиции и с беспилотника сюда к нам.
11 января 1942 года, 04:15. Где-то западнее Евпатории. Позиции ракетной батареи комплекса "Искандер-М".
В командно штабной машине три офицера склонились над дисплеем компьютера. Все шесть машин батареи были готовы к пуску, осталось только отдать команду. Координаты целей получены и введены в систему наведения. Командир батареи полковник Шалимов отдал команду. Пошел обратный отсчёт. Потом раздался оглушительный грохот, и первая ракета поднялась в небо на столбе огня. За ней ещё, ещё и ещё... Пока в небо не ушёл весь залп батареи, все двенадцать ракет. До Евпатории грохот не долетал, зато зарево, да и сами стартующие ракеты видели многие. По пути к цели примерно на минуту ракеты оказались в околоземном космическом пространстве. Потом неумолимая гравитация тянула их вниз, к окрестностям той точки на поверхности Земли, которую люди называют Плоешти. А к разряженным установкам подъехали ТЗМы... Предстояла новая работа.
11 января 1942 года, 04:15. Чёрное море, 33 мили на траверзе Констанцы. ГКП РК "Москва". Адмирал Кузнецов Николай Герасимович
Абсолютно чёрный экран озарился каким-то неземным светом. Оставляя за собой дымный след, тяжёлая ракета поднималась в небо на огромном шаре огня. Вот она нырнула в облака, и их высветило изнутри постепенно гаснущим багровым светом. Не успел он погаснуть, как на старт пошла следующая ракета и всё повторилось сначала.
- Лишь только восемь минут летит ракета в ночи, – процитировал-пропел капитан 1-го ранга Остапенко. – Все приплыли румыны, теперь кричи, не кричи...
- Что это, Василий Васильевич? – не понял я.
- Слова из одной песни, – пояснил контр-адмирал Ларионов, – довольно широко известной во времена нашей молодости. Румынам действительно осталось только кричать, ибо, как говорил Чингизхан, «Пущенную стрелу не остановишь». Хотя восемь минут – это для ракет средней дальности, а тут у нас малая дальность, ей и трёх минут хватит...
И действительно, через некоторое время ожили ещё несколько экранов. Небольшой радиоуправляемый самолётик, которого доставила к Плоешти первая ракета, освободился от связывающей его оболочки, раскрыл крылья и кругами начал набирать высоту.
Секунд двадцать ничего не происходило, потом по группе нефтяных вышек, стоящих на холме, прокатилась волна мелких разрывов... Мгновение спустя, в небо взметнулось ревущее пламя. Секунд через тридцать это повторилось на другой возвышенности, вниз по склонам потекли ручейки огня, поджигая вышки, которые не были затронуты ракетными ударами. Через пять минут самолётик нарезал круги уже над самым натуральным морем – морем огня.
Стало светло как днём, камера ночного видения отключилась из-за перегрузки. Некоторое время спустя в небо взметнулись огромные огненные столбы. Это в пригороде Плоешти ракеты поразили нефтехранилища и перегонные колонны нефтяного завода. Пламя разливалось также по железнодорожной станции, охватывая цистерны с бензином и сырой нефтью. Зарево пожарища должно быть видно за сотню километров. Не знаю, показалось мне или нет, но через стёкла рубки справа по курсу у горизонта высветилась грязно-розовая полоса. Неслабо же там полыхает. Ничего, примерно через час мы подойдём к Констанце, и там тоже будет праздник.
11 января 1942 года, 05:42. Внутренний рейд Констанцы, якорная стоянка. Танкер "Шипка" (Болгария). Старший помощник Николай Кайгородов.
Сквозь сон мне послышалось глухое бухание орудий. Перевернувшись на другой бок, я постарался уснуть дальше, но мне не дали этого сделать.
– Господин старший помощник, господин старший помощник, проснитесь! – матрос Мирко тряс меня за плечо. – Там ваши пришли, русские...
- Какие к черту русские?! – не понял я спросонья.
Выстрелы орудий усилились и стали отчётливее.
- Господин старший помощник, русский флот бомбардирует Констанцу, – чуть не плакал Мирко. – Господин капитан зовёт вас в радиорубку, там на международной волне что-то передают, похоже по-английски, по-турецки и по-русски...
И тут я окончательно проснулся. Зарево, пробивающееся через иллюминаторы, не оставляло сомнений – горел нефтеперегонный завод.
Наскоро одевшись, выскакиваю на палубу. От открывшегося зрелища защемило сердце. По берегу бил линкор типа "Севастополь", были отчётливо видны яркие вспышки полных бортовых залпов. В районе железнодорожного вокзала вздымались исполинские разрывы. Похоже, красные всё же научились делать приличные фугасные снаряды для двенадцатидюймовок. Не то, что в наше время с восемью фунтами пироксилина, – считай, что болванки. Снаряды рвались и там, где у румын были береговые батареи, только туда явно били калибры помельче. Бросив взгляд на северо-запад, я присвистнул. Там подсвечивая снизу облака, полыхало яростное зарево, охватывающее два-три румба по горизонту. Похоже, судный день был не только у Констанцы. Это явно горели нефтяные поля Плоешти с Бухарестом в придачу. Значит, отметился не только большевистский флот, но и авиация. Румыны, наверное, уже не рады, что ввязались в эту войну.
В рубке трясущийся от нервного тика капитан Благоев передал мне наушники. Пропустив конец турецкого текста, я дождался передачи на русском языке:
– Всем судам нейтральных стран. Говорит народный комиссар военно-морского флота СССР. Просьба покинуть гавань Констанцы и выйти на внешний рейд. После краткого досмотра на предмет наличия военной контрабанды и подданных государств, находящихся в состоянии войны с СССР, вам будет обеспечено безопасное возвращение в порт приписки. После восьми часов ноль минут по московскому времени, порт Констанца и оставшиеся в нём суда будут полностью уничтожены. Повторяю, всем судам нейтральных стран выйти на внешний рейд и лечь в дрейф для приёма досмотровой партии...
Дальше радио заговорило по английски: «To all neutral ships...».
Я снял наушники с головы и повернулся к Благоеву.
– Господин капитан, официально заявляю, что нам предложено покинуть гавань и лечь в дрейф на внешнем рейде для проведения досмотра. Отказ от этих действий равносилен уничтожению. И кроме того, никакой нефти мы тут не дождёмся, а дождёмся только того, что нас поджарят как кебаб. Так что запускаем машину, поднимаем якорь и резво уносим отсюда ноги. Вот смотрите... Турки уже всё поняли.
Я показал на стоящий по соседству танкер под турецким флагом. Там зажгли полное освещение, показывая себя и свой государственный флаг. Кроме того, суета матросов на палубе не оставляла никаких сомнений в том, что танкер готовится к экстренному выходу в море. С берега по туркам открыла огонь артиллерийская батарея, скорее всего одна из немецких 75-мм – они начали недавно прибывать на побережье из Франции и Германии для усиления противодесантной обороны после катастрофы 11-й армии под Севастополем. Похоже, Гитлер снял свой шикарный китель, чтобы прикрыть голый зад. Но получилось у него плохо.
В ответ на беспорядочные немецкие выстрелы с берега в море засверкали яркие вспышки. Было такое впечатление, что короткими очередями били несколько пулемётов, причём не менее чем пятидюймового калибра. И как точно! На позиции немецких артиллеристов, проявивших столь ненужную и неумную храбрость, обрушилась лавина снарядов. После того огненного катка на позициях наверняка не осталось ничего живого. Было видно, как на турецком танкере матросы подпрыгивают как обезьяны и грозят кулаками в сторону берега. Хотя больше никто по ним и не стрелял. Если там ещё и оставалась неподавленная полевая артиллерия, то румынские и немецкие командиры поняли столь тонкий намёк и больше никак себя не проявляли.
- Господин капитан, шевелитесь быстрее, у нас остался только час... – напомнил я застывшему в ступоре капитану.
В конце концов, именно он нёс ответственность за корабль и его команду. После моего толчка, господин Благоев, наконец-то начал раздавать команды, и на нашем танкере поднялась отчаянная суета. Но как старший помощник, должен с гордостью сказать, что хоть готовиться к выходу мы начали минут на пятнадцать позже турок, на внешний рейд вышли первыми. Сказалась лучшая выучка нашей команды, в чём вижу и свою неоспоримую заслугу, и лёгкий в запуске дизельный главный двигатель, работающий прямо на сырой нефти из танков.
Мы вышли на внешний рейд и легли в дрейф. Занимающийся на востоке рассвет высвечивал грозные силуэты боевых кораблей. Похоже, здесь был весь Черноморский флот красных.
«Постой!», – сказал я сам себе и поднял к глазам бинокль. Русские корабли были, что называется, "каждой твари по паре". Эсминцы типа "Фидониси", хорошо знакомые мне по прошлой жизни офицера российского императорского флота, линкор "Севастополь", тоже как привет из прошлого, теперь именуемый "Парижская коммуна". Один новый крейсер предвоенной постройки, то ли "Молотов", то ли "Ворошилов". Два новых полукрейсера – лидера разных проектов, один итальянского, другой оригинально-большевистский.
А среди них корабли, которые не лезут ни в какие рамки. Абсолютно не похожие ни на что известное. Во всяком случае, их силуэты я не видел ни в одном справочнике. Господи, что это за наклонные трубы у того большого крейсера? И зачем им столько антенн на мачтах? И у того, корабля, который идёт прямо к нам, тоже какие-то ящики, установленные между надстройкой и носовой башней. И выглядит всё это так, будто это и есть их главный, калибр. И если глаза меня не обманывают.. Я в шоке опустил бинокль. То, что я сначала принял за красный флаг – хотя флаг большевистских ВМФ совершенно другой, – оказалось алым боевым андреевским стягом! У меня аж резануло по сердцу – как град Китеж, восставший из вод, к нам шёл корабль под флагом Русского императорского флота, не существовавшего уже почти четвёрть века. Господи, откуда?!
Я ещё раз поднял бинокль и пробежался взглядом по кораблям. Все "незнакомцы" были под андреевскими флагами. А на самом крупном из них – вот ведь сюрреализм! – развевался брейд-вымпел красного наркомвоенмора товарища Кузнецова. Вот тут-то я, господа, чуть на палубу и не сел. Это как понимать прикажете, спрашиваю я вас?!
А крейсер, что пошёл нас досматривать, уже совсем рядом. Из порта, кроме нас, считай, никто и не вышел... А нет: вон тянется ещё один... с белой тряпкой вместо флага. Это итальянцы на "Августе" решили сдаться большевикам – не захотели, значит, гореть в порту. А "Августа" ведь под погрузкой была, не пустая.
Перевожу взгляд на русский корабль и читаю безо всякого бинокля название "Адмирал Ушаков". Добротное имперское название, а не какой-нибудь там жидо-большевистский "комиссар Блюмкин". Вы ничего не подумайте, я Россию люблю. И воевать с ней хоть с красной, хоть с белой ни за что не стану. И в Гражданской тоже того, не участвовал. Ещё в восемнадцатом перебрался сначала в Румынию, а потом и в Болгарию. Но ведь обидно же, господа! Была великая страна, раз – и нет её. Или всё-таки есть?!
А с "Ушакова" спустили катер, который и идёт к нам. Вот сейчас мы и выясним, кто там: наши или всё же "товарищи". А русско-большевистская эскадра, как и обещали, начала крушить порт. Только куски бетона и камня полетели от причалов и портовых складов. С новой силой взметнулось вверх пламя над нефтяным портом. Странно, что нет в небе ни румынской, ни немецкой авиации. Но это им, наверное, теперь всё равно, ведь и такого порта, как Констанца, тоже больше нет.
С катера к нам на борт поднялась весьма странная компания. Первым по трапу взбежал молодой лейтенант, и не с этими там нашивками на рукавах или кубарями в петлицах, а с самыми настоящими погонами на плечах.
Правда, погоны были стилизованные, матерчатый хлястик на пятнистой куртке с двумя маленькими звёздочками, но это были погоны. Вводили в ступор морская тельняшка в распахнутом вороте кителя и красная звёздочка на щёгольском чёрном берёте. Даже специально не придумаешь такую смесь морского и сухопутного, белого и красного.
Вслед за офицером на борт поднялись трое нижних чинов весьма мрачного вида, вооружённые компактными автоматическими карабинами с магазинами большой емкости. А вслед за ними на палубу полезли самые настоящие пограничники НКВД. В зелёных фуражках с красными звёздочками, ватниках и с автоматами ППШ. Тоже четверо: лейтенант и три бойца. Хоть, господа, совесть в отношении советской власти у меня чиста, а сердечко-то ёкнуло. А ну как расстреляют сейчас без суда и следствия раба божьего Николая Кайгородова, лейтенанта растерзанного революцией Российского Императорского флота, подданного несуществующей Российской Империи? Ведь я ни болгарского, ни сербского, ни какого иного подданства так и не взял, вместо документов у меня "Паспорт иностранца".
Козырнув, лейтенант НКВД обратился к капитану Дмитру Благоеву.
– Лейтенант пограничной службы Николаев. Господин капитан, попрошу предъявить судовую роль, документы на груз и на судно.
Очевидно, такие процедуры раньше были ему привычны. Я сам не ходил ни в Одессу, ни в Новороссийск, ни в Батум, но торговля у СССР через Черноморские порты была довольно оживлённой.
- Товарищ лейтенант, – с лёгкой ехидцей заметил земноводный офицер, – вы забыли спросить о наличии подданных враждебных держав, лиц без гражданства и участников незаконных вооружённых формирований. Мы же с вами договаривались. Тут война идёт, а это непорядок.
Лицо офицера озарила мечтательная улыбка:
– Вдруг в гальюне по шею в дерьме сидит какая-нибудь важная птица Третьего Рейха?
К моему удивлению всесильный НКВДшник не затопал ногами, не закричал на наглеца, а наоборот, покраснел и смутился.
Рановато им ещё по шею в дерьме сидеть, вы тут товарищ лейтенант ещё меньше недели орудуете... Вот через полгодика-годик замучаемся их перед судом от дерьма отмывать.
- Отмывать их от дерьма будем не мы, а адвокаты, – назидательно заметил офицер. – А наша с вами задача, товарищ лейтенант, просто их поймать.
Я абсолютно ничего не понял в этом диалоге, как будто и не на русском языке говорили эти двое. Зато для себя кое-что понял наш капитан, господин Благоев. В мозгах у него все перемешалось.
– Господа-товарищи, господа товарищи, вот этот человек, – указал он на меня, – мой старший помощник, он есть подданный бывшей Российской империи, который не взял никакое другое подданство. Он есть ваш государственный преступник, хватайте его. Больше никаких других чужих подданных на борт мой судно нет.
Вот ведь паскуда, а казался таким приличным человеком. Зато матросы, среди которых не побоюсь сказать, я был любим и уважаем, застыли как громом поражённые. Зачем ему это было надо, непонятно. Ведь из-за отсутствия подданства я даже не мог занять его место.
- Не надо никого хватать! – с некоторой ленцой сказал офицер в погонах дернувшимся бойцам НКВД. – Один момент, товарищи. Если сей господин не брал иностранного подданства, то он наш человек. Что мы сейчас и проверим.
– Николай Никифорыч, – обратился офицер к командиру НКВД, – ты погляди, чтобы капитан ничего с собой не сделал. В море там не сиганул или лобик о палубу не разбил случайно. А то ведь напорется фейсом о чей-то кулак и будет бо-бо.
Потом офицер чуть вразвалочку двинулся в мою сторону. Я раскрыл ладони, показывая, что в них ничего нет.
– Отлично! – кивнул тот. – Предъявите документы, господин...
- Кайгородов, – сказал я вытаскивая из-за отворота кителя свой паспорт иностранца, – Николай Кайгородов.
- О, как интересно, – произнёс офицер, с лёгким кивком принимая у меня документы. – Я тоже Николай, и он Николай – кивнул он на НКВДшника. – Тут кругом одни Николаи.
Потом он жёстко посмотрел мне в глаза:
– Офицер? Пехота, кавалерия, артиллерия, флот?
- Бывший офицер, – вздохнул я. – Флотский, разумеется.
Лейтенант чуть исподлобья посмотрел на меня.
– Бывших офицеров не бывает, господин Кайгородов, – казал он с усмешкой. – Так говорил мой батя, которого я очень уважаю, поскольку он потом и кровью дослужился до бог знает каких высоких чинов. Бывают офицеры на действительной службе, в запасе и мёртвые... Бывших не бывает.
Он бегло просмотрел бумаги.
– На Родину вернуться не думали?
- На расстрел? – гордо задрал я голову. Теперь признаюсь – жест был весьма глуповат-с.
- Нужны вы кому, чтоб вас расстреливать, – загадочно ответил лейтенант. – После двадцать пятого года, надеюсь, в борьбе против Советской власти не участвовали?
- Я, господин лейтенант, собственно в борьбе против Советской власти никак не участвовал. Выехал за пределы Российской империи в марте восемнадцатого и нимало о сём не жалею. Стрелять в таких же русских как я… Нет уж, увольте. Вот германцы или турки, так это совсем другое...
- Слышь Коля, – повернулся офицер к НКВДшнику, который в это время проверял документы у других членов команды. – Чел белый и пушистый, а всё туда же – на расстрел. Запугал вами людей Геббельс, ой запугал.
- Я этого Геббельса, крысёныша, когда поймаю, тоже до смерти запугаю. – отозвался тот.
- Не выйдет, – вздохнул офицер. – Он уже сам так запуган, что живым в руки не дастся. Шестерым малолетним дочерям цианистый калий введёт, жену из автомата порешит, а сам застрелится. Вот тебе и крысёныш.
– Ну ладно, – он взял меня под локоток и отвёл в сторону. – Вы мне, Николай Александрович, вот что скажите. Что мне дальше с вами делать? Ведь этот ваш капитан, как пить дать, доложит в гестапо о нашем с вами разговоре. И всё, пропал господин Кайгородов бесследно.
- В Болгарии нет гестапо, – возразил я.
- Есть, есть, – с лёгкой иронией ответил мне лейтенант, – только действуют они негласно. Если уж в нейтральной Швейцарии настоящее осиное гнездо, то в Болгарии сам бог велел быть им понаглее. Эх, а ладно!
– Коля, – окликнул он своего партнёра из НКВД, – подойди сюда на секунду.
И после того, как красный пограничник подошёл к нам. вполголоса сказал ему:
– Слушай, ты до ихнего капитана докопаться сможешь? Наверно не забыл ещё, как это делается?
- Что, завербовал? – ухмыльнулся тот. – Поздравляю. И кстати, а зачем до него докапываться? Есть у меня подозрение, что он ведёт шпионаж против СССР в военное время. Вот и задержим его по этому подозрению. Подозрения – это такое дело, что разбираться с ним можно будет до ишачьей пасхи.
- Отлично! – кивнул лейтенант. – Я так и знал, что ты настоящий друг.
И обратился ко мне:
– Не думай, это не вербовка в обычном смысле слова. Просто нам нужен человек, который в определённых кругах наших соотечественников за рубежом смог бы без прикрас и недомолвок рассказать всё, что тут видел и слышал. И слушайте советское радио. Как только объявят о единстве нашей истории, о разрешении носить дореволюционные награды и о восстановлении гражданства СССР для тех подданных Российской Империи, что подобно вам, не принимали иностранного гражданства либо подданства... Тогда мы вас ждём в ваших рядах. Вот эти бумаги, – из-за отворота кителя лейтенант достал толстый пакет. – я попрошу вас передать в румынское консульство в Варне. Здесь списки тех солдат и офицеров, что попали в плен. Сбор тел убитых пока продолжается, так что с этим ничего определённого. Но пусть будут уверены: кто не в плену, тот давно мёртв. К примеру, от отдельного кавалерийского полка после удара батареи ТОСов остался только пепел...
- Хорошо, – я взял у него бумаги. – Скажите мне, господин лейтенант, только честно. Почему вы воюете за большевиков?
Лицо молодого офицера стало страшным, я думал что он меня сейчас убьет прямо тут на месте.
– Мы, господин Кайгородов, воюем не за большевиков. Мы воюем с ордой людоедов, которая пришла на нашу землю с единственной целью убить всех мужчин, а женщин и детей сделать рабами. Это наша земля и наш народ, кто бы в данный момент не сидел сейчас в Кремле. И не смотрите, что они цивилизованны и культурно одеты. Это всё те же людоеды, смотреть на которых можно только через прорезь прицела, а прикасаться только штыком. И за то безобразие, что они задумали, мы ворвёмся в их чистенькую и культурную Европу и натянем им глаз на задницу. А после этого заставим моргать вот так, – он рукой показал мне как будет моргать этот глаз. – И после этого, смею надеяться, наступит мир во всём мире! Если ты русский, не дебил, не ребенок, не старик и не калека, то твоё место с нами! В наших рядах! Честь имею!
Я стоял как громом поражённый, и в голове моей ворочались мысли. В последнее время ходили упорные слухи, что в Крыму на стороне Красной армии воюет прекрасно вооружённый и обученный легион из "бывших" и их детей. А оно, оказывается, правда. Это стоит того, чтобы рассказать об этом всем нашим. Вернуться на Родину не из милости нынешнего правителя, а как воины-освободители.
А лейтенант, немного успокоившись, шепнул мне на ухо:
– Если вы, Николай Александрович, и ваши друзья до чего-то додумаетесь, то зайдите в советское консульство в Варне и скажите, что у вас есть сообщение по теме "Пилигрим". Там вам сообщат, что делать дальше. Желаю принять вам правильное решение. И удачи!
Лейтенант пожал мне руку и присоединился к группе своих, которые спускались по трапу в катер. Капитана Благоева, как они и обещали, красные забрали с собой. Ну что ж, теперь до самого порта мне исполнять его обязанности.
11 января 1942 года, 16:25. Чёрное море, 15 миль на траверзе Босфора. ГКП РК "Москва". Адмирал Кузнецов Николай Герасимович
В береговой линии, которая проплывает по нашему правому борту, будто кто-то проделал дыру. Это Босфор – заветная мечта всех правителей России, начиная от князя Владимира Красно Солнышко и до Николая Последнего. Да!
Но сегодня мы мирно проходим мимо, никого не трогая. Сейчас наша задача – людей посмотреть и себя показать. Последнее особо. Ибо вопль ярости немецкого командования, который оно издало после того разгрома что мы учинили в Констанце и Мангалии, может сравнится только с рёвом иерихонской трубы. А если вспомнить полыхающие нефтяные поля Плоешти...
Что там конкретно творится, достоверно неизвестно никому. Низкая облачность мешается с жирным чёрным дымом нефтяных пожаров. Инфракрасная камера на самолёте-разведчике показывает на месте нефтяных полей сплошной пожар, который бушует уже несколько часов, и не собирается утихать. На месте железнодорожной станции и нефтеперегонных заводов – тлеющее пепелище. Скрыть эту катастрофу немцы не в силах, и по сему поводу на радио уже успел отметиться Геббельс. Товарищи, которые прослушивают эфир, доложили, что теперь все мы считаемся дикими варварами и личными врагами фюрера. Ну, и чёрт с ним! Как говорил бессмертный Василий Иванович – наплевать и забыть.
Товарищу Сталину уже доложено о предварительных результатах операции. Окончательные же будут ясны тогда, когда станет понятно, с какой скоростью немцы с румынами смогут восстановить все то, что мы сегодня им порушили. Тушить десятки и сотни горящих нефтяных скважин – это ещё та задача, которая может и не иметь решения при нынешнем уровне технологий. На сердце покой и глубокое удовлетворение от хорошо сделанной работы.
Но торжествовать ещё рано, мы будем это делать, когда вернёмся в Севастопольскую базу. А пока, после всех безобразий, мы демонстрируем наш двойной российско-советский флаг. У офицеров турецкой военной разведки, которые наблюдают за нами в бинокль со скал Босфора, наверняка от удивления отвисают челюсти. Ну и пусть. Вот они мы, смотрите на нас, и запоминайте.
Но вот я и накаркал! Как молния, по эскадре пролетает команда: "Воздушная тревога!". На радарах ПВО видна большая масса самолётов, приближающихся к нам вдоль побережья со стороны Болгарии. Противно квакают ревуны, разгоняя команду по боевым постам. Немцы идут на высоте пяти-шести километров, то есть где-то по верхней кромке облаков. Пока непонятно, кто это – пикирующие Ю-88, или горизонтальные Хе-111. Отметки на радаре от них почти одинаковые. Но фактом является то, что нас посетила почти полная бомбардировочная эскадра, насчитывающая в своём составе более шестидесяти боевых машин. Будут здесь минут через двадцать, так что эскадра без особой суеты перестраивается в оборонительный порядок. В средней колонне корабли из нашего времени: "Парижская коммуна", "Молотов", "Красный Крым", "Ташкент", "Харьков". Со стороны берега их прикрывает группа из большого противолодочного корабля "Североморск" и двух сторожевиков: "Ярослава Мудрого" и "Сметливого". Со стороны моря эскадру прикрывает "Москва" и эсминец "Адмирал Ушаков". Хотя какой он к черту эсминец. 956-я серия по нашим временам – это крейсера, причём далеко не лёгкие. Мало ли что он не бронирован... А вот настоящие эсминцы из нашего времени, наоборот, рассыпались по поверхности моря, и на полной скорости нарезают круги вокруг эскадры. Попасть в них бомбой невозможно даже для пикировщика, рулевые там тоже зевать не будут. Их основная задача, собрать нам с воды, нападавшие туда в ходе боя "одуванчики". Если таковые, конечно, будут.
Всё! Отпущенные нам минуты спокойствия оттикали безвозвратно, эскадра совершила циркуляцию и вопреки очевидной логике, устремилась навстречу немцам. Так эффективнее будет действовать зенитная артиллерия, пояснил мне контр-адмирал Ларионов. Он знал, что надо делать, а я нет. Поэтому адмирал Кузнецов безропотно уступил право командовать, хотя и младшему по званию и должности, но более опытному командиру.
Мне в этом стыдно признаться, но в душе мандраж и беспокойство. Лишь немного утешает и успокаивает ледяная выдержка капитана 1-го ранга Остапенко и контр-адмирала Ларионова. Да и остальные командиры на крейсере "Москва" суровы и сосредоточены, как шахматисты на турнире.
И вот полная бомбардировочная эскадра врага пересекли некий Рубикон, невидимую границу, за которой жизни для них уже не было. Идущий прямо за нами "Адмирал Ушаков" оглушил нас грохотом стартующих зенитных ракет. Две установки, выбрасывающие каждые три секунды по ракете. Задача – выбить ведущих "девяток" и заменить немецкий орднунг хаосом. Оставляющие за собой дымные хвосты девять ракет скрылось в облаках.
Тем временем немцы тоже пошли вниз, стремясь пробить облачность и визуально обнаружить наши корабли на поверхности моря. Судя по всему, на берегу у них был авианаводчик. Турки это поработали или немцы сами держали на Босфоре службу наведения, об этом пока ничего неизвестно. Только вот эффект получился крайне любопытный. Никто не видел, как ракеты поразили свои цели, но из облаков вниз посыпались горящие обломки, а с экранов радаров исчезла чёртова дюжина целей. Несколько ракет за счёт большого количества готовых осколков поразили не одну, а несколько целей. Сказать честно, было очень приятно видеть пылающий остов бомбардировщика, беспорядочно кувыркающийся и падающий в море. От иных не осталось и того, просто рой мелких обломков, покрывающих воду мелкой рябью. Судя по тому, что в одном месте с радара исчезла целая тройка, имело место прямое попадание ракеты в бомбардировщик с детонацией боекомплекта. А ведь эти немцы так и не вышли на рубеж атаки. Сколько наших товарищей погибло при бомбёжках, и вот теперь разбойники Геринга наконец-то нарвались на достойный ответ. Да, в небе под облаками появились первые жирные хвосты соединяющие небо и воду, и первые купола парашютов. Как сказал Виктор Сергеевич: "Процесс пошёл".
Не успели отгрохотать взрывы в облаках, как навстречу приближающимся разбойникам отправилась новая партия ракет. На этот раз отработали комплексом ближнего боя "Кинжал" "Ярослав Мудрый" и "Североморск". Я ознакомился с характеристиками зенитных систем рубежа XX и XXI веков. По сравнению с ними наши 37-мм и 45-мм полуавтоматы – это просто детская рогатка. Но одно дело читать технические документы, и совсем другое, видеть своими глазами, как стартующий рой ракет, подобно обычным эрэсам ныряет в облака, а в ответ оттуда падает мусор в виде обломков самолётов и немецкие лётчики-парашютисты. Ох, не зря контр-адмирал Ларионов попросил меня, как можно шире рассредоточить эсминцы. Работы у них по сбору с воды неудачливых немецких асов было хоть отбавляй. Не успевали они подобрать одного, как на смену ему с неба спускалось трое новых.
Вот, наконец, уполовиненная бомбардировочная группировка пробила облака, и увидела наши корабли. А мы увидели их. Как и предполагалось, это были пикировщики Ю-88, сбившиеся в беспорядочное стадо. Высота тысяча двести метров, удаление полтора километра. До точки входа в пикирование им осталось всего пятнадцать-двадцать секунд, потом их удар остановить будет невозможно. Так думали, наверное, и немецкие асы. Так думал и я. Пришла очередь последнего средства нашей самообороны – зенитной артиллерии. На "Молотове" и "Красном Крыме" и "Парижской коммуне" часто-часто захлопали зенитные полуавтоматы. Среди немецких бомбардировщиков начали распускаться первые клубки зенитных разрывов. Правда, никакого влияния на полёт немцев это не оказало, они по-прежнему приближались к нам плотным роем.
И тут я краем глаза увидел, как стремительно взметнула стволы вверх башня главного калибра "Москвы". Частый грохот залпов, ураган огня. Позади нас в таком же темпе из обеих башен лупит "Ушаков". На той стороне кильватера из 100-мм автоматических пушек стараются "Североморск" и "Ярослав Мудрый". За несколько секунд до своей атаки, немецкие пикировщики будто нарвались на стену. Как сказал мне товарищ Ларионов, для этой показательной порки в виду турецкого берега применяются только снаряды с радиовзрывателями, которые дают просто замечательный процент поражений. Вырвавшиеся из этого ада юнкерсы перевалились через крыло, и отправились в пике.
Но это был ещё не конец. Им навстречу ударили шестиствольные зенитные автоматы. Вы можете представить себе автоматическое наведение по радару и минимальную очередь в двести снарядов? И это при технической скорострельности в четыре-пять тысяч выстрелов в минуту. Тут, как в том анекдоте про кота, который рассказал мне кап-раз Остапенко: "До балкона доехали только уши".
Те два десятка пикировщиков, что всё-таки пошли в атаку, операторы зенитных установок перебили с ярко выраженным садизмом. Отыгрались за всех погибших под немецкими бомбами, в том числе, беженцев и раненых. Парашютов в этот раз не было совсем, ибо двести снарядов, из которых в цель попадёт минимум двадцать, разбирают "юнкерс" на мелкие запчасти. Не забудьте – тридцать семь граммов взрывчатки и надёжный взрыватель в каждом снаряде рассчитаны на аппараты с совсем другими характеристиками.
Все, тишина! Лишь дымятся стволы и звенит напряжение в нервах. Радар ПВО девственно чист, на поверхность моря опускаются последние парашюты. Хороший спектакль мы устроили немецко-турецким зрителям. Немцы призадумаются, а турки, надеюсь, станут вести себя поскромнее.
И тут сообщение с "Североморска": сто кабельтовых впереди, обнаружена подводная лодка. Выходит на позицию атаки на встречных курсах. Акустический портрет не совпадает ни с одним типом советских подлодок. Предположительно это немецкая "семерка". Командир "Североморска" капитан 1-го ранга Перов просит разрешения уничтожить неизвестную лодку. Ну, если это немцы или итальянцы, то хорошо, пустим их на дно с полным правом. А вдруг это турки?
Хотя, если лодка заняла позицию для атаки, то она сама подписала себе приговор. Других подлодок "Североморск" поблизости не обнаружил, а это значит, что их и нет.
Даю добро. Минуту спустя с площадки на корме "Североморска" в небо поднимается вертолёт и направляется туда, где была обнаружена подлодка. При его приближении она пытается уйти на глубину и затаиться, но уже поздно. С вертолёта вниз летит противолодочная самонаводящаяся авиационная торпеда. Ещё несколько минут увлекательнейших подводных кульбитов и пируэтов – и "смертельный номер" кончается предсказуемым финалом. Гремит подводный взрыв, и воздушный пузырь выталкивает наверх жирное соляровое пятно и кучу мелкого плавучего мусора. Туда стрелой мчатся эсминцы в надежде на какой-нибудь сувенир, способный прояснить национальную принадлежность лодки. Номер "Фелькише беобахтер", примерно десятидневной давности, служит доказательством того, что была утоплена всё-таки "немка".
Если турки пропустили одну лодку, то могут пропустить и ещё, так что с этим надо будет что-то делать. Теперь джинн выпущен из бутылки, и придётся срочно усилить противолодочную оборону флота, особенно баз. Надо будет поговорить с товарищем Ларионовым, может, посоветует нам что-нибудь по этой теме.
12 января 1942 года, 08:20. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего.
Верховный с удовольствием обозрел лежащий на столе ворох бумаг. Были там и расшифровки фотоснимков, и донесения разведки, и выдержки из иностранной прессы. Несомненно одно – вчера Советский Союз нанес своему врагу если не нокаутирующий, то крайне болезненный удар ниже пояса. А потом, в виду Босфора, ещё и усугубил это дело хлёсткой пощёчиной. Это надо же – целая бомбардировочная эскадра, только что переброшенная из Франции, сгорела без остатка, наткнувшись на объединённую эскадру советских и русских кораблей. По крайней мере, это так должно было выглядеть с берега. Замечательная и наглядная демонстрация советской мощи для турецких властей. Сталин вернулся к столу, на котором лежали доставленные вчера вечером из Крыма фотографии разгромленной Констанцы. Уничтожена вся береговая инфраструктура, железнодорожная станция и губернаторский особняк. Это предложил товарищ Ларионов. Пусть, говорит, власть предержащие в Румынии и других странах знают, что они несут полную ответственность за свои действия собственным имуществом, да и самой жизнью.
- Есть мнение, – сказал товарищ Сталин сам себе, – что товарища Ларионова надо наградить. Не меньше, чем Звездой Героя Советского Союза. Вот, например, рапорт товарища Кузнецова, – "...умело и хладнокровно руководил действиями соединения при отражении воздушного нападения. Командный и рядовой состав грамотен, хорошо обучен и имеет высокий боевой дух..."
Сталин закурил трубку и прошёлся по кабинету из конца в конец, размышляя. Матросам-краснофлотцам – медали "За отвагу", а командирам – "Боевое Знамя" или "Красную звезду".
Молодцы, все молодцы. И наши, и внуки-правнуки. А может поставить товарища Ларионова командующим Черноморским флотом? Справится? Должен справиться! Дадим ему начальника штаба из наших, ЧВСа хорошего... И Кузнецов не загордится, будет знать, что на нём свет клином не сошёлся. Да и нарком военно-морского флота из Москвы должен руководить своим хозяйством, а не из Севастополя.
- Так, – Сталин взял со стола ещё одну бумагу.
Рапорт об отражении днём 10-го января попытки налёта германской авиации на Крым. Первая волна – бомбардировщики, вторая – транспортники с парашютистами и планерами на буксире. До Крыма не долетел не один... На поиски выживших были направлены два эсминца, гидросамолёты МБР-2 и спасательный вертолёт с авианосца "Адмирал Кузнецов". Ему-то и удалось вытащить из воды двух живых пилотов с транспортников и одного парашютиста. Так, протоколы допросов, самое главное: ... два батальона СС, единственная задача которых – взять в плен и допросить участников десанта 5-го января. А у товарищей из будущего там госпиталь развернут. Хороший госпиталь, говорят, чуть ли не руки-ноги обратно пришивают и мёртвых в того света вытаскивают. Надо позвонить товарищу Бурденко, пусть направит сотрудников для обмена опытом.
А с Евпаторией непорядок, необходимо усилить охрану. Немцы уже что пронюхали… Сталин вздохнул, выколачивая в пепельницу потухшую трубку. Да и это не мудрено. Слона не спрятать под ковёр.
Он усмехнулся: по любимой поговорке Уинстона Черчилля, там и бульдоги-то едва-едва помещаются... Значит, операция "Туман" начата вполне своевременно...
Теперь Верховный главнокомандующий взял со стола тонкую папку, которую сегодня рано утром доставили из НКИДа.
Так, поздравление того самого Уинстона Черчилля с освобождением Крыма и успешным ударом по Плоешти и Констанце. Мелочь, а приятно.
Что он там ещё пишет? Желает дальнейших успехов в совместной борьбе. Посмотрим, голубчик, что ты запоешь после "Полыни"? – Шуму-то будет!
Так, корабли под андреевским флагом успели заметить в Болгарии и Турции. Не могли не заметить. Для того и была придумана эта морская прогулка после шумного погрома. Турция пока делает непроницаемое лицо и отмалчивается, а вот Болгария кипит как чайник на плите. Братушки мы им или нет, в конце концов?
Вот рапорт нашего посла в Софии. Царь Борис пытается завязать с нами неофициальные контакты, естественно, втайне от своих берлинских кураторов. А вот это уже интересно. В тот раз, в 1944 году, Болгария пала перед СССР после первого же касания, как перезрелый плод. В этот раз может получиться ещё лучше. Тем более, что мы ещё всяким Черчиллям-Рузвельтам никаких обещаний по устройству Европы не давали. А если и дальше так пойдёт, то и не дадим, потому что...
Сталин усмехнулся, вспомнив слова контр-адмирала Ларионова: «Мы девушку будем ужинать, нам её и танцевать».
Мысль вождя перескочила на послевоенное устройство Европы. Победить надо так, чтобы иметь возможность диктовать всем этим, так называемым "союзникам", свои условия. А посему вернёмся к делам сегодняшним.
Перебирая бумаги, товарищ Сталин с удовольствием прочёл перевод стенограммы вчерашней речи Геббельса по берлинскому радио. Удар действительно был болезненным. В речи главного брехуна Рейха из всех щелей пёр уязвлённый эгоцентризм. К стенограмме прилагалась записка Начальника ГлавПУР товарища Мехлиса с вопросом, как на эту речь реагировать.
Товарищ Сталин снял трубку телефона.
- Алло, ГлавПУР, товарища Мехлиса. Товарищ Мехлис? Добрый день! Нет, не утро, а именно день, у нас вся страна от Тихого океана и до самого фронта давно и напряжённо трудится. Получил вашу записку с переводом речи Геббельса. Ваш вопрос считаю дурацким. А вот никак не надо реагировать, товарищ Мехлис! Переругиваться с визжащим шакалом – это только унижать своё достоинство. Мы должны объяснять нашим бойцам и всему миру, что всякое счастье для фашистов кончилось. Мы будем их бить, они будут орать, и имеют на это полное право. Чем сильнее мы их будем бить, тем громче и злее будут их вопли.
Верховный подумал и добавил:
– Объясните всем, что весь наш советский народ – это личный враг Гитлера. Надеюсь, вы все поняли? Ну и хорошо! Желаю вам всяческих успехов, до свиданья!
Положив трубку на рычаг, товарищ Сталин продолжил разбирать накопившиеся за время недолгого отдыха документы. Ага, папочка с утренней сводкой из РазведУпра. Что там пишет товарищ Панфилов?
Немцы интенсивно перебрасывают к Перекопу войска, снимая их отовсюду, в том числе и из-под Ленинграда, и из-под Москвы. Разведгруппы на Украине докладывают, что госграницу пересекли эшелоны с танками новосформированных 22-й и 23-й танковых дивизий. Агент "Миша" сообщает, что конечным пунктом всех эшелонов является станция Каховка. Информация подтверждена самолётами-разведчиками Черноморского Флота. Такое впечатление, что реванш в Крыму стал кое-для кого идеей фикс. Известно, чьей.
Верховный опять взялся за телефон.
– РазведУпр, генерал-майора Панфилова. Товарищ генерал-майор, мы прочли вашу докладную записку о концентрации немецких сил на южном участке фронта. Очень хорошо. Но там не хватает одной маленькой детали. Почему ваши люди не сумели установить дату начала наступления? – Что значит предположительно? – А вот точную дату, товарищ генерал-майор, не назовёт сейчас и сам Гитлер. Поскольку сам её не знает.
Помните, сколько мы мучились, пытаясь понять, какая из дат нападения на СССР является верной? По появившимся у меня сведениям из сверхнадёжного источника, они все были верными. Просто немцы, понимая, что не успевают подготовиться к определённой дате, элементарно переносили сроки. – Вы меня поняли? Давайте ваши предположительные даты. – Что, предположительно с пятнадцатого по восемнадцатое? Ну, товарищ Панфилов, это уже лучше.
Да, и передайте все материалы по этому делу товарищу Василевскому и абоненту "Пилигрим". И держите в курсе по всем изменениям на этом направлении не только меня, но и их. До свиданья, товарищ генерал-майор.
И тут Иосиф Виссарионович, не смог удержаться от шутки:
– С наступающим праздником вас, со Старым Новым Годом.
И повесил трубку.
Впереди было ещё много напряжённой работы. Тяжёлым камнем лежало на душе вождя дело "Клоуна". Каждый день Иосиф Виссарионович уделял этой теме два-три часа, стараясь выстроить для себя чёткую непротиворечивую картину. И чем больше он разбирал материалы по будущей истории потомков, тем больнее было сознавать, насколько он был слеп, терпя возле себя Никитку, этого клоуна-недоумка. Вот и сейчас он думал, вчитываясь в списки его "соратников":
«Все, что я строил тридцать лет, разбазарили, распылили, изломали и уничтожили... Гитлер столько не наломал сколько вы! Бояре! Как после Ивана Грозного, устроили Смуту, разорили страну, деля власть. После Гитлера страну восстановить можно, а после таких дураков, увы, нет. Как бы с ними так поступить, чтобы и по заслугам вышло, и смущения в народе не вызвать в военное время?»
Сталин ещё раз перелистал свои заметки по этому вопросу, означавшему разницу между жизнью и смертью для первого в мире советского государства.
«Хм, – подумал он, – многие из этих товарищей крайне нескромны в материальном отношении. Надо будет дать указание Лаврентию, пусть привлекает их по самым уголовным мотивам. Да и товарищ Мехлис что-то мышей не ловит: интересно, куда смотрит его Госконтроль? Интересно было бы выяснить, чьи там внуки с высоты птичьего полёта на страну гадили. Тимошенки они как, родственники, или просто однофамильцы?
Всю эту шушеру давно пора было разогнать, да только вот руки не доходили, – товарищ Сталин укоризненно покачал головой, пососав погасшую трубку, – Или, создать всё-таки эту, как его, ОБХСС или, точнее, выделить соответствующую службу из НКВД в отдельный наркомат. Дело важное, особенно в военное время. Всякого разгильдяйства у нас и так хватает. Пишут вон, что продукты и лекарства, поступившие по ленд-лизу, оказывались на чёрном рынке. Такую частную инициативу необходимо пресекать беспощадно. Самое главное, правильно подобрать наркома. Например, товарищ Мехлис категорически не подходит в связи с пятым пунктом большинства будущих клиентов этого ведомства, – товарищ Сталин записал себе этот вопрос на память и подчеркнул два раза.
- Кстати, а где сейчас Никитка? На Юго-Западном фронте у Тимошенко? То есть, уже у Василевского... Надо бы его оттуда отозвать, чтобы опять дров не наломал. Только вот куда? Нет сейчас в стране неважных участков. Если такого назначить председателем колхоза, у него скоро люди безо всякой войны с голоду передохнут. Так что наркомом водного транспорта – упаси боже. Но с фронта его надо отзывать... А куда – это неважно. Пока в резерв Ставки, для поправки здоровья, ну а потом с Лаврентием решим, каким будет диагноз...»
Сталин снял трубку телефона ВЧ.
– Юго-Западный фронт, Василевского. – Добрый день, товарищ генерал-лейтенант, ну как, приняли дела у Тимошенко? – Как обстановка на фронте? – Бардак говорите? Набрались вы товарищ Василевский нехороших словечек у товарища Бережного. – Знаю, знаю, у него по этому поводу и похлеще слова есть, сам иногда удивляюсь, какие прилипчивые.
– Товарищ Василевский, должен напомнить, что у каждого бардака есть фамилия, имя и отчество, потому что просто так, на ровном месте бардак не проявляется, особенно в армии. Ну, товарищ генерал-лейтенант, слушаю вас? – Что, Хрущёв, тот самый который Никита Сергеевич? – Сталин сделал паузу, разыгрывая раздумья. – А передайте-ка вы ему, что с сегодняшнего дня он временно переводится в резерв Ставки и должен немедленно прибыть в Москву. Да, в целях поправки здоровья и укрепления расшатанных после обороны Киева нервов. Так ему и передайте.
- Теперь, товарищ Василевский, о делах военных... По данным нашей разведки, и той которая в Крыму, и той которая в Москве, немецкое командование собирает против Крымского фронта сводную группировку. По-немецки, кажется, это называется кампфгруппой. Её основу составляют две свежих, только сформированных танковых дивизии полного состава и сборная солянка со всего Восточного фронта: оттуда рота, отсюда батальон. Думаю, что немцы до сих пор свято верят в несокрушимую мощь своего танкового кулака. Вот мы и посмотрим, чьи кулаки тяжелее.
Начало наступления на Перекоп возможно с пятнадцатого до восемнадцатого числа. Я приказал товарищу Жукову временно приостановить наступление, переходя к обороне на выгодных рубежах. Пусть немцы думают, что мы выдохлись, пусть перебрасывают войска на юг. Чем страшнее для них будут идти дела у вас, тем больше сил они снимут с якобы спокойных участков... Короче, вы поняли, что одной из задач "Полыни" является до предела ослабить группы армий Центр и Север за счёт переброски части их сил на юг. Насчет Любанской операции тоже не беспокойтесь, пока решено её не проводить, поберечь людей и боеприпасы. Ударим тогда, когда немцы до предела ослабят эти направления. Как заместитель начальника Генштаба, что вы скажете о таком плане? От этой должности вас, между прочим, ещё никто не освобождал.
- Что, всё зависит от того, сколько сил они оттуда снимут? А вот это, товарищ Василевский зависит уже от вас с товарищами Рокоссовским и Бережным. Чем лучше вы сделаете своё дело, тем короче будет для Гитлера его "тришкин кафтан". И скажите спасибо товарищам Кузнецову и Ларионову. Теперь Черноморский флот у нас не бесплатное приложение к Красной армии, а грозный боевой инструмент, тяжёлая гиря в стратегическом балансе. Вы представляете, сколько дивизий понадобится немцам, чтобы надёжно прикрыть побережье Чёрного моря от Перекопа до болгарской границы? А если учесть прорусские и просоветские настроения в Болгарии, то, наверное, даже турецкой. Все, товарищ Василевский, генерал-майор Панфилов будет непрерывно информировать вас о развёртывании вражеской группировки. Надеюсь, что вы оправдаете оказанное вам высокое доверие. До свиданья, товарищ Василевский.
Положив трубку, товарищ Сталин встал и подошёл к окну. За окном опять шёл снег. К концу идёт седьмой месяц войны, Советский Союз уже понёс огромные потери. И понесет ещё большие, если он, Сталин, не сумеет правильно воспользоваться подарком неведомых сил. На сколько удастся сократить войну? На год, на два – вряд ли больше. Фашистская Германия ещё сильна, и ей нужно нанести ещё не одно поражение, чтобы она рухнула. Чтобы сократить войну, нужно не гнать немца с нашей земли, это просто вредительский лозунг. Надо окружать и уничтожать их, как под Ялтой. Тогда эти полки и дивизии не будут восстанавливать и отправлять снова и снова против нас. Нужно учиться этому мастерству у самих немцев.
Ведь, что такое ночные удары авиагруппы "Адмирала Кузнецова" по немецким аэродромам? Это, строго говоря, повторение приёма люфтваффе, который помог им завоевать господство в воздухе 22 июня минувшего года. И только внезапность нападения заменена техническим превосходством. Господство в воздухе – это ключ к победе в этой войне.
Товарищ Сталин подошёл к своему столу. Недаром тут лежит график выпуска самолётов, по которому директора авиазаводов отчитываются ежедневно. Да, самолёты… Вчера пришлось особо настоять, чтобы товарищ Петляков не торопился, и выехал в Москву поездом. Тот вопрос, который его так волновал – возвращение с фронта авиационных специалистов, – был решён положительно заранее. Но осталось ещё одно дело...
Пока остальные авиаконструкторы будут совершенствовать поршневые машины, товарищ Петляков совместно с Архипом Люлькой займутся созданием первого советского реактивного двухмоторного истребителя, построенного по интегральной схеме. Да, пора... Чтоб любую летающую "суперкрепость" он мог разнести вдребезги. А товарищи практики из будущего помогут ему избежать самых элементарных ошибок, которые были сделаны в их истории.
Скопировать их самолёты вряд ли удастся, а вот срезать угол, сэкономив лет пятнадцать-двадцать, наверное, получится. Да, Королёва тоже надо освободить из его шарашки. Тогда товарищ Сталин считал, что космические полёты – это просто забава. Но теперь, после разговоров с товарищами Бережным и Ларионовым, стало очевидно, что это не так.
Там спутники используют везде, от прогноза погоды и связи до военной разведки и пропаганды. Космос делает земной шар маленьким, а ту страну, которая им владеет Великой. Это пострашнее господства в воздухе, потому что на пролетающий над головой спутник не заявишь протест, и не собьёшь его из зенитки.
Серьёзно мы займёмся этим вопросом после войны, но вот готовиться к полётам в космос надо начинать уже сейчас. Ну и, конечно, Курчатов... Правда, это чуть попозже, когда из Севастополя в Москву доставят людей с подлодки "Северодвинск". Они тоже помогут нашим ученым избежать множества ошибок.
Или просто поломать американцам их Манхеттен? Так то или другое? Надо ещё хорошенько подумать, что делать в первую очередь, а что потом. Ведь времени прошло всего ничего, меньше недели, а мир уже изменился безвозвратно, хоть он этого ещё и не знает.
12 января 1942 года, 09:30. Анкара. Кабинет президента Турецкой Республики. Президент Турции Исмета Инёню и начальник военной разведки генерал Азим Гюндус.
Президент Турции был обеспокоен тем, что сегодня утром начальник военной разведки испросил у него экстренной аудиенции. Исмета Инёню давно уже мучили кошмары. Днями и ночами он вспоминал тот проклятый день – 8 июня 1941 года, когда Турция подписала с Германией договор о дружбе, взаимной помощи и ненападении. Тем самым, он выбрал, на чьей стороне быть его стране в мировой войне, которая уже второй год полыхала в Европе и Северной Африке.
Президент дал отмашку, и в Турции развернулась кампания по пропаганде идей пантюркизма, призывающая к созданию "Великого Турана". В случае разгрома СССР должна быть создана новая Османская империя, куда вошли бы тюркские народы, живущие на Кавказе, в Крыму, Средней Азии, Поволжье, в том числе в Башкирии и Татарии. Апологеты "Великого Турана" даже облизывались на некоторые регионы Сибири. В газетах публиковались географические карты нового государственного образования – "Великой Турции". И вот теперь...
А теперь наступило время не спеша подумать: а в ту ли арбу сели турки? Похоже на то, что быстроходная и надёжная германская карета, в которую они взгромоздились, крепко увязла в России.
Инёню вспомнил, как по приглашению Гитлера осенью 1941 года на Восточном фронте побывала военная делегация Анкары во главе с начальником военной академии генералом Али Фаудом Эрденом. После его возвращения в Турцию печать стала восторженно рассказывать о небывалых успехах вермахта, полагая, что Москва падёт в скором времени, и надо как можно быстрее присоединиться к победителям.
Но Москва устояла, "непобедимый вермахт" оказался очень даже "победимым". В заснеженных северных лесах сейчас разгорелась страшная мясорубка, в которой как кизяк в очаге сгорали целые полки и дивизии вермахта. Теперь чёрные мысли все чаще посещали ум 56-летнего Президента.
Ещё больше его огорчали новости, приходившие в последние дни из Крыма. У турецкой разведки была хорошо налаженная агентурная сеть, в основном из числа крымских татар. Правда, теперь они так же сотрудничают и с ведомством адмирала Канариса, но это турецких кураторов не очень-то расстраивало – союзники, как-никак. Так вот, татарские агенты сообщили о появлении в Крыму свежих, прекрасно вооружённых и обученных сил русских, которые, несмотря на свою относительную малочисленность, играючи разгромили 11-ю армию вермахта, деблокировали Севастополь. Остатки немецких и румынских войск на полуострове были окружены в районе Ялты и впоследствии либо уничтожены, либо пленены.
А сейчас, похоже, начальник турецкой разведки принёс новые сведения и, судя по тому, как спешно он собирался их доложить, они были далеко не радостными.
- Добрый день, господин Президент, – сказал генерал Гюндус, входя в кабинет главы государства.
- День-то добрый, но, судя по вам, генерал, известия, которые вы мне принесли, вряд ли можно назвать добрыми, – ответил Инёню.
- Да, господин Президент, – поклонился генерал. – Я пришёл вам сообщить подробности появления главных сил Черноморского флота русских у входа в Босфор.
- Надеюсь, они не попытались прорваться в Проливы, чтобы вырваться из Чёрного моря и присоединиться к Средиземноморскому флоту англичан? – жёлчно заметил Инёню. – Я знаю, что в Болгарии у немцев есть крупные силы авиации, которые не упустили бы возможности уничтожить этих наглецов. Надеюсь, что асы Геринга показали кораблям русских, рискнувшим появится у Босфора, кто хозяин Чёрного моря?
- Господин Президент... – начал было свой доклад генерал Гюндус, но потом замолчал, и достал из кожаного портфеля, который был у него в руках, пачку фотографий.
- Вот, посмотрите, это фотографии сражения русского флота с немецкими самолётами. Их сделали офицеры военной разведки, несущие службу у входа в Босфор. Все произошло среди бела дня, так что фотографии весьма красноречивые.
Инёню взял фотографии и начал их внимательно рассматривать. Удивлению его не было предела. Снятые с помощью телеобъектива фото были не очень-то резкими, но всё же силуэты русских кораблей были хорошо видны. Встречались среди них и знакомые. Инёню, как глава государства, время от времени листал военно-морской справочник, чтобы знать о силах своего соседа и врага. Вот русский линкор ещё царской постройки, вот русские крейсера, один из них старый, второй – построенный по итальянскому проекту. Вот эсминцы, тоже ещё тех годов... А это ещё что?!
Инёню с удивлением рассматривал фотографию большого крейсера со скошенным вперёд носом, с мачтами, больше похожими на пирамиды, и с какими-то большими трубами вдоль борта.
- Обратите внимание на флаг, – заметил генерал Гюндус. – Российской империи не существует уже более четвёрти века, и вдруг у наших берегов появляются не числящиеся ни в одном справочнике корабли под андреевским флагом.
У президента Инёню от странного предчувствия прихватило сердце. На следующих фотографиях с этого странного русского крейсера срывались в небо огненные стрелы. Потом были фото ещё нескольких абсолютно неизвестных кораблей, которые, как и крейсер, извергали в небо огонь и стреляли из своих задранных в небо орудий главного калибра. Ни один известный президенту военный корабль и в принципе не мог позволить себе ничего подобного. Турецкий линкор "Султан Явуз Селим", в девичестве немецкий "Гебен", казался рядом с этими кораблями ржавой лоханкой. На следующих фотографиях небо над морем было, словно полосами зебры, расчерчено чёрными полосами.
- Это следы дыма, который оставили падающие и горящие немецкие бомбардировщики, – пояснил стоявший рядом генерал Гюндус. – Так бывает, когда сбивают сразу много самолётов...
- И сколько немецких самолётов уничтожили русские? – изумлённо спросил Президент.
- По нашим данным на перехват русской эскадры вылетела полная бомбардировочная эскадра, только что перебазированная из Голландии, восемьдесят один бомбардировщик Ю-88, – ответил генерал. – Как проходил бой, точно сказать невозможно, так как была низкая облачность, и количество сбитых самолётов, участвовавших в налёте, визуально установить не удалось. Но на свой аэродром не вернулся ни один из них... Господин президент, это было что-то вроде Синопа в воздухе.
- Этого не может быть! – воскликнул потрясённый Инёню и опустился на стул, продолжая сжимать в руках стопку фотографий.
- Однако, это правда, господин Президент, – ответил начальник турецкой военной разведки. – Более того, эти русские ухитрились утопить немецкую подводную лодку, которая имела глупость попытаться атаковать их эскадру.
- А какие потери понесли русские? – спросил Президент, – Не может же такого быть, чтобы их корабли не понесли никаких повреждений!
- К большому сожалению, господин Президент, всё произошло так быстро, что немцы не успели сбросить ни одной бомбы, выпустить ни одной торпеды, Ни один из русских кораблей не получил и царапины. Они выловили немногих уцелевших лётчиков со сбитых немецких самолётов, после чего отправились своей дорогой по направлению к Севастополю.
- Кроме того, господин Президент, – добавил начальник разведки, будто добивая своего начальника, – эта самая эскадра незадолго до этого посетила "с дружеским визитом" Румынию, после чего Констанца и Мангалия, перестала существовать как порты. В Констанце в это время был один наш танкер. Русские вежливо выпроводили его оттуда, прежде чем начать погром. Они превратили порт Констанцы в груду дымящихся развалин.
– И ещё вот что. Прошлой ночью неизвестным способом были уничтожены нефтяные поля Плоешти. Было спокойно, ничто не предвещало трагедии, и вдруг всё начало взрываться. Сейчас там пылает пожар до неба. Также были уничтожены железнодорожная станция, нефтеперегонные заводы и терминал на Дунае. Мой человек в румынской разведке сообщил, что как минимум два месяца никто не получит из Румынии ни нефти, ни бензина. Немцы остались без бензина. Это катастрофа, господин президент, и не только для них. Турция получала нефть и горюче-смазочные материалы тоже из Румынии. Самый ближайший альтернативный поставщик – Иран. Но он находится под властью англичан и русских. И, кроме того, оттуда ничего невозможно вывезти из-за отсутствия дорог по суше и войны на море.
Президент Инёню тупо уставился на стоящего перед ним генерала. Он был близок к обмороку. Мысли в его голове крутились, словно белка в колесе.
– Генерал, а нет ли тут какой-нибудь ошибки? – с надеждой спросил он Гюндуса. – Может, ваши люди ошибаются?
- Господин Президент, – ровным голосом произнёс генерал. – Мои люди готовы отвечать за свои слова. Аналитики из Генерального штаба считают, что Германия как никогда близка к поражению. Тем более, с учётом новых факторов.
Гюндуз кивнул головой на лежащие на столе фотографии.
– Господин Президент, необходимо сделать всё, чтобы успеть выпрыгнуть из арбы, с огромной скоростью несущейся к пропасти. Иначе мы рискуем оказаться вместе с Гитлером в числе побеждённых. Дальше медлить опасно! Мои люди считают, что избиение немецкой авиации у Босфора было специально спланировано русскими, чтобы наглядно показать нашей армии, что с ней сделают ветераны Крыма.
- Хорошо, генерал, можете идти, – сказал Президент Турецкой республики тусклым безжизненным голосом. – Кисмет – судьба, мы должны сделать всё, чтобы сохранить свою свободу и свои границы. Я дам соответствующие распоряжения министру иностранных дел.
Когда генерал вышел, тихонько прикрыв за собой дверь, Инёню подумал: «Действительно, дальше медлить нельзя. Похоже, что мечты о "Великом Туране" так и останутся просто мечтами».
12 января 1942 года. 22:35. Перекоп, ст. Армянск. Расположение ОТМБ-1 ОСНАЗ РГК. Командир бригады генерал-майор Бережной.
Самый странный русский праздник – "Старый Новый Год". Не понять иностранцам загадочную русскую душу. Сейчас, в последние дни затишья, мы отпразднуем его по полной. На новый 2013-й год мы не успели, на новый 1942-й, опоздали. Ну, что ж, оторвёмся сейчас. Только что закончился импровизированный праздничный киносеанс. С эскадры нам одолжили проекционный аппарат, а уж фильм мы подобрали сами. Давали мы не "Карнавальную ночь" и не "С лёгким паром". Не то время для тлетворно разлагающих Рязановских комедий. У товарища Тамбовцева на ноутбуке нашелся "Горячий снег". Пусть и не празднично, зато Юрий Бондарев, писатель-фронтовик, оказался в самую масть и командирам и бойцам.
Но праздник – праздником, а сухой закон – сухим законом. Нафиг, ибо нефиг. Вижу я, с какой тоской "Дорогой Леонид Ильич" смотрит на графины с отечественным компотом из сухофруктов и трофейным лимонадом, разведённым из таблеток. Оказывается всякие там ЮПИ-ГУПИ и напитки ЗУКО были придуманы задолго до лихих девяностых. А мы как-никак гробанули штаб 11-й армии, так что живём и празднуем.
Хозяйки нашего праздника – наша Ирочка Андреева и военврач второго ранга Алёна Лапина. Крупная светловолосая молодая девушка, так похожая на одну поп-диву начала 90-х, что всё время хочется назвать её Апиной. Но это пройдёт, ибо характер у Алёны совсем другой, скромный, даже застенчивый. Она только-только начинает отходить от пребывания в немецком лагере под Бахчисараем. Да, весь наш бригадный медсанбат укомплектован бывшими военнопленными. Во-первых, они нас уже видели в деле, особенно этого башибузука майора Рагуленко. Бабы к нему так и льнут, к чёрту очкастому. Но ничего, я на него не обижаюсь, он и воюет также горячо и изобретательно, как и охмуряет женский пол. Правда с врачихами он не связывается, промышляет по сестрам и санитаркам. И сумел же обосновать: «А вот как нарвусь на свою Боннер, женюсь, и всё – пропал Слон, как Сахаров. А ведь неплохой был мужик. А стерва сгубила».
Вот они, его пассии, хлопочут у стола, мечут на него всё наше богатство. Тут и те деликатесы, что остались у нас с XXI века. Тут и трофеи нашего рейда по немецким тылам и татарским аулам. Да, да, ещё в самом начале я отдал приказ: если в татарском доме нашёлся зиндан для рабов, то дом сжигать, а хозяев – в расход. Ох, и погуляли наши ребята! Теперь кое-где и трава расти не будет… Но поделом, время военное, долго разбираться некогда. Ну и, конечно, мы уже успели получить и свой первый паёк от щедрот местных интендантов, и подарки местных жителей, русских и украинцев.
Да, особая история музыка к празднику. Майор Санаев и капитан Тамбовцев несколько часов просидели над фонотекой, прослушивая песни нашего времени и позднего СССР. Сами-то мы можем слушать и смотреть всё, что хотим, но вот местных товарищей смущать совсем не стоит.
Поэтому музыка играет или сугубо военно-патриотическая, вроде "Батяни-комбата", или просто "про лубовь". Среди местных дам неожиданный успех имела та самая Апина, о которой я упоминал раньше, со своим "Лёхой". Девоньки пригорюнились, призадумались и даже пустили слезу. Правильно, ибо жизненно. У мужчин имел успех Кобзон, с хором Советской Армии отгрохотавший басом "Хотят ли русские войны?"
В самый разгар праздника нас посетил Константин Константинович Рокоссовский. Красавец мужчина, храбрец, генерал-лейтенант, побывавший в подвалах НКВД и посидевший в "Крестах", но так никого и не сдавший, а потому полностью реабилитированный. Сейчас на его груди ещё нет той рыбьей чешуи орденов, но всё это дело наживное. С нами он заработает не меньше, а даже больше. А вот товарищу Жукову на пьедестале придётся потесниться. Ибо есть вопросы.
Вообще, товарищ Рокоссовский был приглашён на наш праздник официально, но задержался в своём новосформированном штабе фронта на станции Армянск. И правильно, мы ему помогли, чем могли, а уж дальше он сам. Тем более, что наша бригада в прямом подчинении у Ставки, то есть лично у товарища Сталина, а значит, в любой момент может поменять место дислокации.
Генерал-лейтенанта тревожит концентрация немецких сил в районе Каховки. Поэтому он делает всё, чтобы укрепить оборону по Перешейкам. В этом он видел двойной плюс. Во-первых, надёжная оборона – это крепкая тыловая позиция, и уходя к Лозовой, мы будем спокойны за Крым. И второе – немцы просто уверены, что никакого наступления в Таврии не будет. А будет что? Правильно, после подвига наших моряков у Констанцы и на траверзе Босфора, в ОКХ должны быть уверены, что будет десант в любую уязвимую точку Черноморского побережья. Правда, неизвестно, какая шлея попадёт под хвост лично Гитлеру, но надеюсь, что та же самая. Уж слишком аппетитно разложена приманка, чтобы ефрейтор спокойно прошёл мимо.
Взял я Константина Константиновича так аккуратно под локоток и отвёл в сторонку.
– Вы, товарищ генерал лейтенант, в деле нашей бригады не видели, и что мы с немцем можем сделать, не знаете. Вон, видите, стоят капитаны 3-го ранга Бузинов и Литовчук? Они вместе с нами в Евпаторийском деле были, всё видели, как мы воевать можем. Вы поспрошайте, если что, как выглядит зажаренный целиком моторизованный полк СС.
– А сейчас, Константин Константинович, не извольте беспокоиться, и давайте веселиться. Пока на фронте затишье, на столе вкусная всячина, и вам и нам улыбаются прекрасные женщины.
Рокоссовский подозрительно прищурился:
– Что-то вы, товарищ генерал-майор, по старорежимному заговорили? Или у вас там так принято?
- Никак нет, Константин Константинович, просто товарищ Сталин придумал нам легенду и попросил ей соответствовать, хотя бы временно. Вот на старости лет и приходится вживаться в роль старорежимного офицера, что служит России, а не царям... Хотя не такая уж и роль. Насчет семнадцатого года ничего сказать не могу, но в любом другом роковом году, не глядя, выступил бы на защиту Отечества. И плевать, кто в России правит и кто на неё войной пошёл, хоть Дмитрий Донской и Мамай. На нас напали людоеды! Это вам так, в порядке информации.
В ответ на эти слова Рокоссовский ничего не сказал, только крепко пожал мне руку. А дальше… Дальше были песни и танцы до упаду, причём при полном отсутствии алкоголя. Когда собираются действительно хорошие люди, им совсем не нужно пить для поднятия настроения. И именно тут я ощутил, что все эти мужчины и женщины, которые в нашей истории на данный момент в своём большинстве были уже мертвы, стали для меня своими. И горячие губы Алёны, прижавшей меня к стене в тёмном коридоре, это знаете, пьянит сильнее любого вина. Я, считавший себя стариком, прошедшим огонь, воду, медные трубы и сам ад, вдруг снова почувствовал себя юным лейтенантом, и ответил ей на поцелуй с пылом давно минувших двадцати пяти лет.
- Знаете, девушка, – сказал я, отдышавшись, – если ваши намерения серьёзны, то должен сказать, что никаких ППЖ у меня в бригаде не будет. Если есть у вас такое намерение, то идём к Леониду нашему Ильичу и расписываемся, как положено. И пусть только смерть разлучит нас.
В ответ она снова повисла у меня на шее. Вот и пойми после этого женщин.
12 января 1942 года. Вечер. Окрестности Симферополя. Капитан Тамбовцев Александр Васильевич.
По приказу генерал-майора Бережного мне пришлось отправиться из штаба своей бригады в Симферополь. Было необходимо повидаться с нашими телевизионщиками, которые после освобождения города временно обосновались там и по поручению товарища Сталина монтировали телефильм, рассказывающий о зверствах немцев, румын и их татарских прихвостней на территории Крыма. Вещь должна получиться убойной. Озвучивался фильм на двух языках: русском и аглицком, для воздействия на аудиторию наших союзников. Товарищ Сталин довольно быстро понял смысл термина "информационная война" и дал зелёный свет подобным мероприятиям. Как я понимаю, над этим вопросом теперь работаем не только мы, но и вся пропагандистская машина Советского Союза.
Поехал я туда на трофейном "оппель-капитане", который любезно дал мне напрокат капитан Борисов. Другой свободной техники в бригаде просто не было. В степных районах Крыма обстановка относительно спокойная, но на всякий случай я прихватил с собой броник и немецкий "МГ" с солидным запасом патронов. Это помимо штатного вооружения и сопровождения в лице сержанта морской пехоты Кукушкина, который должен был в Симферополе принять под своё командование группу морских пехотинцев, выписавшихся из госпиталей, и препроводить их в бригаду.
Поездка, в общем-то, прошла без приключений. Только уже в сумерках, на подъезде к Симферополю у "оппеля" спустило колесо. Пока водитель менял его, совсем стемнело, и я не рискнул соваться в город. Во-первых, в темноте можно было запросто съехать с дороги и наскочить на шальную мину, а во-вторых, я не знал пароля и не имел ночного пропуска. К тому же, местные орлы из бывших партизан могли сдуру шарахнуть по нашей машине со всех стволов – ведь мы ехали на немецком "оппеле".
Поэтому я велел водителю свернуть во двор заброшенного дома, чтобы переночевать там, а утром, как положено всем белым людям, въехать в Симферополь.
Мы с сержантом Кукушкиным обошли дом и подворье, убедились, что в нём нет ни одной живой души. На кухне разожгли огонь в плите, поставили на неё большую кастрюлю и стали варить гречневую кашу из сухпая. Вот тогда-то я и познакомился с Николай Николаевичем.
Когда каша уже почти сварилась и хозяйственный водитель, ефрейтор Костюк, бросил в неё мелко порезанное сало, я услышал за окном подозрительный шорох. Кивнув сержанту, я вместе с ним на цыпочках вышел из дома и в темноте увидел у окна чью-то маленькую фигуру.
- А ну, стоять! – грозно крикнул сержант Кукушкин и для пущего эффекта передернул затвор своего "калаша".
- Ой, дяденька, не стреляй! – отозвался из темноты испуганный детский голос. – Это я, Николай...
Потом, подумав немного, добавил:
– Николаевич.
Николай Николаевич оказался пацаном лет двенадцати, худым и грязным. Он был одет в рваный и замасленный ватник, стоптанные ботинки и грязный поношенный треух. Узнав, что перед ним свои, советские, он очень обрадовался. Как оказалось, дом, в котором мы остановились переночевать, принадлежал до войны и оккупации его родителям. А теперь Николай Николаевич остался единственным его жильцом.
Мальцу наложили каши, налили сладкого чая. Костюк, порывшись в своём бездонном "сидоре", извлек из него завернутый в тряпицу кусок трофейного немецкого шоколада. Насытившись, Николай Николаевич рассказал нам печальную историю своей семьи.
- Немцы вошли в Симферополь 1 ноября 1941 года, – начал свой рассказ Николай Николаевич. – На другой день они расклеили везде бумаги, где говорилось, что жители города и окрестностей должны сдать в комендатуру всё продовольствие, имеющееся в семье. Кто не сдаст и спрячет еду – тому расстрел.
Второй приказ был о том, чтобы все немедленно зарегистрировали в городской управе всю живность: кур, петухов, уток, гусей, овец, коз, свиней, коров и телят. А также лошадей, у кого они были. Без разрешения управы пользоваться своею живностью тоже было запрещено под угрозой расстрела. Через несколько дней немцы с татарскими полицаями пошли с обысками по домам. У моего друга Петьки мать спрятала козу – у Петьки была маленькая сестренка. Но козу нашли – донес сосед-татарин, и мать забрали. Потом пришёл тот татарин, Хасан его звать, и сказал, что мать Петькину немцы "оформили" – расстреляли, значит, а козу он заберёт, потому что немцы отдали её ему, как их верному помощнику. А Петькина маленькая сестрёнка всё время плакала, звала маму, и есть хотела. А потом она умерла, – тут Николай Николаевич не выдержал, и всхлипнул.
- А потом немцы собрали всех евреев, вывели их за город и расстреляли, – продолжил свой страшный рассказ парнишка. – Они вообще каждый день кого-нибудь расстреливали. А румыны ходили по домам и отбирали у людей вещи, которые им казались ценными. Они тащили всё, что попадалось под руку. Даже один раз упёрли старое мамкино полотенце, а со стола на кухне – четыре картофелины и головку лука.
Правда, с румынами можно было и подраться. Вон, тетка Наталья, взяла ухват и прогнала из дому трёх румын. Те пошли, пожаловались двум немецким фельджандармам, а те только рассмеялись и похлопали румын по плечу.
А потом немцы начали лютовать. Их самый главный, генерал... Зас... Зап... Зал... – Николай Николаевич почесал давно нестриженую грязную голову, пытаясь вспомнить фамилию немецкого генерала...
– Может, Зальмут? – подсказал я ему.
– Во-во, Зальмут, – вспомнил пацан. – Так этот гад издал приказ о том, что за каждого убитого немца или румына будут расстреливать заложников. За убитого солдата – 10 человек, за раненого – 1 человека.
Вот моего отца и взяли в заложники. Он и в армии-то не служил, у него болезнь была, астмой называется. Его и ещё несколько человек из нашего посёлка немцы забрали и отправили в концлагерь. Тут недалеко он был.
Мать собрала узелок с продуктами и сказала, что пойдёт к лагерю, попробует передать отцу поесть. Заложников в лагере не кормили. Немцы велели, чтобы местные носили в лагерь еду. Назад мать не вернулась. Соседка потом рассказала, что маму убили два татарина-полицая. Одному из них понравились её серёжки, и он велел маме их снять. А она отказалась – это был подарок отца. Тогда татарин её застрелил, а серёжки снял уже у мёртвой.
Тут Николай Николаевич снова заплакал. Слёзы потекли по его лицу, оставляя светлые дорожки на грязных щеках.
Мы сидели на кухне, и сердца у нас сжимались от жалости к этому пацану, который в свои двенадцать лет повидал столько горя, сколько не видал иной взрослый. Потом Николай Николаевич немного успокоился, вытер слёзы и снова начал рассказывать.
- А отца расстреляли где-то в конце ноября. Вместе с ним немцы убили ещё девять человек. А все из-за одного фельдфебеля, который погнался за курицей и за огородами подорвался на мине. Немцы сказали, что в его смерти виноваты местные жители, которые, якобы, знали, где заминировано, но не предупредили фельдфебеля об опасности. Взяли из концлагеря десять человек, и расстреляли неподалеку от того места, где подорвался немец. И ещё три дня запрещали их хоронить. Мы потом с Петькой взяли тележку, отвезли отца на кладбище, и там похоронили.
Глаза Николая Николаевича снова наполнились слезами.
- И что ж, у тебя теперь никого-никого не осталось? – спросил у мальчишки ефрейтор Костюк.
- Никого, – ответил Николай Николаевич. – Дядька, брат матери, живёт в Ростове, только жив ли он?
- Хочешь, я отправлю тебя к своим, на Кубань? – предложил сироте Костюк. – Там у нас хорошо.
- Нет, дядя, спасибо тебе большое, – ответил Николай Николаевич, – только пока немцам не отомщу за своих родителей, я в тыл не поеду.
– Дяденьки, возьмите меня с собой! – жалобно попросил пацан. – Я, честное слово, больше не буду плакать. Я многое умею делать, буду вам помогать немцев бить.
Я почесал затылок. Надо было куда-нибудь пристроить парня. Только вот куда? Немного подумав, я решил передать его телевизионщикам. Они, хотя и сопровождают наши части, но в огонь не лезут. И пацан будет под присмотром. Опять же, научат его делу полезному, которое Николай Николаевичу в жизни наверняка пригодится.
Решившись, я сказал мальцу. – Хорошо, поедешь с нами, только, чур, слушаться нас беспрекословно, иначе отправим тебя к твоему дяде в Ростов. Договорились?
- Договорились! – обрадовался Николай Николаевич. – Я буду вас слушаться.
А потом, немного подумав, спросил:
– А пистолет мне дадут?
14 января 1942 года. Восточная Пруссия. Объект "Вольфшанце". Ставка фюрера на Восточном фронте.
Присутствуют: рейхсканцлер Адольф Гитлер, рейхсмаршал Герман Геринг, командующий Кригсмарине адмирал Эрих Редер, командующий подводными силами адмирал Карл Дёниц, глава ОКВ генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель, глава РСХА обергруппенфюрер СС Рейнгард Гейдрих, глава Абвера адмирал Вильгельм Канарис, министр вооружений Фриц Тодт, министр пропаганды Йозеф Геббельс.
Адольф Гитлер сидел один в зале для совещаний за большим круглым столом. Он был мрачнее тучи. За дверью ждали приглашения войти Геринг, Редер, Дёниц, Кейтель, Гейдрих, Канарис, Геббельс и Тодт. Они знали, что сегодняшнее совещание может стоить некоторым из них карьеры. А может быть и не только карьеры – Гитлер под горячую руку бывал жесток и беспощаден. Поэтому они не торопились входить в зал, ожидая, когда их пригласит туда адъютант фюрера. Но Гитлер не спешил. Он думал.
Проклятые русские в очередной раз испортили ему настроение. Удар, нанесённый по нефтяным полям Плоешти, мог грозить большими бедами Рейху. Ведь нефть – это кровь войны. Это горючее для моторов самолётов, танков, автомобилей, кораблей. И нехватка горючего могла вызвать анемию вермахта и люфтваффе. Со всеми катастрофическими последствиями.
Фюрер лихорадочно думал, как и где найти новые источники горючего. Надо было срочно искать выход из создавшегося положения.
Гитлер ещё раз посмотрел на часы и нажал кнопку. Появившемуся в дверях адъютанту он кивнул головой, после чего в зал по одному стали заходить приглашённые на совещание.
Первым вошёл рейхсмаршал Герман Геринг. "Толстый Герман", весельчак и жизнелюб, сегодня был не похож сам на себя. Он ожидал публичного разноса и старался лишний раз не рассердить фюрера. Такими же поникшими и скучными были два адмирала – Редер и Канарис. Дёниц, напротив, сохранял невозмутимое спокойствие. Так же подчеркнуто бодро и деловито выглядели Гейдрих, Кейтель и Тодт. Геббельс как преданный пес, заглядывал в глаза фюреру, готовый в любой момент разбиться в лепёшку, но выполнить приказ вождя Рейха.
Хмуро глядя на своих подчинённых, Гитлер кивком головы предложил им занять места за круглым столом. Сам садиться не стал. Он начал свою речь стоя, словно выступая на митинге.
- Итак, господа, я хочу выслушать ваши объяснения по поводу создавшегося нетерпимого положения. Господин рейхсмаршал, как получилось, что большевики сумели безнаказанно разгромить всю авиацию на южном фланге Восточного фронта, разбомбить Плоешти и нефтяные терминалы в Констанце, лишив нас так нужного сейчас на фронте горючего?
Геринг, с обречённой решимостью глядя на фюрера, начал свою речь, больше похожую на последнее слово осуждённого.
– Мой фюрер, я понимаю – вина моя во всём случившемся огромна. Я готов понести любое наказание. Но хочу сказать, что преданные делу национал-социализма лётчики люфтваффе сделали всё, что смогли. И не их вина, что противник применил новейшую технику, которая превосходит нашу в скорости, огневой мощи и манёвренности. Сотни пилотов истребительной и бомбардировочной авиации погибли в схватке с большевистскими летающими монстрами. Они не дрогнули и не свернули с боевого курса.
- Геринг, но вы-то живы! И вы не имеете право ссылаться на героическую гибель крылатых героев Рейха, оправдывая свою бездеятельность и нерасторопность. Что вы сделали для того, чтобы наконец разделаться с таинственной эскадрой русских и обуздать их авиацию?
- Мой фюрер, мы пытались массированным бомбовым ударом разгромить или, на худой конец, ослабить эту эскадру. У входа в Босфор разыгралось настоящее сражение, в котором наши бомбардировщики понесли большие потери. Им удалось потопить и повредить несколько кораблей большевистской эскадры.
- Геринг, вы лжёте! – выкрикнул Гитлер, и "душка Геринг" сжался как от удара, – У меня несколько другие сведения!
Гитлер выразительно посмотрел на Гейдриха.
– По информации, полученной из достоверных источников, были уничтожены все бомбардировщики, вылетевшие на перехват русской эскадры к Босфору. А все корабли этой чертовой эскадры, не получив ни малейших повреждений, преспокойно вернулись в Севастополь.
– Вот так, Геринг! Я хочу спросить у вас – зачем вы меня обманываете?! Вижу, что охота за шедеврами живописи для вашего замка в Каринхалле, для вас важнее, чем руководство люфтваффе. Может, тогда лучше вам, Герман, отдать свой маршальский жезл более достойному, а самому удалится на покой?
Геринг покраснел, как помидор, и машинально спрятал свой жезл, усыпанный бриллиантами, за спину. Когда к нему вернулся дар речи, он хриплым голосом заявил Гитлеру:
– Мой фюрер, я готов отправится рядовым в окопы на Восточный фронт, чтобы кровью смыть свою вину перед Рейхом! Дайте только команду!
Гитлер вяло махнул рукой, и стал выцеливать среди присутствующих новую жертву. Следующую порцию своего гнева он обрушил на Редера.
– Ну, а вы, господин адмирал, что скажите в своё оправдание? Почему ваши корабли так ничего и не сумели сделать этой русской эскадре?
Редер одернул китель, и, стараясь сохранить на лице достоинство, ответил:
– Мой фюрер, на Чёрном море у нас нет флота. Всё, что мы можем противопоставить там русским – это несколько катеров, которые не в состоянии бороться даже с вражескими тральщиками, не говоря уж о более крупных кораблях. Через Босфор по устной договорённости с турками из Средиземного моря прошла одна подводная лодка Кригсмарине. Но она была почти сразу же уничтожена, как сообщили турецкие наблюдатели, торпедой, сброшенной с геликоптера. Эти летательные аппараты базируются на некоторых кораблях вражеской эскадры.
Гитлер прекратил бегать по залу, и остановился рядом с начальником Абвера, адмиралом Канарисом. Елейным голоском фюрер спросил у адмирала:
– Ну, а каковы ваши успехи, господин адмирал? Если мне память не изменяет, несколько дней назад вы обещали мне разузнать всё о таинственном русском соединении и о технике, которой оно вооружено. Что вам удалось узнать?
- Мой фюрер, – Канарис усилием воли старался сохранить спокойствие, – моим сотрудникам удалось узнать кое-что об эскадре и о спецбригаде Ставки, которая причинила так много неприятностей нашей 11-й армии в Крыму. Удалось выяснить, что эскадра, в составе которой есть авианосец необычной конструкции, состоит из десятка кораблей, которые несут на своих стеньгах андреевские флаги Российской империи...
- Что вы сказали, Канарис?! – воскликнул изумлённый Гитлер. – Вашим агентам можно доверять? Может, им со страху померещились эти флаги?
- Нет, мой фюрер, не померещились. Это подтверждают, как минимум, дюжина незнакомых друг с другом агентов, которые работают в Крыму, Румынии, Болгарии и Турции. Все они слово в слово повторяют одно и то же. Причём корабли под флагом Российской империи преспокойно ходят в одном строю с кораблями большевистского Черноморского флота.
- Бред какой-то, – фюрер был обескуражен. – Я отказываюсь что-либо понимать...
- Мой фюрер, скажу больше, – продолжал Канарис. – Офицеры – да-да, именно офицеры. Именно так себя именуют командиры на этих странных кораблях. Так вот, они носят погоны...
Фюрер обвёл невидящим взглядом зал, потом снова уставился на Канариса, продолжавшего бесстрастным голосом свой доклад.
– Мой фюрер, такие же удивительные части обнаружены в составе русских войск в Крыму. Они тоже носят погоны, по своему поведению резко отличаются от обычных частей Красной армии и вооружены необычной военной техникой. По нашим данным, это соединение сейчас сосредоточено в районе станции Армянск. К сожалению, нам не удалось узнать никаких подробностей об их численности и вооружении. Известно только то, что это соединение морского десанта, которое приписано к четырём большим десантным кораблям под андреевскими флагами, которые базируются в настоящее время на Севастополь.
- Достаточно, Канарис, – устало произнёс Гитлер. – Авианосец, морской десант из царских офицеров... Господа, вы узнаёте знакомый портрет? Сдаётся мне, что это проделки американских плутократов, которые вооружили этот русский легион и вдобавок подкупили Турцию, чтобы она тайком пропустила эти корабли в Чёрное море.
Он махнул рукой.
– Оставьте мне все данные об этих частях и эскадре. Я должен подумать об этом новом факторе в войне. Возможно, появление его изменит дальнейшее течение боевых действий на Восточном фронте.
- Тодт, сейчас, после разгрома нефтепромыслов в Плоешти, особенно остро перед нами встанет вопрос о снабжении войск горючим. Расскажите, насколько сильно скажется нехватка горючего на боеспособности наших войск.
Рейхсминистр вооружения Фриц Тодт, достав из папки листок с колонками цифр, с видом профессора, читающего лекцию студентам, начал свой доклад.
- К началу Восточной компании Германия имела запас 8 миллионов тонн горюче-смазочных материалов. Это без учета трофейного горючего, захваченного в Греции и Югославии. Какое-то количество бензина и дизельного топлива было обнаружено нами на складах Красной Армии после 22 июня 1941 года.
Но кампания в России затянулась, и уже к осени 1941 года стала сказываться нехватка горючего. Причин для этого было много, одна из них – бездорожье. Бензовозы застревали в русской грязи, и порой горючее приходилось доставлять в передовые части даже на танках. В настоящее время на фронт поступает лишь одна шестая необходимого для нормального ведения боевых действий горючего.
Чем грозит нам потеря нефти из Румынии? Во-первых, мы лишились значительного количества натурального горючего, которое будет трудно заменить синтетическим, произведенным из угля. Нефть добывается в самой Германии – в районе Ханигсена и Ольхейма. Там её начали добывать ещё в XIX веке. Но добыча незначительна – всего 200 тысяч тонн в год. Какое-то количество нефти добывается в Австрии, Венгрии и Закарпатье. Но это – капля в море по сравнению с потерянными нефтяными источниками в Румынии.
Конечно, частично мы восполним нехватку горючего синтетическим бензином, который изготовляем из угля. Нам повезло в том, что по инициативе рейхсфюрера ещё до войны мы начали строить заводы по производству синтетического горючего. В 1941 году мы изготовили 4 миллиона тонн ГСМ. Люфтваффе, например, обеспечивает синтетическим горючим 84% своих потребностей в нём.
Как мы сможем компенсировать потерю румынских источников нефти?
Во-первых, необходимо резко ускорить строительство новых заводов по производству синтетического горючего. Во-вторых, надо начать экономию ГСМ. На автомобили надо будет установить газогенераторы. Больше использовать гужевой транспорт. Словом, по максимуму сократить потребление горючего в тылу для того, чтобы в нём не нуждалась боевая техника на фронте.
Гитлер внимательно выслушал министра. Ему стало понятно, что время стремительных рывков бронетанковых и моторизированных соединений вермахта кончилось. Надо было думать теперь не о том, как выиграть войну, а о том, как её не проиграть.
Махнув рукой, он отпустил всех участников совещания, а сам, сев за стол, начал внимательно читать те документы, которые оставил ему адмирал Канарис.

Александр Борисович Михайловский

Прорыв на Донбасс (СИ)

В 2012 году к берегам Сирии, охваченным пламенем войны, вышла российская эскадра под командованием контр-адмирала Ларионова. Но вместо Средиземного моря она оказалась у берегов Крыма, а из 2012 года попала в год 1942-й. В январь, когда еще продолжалось наше наступление под Москвой, а советские десанты высадились в Крыму, пытаясь разблокировать осажденный 11-й армией генерала Манштейна героический Севастополь.
С кем быть, чью сторону принять? Никто их людей XXI века не колебался ни минуты. В самый страшный год нашей Отчизны они вступили в бой с врагом, присоединившись к десанту, высадившемуся в захваченной немцами и румынами Евпатории.
Удар, нанесенный по противнику, коренным образом изменил всю обстановку на южном фланге советско-германского фронта. Крым был очищен от противника, Севастополь разблокирован. Но война продолжалась, и пришельцы из XXI века готовились к новым сражениям с захватчиками.
Том второй "Встречный удар"
Часть 1 "Операция "Полынь". Над заснеженными январскими степями между Днепром с Северским Донцом неожиданно встал призрак июня сорок первого. Только теперь в воздухе господствует советская авиация, а по немецким тылам рвётся вперёд мехбригада генерал-майора Бережного. Сокрушена спешно собранная из резервов кампфгруппа Гудериана. немецкие коммуникации, ведущие к группе армий "Юг" полностью перерезаны. Наконец удерживая за собой Лозовую и Павловград, бригада вскрывает советско- германский фронт у Изюма. А юго западным фронтом командует уже не туповатый маршал Тимошенко, а талантливый генерал-лейтенант Василевский. В этой истории не будет Сталинградского котла, но ровно на год раньше случится котел Сталинский. Сталино, так тогда именовался Донецк.
Часть 2 "Бросок на Север". Часть кораблей соединения из будущего должны быть переведены на север в Арктику. Судьба конвоев PQ, снабжение по ленд-лизу и необходимость парализовать деятельность так называемой Арктической эскадры, заставляют советское командование спешить. Из Америки вызван молодой Перспективный дипломат А.А. Громыко. Теперь после советских побед на земле и на море. После пропуска турками итальянского флота. Громыко должен вырвать у президента Инёню разрешение на проход русских боевых кораблей. Справится – заменит престарелого Молотова на самом высоком посту в советской дипломатии. Не справится – попадёт на Лубянку, как это и было заведено в те годы.
Часть 3 "Обманчивая тишина". Гвардейская отдельная механизированная бригада готовится к новым подвигам и свершениям. Авиагруппа с «Кузнецова» осваивает аэродром ЛИИ в Кратово. Особая корабельная группа выходит в Атлантику смущая всех встречных сочетанием андреевского и советского военно-морского флагов. В глубине вод невидимая и неощутимая мчится на 30 узловой скорости к побережью Венесуэлы АПЛ "Северодвинск". Пока все тихо, но это только пока.
Часть 4 "Коврики для Алоизыча". Гвардейская отдельная механизированная бригада продолжает готовиться к новым подвигам и свершениям. Все идёт своим чередом. Конструкторы конструируют, иностранные дипломаты строят версии, а немецкая разведка козни. Но "Большое Ухо" радиоразведки и опытные спецы ГРУ позволяют не один раз наказать заносчивых тевтонов за любовь к штампам и пиву. Близится эра новых годов...
АЛЕКСАНДР МИХАЙЛОВСКИЙ, АЛЕКСАНДР ХАРНИКОВ
ТОМ 2. ПРОРЫВ НА ДОНБАСС
Авторы благодарят за помощь и поддержку Юрия Жукова и Макса Д (он же Road Warrior)
Пролог
Вот и прошли те «десять дней, которые потрясли весь мир». Всего десять дней — а как много сделано. Эскадра кораблей Российского флота, отправившаяся в 2012 году к берегам охваченной войной Сирии, неожиданно перенеслась в начало 1942 года к берегам Крыма, практически полностью захваченного немцами. Держался лишь героический Севастополь, да в результате дерзкой десантной операции был освобожден Керченский полуостров.
Командующий эскадрой адмирал Ларионов ни минуты не колебался — вмешаться в войну против нацистов или остаться нейтральными. И уже с первой волной Евпаторийского десанта морские пехотинцы из будущего вышли на берег и вступили в схватку с врагом.
А потом были бои за освобождение всего Крыма, разгром сил люфтваффе на южном фланге советско-германского фронта, уничтожение нефтепромыслов в Плоешти и терминалов с горючим в Констанце.
Пришельцы из будущего вышли на связь с Верховным Главнокомандующим вооруженными силами СССР Сталиным, который в качестве своего личного представителя послал в Крым генерала Василевского. Так была спланирована наступательная операция, целью которой был полный разгром немецких захватчиков на юге страны.
Часть 1
Операция "Полынь"
Все, вышло время нашего недолгого отдыха. Вчера ночью звонил товарищ Сталин и подтвердил — начало операции "Полынь" ровно в 6:00 по Московскому времени и не секундой позже. В районе Каховки, как гнойный нарыв собирается кампфгруппа генерала Гудериана. Ее ядром являются две свежесформированных танковых дивизии, 22-я и 23-я, а пехота — сборная солянка. Если верить донесениям разведки, все это напоминает группировку российских войск в Чечне году так в 2000-м. Нашей истории, естественно. Довелось участвовать в той кампании, так что я сейчас быстроходному Гейнцу не завидую. Даже немцы в таких условиях способны организовать немалый бардак. Ну, а уж если мы поможем?..
Мы оставляем машинный двор МТС, который неделю был нам временной воинской частью. Все вещи уложены, распиханы по машинам. С нами и наши женщины в медсанбате, который мы разместили в немецких полугусенечных вездеходах, и специалисты НПО "Рубин" и МКБ "Кристалл", которые присутствовали на борту "Северодвинска" в этом походе. Конечно, это не "первый состав" этих организаций, скорее второй-третий. То есть, совсем юные гении, и пожилые середнячки, эрудированные и упертые, как кони, которые тянут свои темы благодаря усидчивости. Но, и это будет диким пинком советскому НИОКРу. Товарищ Сталин сказал, что, в смысле их безопасности, и одновременно сохранения секретности, он больше полагается на их путешествие вместе с нашей бригадой, чем на какие-то окольные маршруты через Новороссийск, или их перевозку самолетами. Кроме того, пусть они посмотрят своими глазами на оккупированную территорию, потом будут работать не за страх, а за совесть. Так что вся эта научная братия, вместе со всеми своими записями компьютерами и всем прочим багажом едет в нашем обозе. Константин Константинович, чуть посмеиваясь, называет наше хозяйство ордой, только не уточняет какой. Даже вертолетная группа с нами, все ее бензовозы, БАО и прочее хозяйство.
Первым за ворота выходит танковый батальон. Рота "семьдесят двоек", потом по две роты КВ и Т-34. В интервалах между ротами идут ЗСУ "Панцирь-С". Пусть люфтваффе на юге и разгромлено, но, береженого и Бог бережет. Каждый день они пытаются подтянуть сюда новые силы. Как сказал мне контр-адмирал Ларионов, пока Геринг внедряет такую штуку как полевые мини-аэродромы, на которых сидят по три бомбардировщика или четыре мессера. Заманаешься это бомбить. Правда, пока они очухались, наши соколы их капитально проредили, и теперь немецкие асы способны только на мелкие пакости, массированные налеты остались в прошлом. Они не лезут туда, где могут огрести по зубам, то есть в Крым, а стараются тиранить наши тылы на других направлениях. Их тактикой стали ночные удары малыми группами по железнодорожным станциям, госпиталям и прочим тылам. А ночных истребителей в советских ВВС еще нет — у них то и обычных не хватает. Эвакуированные заводы только-только дали свою первую продукцию.
Вслед за танкистами временное расположение покидают механизированные батальоны морской пехоты, по десять БМП-3Ф, и тридцать полугусечных тягачей. Для усиления огневой мощи, стрелковые роты до предела насыщены трофейными немецкими пулеметами. Что поделать, если дегтярь, мягко выражаясь, "не дотягивает" до необходимого уровня, а "максим" — это целая артсистема, которой нужен по уму расчет из четырех человек, как для сорокопятки.
Есть еще одна проблема — всех вновь зачисленных в штат бригады, надо обмундировать по-нашему, то есть, в камуфляжку. Товарищ Сталин, как-бы между прочим, сообщил мне, что образец ткани передан на одну известную ткацкую фабрику, которая и должна сделать ткань по этому образцу. Советские ткачихи обещали выполнить задание партии в срок. Какой этот срок, я спрашивать не стал, все равно он от этого не изменится. — Зачем это? Просто, бывают моменты, когда ОСНАЗ РГК должен быть заметен, как манекенщица на подиуме. В противном случае мы все должны одевать красноармейское х/б, и бесследно растворяться в толпе. — Ага, плавали, знаем. Кроме того униформа имеет крайне высокий психологический статус — это, как перевод из кандидатов, в действительные члены. А они этого достойны — настоящие бойцы. Кто воюет полгода — с Одессы и Дунайской флотилии, а кто — три месяца на обороне Севастополя. Мы учим их только тактике и рукопашному бою, а боевой дух, отвага и упорство у них свои. Я горжусь, что товарищ Сталин доверил мне этих людей, и я сделаю из них таких рейнджеров, что американы в своем Техасе будут дрожать от ужаса. Да, морская пехота тоже аккуратно прослоена ЗСУшками, так что асам люфтваффе не светит и здесь. Точнее светит березовый крест, вместо железного.
Вслед за морской пехотой двигаются штабные службы, авторота, груженная боеприпасами и топливом, медсанбат, БАО, и замыкают все это комендачи на БТР-80, которые тоже оказались в трюме "Колхиды". Товарищ Берия добавил в коменданскую роту своих волкодавов, и преобразовал ее в батальон. Теперь это наш резерв и, одновременно инструмент для зачистки освобожденных территорий от шпионов, изменников, вражеских пособников и прочих либерастов.
Последним за ворота выезжает мой "Тигр". Вместе с нами двигается дивизион "Смерчей", и батарея "Солнцепеков". Но их я могу использовать только в самом крайнем случае, их боекомплект нужен товарищу Сталину для другой очень важной операции. Хотели двинуть и "Искандеры", но потом передумали. Они и из-под Евпатории много до чего могут дотянуться в Румынии, или даже Венгрии. Один два пуска в ночь, по свежевыявленным объектам, приводят немецкое и румынское командование в мистический ужас и недоумение… Как так, все было спокойно и вдруг внезапно все взлетело на воздух.
Обгоняю колонну по обочине, "Тигр", это такая зверюга — везде пройдет. Прокатил как-то раз на передовую Константин Константиновича Рокоссовского — это когда мы регонсценировку полосы прорыва делали. Он очень впечатлился увиденным. Причем, впечатлен он был не столько комфортом (на него генерал не обратил внимания), сколько проходимостью и надежностью "Тигра".
Бригада выходит на исходную. Смотрю на часы — ровно в шесть ноль-ноль, за полтора часа до рассвета, артиллерия Крымского фронта начинает артподготовку, расчищая нам дорогу огневым валом. Бьют не только орудия РГК, ранее входившие в состав СОРа и Крымского фронта, но и захваченные трофеи. Каждый ствол будет стрелять, пока для него есть хотя бы один снаряд, и лишь потом отправится на переплавку. Или нет, ведь должны же у нас быть еще трофейные боеприпасы. Я читал, что в июне-июле сорок первого года немцы захватили столько наших корпусных гаубиц 152-мм и дивизионных 122-мм, что даже развернули выпуск боеприпасов для них. И специально для патриофобов должен сказать, что эти гады и нашими танками не брезговали. Причем не только Т-34 и КВ, но и Т-26 и БТ-шками. Сам видел в Крыму. И не только нашими — в панцеваффе есть батальоны, укомплектованные трофейным английским и французским дерьмом. Я уже не говорю про серийно выпускающиеся чешские 35(t) и 38(t). Сегодня или завтра наши танкисты попробуют на зуб этих зверей, ведь по данным разведки таких танков у Гудериана больше половины.
А артиллерийская канонада все грохочет и грохочет. Как мы и договаривались, дирижирует этим "концертом" недавний майор, а теперь подполковник Гальперин, командир всей артиллерии нашей бригады. Раз за разом он огненным утюгом проходится по немецким окопам, выжигая солдат вермахта. Его самоходный дивизион последним последует за бригадой, готовый в любой момент развернуться, и поддержать нас огнем. Гудериану наверняка уже доложили, что мы пошли на прорыв, и он должен двинуться нам навстречу. Ну, не тот у него характер, чтобы отсиживаться в обороне, да и гонору все еще хоть отбавляй.
Сегодняшнее утро началось просто отлично. Ровно в 7:00 смолкла артподготовка, и над нашими позициями разнесся заунывный вой тысяч сирен ПВО. Генерал-майор Бережной рассказал генералу Рокоссовскому о задумке Жукова, примененной при штурме Берлина. Ну, той самой, с сиренами и прожекторами. Рокоссовскому идея понравилось.
Немецкие пехотинцы, те, что уцелели после часовой артподготовки, едва лишь подняли головы, как из предутренней темноты на них обрушился новый ужас. Слепящий свет и сводящий с ума вой. Да, даже немецкая психика имеет пределы выдержки, солдаты вермахта выскочили из окопов, и помчались в степь.
Вы когда-нибудь охотились на зайцев, ослепляя их автомобильными фарами? Так вот, тут было то же самое — немецкий солдат, запыхиваясь, убегает от танка, в свете прожекторов мотаются туда-сюда полы тоненькой мышастой шинели… Короткая пулеметная очередь, и еще один холмик появляется в морозной предутренней степи. Были и такие, что поднимали руки, этим тоже доставалась пулеметная очередь. Здесь и сейчас в плен не брали. Ну, недосуг было нам с ними возиться, да и надо помнить, как они поступали с нашими в таком случае.
Всего через полчаса бригада насквозь прошла тоненькую ниточку немецкой обороны, раздавив по пути какой-то штаб и, свернувшись в походную колонну, вышла на оперативный простор. Теперь наш маршрут зависел только от предварительных планов и приказов из Москвы, а не от хотелок германского командования. Оно, это самое командование, в тот же момент, когда мы начали артподготовку, двинуло нам навстречу панцеркампфгруппу генерала Гудериана. Встреча, с которой, лоб в лоб, должна была произойти примерно в полдень, где-то в окрестностях поселка Чаплинка.
Мы успели, вошли в Чаплинку раньше Гудериана, и, получив предупреждение от вертолетчиков, сразу за ее окраиной начали разворачиваться в боевой порядок. А вообще, нам только встречного танкового сражения в условиях населенного пункта не хватало. Причем, нашего населенного пункта, с нашими мирными людьми в нем. Но, Бог миловал, мы успели!
Завидев наши танки Гудериан, тоже начал развертывать свои танки стандартной "свиньей". Впереди, "углом", полсотни PzKpfw IV с короткоствольной пушкой, а на каждом фланге, чуть приотстав, примерно по сотне легких "чехов" PzKpfw 38(t). В середине как пехотинцы внутри рыцарской клина легкие PzKpfw II и бронетранспортеры с пехотой. Ну и пусть.
Я приник к окулярам своего командирского перископа, осматривая окрестности. Мы выбрали совсем другой ордер. В центре, по оси дороги, рота на "семьдесят двойках" в одну линию. Справа и слева от нее сначала по роте КВ-1, потом по роте Т-34, на флангах по двадцать БМП-3Ф со своим родным десантом из первых рот батальонов, остальные роты на трофейных транспортерах развертываются примерно в километре позади нас. Все, мы начинаем!
Командующий сводной панцеркампгруппой поставил свой командирский Ханомаг Sd. Kfz.251/6 на вершине скифского кургана. Дул ледяной северный ветер, по земле мела снежная поземка. Вид отсюда открывался на многие десятки километров во все стороны. Поставив до блеска начищенный сапог, на поваленного каменного истукана, генерал поднял к глазам бинокль. Русские разворачивались в какую то странную конструкцию, охватывая его войска полукругом. В центре десяток широких приземистых танков с длинноствольными пушками чуть приотстал, будто опасался вступать в схватку с полусотней его "четверок". По обе стороны от него наблюдалось по десятку КВ и Т-34. Совсем далеко на флангах, выдвинутые вперед, две группы остроносых танков с маленькими башенками. Что ж, сражение выиграет тот, кто прорвет центр вражеской позиции, и уничтожит его штабы и тыловые подразделения… И, кроме того, у противника, как и докладывала разведка, не больше девяноста танков против его трехсот. Выиграть сражение, и на плечах бегущих ворваться на Перекоп. Отсюда видно, что в Чаплинку, только что втянулся большой обоз русских. Вот с этого мы и начнем. Пока танки сближаются на дистанцию действительного огня — обстреляем Чаплинку, обычно это приводит у русских к нарушению управления.
— Курт, — обратился Гудериан своему радисту, — передай этому — Шмуцке пусть немедленно открывает огонь по Чаплинке. Пусть стреляет до тех пор, пока я не прикажу ему — заткнись!
— Не могу, господин генерал, — отозвался тот, высунувшись из машины, — в эфире черт знает что творится!
— Дай сюда! — Гудериан почти силой вырвал гарнитуру из рук солдата. И в самом деле, на всех волнах был слышен вой, мяуканье и дикий хохот. Собираясь отдать приказание о том, чтобы ему сюда на холм поскорее протянули телефонную линию, Гудериан обернулся назад, и похолодел. На позициях его артиллерии творился ад. Восемь странных аппаратов с винтами расположенными сверху, а не спереди, как у обычных самолетов, утюжили эти позиции, как заправские штурмовики. Были видны трассы русских эресов, цветы разрывов, и разбегающиеся во все стороны фигурки солдат. Серые шинели на белом снегу очень хорошо видны, и фигурки падали одна за другой, усеивая собой русскую степь. А прямо с тыла на генерала летели еще два таких же аппарата. Еще два нацелились на остановившиеся у подножья кургана штабные автобусы и грузовики. Бронетранспортер стоял к ним кормой, его пулемет был повернут совсем в другую сторону.
Выглянувший было из кабины на крик генерала водитель, немедленно метнулся обратно. Но было уже поздно. Гудериан, будто повинуясь какому-то наитию, бросился на землю. Он слышал, как забарабанили по броне пули, как страшно закричал раненый Курт. Потом вокруг поднялся настоящий ураган.
Когда "Быстроходный Гейнц" поднял голову, то понял, что все уже кончено — вокруг него полукругом стояли русские осназовцы в своих белых зимних маскировочных балахонах. Руки генералу без особых церемоний стянули за спиной, из кобуры вытащили парабеллум. Когда Гудериану позволили встать, он огляделся. Чадно дымил подожженный Ханомаг. Рядом, на испятнанном кровью снегу, лежал верный Курт. Мертвый водитель скрючился за рулем, как же его звали, кажется Фриц. Русские пули с легкостью пробили немецкую броню. А под холмом, среди горящих машин, такие вооруженные до зубов русские, как баранов, сгоняли в кучу его штабных. Штаб кампфгруппы был уничтожен еще до начала сражения. Его ошибка — искать себе удобный НП в стороне от войск.
А там внизу, в метельной степи разыгрывалась трагедия. Ему позволили стоять и смотреть, как русские, прикинувшиеся невинными овечками, сбросили овечью шкуру, и устроили его дивизиям кровавую бойню. И именно он, Гудериан, завел своих солдат в эту западню. Такого позора он не мог пережить. Если бы у него не забрали пистолет, Гудериан бы непременно застрелился, здесь и сейчас. Но пистолет у него был отобран, так что чашу позора предстояло испить до конца.
— Смотри, — на ломанном немецком языке сказал ему один из русских, скорее всего командир, силой повернув его голову в сторону поля битвы, — Смотри и запоминай! — Кто с мечом к нам придет, от меча и погибнет!
Прижимаю ларингофоны к горлу и произношу, — Я, "Первый", немецкие трубачи нейтрализованы, концерт начинается! — Меня слышат все, и танкисты в Т-34 и КВ, и морские пехотинцы в БМП-3Ф.
У морпехов сегодня особо ответственная задача. Только они на скорости в 50 км/ч могут охватить фланги гитлеровского соединения, и поставить его ядро под перекрестный огонь своих пушек. Преимущество в скорости должно сыграть свою роль.
Пока я смотрел, как поднимая вихри снежной пыли рвут вперед БМПэшки, наводчики открыли огонь по центру немецкого строя. Оперенные бронебойные снаряды с вольфрам-керамическим сердечником, для немецких "четверок" — безумная роскошь. Поэтому в ход пошли учебные болванки из того комплекта, который мы рассчитывали потратить на тренировки сирийских коллег. Точно такие же Лаврентий Палыч обещал нам изготовить на советских заводах. И болванка запросто срывает с немецких танков башню, или проламывает лобовой лист. А супер-пупер боеприпасы дождутся первых "Тигров".
Один за другим в центре немецкого строя вспыхивают немецкие танки. Огонь с двух тысяч метров — это в нынешнее время что-то запредельное. Но, двухплоскостная стабилизация орудия, хорошая оптика, лазерный дальномер, и баллистический вычислитель, дают нам возможность не мазать по серым коробкам с крестами на броне. Всю жизнь мечтал об этом. Конечно, лучше всего сейчас наводчикам, которые с азартом бьют это зверье, но и мой командирский глаз радует эта картина.
Всего минута, и средние танки у немцев кончились, совсем. Осталось только полсотни горящих гробов. Тем более, что КВ и Т-34 сблизились с "чехами" на полкилометра, и тоже открыли огонь. В лоб ни один из советских танков 37-мм пушка "чеха" не берет. А вот 76-мм бронебойный снаряд КВ и Т-34 на этой дистанции пробивает броню "мыльницы" от ЧКД.
Там вспыхнули первые костры. Но их пока меньше, чем у нас, поскольку единственным дальномерно-вычислительным инструментом в танках того времени служит глаз командира экипажа, да и стрелять приходится с коротких остановок. Но пока еще не подбит ни один советский танк, а вот замерших неподвижно со сбитой гусеницей или окутавшихся рыжим пламенем PzKpfw 38(t) — хоть отбавляй.
Не очень-то пока помогает им численное преимущество — больший калибр орудий советских танков, и их мощная броня пока дают нашим несомненное преимущество. Видны искры рикошетов от лобовой части башен и корпусов наших машин. Рациональные углы бронирования порой играют не меньшую роль в защите от снарядов, чем бронирование.
Легкие PzKpfw II и бронетранспортеры с пехотой начинают пятиться, понимая, что они — следующие в очереди на уничтожение. Но их уже взяли в два огня обошедшие по флангам БМП-3. "Чехи" тоже получают "гостинцы" от БМП. Правда, целится им уже сложно — лазерный дальномер сбоит, и отказывает из-за затянувшего поле боя чада. И я принимаю решение. Прижимаю ларингофоны к горлу поплотнее,
— Я, "Первый", я, "Первый", идем на сближение. "Пегасы" — на транспортеры и "двойки", снаряды тратим только если по несколько штук сразу, а в остальном — КПВТ вам в помощь, прочие бьют гадов чем могут!
Идем прямо в чад и угар. Тут, в центре, затаившихся немцев нет. Бить мы их начали с задних рядов, на флангах же с этим делом похуже. Отдельные PzKpfw 38(t) пятятся назад, пытаясь отстреливаться. — Ну, так дело не пойдет! Вот уже несколько Т-34 и КВ неподвижно замерли, сбросив с катков сбитую снарядами "гусянку". Разворачиваем башни, и начинаем бить "чехов" в борт болванками. Это — смертельный номер. Летят сорванные с погона башни, снаряды проламывают клепаные борта "чешских перебежчиков". С внешней стороны им в борт летят 100-мм "подарки" он БМП. Болванок у них нет, снаряды только осколочно-фугасные, а это еще красивее — мгновенный вспыхивающий костер на месте танка. "Двойки" и передовой отряд панцергеренадер, на бронетранспортерах, смахиваем с доски, даже не заметив.
Мы пробили чадное облако сгоревшего бензина, и выскочили на чистый воздух. Дорога поднимается вверх, вверх, вверх… И вот мы на перевале. Внизу в небольшой низинке перед нами огромное скопление грузовиков, полугусенечников и колесных бронемашин. Они ничего не знают о том, что творится впереди — эфир на немецких частотах забит хаосом помех. Последний их приказ был — стоять здесь, ожидая, когда танки прорвут фронт большевиков, проложив дорогу для тылов. И вот она свободна, дорога, но не для них.
Немцев охватила паника — как же так, ведь мы о таком не договаривались! Теперь они не могут идти вперед, потому что спереди мы, и они не могут отступить назад, потому, что сзади дорога забита как МКАД в час пик. Начинается суета, хаос нарастает, кто-то пытается развернуть машины, кто спрыгивает на землю, и бежит в степь. Придерживаю пока своих на гребне. Мы бьем по скоплению техники из орудий и пулеметов, но, похоже, что здесь требуется более увесистая дубинка.
Вызываю артиллеристов, — "Орган", я "Пегас" отметка плюс восемь, скопление техники и пехоты — это просто биомасса какая-то, нужен огневой вал.
— Вас понял, — и через минуту перед нами встает высокое дерево разрыва шестидюймового снаряда. Во все стороны летят обломки полугусенечника, что-то переворачивается, что-то вспыхивает чадным пламенем. — Так нормально?
— Годится! — отвечаю я, и на немецкую колонну обрушивается лавина снарядов. Все скрылось за сплошной, пеленой летящих камней, пыли и гари. Мы прекращаем огонь — пусть пушкари тоже повеселятся от души, тем более, что теперь нам просто не видно во что стрелять.
Сзади подтягивается наша пехота на трофейных бронетранспортерах. Парни спешиваются и пешком поднимаются к линии танков. Здесь морские пехотинцы, те, которые обороняли Севастополь, и высаживались вместе с нашими у Евпатории. Те, что насмерть стояли под Саками, и освобождали Симферополь. Некоторые из них начали войну вообще с Одессы и с Дунайского лимана. Зрелище, открывшееся их глазам, было достойно богов.
В броню постучали, отрываю. На гусенечную полку запрыгнул капитан 3-го ранга Бузинов. Мы с ним были в одном деле, когда его ребята на броне моих танков рванули от Симферополя на Перекоп. Правда, тогда он был капитан-лейтенантом, но ничего, звания и награды — это дело наживное. Тот, кто с нами связался, без своего не останется. Высунувшись из люка, пожимаю ему руку. Все понятно и без слов. Огневой вал покатился вдаль от нас, и сейчас мы не спеша двинемся вперед, добивая тех кто выжил в этом аду. Это рейд, а в нем нет места для пленных. Крик снизу из люка, — Товарищ майор, "Орел" передает, что "мышки" Гудериана повязали, взяли тепленьким.
Снимаю трубку телефона, на том конце может быть только один абонент, САМ. Длинные гудки и вот усталый голос с чуть заметным акцентом, — Слушаю вас, товарищ Бережной.
— Товарищ Сталин, только что завершился бой, в котором бригада полностью разгромила панцеркампфгруппу генерала Гудериана. Полностью уничтожен танковый кулак, и сводный передовой отряд пехоты и артиллерии, численностью до полутора дивизий. Гудериан и его штаб захвачены в плен. Остальные части противника, бросая технику и вооружение, в беспорядке отступают к Новой Каховке. Веду преследования.
Томительная минута молчания и голос Сталина, уже с резким кавказским акцентом, произносит, — Повторите, товарищ Бережной, только короче.
— Начиная снова доклад, стараясь, чтобы голос был ровным и спокойным, — Товарищ Сталин, моторизованная группа Гудериана полностью разгромлена, сам Гудериан попал в плен. Продолжаем выполнять план "Полынь".
— Еще раз повторите! — голос Сталина звенит.
Я повторяю, — Товарищ Сталин моторизованная группа Гудериана полностью разгромлена, генерал Гудериан попал в плен. Продолжаем выполнять план "Полынь".
— Молодцы! — голос у Сталина сбивается, — Ай, какие молодцы! — повисла пауза, потом Сталин громко и ясно сказал в трубку. — С этого дня ваша бригада — 1-я Гвардейская, ордена Боевого Красного Знамени, Отдельная Тяжелая Механизированная бригада ОСНАЗ РГК. Подготовьте наградные листы на всех участников боя, и особо на тех, кто командовал захватом Гудериана, и разгромом немецкой танковой группировки.
Я не первый раз на войне, но первый раз я шел кладбищу металлолома, в которое превратились две фашистские танковые дивизии. Шел долго, а оно все не кончалось. Здесь, где танки дрались против танков, тягачи рембата уже растащили с дороги горелые бронированные коробки. Сейчас они работали дальше, где под уничтожающий артиллерийский огонь попала германская пехота и артиллерия. Вот там было истинное крошево металла, и воронка на воронке, а трупы лежали штабелями. Кажется, что легче было не прокладывать путь через эту долину смерти, а обойти ее степью. Быстрее было бы.
Сегодня война повернулась к немцам своим страшным лицом, и оскалила зубы. Я надеюсь, что так будет и дальше, и что это не последнее такое смертное поле, приготовленное для них. Южнее нас, у Клейста втрое больше танков и самоходок, чем было в этот раз у Гудериана. Но они не готовы к бою, потому что нет запчастей и двигатели выработали свой ресурс.
Генерал-майор Бережной говорит, что Гитлер поставил на кон свой последний бронетанковый резерв, и проигрался до трусов. Теперь все зависит только от нас. Чем обернется для фашизма это поражение — легкой неприятностью, или тяжелейшей катастрофой? Я знаю, что товарищ Сталин намерен устроить немцам именно последнее, но лишь бы все получилось…
Неподалеку слышны удары кувалдой о металл, это спешно чинятся экипажи нескольких машин у которых немецкими снарядами были сбиты гусеницы. У меня кружится голова — всего два с половиной часа боя, и группировка Гудериана прекратила свое существование. Вот прямо передо мной сгоревшая "четверка". Лобовой лист проломлен ударом снаряда потомков. Изнутри тянет сладковатым запахом сгоревшей плоти. Судя по всему, экипаж немецкого танка так и остался внутри.
Мимо, откозыряв, проходит патруль из четверых морских пехотинцев, унтер и три бойца. Вообще-то они сержанты, но за их беспощадную придирчивость и изнуряющие каждодневные тренировки, наши бойцы прозвали их "унтерами". До самого начала операции по шестнадцать часов в день: тактика, огневая, марш-броски, физподготовка и рукопашный бой. Но питание шестиразовое, по специальным рецептам.
Вместо политзанятий — кино… "Обыкновенный фашизм" и то, что их журналисты сняли во время освобождения Крыма, он, кстати, так и называется. От всей этой агитации бойцы буквально звереют. В бой пошли как на прогулку, еще, говорят, некоторых удерживать приходилось, чтоб пехота раньше времени на танки не бросилась.
Танкистам от инструкторов тоже досталось изрядно. Командир их батальона, майор Деревянко и зампотех бригады, командир ремонтного батальона, капитан Искангалиев выдавили за эту неделю с них семь потов. Тактика, вождение… И восемь часов копаться в моторе. Восемь дней крайне мало, даже если учить по шестнадцать часов в день, но как мне сказали, эффект уже есть. Конечно есть — вот он, эффект, разбросан горелым железом, в котором ковыряются трофейщики из рембата. Скручивают с обломков все, что в хозяйстве пригодится.
— Константин Михайлович, Константин Михайлович! — доносится издалека женский голос. Кажется, это их журналистка Ирочка Андреева, — Константин Михайлович, едем!
Отчаянная особа эта Ирочка. Каска, бронежилет, блокнот, диктофон — и в передовую линию. Рядом оператор с камерой. Все как у нас. Ведь сколько лет прошло, а ничего не поменялось, все так же наш брат военный журналист настырен и храбр до безумия. Ну что же, ехать, так ехать, завтра будет новый бой, и новый день.
После того как остатки немецкой группировки были окружены, генерал бросил вперед два батальона, костяком которых были балтийцы из 2012 года. Мой, и майора Франка. Вася Франк, несмотря на немецкую фамилию, чистейший русак. Здоровый, толстошеий, флегматик, чем-то похожий на носорога. Но, язык предков — это святое, его он знает отлично. Задача, которую поставил нам генерал, проста, как три копейки. Двигаться вперед вдоль дороги, уничтожая все живое. Каховку желательно захватить с ходу. Не получится — провести разведку боем, и ждать подкреплений.
Но пока до Каховки еще далеко. Последнее из отставших подразделений — 75-мм артбатарею на автотяге мы вдавили в дорогу полчаса назад, и теперь впереди бесконечная лента шоссе, которая, то поднимается вверх в этой волнистой степи, то спускается вниз.
Темнеет. Это хорошо. Приказываю водителям переключиться на ПНВ, фар ни в коем случае не включать. Водители трофейных транспортеров должны "держаться" за габаритные огни впереди идущих машин. Этот режим "колонна-призрак" мы отрабатывали на тренировках перед операцией. И вот, поднимаемся на очередной увал, а перед нами немецкая автоколонна. Свет фар в глаза, задыхающийся рык моторов, машины идут на подъем. Интересно, кто такие? Темно нахрен, ничего не видно, а ПНВ ничего кроме силуэта не дает, уж слишком сильно слепят фары.
Полугусенечники назад, БМП расходятся по степи вилкой, готовые в любой момент прочесать колонну продольным огнем. У двух свеженьких грузовиков и перегораживающих дорогу тягачей, с еще не смытой немецкой маркировкой, прикомандированные "мышки". При полном параде они изображают патруль полевой жандармерии. Взмах жезла с кружком, и передовой грузовик покорно останавливается. Наблюдаем за этой картиной метров с тридцати. Подходит очевидно старший колонны, о чем то спорит, размахивает руками, потом забирает документы и поворачивается чтобы вернуться к своей машине.
— Медики, это, — докладывает старший разведчиков, пока немец идет обратно, — полевой госпиталь. А в хвосте у них рембат 23-й танковой дивизии, задержались с разгрузкой. Смотрю на Франка, а тот только сопит. Были бы солдаты — разговору нет, а тут госпиталь, бабье… Мы-ж не фашисты, потом до смерти грех не замолишь.
— Василий Владимирович, — говорю я ему ласково, — возьми мегафончик, и скажи людям на родном языке Шиллера и Гете, чтоб поднимали руки и дурью не маялись. Дело их фашистское проиграно, так что дальше плен, Сибирь, балалайка. Если в преступления не замараны, кровь людскую не пили, то и бояться им нечего.
Берет майор Франк мегафон и летят над степью исторические слова на вполне себе литературном немецком, — Ergeben Sie sich. Legen Sie ihre Waffen nieder und kommen Sie raus mit hochgehobenen HДnden. Wer keinen Widerstand leistet und keine Sabotage betreibt, dem garantieren wir das Leben. (Сдавайтесь, вы окружены. Положите оружие и выходите с поднятыми руками. Тому, кто не окажет сопротивления и не займется саботажем, мы гарантируем жизнь), — одновременно в ночной степи вспыхивают десятки фар, с обоих сторон заливая светом замершую немецкую колонну. Ловушка, выходы нет.
Минута, и из открывшейся двери головного грузовика, четко видимая в свете фар на землю брякает первая винтовка, за ней еще и еще. Запомнились германские врачихи, выпученные от ужаса глаза, полные икры плотно обтянутые чулками, пилоточки на кокетливых прическах. И это при минус пять и десять метров в секунду! — Б-р-р-р. Выходят из машин, и руки за голову, лицом к борту.
Короче, собрали мы брошенные стволы, оставили взвод для охраны, и рванули дальше к Каховке. А куда этим немецким врачихам деваться было, впереди наши, позади мы, по краям ночная зимняя степь, с оврагами и буераками, сто лет будешь ехать и никуда не приедешь.
А в Каховке мы с ребятами оторвались от души, даже майор Франк веселился, как настоящий русский человек… Но это уже совсем другая история.
Облака немного рассеялись, но на небе нет никакой луны, что очень приятно. Прямо перед нами станция Каховка. Та самая, которая "родная винтовка". Ночь абсолютно безлунная, в разрывах облаков проглядывают звезды. Станция битком забита составами. Сейчас там разгружается второй эшелон кампфгруппы. Они еще не знают о той катастрофе, что постигла их генерала, и спешно сгружают с платформ артиллерию и машины.
Станция ярко освещена электрическим светом и заполнена суетящимися солдатами. У нескольких эшелонов на запасных путях не видно суеты, только лениво прогуливающиеся патрули с собаками. Вот разгадка того, почему наша авиация еще не разнесл станцию вместе с немцами вдребезги и пополам, несмотря на все нарушения светомаскировки. В эшелонах несколько тысяч пленных, наших пленных. Кулаки сжимаются, и в глазах темнеет. Разведка уже провела экспресс-допрос пленного генерала, и доложила о том, что это была его идея с пленными.
Рассматриваем станцию в бинокли. Вот она, Каховка, осталось только пойти и взять ее. Есть еще одна идея, но это потом, когда возьмем станцию. Разделяем батальоны. Я пойду по дороге от Чаплинки, а Франк отрежет немцев от Днепра. Весь расчет на внезапность и дерзость. На головные машины обеих батальонов натягиваем трофейные красные "фартуки" со свастикой. Ребята надевают немецкие каски, а белые масхалаты итак у всех одинаковы. Ну, вот, вроде маскарад и готов. В первую минуту примут за своих, а потом все пофиг! Отыграемся за ихний "Бранденбург".
Команда "Вперед!" Гремящая и лязгающая колонна приближается к шлагбауму на КПП. Высовываюсь по пояс из командирского люка, демонстрируя всем свое мужество и лихость. Тут уместно вспомнить еще одно мое "погоняло" — герр гауптман. Сейчас конечно так не шутят, но все же, имидж пригодился. Придерживая винтовку, навстречу нам выбежал молоденький солдатик. Не знаю, может спросить чего хотел? Стреляю ему из ПМ в голову.
Понеслась! Мне бы шашку да коня, да на линию огня! Броня сносит шлагбаум. Кандауров, мой наводчик, разворачивает башню и дает очередь из 30-мм по охранной вышке. Летят обломки досок. Соскальзываю внутрь машины. Высшая дурь — схлопотать шальную пулю или осколок, для этого много ума не надо.
На станции поднимается паника. Немцы бегают, как наскипидаренные, слышны исторические вопли, — "Алярм! Алярм! Алярм! Руссише панцер!". На подъездные пути вламывается десяток БМП и, ведя огонь, проходят станцию из конца в конец, сметая все на своем пути. Неожиданно гаснет свет, но нам с нашими ПНВ так даже лучше. Сонное царство на зенитных батареях, прикрывающих станцию, уже проснулось. Двадцатимиллиметровые Флаки пытаются открыть огонь, но снаряды 100-мм пушек БМП разбрасывают их, словно игрушечные. От уцелевших орудий перепуганные расчеты прыскают в темную степь, словно зайцы. Мы их не ловим, пусть побудут там до утра. Мечущихся между путями солдат и офицеров расстреливаем из пулеметов и давим гусеницами. Пехотинцев среди них не так уж много, в основном это артиллеристы и тыловики. Кто-то поднимает руки, кто-то пытается залезть под вагоны. Но, сегодня нам не до пленных. Морпехи, наступающие вслед за нашими БМП, жестко зачищают станцию. Внезапно со стороны Днепра тоже начинается стрельба. Как раненая корова кричит простреленный навылет паровоз. Пытавшийся сбежать эшелон застрял на выходной стрелке. Что-то ярко горит у водокачки, выбрасывая в небо багровые отблески… Сутолока ночного боя бессмысленна и беспорядочна. И только наши приборы ночного видения, да надежная связь, вносят в бой некое подобие порядка.
Станция нами захвачена. Захвачена за счет дерзости, неожиданности и превосходства в огневой мощи. Ну, и дозированного нахальства. Осталось лишь подавить оставшиеся очаги сопротивления, и подсчитать трофеи. В здании вокзала наши новички сначала забросали немцев гранатами, а потом сошлись с ними в рукопашную. Выпрыгиваю из люка БМП, внутри здания слышен жуткий мат и звуки ударов. Внезапно одно из окон вылетает вместе с рамой на улицу, и в снег вниз головой втыкается жирный оберст. Да, не обижен был силушкой тот, кто сумел вышвырнуть в окно такую тушу. В здании вдруг все затихло, очевидно, русская народная забава — стенка на стенка, закончилась вместе с немцами. Лишь бы наши там не сильно пострадали, ведь операция только началась, и лишние потери нам ни к чему. Ведь их же учили — как нужно зачищать объект с наименьшими хлопотами и наибольшими потерями для противника. Тем более, что противник у них — тыловые крысы, с которыми вообще можно было справиться одной левой. Ладно, оставим разбор полетов на потом, сейчас нас ждут другие дела.
— Старший лейтенант Борисов, за мной! — со взводом разведчиков, быстрым шагом, почти бегом, направляемся в сторону теплушек, на боках которых намалеваны крупные белые буквы "RUS". Во тьме мечутся круги света от ручных фонарей. Борисов передает свою неразлучную "светку" бойцу, подбирает с земли брошенный кем-то немецкий "кар-98", и со всей дури бьет прикладом по замку. Жалобно звякнув, замок улетает куда-то во тьму, створка вагонной двери отъезжает в сторону, и в темном проеме появляются белые лица пленных. Они смущены, и испуганы. Ведь внешне мы мало похожи на обычных бойцов Красной Армии — слишком уж хорошо обмундированы и обильно вооружены. У половины к тому же трофейное оружие. Кроме того, в интересах политической целесообразности, товарищ Сталин настоял, чтобы нашим морпехам вернули погоны. Но, в тоже время, знаки различия на петлицах тоже никто не отменял. Так что я теперь дважды майор — две "шпалы" в петлицах, и по одной большой звездочке защитного цвета на погонах. Сделано, что называется, для введения в заблуждения "японской" разведки. Чем больше разной информации, противоречащей друг другу, получат орлы адмирала Канариса и прочие МИ-6, тем труднее будет из этого сумбура выудить зерно истины. А тот, который случайно это сделает, решит, что это грубая дезинформация.
Я киваю, и Борисов командует, — Товарищи, командиры и бойцы, выходите наружу по одному. Стройтесь у вагона… — наверное, ему хочется броситься к этим людям, обнять их, сказать, что они свободны… но, мы успели переговорить с ним в пути, и намекнули, что среди пленных могут быть предатели, и прочие морально неустойчивые личности. Посмотрим, кто и как отреагирует на наши погоны.
Люди по одному спрыгивали на насыпь и строились вдоль вагона. У большинства шинели и ватники были без ремней, но оказались и такие, кто был одет в одни гимнастерки. По всей видимости, в плен они попали еще ранней осенью. Все пленные давно не мыты и истощены до крайности. Удивительного в этом мало — ведь плен, далеко не курорт. Наверное, они уже не захотят попадать в неволю во второй раз.
Высокий и худой, как ручка от швабры, мужик, в мешком висящей на нем командирской шинели, с ненавистью посмотрел на меня, и процедил сквозь зубы, — Все здесь, господин офицер, внутри остались только больные… Старший вагона лейтенант Листьев.
Я уже хотел было сказать, какую-нибудь глупость, что, типа, все вы свободны, но в этот момент, откуда-то из второго ряда под ноги мне выкатился давно забытый персонаж — молодой креакл. Или не очень молодой, кто его разберет.
— Господа офицеры, никакие это не больные, а просто симулянты! А этот Листьев — главный большевик… Сволочь красна-а-а-а!!! — Он дико заорал, не закончив фразу. Конечно, еще не так заорешь, когда тебе руку возьмут на болевой.
— Вот видишь, ТОВАРИЩ старший лейтенант, — посмотрел я на Борисова, — а вот и он, старинный русский персонаж, подпольная кличка "в семье не без урода". Потомок Гришки Отрепьева и Мазепы, правдами и неправдами, доживший до наших дней. Ребята, — кивнул я разведчикам, — позаботьтесь об этом ублюдке. Дико верещавшего иуду отвели в сторону. Короткий рывок, хрип, и тело со свернутой шеей упало на землю. На такого урода и патрона было тратить жалко.
За этой скоротечной расправой с одобрением смотрели пленные и из других вагонов. Я поднял руку, — Товарищи, внимание! Я майор ОСНАЗ РГК Красной Армии Рагуленко. Не смотрите на мои погоны, наша часть особая. Смотрите лучше на петлицы майора Красной Армии. Мы освободили вас из немецкого плена, но никто, даже товарищ Сталин, не может освободить вас от исполнения воинского долга перед Родиной.
Утром мы уйдем дальше в рейд. Вы не сможете сопровождать нас, на это у вас просто не хватит ни сил, ни умения. Но вам вполне по силам взять на себя оборону этой станции от попыток немцев отбить ее. Здесь остается много бесхозного немецкого вооружения, от винтовок до полевых гаубиц. Я думаю, что вы справитесь, ведь у немцев сейчас практически не осталось ни авиации, ни танков. Их тяжелая артиллерия тоже изрядно потрепана. Скоро мы снова сюда вернемся, и не одни, а с частями Юго-Западного фронта. Продержитесь здесь где-то дней десять, прошу вас. Есть вопросы? — Я оглядел строй бывших пленных. Они переваривали то, что я им сейчас сказал. — Все! Больше времени на агитацию не осталось. Я скомандовал — Командиры и комиссары — шаг вперед!
Бригада вошла в Каховку в два часа ночи. Ревели моторы тяжелых танков, лязгали гусеницы, тряслась под ногами земля. Сверкая фарами колонна спуспилась к станции. Она была длинная, как змея. Машин было столько, что мне и моим товарищам казалось, что никакая это не рейдовая бригада, а целый танковый корпус. Но вот мимо нас прокатились последние броневики на восьми огромных колесах. И степь снова стала темной и пустынной, зато на станции поднялась суета. Первыми и весьма ошеломившими нас новостями стали известия о наших контрнаступлениях под Москвой и в Крыму. Немцам не только не удалось взять Москву, как врал жирный оберст Редель, но они там потерпели сокрушительное поражение и отброшены на 200–300 километров. Под Ржевом окружена 9-я армия Моделя, и ей, наверное, из этого капкана уже не вырваться. А тут, совсем рядом, в Крыму, разгромлена и полностью уничтожена 11-я армия Манштейна. И та канонада, что мы слышали вчера днем, оказалась разгромом танковой группы Гудериана, которая выгружалась в Каховке все последнюю неделю. Майор Рагуленко с усмешкой рассказал мне про глупых немцев, что поперли на "консервных банках" против "настоящих танков". Потом я увидел входящие в Каховку "настоящие танки", и мне даже немного стало жаль немцев. Широкие приплюснутые боевые машины с длинноствольными пушками большого калибра были, подобно древнерусским витязям, одеты в чешуйчатую броню. Правда, и КВ и Т-34 тоже выглядели весьма солидно и уверенно в своей зимней пятнистой окраске. Это сколько же техники нагнали! Причем, вся или трофейная, или вообще ранее неизвестная — может американская? Из наших машин я видел только танки, те самые КВ и Т-34.
Теперь я снова лейтенант и снова командир, правда, не взвода сорокопяток, а батареи германских 75-мм полевых пушек. Есть еще легкие 105-мм гаубицы, но к ним подыскали другого лейтенанта-артиллериста, который до плена имел дело с нашими 122-мм гаубицами. Командиров среди пленных оказалось мало, так что в пехоте сержанты командуют взводами, а кое-где и ротами. Но, для начала всех нас, бывших пленных, собрали у здания вокзала. Нет, не всех сразу, собирали повагонно. Сразу всех собрать было просто невозможно, ведь было нас две-три тысячи человек, из тех, кто попал в окружение под Мелитополем в октябре. Заводили в здание вокзала в один заход человек по десять. Внутри, несмотря на глухую ночь, все работало как хорошо отлаженная машина. Худые, чем-то похожие внешне на нас санитарки из бригадного медсанбата стригли нас наголо, брили, выдавали каждому большую кружку остро пахнущей лекарством сладкой воды. Потом я узнал, что их самих вот так же освободили из лагеря военнопленных под Бахчисараем десять дней назад. Потом короткая, буквально два слова, беседа с особистом бригады. Майор госбезопасности скользнул по мне невидящим, безразличным взглядом, и только попросил одеть на указательный палец что-то вроде наперстка, с выходящим из него тонким проводком. Потом задал мне несколько вопросов, посмотрел на человека который сидел рядом с ним с небольшим ящичком, тот кивнул… И все, я свободен, секретарь внес мои данные в большой гроссбух, и попросил пройти дальше, получить оружие и назначение. А вот человека, который был в очереди сразу передо мной, отвели в отдельную комнату. Не знаю, что с ним стало, но больше мы его уже больше не видели.
Бригада встала у нас на двенадцать часов, как раз до следующей темноты. Их механики тут же полезли в моторы, а генерал-майор Бережной собрал всех освобожденных из плена командиров. Разговор был недолгим. Наша задача — держать станцию и небольшое предмостное укрепление на правом берегу Днепра. В тылах у немцев практически пусто, так что серьезными силами они нас атаковать не смогут. Командир нашего сводного отряда, капитан Железнов, получил от генерала рацию, по которой, в крайнем случае, можно было вызвать авиационную поддержку. О нашей авиации, которая буквально две недели назад внезапно начала свирепствовать в небе над Южным фронтом, мы знали из рассказов конвоиров. Именно от этих ударов с воздуха немцы и прикрыли станцию живым щитом из пленных. Теперь они пожалеют об этом. Чтобы еще раз не попасть в немецкий ад, каждый из наших бойцов будет драться насмерть.
Оберста Ределя повесили в полдень. За водокачкой, где были сложены покрытые ледяной коркой обнаженные тела наших товарищей, умерших от голода и болезней, расстрелянных, повешенных, насмерть забитых охраной, под водяной трубой уже стоял один из немецких грузовиков с откинутыми бортами. К трубе была привязана веревка с петлей, болтающейся над кузовом. Там же, в кузове, стоял связанный оберст Рудель и два сержанта-осназовца.
Там собрали не только нас, бывших пленных с оружием в руках, причем, с трофейным оружием. Были там и те немногочисленные "счастливцы" из числа немцев, попавших к нам в плен. Их врачи, персонал армейского госпиталя и санитарного поезда, что застрял на станции в момент нападения. Механики одного из дивизионных рембатов, внезапно захваченные передовым отрядом по дороге, ну еще те из гарнизона станции и выгружавшихся на ней частей, что в момент нападения умудрились хорошо спрятаться, и были обнаружены лишь потом, когда накал боя уже спал.
Майор госбезопасности зачитал приговор, сначала на русском, потом на немецком, — За военные преступления, совершенные в отношении советских граждан, массовые убийства и пытки, военным трибуналом к смертной казни через повешенье приговаривается полковник германской армии Отто Хайнрих Редель, — майор ГБ махнул рукой, — Повесить его за шею, и пусть висит так, пока не умрет! — Когда переводчик дочитал немецкий текст, два здоровенных сержанта, которых все почему-то звали "унтерами", подтащили связанного, и извивающегося как червяк, немецкого полковника к петле. Грузовик тронулся, и вскоре "жирный боров", как называли его наши товарищи, бессильно задергал в воздухе ногами. Когда конвульсии прекратились, особист бригады ОСНАЗА продолжил свою речь, — Товарищи, за тех, кого мы не сумели спасти, мы отомстим. Мне даже страшно подумать что будет, когда наша армия войдет в Германию. Каждый советский солдат должен помнить — как минимум за него отомстят. Каждый немец должен знать — сражаясь на стороне гитлеровской своры, он только увеличивает счет, который будет предъявлен немцам после войны. Как сказал их Бисмарк — русские всегда взыскивают свои долги. — Все, товарищи, разойдись!
Генерал-майор Бережной, который вместе со своими комбатами стоял недалеко от нас, заметил кому-то, — Хорошо, но мало. Теперь так же, Гиммлера с Герингом, и порядок. — командиры засмеялись и продолжили разговор о чем-то своем, мне непонятном. Я отвернулся, чтоб не подумали что подслушиваю. Вечером бригада уйдет дальше, а мы останемся в круговой обороне. Но мы не одни, мы не брошены, и не забыты. У нас есть рация, по которой можно вызвать на подмогу авиацию, а днем транспортными геликоптерами в Крым были отправлены все, кто не могут держать в руках оружие. У нас много трофейного оружия и боеприпасов, даже больше, чем бойцов, которые это оружие могут держать. А еще бригада скинула на нас всех пленных, кроме танкового рембата. Как сказал командир танкового батальона, майор Деревянко, — Нам они нужнее.
В общем, я думаю, что мы продержимся, и дождемся, когда сюда придет фронт. Наверное, как и это было и во время войны с Наполеоном — настало время гнать их туда, откуда они пришли.
Воет метель, мерно рычат дизеля. Бригада идет на север по степям Таврии, все дальше удаляясь от Крыма. Впереди крупный железнодорожный узел и промышленный центр — Запорожье. Из-за метели, пришлось оставить вертолетную группу в Каховке, хотя их мобильное БАО идет с нами. Когда все это кончится, они уже заправленные и обслуженные смогут, или вернуться в Крым, или нагнать нас в любой точке маршрута. А вот колонну автомобилей и тягачей, по вражеским тылам в одиночку не пустишь.
Так и идем, пробиваясь сквозь снежные заряды. Час назад мы разгромили станцию Федоровка. Передовая группа в составе роты танков КВ-1, и роты морской пехоты на трофейных полугусеничниках, выскочила на нее глубокой ночью. Немцы не ждали, что мы будем двигаться ночью, да еще и в такую погоду, и банально спали. Короткий бой с гарнизоном больше напоминал резню. Да и что там за гарнизон, немецкие нестроевые тыловики и полицаи. Ребята порезвились там на совесть — заминировали и взорвали стрелки, выведли из строя маневровый и два линейных паровоза, уничтожили водокачка, полили маслом и подожгли кучи угля. На станции были обнаружены четыре теплушки с уже знакомыми буквами "RUS". Но внутри бойцы нашли только трупы. В трех вагонах военнопленные, в четвертом дети — похоже, что детский дом. Одно дело читать о таком в книгах, и совсем другое дело — видеть воочию. Если завтра товарищ Сталин прикажет спалить в термоядерной геенне, к примеру, Берлин, то скорбь моя дольше тридцати секунд не продлится. Да, наверное так думали и наши бойцы, когда шли к Берлину. А потом, кормили немецких детишек из своих полевых кухонь. А пока мы идем на север, уничтожая все немецкое, что встречалось на нашем пути. Если бы тот немецкий полевой госпиталь попался бы нам сегодня, то не знаю сумел бы я удержаться от соблазна или нет…
Я постукиваю карандашом по карте. Запорожье, если возьмем, то как отдать обратно? С другой стороны, попытка его удержать, приведет к распылению бригады. Или даже к остановке рейда. Запорожье, Синельниково, Павловград, Лозовая… Все крупные транспортные узлы, разгром которых будет для немецкого командования… м-м-м… крайне непрятен. Тогда против нас будут бросать все, что найдут, невзирая на лица. Чем ближе мы к Василевскому, тем злее будут немцы. Разведка доложила, что у каждой крупной станции есть живой щит из пленных. Но, вопрос в другом — живы ли они, или давно погибли, как в Федоровке? — И еще, найдем ли мы чем их вооружить? В Каховке были тылы кампфгруппы Гудериана, да и на поле боя наши трофейщики собрали все до последнего карабина, и последнего патрона. Кое какие излишки мы везем с собой, но этого очень мало, не хватит даже еще на один Каховский отряд. А безоружные пленные нам не подмога, а лишь обуза. Задерживаться же в немецких тылах совсем не резон. У операции "Полынь" есть свои сроки. Разве что… Поднимаю голову, напротив меня сидит Алена, и подперев щеку рукой, смотрит на меня жалостливо, по-бабьи. Провожу рукой по щеке — точно щетина, уже вторые сутки не нахожу времени, чтоб побриться. Алена вздыхает и кладет свою руку поверх моей, шепчет — Милый мой… — потом смотрит в глаза и молчит, аж мурашки по спине. Да будет он благословен, век натуральных женщин, без синтетики в теле, и без фальши в душе.
Усилием воли возвращаюсь к делам. Выход с нашими пленными, которых мы освободим на промежуточных станциях в том, в том… Не выгружая их из эшелонов двигаться вместе с нами до Лозовой. А там посмотрим, может сделаем там базу бригады, оттуда до фронта всего километров пятьдесят-семьдесят… А пока степь, метель, влюбленная женщина, следующая станция Запорожье, через три, нет, простите, через два с половиной часа.
Приказ контр-адмирала Ларионова, поднять крейсер по "Боевой Тревоге"! Квакают ревуны, мигают транспаранты! Сообщение с нашей ПЛ "Алроса", что дежурит у горла Босфора — Пролив форсирует итальянская эскадра. Два линкора, "Литторио" и "Джулио Чезаре", четыре крейсера и эсминцы. — Твою мать! Вот так всегда, как только что-то налаживается, так незваные гостьи лезут через забор. Неплохо наверное Алоизыч на Иненю наехал, раз тот пропустил линкоры в Черное море. Да и у дуче, наверняка седых волос прибавилось. Сколько его итальяшек у нас на Восточном фронте? Ветер, метель, наверняка они думают, что наши самолеты не смогут вылететь. Смочь то они смогут, но не надо. Есть инструкция товарища Сталина о применении наших тяжелых вооружений. Адмирал Кузнецов сейчас на командном пункте Черноморского флота. Наверняка его тоже уже подняли на ноги.
Звонок на КП флота, — Николай Герасимович, вариант "Вьюга", прошу разрешения на применение главного калибра.
Адмирал Кузнецов, слава богу, не тормоз, и ответ следует сразу же — Действуйте! — Норма расхода две единицы на линкор. — ага, наверное ему уже доложили все расклады, — Крейсера пока не трогайте, посмотрим что они будут делать, когда мы прихлопнем их больших парней. Пойдут ли они к Севастополю одни, или повернут назад на свои базы?
Стремительно несутся секунды, палуба, опустела, задраены все люки, команда на боевых постах. Целеуказания введены, пошел отсчет, — Десять, девять, восемь… — мой замвоспит, по здешнему военком, толкает меня локтем вбок, показывая куда то назад. — Оборачиваюсь. Через боковое остекление рубки видны маленькие фигурки командиров и адмиралов на площадке перед входом на КП флота. Ну, точно — начальство вышло полюбоваться. Когда еще какой-нибудь дурак подставится под наш большой молоток? — Интересно всем. И "Молотов" и "Ташкент", не говоря уже о "Парижской коммуне" наверняка ощетинились биноклями, вон как мостики и надстройки почернели от народа. Отсчет продолжается, — Два, Один, Пуск!
С оглушительным грохотом первый "Вулкан" выпрыгнул из своего гнезда в котором он сладко спал всю свою жизнь. Отгорел и нырнул дымным хвостом в море твердотопливный ракетный ускоритель. Лишь бы не зашиб кого-нибудь ненароком. Получив поправку с самолета целеуказания, ракета довернула влево, и легла на боевой курс. Восемь секунд спустя все повторилось. Перед нами все затянуло сплошная белая пелена, Дальнейшие два пуска можно было понять только по грохоту и содроганию палубы под ногами. Почти полная дальность, четыреста пятьдесят километров, время полета ракеты к цели — двенадцать минут. Пуск-то, бля, не учебный, других "Вулканов" у нас нет, за каждый потраченный зря, спросят по всей строгости. Командир БЧ-2 смотрит на секундомер.
Все правильно рассчитали итальяшки, кто там у них командует, Карло Бергамини, что ли? Шторм, волна, авианосец не сможет поднять свою авиагруппу, а без нее наши корабли беззащитны перед двумя мощными линкорами. "Парижская коммуна" им не конкурент. От подлодок крупные корабли защитит стая эсминцев. Только вот на наши "Вулканы" они не рассчитывали. На экране маленькие зеленые точки одна за другой приближаются к красно-оспенной сыпи итальянской эскадры. Среди точек поменьше выделяются две жирные красные кляксы. Еще немного. Слились! — Ну что там?!
Доклад с самолета целеуказания, — Первая и вторая — попадание в головной линкор. Третья и четвертая во второй! — Повторяю, все ракеты попали в цель…. - победный крик моих офицеров оглушает.
Доклад с "Алросы", — Оба линкора тонут. Головной — после взрыва погребов. Тот, который шел за ним, тоже, кажется, не жилец, но на дно идти не спешит. Командир "Алросы" кавторанг Павленко не удержался, сунул одному крейсеру под винты торпеду. Теперь у итальянцев кроме двух утопленников еще один безногий инвалид. Они кажется даже не поняли что это была подлодка. Покрутившись вокруг эскадры эсминцы помчались спасать тонущих. Ну, кого можно спасти в шторм и метель… Все, вариант "Вьюга" сработал, теперь вряд ли итальянцы рискнут послать в Черное море хотя бы один свой корабль.
Черчилль вызвал начальника британской разведки в свой бункер, расположенный в пяти минутах ходьбы от Биг-Бена. Сэр Уинстон хорошо знал Стюарта Мензиса еще до того, как стал премьер-министром. Поэтому, он решил быть с ним откровенным. Приходящая по разным каналам информация о странных событиях, происходящих в районе Крыма, не давала покоя Черчиллю. Внутреннее чутье опытного политика подсказывало ему, что там творится нечто такое, что со временем скажется на ходе боевых действий на всем советского-германском фронте.
Поначалу ничего необычного там замечено не было. Советы решили деблокировать осажденный немцами Севастополь и освободить весь Крымский полуостров. Для этого они, со своей обычной неумелостью, в конце 1941 года высадили десант своих войск в Керчи и Феодосии. Причем, согласно достоверных данных, при высадке потери были больше, чем непосредственно во время боевых действий. Затем, в январе 1942 года командование Красной армии провело еще одну десантную операцию, на этот раз, в Евпатории. Черчилль хорошо знал историю Восточной войны 1853–1856 годов, в которых участвовали и его родственники. Под Балаклавой в рядах бригады легкой кавалерии был убит среди прочих лорд Мальборо — дед Черчилля. Поэтому, он хорошо представлял местоположение частей 11-й армии вермахта, и район высадки русского десанта.
А вот с этого момента и началось НЕЧТО, удивившее штабных аналитиков британской армии, и смешавшее все расчеты английского премьер-министра.
Из источников, заслуживающих доверия, через Москву, Анкару и Берлин, в Лондон стала поступать информация о эскадре, кораблей неизвестных типов, появившихся у Евпатории. Всех имеющих доступ к этой информации шокировал тот факт что корабли несли на мачтах андреевские флаги. Особенно удивляло Черчилля то, что среди этих кораблей был огромный, не менее трехсот пятидесяти ярдов в длину, авианосец с загнутым вверх как у турецкой туфли носом. Зная досконально боевой состав флотов стран — участниц 2-й мировой войны, он был на сто процентов уверен в том, что среди боевых единиц Рабоче-Крестьянского Красного Флота нет ни одного корабля, даже отдаленно похожего на авианосец. Тем не менее, корабль такой на Черном море имеется, и самолеты с него взлетают исправно. Именно эти самолеты с фантастическими боевыми характеристиками устроили люфтваффе настоящий террор, фактически уничтожив германскую авиацию на южном фланге советско-германского фронта. Они, словно играючи, смели с неба эскадру бомбардировщиков люфтваффе, специально предназначенную для атак боевых кораблей. В свое время эта эскадра попортила немало крови кораблям королевских ВМС. Но стоило ей прибыть на Черное море, как от нее после первого же вылета не осталось ни одной боевой машины. А история с попыткой люфтваффе совершить налет на русскую эскадру курсирующую в виду Босфора. Где это видано, чтобы зенитный огонь был такой плотности, что ни один германский бомбардировщик не смог прорваться к кораблям и сбросить хотя бы одну бомбу на цель! — И это после разгрома Констанцы и Плоешти. Сталин запугал турок насмерть. Иненю дрожит как осенний лист, при мысли, что немцы когда-нибудь кончатся, а аппетит при таком ходе дел у русских будет только расти.
При этом те летчики, кому посчастливилось вовремя покинуть свои разваливающиеся в воздухе самолеты и раскрыть парашюты, уже никому ничего не расскажут. Они или подобраны русскими кораблями, или утонули в ледяной январской воде. В это время года даже на Черном море далеко не курортные условия.
А на Крымской земле десант, высаженный с кораблей этой таинственной эскадры, легко разгромил 11-ю армию генерала Манштейна, и вместе с частями РККА освободил весь Крым. Агенты докладывают, что бойцы этого подразделения… носят погоны. Не совсем такие, какие носили офицеры и солдаты Российской императорской армии, но очень и очень похожие. Поражает уровень подготовки солдат и оснащенность десанта новейшей боевой техникой, в составе которой есть даже боевые геликоптеры. Когда бригада громит армию, у многих появляются в голове нехорошие мысли. И главная из них: Что будет дальше? — Что хочет дядюшка Джо? — Кто будет следующим после Адольфа?
Вот эти и о многие другие вопросы премьер-министр Великобритании сэр Уинстон Черчилль задал несколько дней назад начальнику своей разведки. С тех пор случилось еще много чего интересного. Затаившаяся было бригада выскочила из Крыма, как чертик из табакерки, походя смахнув кампфгруппу бедняги Гудериана. Итальянская эскадра адмирала Карло Бергамини сунулась было в Черное море, но потеряв с ходу, по невыясненным пока причинам, два линкора и крейсер, подобно своре побитых псов убралась обратно. Адмирал, кстати, остался на дне вместе с флагманским линкором "Литторио". Турки в переговорах стали уклончивы до невероятности… Неужели и тут Сталин? Появились сведения о скором визите в Анкару советского высокопоставленного дипломата. Генерал Деникин выступил с обращением к соотечественникам забыть все прошлые обиды, и по примеру героев, громящих сейчас германских захватчиков, идти и сражаться вместе с Красной Армией. Во французском Алжире, по полученным данным, формируется Новая Добровольческая армия. Генерал Краснов с кучкой прогерманских лакеев оказался в подавляющем меньшинстве. Сэра Уинстона трясло. Сталин сказал, — Родина-мать зовет, и Седые Волки снова вспомнили запах крови. Псу под хвост пошли все британские старания заставить русских убивать русских. Как, как ему это удалось?!
Стюарт Мензис прибыл точно в назначенное ему время. Черчилль решил переговорить с ним в Большом зале для заседаний. Глава МИ-6 уже успел подобрать документы, которые могли бы пролить свет на происходящее в Крыму и вокруг него. Впрочем, достоверной информации было мало, а вот слухов и домыслов, наоборот, в огромном количестве.
Поздоровавшись с Мензисом, Черчилль непринужденно развалился в своем любимом кресле в зале заседаний, после чего с удовольствием закурил душистую гаванскую сигару.
— Стюарт, мы с вами знакомы уже не один год. — начал Черчилль, — скажите, как на духу, вас не настораживает возня вокруг этой странной эскадры, словно с неба свалившейся в Черное море?
— Сэр, я служу короне уже много лет, — ответил Мензис, — и от всего происходящего в Крыму у меня буквально шерсть на загривке встает дыбом. Сейчас мы не можем предугадать и половины ходов русских, отчего просто голова идет кругом. Я думаю нашему коллеге Канарису ничуть не легче. Он уже обратился к нам по неофициальным каналам с предложением сотрудничество в этом вопросе. Особенно большой шок и у нас и у гуннов вызвали андреевские флаги на мачтах кораблей эскадры, погоны на плечах у офицеров и матросов. И в то же время, совершенно бесконфликтные отношения между офицерами этой эскадры и командирами Красной армии и Черноморского флота СССР. Больше того, по нашим данным эти корабли посетил сам глава их НКВД Лаврентий Берия, причем уехал оттуда чрезвычайно довольный. Командует сейчас "Объединенным флотом" нарком ВМФ Кузнецов. А те командиры и комиссары, что попробовали возбудить враждебность к этой эскадре, были арестованы НКВД и вскоре расстреляны. Обвинение — троцкизм. Что-то тут нечисто.
— А что говорят по этому поводу ваши аналитики? — Ведь они уже наверное успели проанализировать всю полученную информацию и сделать предварительные выводы?
— Сэр, они непрерывно работали в течение нескольких суток. Для анализа использовались не только материалы полученные нашими спецслужбами. Сэр, вы наверное помните, что я вам докладывал о доверительных отношениях, установленных нашей службой с адмиралом Канарисом… — Черчилль утвердительной кивнул, не вынимая сигары изо рта, — Так вот, мы получили от его фирмы дополнительную информацию, что называется, из первых рук. Она использовалась при анализе. Скажу честно, мои ребята работали с полным напряжением. Несколько человек оказались на грани умопомешательства… Мы поместили их в специализированную закрытую клинику.
— И к чему они пришли, Стюарт, — Черчилль с нескрываемым интересом посмотрел на своего главного разведчика.
— Сэр, материалистических объяснений всего происходящего на Черном море нет. Эта эскадра появилась неоткуда. Через Гибралтар она не проходила, через Суэцкий канал — тоже. Не зафиксирован ее проход и через Дарданеллы и Босфор. — Так как же она оказалась в Черном море?
— Может, это происки наших заокеанских друзей? — озадаченно спросил Черчилль. — Хотя, я не понимаю, зачем им это надо?
— Действительно, янки сейчас не до этого. Японцы захватили Филиппины, не сегодня-завтра они займут Батаан, половина Тихоокеанского флота США лежит на дне бухты Перл-Харбор… — Да и что американцы забыли на Черном море?
— Тогда, Стюарт, скажите, наконец, на чем сошлись ваши аналитики? — спросил Черчилль, совершенно сбитый с толку, — откуда взялась эта проклятая эскадра, и кто они — эти люди в погонах?
Стюарт Мензис посмотрел в растерянные глаза премьер-министра Великобритании, и чеканя каждое слово, сказал, — Сэр, не существует ни одной версии, которые могут с материалистической точки зрения объяснить появление этой эскадры на Черном море. Единственная версия, которая имеет право на существование, — начальник SIS скрестил за спиной пальцы левой руки, — это ВМЕШАТЕЛЬСТВО ПОТУСТОРОННИХ СИЛ…
При этих словах премьер-министр выронил сигару. Мензис первый раз в жизни увидел испуганного Черчилля. Лицо "Уинни" стало бледным, как бумага.
— Нет, Стюарт, нет, — испуганно замахал он руками, — только не это! Вы считаете, что большевики заключили договор с дьяволом, и он прислал им на помощь свое адское воинство?!
Мензис вполне серьезно ответил, — Сэр, я думаю, что дьяволу по духу ближе Гитлер, поэтому он не станет играть на стороне противника гуннов… Кроме того нам стало известно, что неделю назад дядя Джо встречался с местоблюстителем Патриаршьего престола митрополитом Сергием… О чем они говорили мы не знаем, но уже на следующий день вышел Указ разрешающий открывать ранее закрытые церкви, а священники стали возносить молитвы об одолении врага, и о здравии товарища Сталина, причем по императорскому чину…
— Значит, тогда дяде Джо помогает сам Всевышний?! — воскликнул Черчилль, — Второе прише… — он неожиданно схватился за сердце, и откинулся на спинку своего кресла.
Стюарт Мензис выскочил в коридор, и испуганно заорал, — Помогите! Врача! Премьер-министру плохо! Врача скорее!
Но все было напрасно, Уинстон Черчилль, премьер-министр Великобритании был мертв — мертвее не бывает. Мгновенный инсульт. Упавшая на пол сигара продолжала дымить. Противно воняя, тлел дорогой персидский ковер.
При подготовке тела к погребению так и не удалось убрать исказившую лицо покойного предсмертную гримасу страха и отчаянья.
Сталин подошел к лежащей на столе карте советско-германского фронта. Жирная красная черта, начавшаяся на Перекопе, уперлась в станцию Лозовая. До города Изюм по кратчайшему расстоянию — всего семьдесят километров. С некоторой задержкой первая фаза "Полыни" вступила в завершающую фазу. Но есть и тревожные сигналы. В сводке разведупра специально выделена переброска к Лозовой частей 6-й армии немцев. О том же самом сообщает и воздушная разведка особой авиагруппы.
От размышлений о сложившейся на фронтах ситуации, товарища Сталина отвлек звонок внутреннего телефона связывающего его кабинет с приемной. Это был Поскребышев, — К вам товарищ Берия со срочным докладом!
— Зови! — Верховный Главнокомандующий невольно напрягся. Неизвестно еще какие именно известия заставили Лаврентия примчаться в такой спешке, даже без предварительного звонка.
Берия ворвался в кабине как метеор, поблескивающий стеклышками пенсне, — Доброе утро, товарищ Сталин, вы знаете, вчера сдох британский боров! Вы понимаете, что это значит? Сколько он там должен был еще прожить, до 1965 года? — А сдох сейчас…
Пытаясь осознать услышанное, Сталин взял со стола трубку, — Лаврентый, ти думаешь наши потомки нас обманывают? — медленно произнес он.
Берия экспансивно махнул рукой, — Да нет, товарищ Сталин, с этим как раз все нормально, ложь бы я заметил. Я с ними глаза в глаза говорил, и с Бережным и с Ларионовым. — Тут другое… В их истории все так и было… И Черчиль прожил до 1965 года.
Но там был разгромлен наш Крымский фронт, и пал Севастополь. А Крым мы освободили только весной сорок четвертого. Понимаете, товарищ Сталин, у нас теперь своя история, которая все дальше и дальше отходит от их варианта…
— Это радует, — Сталин чиркнул спичкой, — товарищ Берия, а может вам известно — от чего умер старина Уинни?
В ответ блеснули стеклышки пенсне, — Мой источник сообщает, что старина Унни умер от инсульта. Более того, перед самой смертью он обсуждал с моим британским коллегой, Стюартом Мензисом, наши крымские дела…
— Плохо работаете, — меланхолично заметил Сталин, посасывая трубку, — дожили, британский премьер обсуждает со своим главным шпионом самый большой секрет СССР.
— Работаем хорошо, — возразил Берия, — несколько моих человек были в этой самой аналитической группе, которую британцы собрали по "Крымскому вопросу". Им известны только случаи когда спецтехника была задействована во фронтовых операциях, и те слухи, что мы распускали вокруг бригады Бережного и эскадры Ларионова… Я вам сразу говорил, что такого слона невозможно спрятать под ковер. Если сложить в кучу все, что стало известно о эскадре, то получается бред сумасшедшего.
— А, ладно, — Сталин взмахнул рукой с зажатой в ней трубкой, — поздно плакать над разлитым молоком. — Надо будет сказать Вячеславу, чтобы послал королю официальное соболезнование. От лица товарища Сталина и всего советского народа. Это был враг, но он был достоин уважения, не то что некоторые. — Кстати, кто там у них после Черчилля?
— Пока его зам, Климент Эттли. — ответил Берия, — Британия в смятении, устраивать выборы, сейчас…
— Ладно, Лаврентий, пока они в смятении, мы должны действовать. — Сталин прошелся взад-вперед по кабинету, — что там у нас с Турцией?
— На Иненю давят со всех сторон, и мы и немцы. После потопления двух итальянских линкоров и повреждении крейсера, последовавшие сразу после форсирования Босфора, Берлин временно вышел из игры. Они получили и то, чего хотели, и то, чего не ждали. Теперь просто не знают что им еще потребовать от бедных турок.
Теперь по нашим делам… Вчера товарищ Громыко прилетел в Севастополь, а сегодня он на крейсере "Молотов", в сопровождении эсминца "Адмирал Ушаков" отправится в Стамбул. Переговоры договорились проводить там. Если книги потомков нам не врут, то товарищ Кузнецов прав, Арктические конвои станут самым главным путем снабжения нашего фронта всем, что сейчас не может произвести наша промышленность. Оборудование для спецпроизводств мы тоже планируем закупить у Рузвельта. Обе подлодки, сторожевики и противолодочный корабль будут нужны нам в Мурманске.
— Хорошо, Лаврентий, — Сталин бросил взгляд на закрытую крышку стоящего на столе ноутбука, — Что у тебя со специнститутом? Чем раньше мы начнем работу, тем легче нам будет потом.
— Все готово, товарищ Сталин, — отрапортовал Берия, — здание института в Куйбышеве, освобождено, электричество 220 вольт на 50 герц подведено. Ждем дорогих гостей.
С нашей стороны начат подбор ключевых сотрудников. В первую очередь думаем сделать упор на электронику и радиолокацию, причем, в перспективе не только на цифровую полупроводниковую, но и на аналоговую ламповую. Тут предел модернизации тоже далеко не достигнут. А в некоторых специфических условиях лампы значительно надежнее транзисторов.
Самое главное — мы получили их компьютеры и специалистов по работе с ними. Один такой специалист с соответствующей техникой способен заменить миллион расчетчиков с арифмометрами. Если использовать этот ресурс централизованно, то можно получить резкое ускорение всех конструкторских работ, не связанных с воплощением изделия в металл. Любого изделия…
На рабочем столе Верховного Главнокомандующего загудел телефон ВЧ. Сталин снял трубку, — Алло?!
— Товарищ Сталин, докладывает генерал-лейтенант Василевский. Двадцать минут назад передовые части ОТМБ ОСНАЗ РГК под командованием генерал-майора Бережного прорвали немецкий фронт со стороны Лозовой, уничтожив при этом несколько вражеских опорных пунктов. В настоящий момент ширина прорыва составила восемь километров, и все время расширяется. На нашу сторону проследовала колонна специально назначения со спецтехникой и спецперсоналом. На станцию Купянск поданы эшелоны…
Разрешите ввести в прорыв приготовленную для развития успеха маневренную конно-механизированную группу маршала Буденного? — Под Лозовой идут тяжелые бои, а со стороны Харькова постоянно контратакуют части 6-я армии Паулюса. — Бригаде ОСНАЗА срочно нужна помощь…
— Дэйствуйте по заранее разработанному плану, товарищ Василевский, — Верховный немного помолчал, — И помните, на вас смотрят весь советский народ. Если что надо, звоните, нэ стесняйтесь. — положив трубку, Сталин повернулся к Берии, — Все, Лаврентий, началось. Список наших конструкторов привлекаемых к работе в специнституте — через три дня мне на стол.
Все положенные команды прошли по линиям полевой связи, и громада конно-механизированного корпуса была готова двинуться в путь. Семен Михайлович Буденный, садясь на коня поплотнее запахнул бурку. Он вспоминал вечер 7-го января, когда его вызвал к себе товарищ Сталин…
Сталин встретил его как радушный хозяин, усадил к столу, угостил чаем. А глаза у него были внимательные, как у кота, караулящего мышь. В чем-то Коба был не уверен, и сейчас хотел проверить свои сомнения. Последний раз Буденный был в этом кабинете больше месяца назад, перед самым началом контрнаступления под Москвой. И теперь он заметил перемену обстановки. Странный прибор с открытой крышкой на рабочем столе вождя, потом нечто вроде небольшой радиостанции с телефонной трубкой, странной формы и рядами кнопок… Стопки книг и топографических карт в кабинете Сталина были явлением обычным, но тогда было такое впечатление, что в этот кабинет переехал целый книжный магазин, причем букинистический. Присутствовали, как старые истрепанные тома, аккуратно завернутые в газеты, так и новенькие книжки, судя по ярким кричащим обложкам, явно заграничного издания. Товарищ Сталин был утомлен, но в то же время доволен. Действительно, почти завершена второе после Москвы контрнаступление, завершается освобождение Крыма, остатки немецких войск теснятся на Ялтинском пятачке… Но, хозяин кабинета не дал маршалу времени для размышления.
— Семен, — сказал Сталин допив чай, — есть мнение забрать тебя из резерва Ставки и поручить одно ответственное дело… Дело высочайшей секретности и государственной важности. — Ты согласен?!
На осторожный вопрос Буденного с просьбой объяснить суть дела, Сталин заметил, — Э, нет, Семен, так не пойдет. Дело настолько важное и ответственное, что, или ты, как храбрый человек, соглашаешься не глядя, и тогда сразу получаешь всю информации, или идешь и дальше кукуешь в резерве до следующей оказии. Дело настолько важное и секретное, что даже я не имею права рассказывать тебе о нем, без твоего согласия на участие в этом деле. — Ну?! — видя нерешительность Семена Михайловича, он добавил, — Не бойся, ни на Кушку, ни на Чукотку мы тебя загонять не будем, дело боевое, это я тебе сразу говорю. Тем более что ты в Гражданскую в тех краях уже воевал.
И тогда Маршал Советского Союза, Буденный Семен Михайлович, 1883 года рождения, русский… по кавалерийски махнул рукой, как рубанул шашкой и сказал, — Я согласен! — в резерве Ставки герою Гражданской войны сидеть надоело, хотелось настоящего дела.
— Хорошо, Семен, слюшай — Сталин вытащил из коробки папиросу "Герцеговину Флор" и стал медленно крошить ее в трубку, — Товарищ Буденный обстановка на фронтах требует срочно сформировать конно-механизированный корпус нового типа… Ты не ослышался, не конный, не механизированный, а именно двойной… Конно-механизированный. Возьмешь из резерва Ставки на Юго-Западном направлении, три кавалерийских дивизии и две танковые бригады из легких танков Т-60… Корпус должен быть готов к бою через десять дней. Перед корпусом будет поставлена задача особой важности, приравнивающая его действия к фронтовому масштабу. Нет, Семен, фронт тебе прорывать не придется, это для тебя сделают другие, люди, причем с обратной стороны. Твоя задача будет войти в чистый прорыв и устроить немцам такую же веселую жизнь, какую ты устроил полякам в двадцатом, помнишь?
— Глубокий рейд, — кивнул Буденный, — скажи, Коба — Где, и на какую глубину?
Сталин подошел к висящей на стене карте, и ткнул остро отточенным карандашом сначала в точку под названием Изюм, а потом в Мелитополь. — Вот отсюда! — Вот сюда! Твоя задача состоит в том, чтобы Клейст не смог отвести за Днепр ни одного танка, орудия или солдата, вся его первая танковая группа должна навечно остаться в наших степях. В этом тебе поможет бригада полковника Бережного, которая очень успешно показала себя при освобождении Крыма…
— Коба! — воскликнул Буденный, от возмущения встопорщив усы, — Как бригада может помочь корпусу, тем более усиленному почти до армии?!
— Эта — может, Семен! — сказал Сталин, выбивая пепел из трубки, — Рано или поздно ты все равно узнаешь, так что слушай… Вечером четвертого января, нежданно-негаданно, в Крыму, объявились наши дальние родственники, троюродные внучатые племянники… — дальше Семен Михайлович услышал краткую фантастическую историю, которые обычно приходят в головы писателей-фантастов, вроде Герберта Уэллса.
Утром восьмого января Семен Михайлович уже прибыл в район станции Купянск, куда к полудню подошел первый эшелон одной из кавалерийских дивизий, прибывшей из района формирования, расположенного где-то в Сибири. Даже будучи занятый процессом сколачивания корпуса, Семен Михайлович не забывал о том разговоре в Кремле, и внимательно ловил любую информацию о том, что происходило в Крыму и на Черном море вообще. Плюс к тому, маршалу СССР в ходе войны удалось узнать то, что простые граждане СССР смогут узнать через двадцать, пятьдесят или семьдесят пять лет соответственно… Картина получалась и захватывающей, и пугающей одновременно.
А уж когда этот Бережной, со своим ОТМБ-1 ОСНАЗ РГК, выскочил из Перекопа, как чертик из табакерки, и пошел на север, по дороге, походя затоптав Гудериана вместе со всеми его дивизиями. В этот самый момент Семен Михайлович понял — пора! И точно, теперь Сталин звонил ему по два раз в день, вникая в каждую мелочь подготовки корпуса к рейду. По его же приказу танковым бригадам были приданы мобильные мастерские, укомплектованные рабочими автозаводов и механиками машинно-тракторных станций. Шестнадцатое, семнадцатое, восемнадцатое, девятнадцатое число прошли в страшной суете. Бережной шел на север, громя немецкие тылы, проткнув немецкий фронт, как шашка, воткнутая в живот супостата. Ну, а Василевский, сменивший Тимошенко, Буденный, Малиновский, и сотни тысяч людей, сами того не зная, готовились к первой операции Красной Армии на окружение и полное уничтожение противника.
Вечером девятнадцатого в штаб Юго-Западного направления пришло известие — Бригада Бережного заняла Лозовую. По прямой от Лозовой до Изюма всего 65 км. Остался последний рывок. В течении ночи, 1-й конно-механизированный корпус маршала Буденного скрытно покинул район сосредоточения в районе Купянска, и занял исходные позиции в непосредственной близости к фронту.
В шесть часов утра, еще в полной темноте, Семен Михайлович прибыл на НП дивизии, оборонявшейся южнее Изюма. Чуть позже туда же подъехал генерал-лейтенант Василевский. Все ждали семи часов утра.
Прорыв фронта "с обратной стороны" не походил ни на что, ранее известное. Просто в сероватой предутренней мути на воздух взлетел один из немецких дотов. За ним второй, третий, четвертый… Невидимые отсюда самолеты, бомбили немцев тяжелыми бомбами с высоты в несколько километров. Необъяснимым образом все бомбы точно попадали в цель, разрушая самые мощные очаги немецкого сопротивления. Через четверть часа самолеты улетели, оставив после себя три десятка дымящихся воронок на место дотов. Далее операция по прорыву фронта продолжилась налетом винтокрылых штурмовиков, которые еще разок прошлись по руинам опорных пунктов огненной метлой… Потом в кармане у генерал-лейтенанта Василевского что-то запищало, и он вытащил наружу продолговатую коробочку из черного эбонита, чуть побольше пачки сигарет. Неожиданно коробочка рявкнула сиплым простуженным басом с мягким южнорусским акцентом, — Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант, здесь майор Рагуленко… Будем на месте через пару минут!
— Рация? — подумал Буденный, — Неужели возможна сделать такую маленькая? — Наверняка от "внучатых племянников".
— И ты будь здоров, товарищ майор, — чему-то улыбнулся Василевский, — много немцев-то перебил?
— Та, я от самой Чаплинки в головном дозоре прошел, товарищ генерал-лейтенант, у меня с немцами получается право первой ночи. — коробочка засмеялась, — Это как в анекдоте, "меняем третий забор". — Короче, товарищ генерал-лейтенант, — мы начинаем. — Конец связи.
Через несколько минут полуразрушенные и приведенные к молчанию вражеские опорные пункты с тыла атаковала подъехавшая на танках и немецких полугусеничных тягачах пехота в белых камуфляжных халатах. Причем, Буденный не поверил своим глазам — на танках были красные немецкие "фартуки" со свастиками…
Генерал-лейтенант Василевский, наверное, тоже не понял происходящего. Он снова вытащил свою рацию, — Майор, что за дрянь ты напялил на свои БМП?
— Новая фишка сезона, — ответил майор Рагуленко, — товарищ генерал-лейтенант, это называется — "верни немцам долг за Бранденбург". Сейчас, через пять минут, быстренько всех вырежем и готово…
Добивание гарнизонов опорных пунктов продолжалось чуть больше пяти минут. Еще через несколько минут на той стороне возле небольших железных ящиков начали возиться люди… Потом с грохотом в немецких и наших минных полях возникли четыре широких прохода примерно десятиметровой ширины. Полоса свободная от мин была отмечена черной взорванной землей.
Пора! — Поправив на боку шашку, Семен Михайлович Буденный пошел в прорыв, навстречу своей новой судьбе.
Президент США обращался к своему другу и личному представителю Гарри Гопкинсу чаще всего тогда, когда предстояло принять важное решение. Так было, и на этот раз. Пару дней назад Рузвельт получил очень важную информацию из России. В донесении исполняющего обязанности посла Соединенных Штатов в СССР шла речь о событиях, которые коренным образом могли изменить ход боевых действий на советско-германском фронте. А, следовательно, и повлиять на судьбы всего мира. Для президента не было секретом то, что только русские могли сокрушить мощь чудовищной военной машины Гитлера. Английская мышиная возня в Северной Африке, где "томми" играли в пятнашки с "джерри" вокруг пальм и барханов, не могла идти ни в какое сравнение с тем, что происходило зимой 1941–1942 года под Москвой. Именно там решалась судьба всего мира. Об этом Рузвельт мог судить по рассказам Гарри Гопкинса, который в самый трудный для Советов момент побывал в Москве, где встречался с самим Сталиным.
Именно поэтому Рузвельт решил срочно вызвать в Белый дом Гарри, чтобы в беседе с ним попытаться разобраться в своих сомнениях, возникших у него после прочтения послания 2-го помощника американского посла Льюэллина Томпсона. Сам посол, Лоуренс Штейнгарт, напуганный немецким наступлением, сначала сбежал в Куйбышев, а потом, после серии панических телеграмм, был отправлен послом в Турцию.
Горри Гопкинс выглядел неважно. Похоже, что несмотря на то, что два года назад операция по удалению раковой опухоли прошла успешно, смертельная болезнь не оставила Гарри, и медленной подтачивала его силы. Но Гопкинс был человеком сильным. Нет, не в физическом плане, а в духовном. Он не сдавался, и боролся со своим недугом.
— Как твое самочувствие, Гарри, — участливо спросил президент у своего друга.
— Френки, надеюсь, что ты вызвал меня в Белый дом не для того, чтобы поговорить о состоянии моего здоровья, — ответил Гарри Гопкинс.
— Конечно, Гарри, ты не ошибся. — Ведь ты прекрасно знаешь, что к твоей помощи мне приходится обращаться тогда, когда нужно разузнать то, чего не смогут заметить эти надутые индюки из Госдепа. — Вот почитай, что прислал мне из Москвы Томпсон. И вот еще — это раздобыли наши парни из военно-морской разведки через Турцию. — Ознакомившись в первый раз с этими документами, я подумал, что все они тронулись рассудком, или начали злоупотреблять крепкими напитками. Почитай, Гарри, и скажи, что ты обо всем этом думаешь? — С этими словами Рузвельт протянул Гопкинсу пакет из плотной бумаги.
Гарри Гопкинс сел за столик в Овальном кабинете, достал из пакета текст донесения помощника посла, несколько довольно неразборчивых фотографий, и сопроводительную записку, написанную военно-морским атташе США при посольстве в Турции. Отложив фото в сторонку, он стал читать. По ходу чтения Гарри несколько раз удивленно хмыкал, озадаченно тер затылок, а закончив изучать бумаги полученные из Москвы, принялся рассматривать фото и читать приложенное к ним донесение. Потом Гопкинс пристально посмотрел на президента.
— Слушай, Френки, а не подсунули ли русские нашим парням очередную дезу? — Я знаю, что они большие мастера пускать пыль в глаза. — Уж больно тут все смахивает на сказку. — Что-то вроде волшебной Страны Оз, из которой появились корабли под военно-морским флагом Российской империи, и моряки с погонами, от которых большевиков должно трясти, как раввина, увидевшего кусок ветчины.
— Нет, Гарри, все это есть. — сказал Рузвельт, — мы перепроверили эти данные по каналам нашей разведки. Все сходится. Эта таинственная эскадра существует, от нее крепко досталось парням Геринга и 11-й армии Манштейна, которая совсем уже была готова взять Севастополь. И вот, вместо блестящей победы эта армия потерпела полное поражение, а сам Манштейн сейчас сидит в подвале на Лубянке, где с ним ведут душеспасительные беседы "богословы" из ЧК.
— Из НКВД, — машинально поправил президента Гарри Гопкинс. — Слушай, Френки, но если это все правда, то тогда Советская Россия за год — полтора сможет окончательно победить Гитлера, и стать полной хозяйкой в Европе. Англия — не в счет. Ей уже никогда не быть достойной соперницей России. Франция — та с задранной до ушей юбкой покорно лежит под немцем, и лишь иногда слабо попискивает голосом маршала Петэна, заклинающего своих почитателей беречь семейные ценности и покорно выполнять все требования оккупантов. Ну, а мы, мы просто не сумеем и не успеем что-либо сделать в Европе для того, чтобы нас пригласили за стол победители в войне. Тем более, сейчас, у нас есть куда более насущные вопросы — проклятые джапы с удивительной легкостью захватывают колониальные владения британцев, французов и голландцев. Да и нам от них достается изрядно. Боюсь, что Филиппины мы уже потеряли. — На очереди Гавайи?
Нас спасает только то, что у японского командования глаза разбегаются во все стороны: Индия, Австралия, Гавайи, Аляска… У русских есть поговорка, что-то вроде "за двумя кроликами погонишься, ни одного не поймаешь…" Если они и дальше продолжат в том же духе, то у нас есть шанс, успеть мобилизовать всю нашу промышленность и задавить джапов. Но без помощи русских война на Тихом океане затянется, года до сорок восьмого-пятидесятого. А если им удастся выбить кузенов из Индии, то и того больше…
— Гарри, ты как всегда прав. — Поэтому, я прошу тебя, как своего друга, снова слетать в Москву и попытаться разговорить Сталина. Я хорошо понимаю, что это нелегкая задача, и Дядюшка Джо умеет хранить тайны.
— Кстати, Гарри, — Рузвельт достал длинный мундштук, вставил в него сигарету, и закурил, — после ознакомления с примерно такой же информацией, старину Винни хватил удар. — Гопкинс удивленно посмотрел на президента. — Да-да, Гарри, я не знаю чего там напридумывали аналитики из SIS, но сэр Черчилль не смог пережить всего этого. А ведь он много чего повидал на свете, воевал, был в плену у буров, готовился к расстрелу. — А вот этого не пережил. Нашей разведке удалось узнать, что его последние слова были о "Втором Пришествии".
Поэтому-то ты должен точно выяснить — что происходит на Черном море, откуда взялись там новейшие корабли, включающие авианосец, самолеты с совершенно фантастическими летными характеристиками, и что кроется за этим маскарадом с погонами и царским военно-морским флагом. Например, "джерри" на полном серьезе подозревают нас в организации всего этого. Можешь обещать Сталину все, что угодно. Во-первых, обещания — это только слова, и потом можно будет от этих слов отказаться под любым благовидным предлогом. А, во-вторых, как мне кажется — а ты знаешь, Гарри, интуиция меня редко подводит, — все затраты потом окупятся сторицей, если мы разгадаем секрет этой эскадры, и сможем получить доступ к новейшим технологиям.
Но пряником их помани лишь тогда, когда они, как тебе покажется, пойдут нам навстречу. А если нет, покажи кнут — намекни, что помощь по ленд-лизу может быть ограничена. Или прекращена вообще — ссылайся при этом на наши трудности на Тихом океане. Хотя, черт, без русских нам с джапами в разумный срок не справиться. Если они не поддадутся на твой шантаж, тогда начинай разговаривать с дядей Джо серьезно. В крайнем случае, меня устроит если по итогам этой войны Россия и Америка станут двумя равновеликими государствами. Мы в западном полушарии — они в восточном. Доктрину Монро официально еще никто не отменял.
— Но, Френки, — возразил Гопкинс, — тогда мы должны списать кое-что с баланса наших английских кузенов. Если война в Европе не принесет нам дивидендов, то зачем вкладываться в нее?
— После кузенов останутся Канада и Австралия, — выморочное имущество. — Рузвельт затянулся папиросой, — Индию Дядюшка Джо наверняка захочет для себя за помощь против джапов.
В общем, пора в дорогу, Гарри. Сегодня вечером тебя ждет самолет, на котором ты вылетишь в Москву. Короче торгуйся за каждый цент, и да прибудет с тобой Господь.
После почти суточного марша передовые части 6-й армии вошли в Лозовую. Было раннее утро, еще не рассвело. Станцию, обороняли всего два батальона мехбригады ОСНАЗ генерал-майора Бережного, но еще вчера вечером введенные в прорыв в первом эшелоне части 6-го кавкорпуса, перерезали железную дорогу в тылу у немецкой группировки штурмующей Лозовую. Почуяв запах паленого, немецкая пехота, бросая тяжелое вооружение, стала стремительно откатываться на рубеж реки Орель. Дорога на Павловград для них была закрыта, станцию и железнодорожный мост оборонял арьергардный комендантский батальон НКВД из состава все той же мехбригады.
А вот у ОСНАЗовцев этого самого тяжелого вооружения — горы. Пока ехал по станции видел что все свободное место заставлено техникой. Обычной пехоты нет, только моторизованная. И не на полуторках или Зис-5, а на новейших пехотных танках и трофейных немецких полугусенечных тягачах. Даже артиллерия у них не на конной, и даже не на механической тяге, а самоходная. Способна идти прямо в боевых порядках танков и мотопехоты… По названию бригада, а присмотришься — по мощи корпус или даже поболее… Да и люди особенные, ведут себя спокойно, не суетясь, кажется, что у половины бойцов немецкие ручные пулеметы. Победители Манштейна и Гудериана, как-никак.
Эмка остановилась у здания станционного вокзала. Именно здесь, как мне сказали на КПП, и находится штаб бригады. Часовой в белом камуфляжном масхалате, проверил мои документы и привычно козырнул. На вопрос — Как найти генерал майора Бережного? — Часовой только махнул рукой. — Зайдите, товарищ генерал майор, и сами все увидите. В крайнем случае — спросите.
Внутри было светло, людно, шумно, где-то тарахтел дизель. Я остановился, не понимая — куда я попал. Дело в том, что почти половина присутствующих имели вполне белогвардейский вид из-за наличия на плечах погон. Тем не менее, другая половина представляла из себя командиров РККА, которые не обращали никакого внимания на снующих повсюду поручиков, подпоручиков и штабс-капитанов. Более того, я увидел в этой плотной группе и нового командующего Юго-западным направлением генерал-лейтенанта Василевского. Он-то как сюда успел попасть? Василевский стоял и разговаривал с невысоким худощавым офицером возле стены, где до войны висело расписание поездов, а сейчас была растянута огромная карта района боевых действий.
Штабные операционисты со стремянок наносили на карту текущую обстановку. Вглядываюсь в карту, и захватывает дух. Да, плохи дела у немцев, 17-ю армию Гота бригада ОСНАЗа нашинковала мелкими ломтиками. Разгромлена станция Синельниково, захвачены и удерживаются станции Павловград и Лозовая… А ведь там были все немецкие армейские тылы. Подъезжал — видел, все пути на станции забиты вагонами с германской маркировкой. И судя по карте, конно-механизированный корпус Буденного, форсировавший фронт прямо перед нами, уже подходит к Павловграду, форсируя реку Самару по удерживаемым осназовцами мостам, и после краткого отдыха двинется на Синельниково. Следом за ним движется 5-й кавкорпус Гречко, который за Павловградом должен повернуть на Сталино вдоль левого берега реки Самары. Все это я ухватил за какие-то секунды, лишь только увидев карту. А уже в следующее мгновение, генерал-лейтенант Василевский поднял глаза, и заметил меня.
— Авксентий Михайлович, — подозвал он меня к себе. — Знакомьтесь, генерал-майор Бережной Вячеслав Николаевич, командир мехбригады ОСНАЗА. — Мы пожали друг-другу руки. — Авксентий Михайлович, необходимо как можно быстрее сменить людей Вячеслава Николаевича на позициях. Здесь они свое дело сделали, и позарез нужны нам в другом месте… В кратчайший срок необходимо перебросить не меньше полка на Павловград…
— Товарищ генерал-лейтенант, — вскричал я, — люди устали, просто с ног валятся. Сутки на ногах, сюда шли, думали дойдем — хоть отдохнем…
— Александр Михайлович, — как-то по свойски обратился Бережной к Василевскому, — а что если я дам товарищам сотню трофейных тягачей? С отдачей разумеется. Думаю часа за два — два с половиной, доставим полк до Павловграда. По пути еще и выспятся. Вон у Буденного конники на марше в седлах спать умудряются. Или другой вариант — тут на путях пустой немецкий товарняк. Пути мы не разрушали. Прицепим паровоз и домчим вообще за час…
Василевский кивнул, — Второй вариант лучше, Вячеслав Николаевич, ваша бригада, причем собранная в кулак, срочно нужна нам под Славянском. Пока там, под Новоявленкой, только ваш танковый батальон, и один механизированный батальон морской пехоты. А этого мало. Один мехбатальон, еще не вернулся после обеспечения прорыва 6-го кавкорпуса из-под Савинцов… Штаб, артиллерийское хозяйство и два мехбатальона пока здесь. Майор Санаев со своими вообще застрял в Павловграде. Так что сдавайте позиции Авксентию Михайловичу, и переносите тяжесть операции в район Краматорск — Артемовск. 37-ю армию надо тоже выпускать на простор. Да, у вашей разведки есть какие-нибудь известия о том куда передислоцировался штаб 17-армии, и сам генерал Гот.
— А никуда… — Бережной махнул рукой, — в ночь перед прорывом через Барвенково, где дислоцировался штаб Гота, прошел батальон майора Рагуленко, который в своей излюбленной манере — не глядя, набросал трупов, и умчался дальше, вскрывать для Красной армии линию фронта. Дело было в два часа ночи, и Гот со своими штабными так и остались валяться на огородах в одних подштанниках. У этого Рагуленко не даром прозвище еще со старых времен — Слон, давит не глядя… — оба засмеялись.
А потом генерал-майор Бережной вызвал подполковника Юдина, и прикрепил его ко мне для содействия на время передачи позиций. Как наша армия те позиции в районе Лозовой-Павловграда заняла, так и сражалась на них, пока после ликвидации группировки Клейста в середине февраля, к Днепру не начал выходить весь Южный фронт. Бригаду ОСНАЗа, как мне стало известно, перебросили под Славянск, который и был взят к исходу 22 января, когда конно-механизированный корпус Буденного уже рубил и давил немцев под Запорожьем, а перешедший в наступление Крымский фронт занял левобережье Днепра южнее Каховки.
Очень сильно нам помог совет генерал-майора Бережного собирать на поле боя и брать на вооружение немецкие пулеметы. Благодаря этому наша пехота легко отбивала атаки немецкой пехоты, которую в силу крайнего истощения не могли поддержать их танки и авиация. В те горячие дни нас так и не смогли сдвинуть с тех рубежей, которые нам оставили бойцы ОСНАЗа. Наши бойцы их еще расширили и углубили, в результате чего смогли вполне успешно выполнить боевую задачу, отбивая одну атаку немцев за другой.
Вместе с танкистами майора Деревянко мы ворвались в этот населенный пункт на рассвете. Со стороны Барвенково вот-вот должны были подойти передовые части 1-го кавкорпуса генерал-майора Пархоменко, может, того самого, который, герой гражданской войны… Вспоминаю нет, не того. Того звали по-другому, да погиб он в 21-м в бою с махновцами. Но и этот на Гражданке у Буденного до комполка дослужился, а значит тоже, того, герой. Хотя, по моему скромному разумению, на такой паскудной войне, как Гражданская, не может быть героев. То ли дело сейчас!
Кроме 1-го кавкорпуса в наш район должна выйти и 15-й танковая бригада полковника Колосова. Именно им мы и открыли дорогу, с дальнейшей задачей совершить охват Славянской группировки противника через Краматорск и Артемовск.
День обещает быть жарким, естественно, в чисто боевом смысле. Мы тут должны перекурить, осмотреть технику, дождаться товарища Пархоменко, чтобы в село в наше отсутствие не проникла какая дрянь, и к полудню перерезать железную и шоссейную дорогу Краматорск-Константиновка в районе разъезда Дружковка. Из Сталино, которое в наше время именуется Донецком, в направлении Славянска все время идут подкрепления. А вот это безобразие командование требует прекратить любой ценой.
Ночью по колоннам работали вертушки, да так, что любо-дорого было смотреть — зарево было видно километров за пятьдесят. Мы думали — бензовозы горят, а оказалось — танки. Какой дурак привязывает над моторным отсеком бочки и канистры с бензином? — Спросил майора Деревянко — так и есть, немцы возили горючее таким экзотическим способом, по крайней мере, в начале войны. Когда канистры, а когда и бочки.
Вот их наши летуны их и наказали за нарушение правил пожарной безопасности — просто прочесав колонну с кормовых углов из пулеметов… Говорят, все "Штурмы" обратно привезли, ни один не понадобился, сгорели немцы на собственном горючем. Но это не последняя колонна, да и пехоту с артиллерией так просто не возьмешь. Пока ждем кавалеристов, механики проверяют ходовую часть, а мы с ребятами решили прогуляться по поселку.
Первое впечатление — мертвая тишина. Нет обычного для деревенских мест собачьего лая. Ведь, как это бывает обычно, пробежала кошка, и весь собачий бомонд в полный голос обсуждает это событие. А тут нет ничего, проклятые фашисты перебили всех тузиков и шариков. И правду писали, что немцы собак ненавидят больше, чем евреев и комиссаров, вместе взятых.
Под сапогами хрустит снежок, мороз градусов десять. На площади перед сельсоветом обычный для истинных арийцев "аттракцион" — виселица. Вот она культура, которую нам несут европейские цивилизаторы. Обычно мы снимали казненных подпольщиков, красных командиров и просто людей, недовольных новых порядком, и отдавали тела для погребения местным жителям.
А их место на виселице потом занимали всякие бургомистры и полицаи. Причем, доказательств их преступной деятельности было больше чем достаточно. Так что трибуналу не особенно много приходилось напрягаться. Время военное, сотрудничество с оккупантами — налицо, так что — милости просим в петлю. Прочувствуйте сами на своей шее, что чувствовали те, кого вы с таким холуйским рвением казнили, выслуживаясь перед хозяевами. И не получат они за это десять лет лагерей, как другие "жертвы сталинизма", и не будут потом рассказывать доверчивой молодежи об "ужасах ГУЛАГа". Особую ненависть вызывали всякого рода "переметнувшиеся", то есть бывшие сотрудники партийных и государственных органов СССР, перешедшие на службу нацистам. Танкисты мне рассказали, что после нас в Барвенково одного такого подвесили не за шею, а за ноги. Долго сдыхал собака.
Там же был штаб 17-й армии Гота, а я и не заметил. Темно было, проехал, всех подавил, пострелял, и двинулся дальше к фронту. А танкёры Деревянко туда после нас вышли, и навели порядок. В этом населенном пункте находился офицерский бордель, куда фрицы собрали наших самых красивых женщин из числа военнопленных. Насиловали их там страшно.
Подходим к сельсовету, а стало быть и к виселице… С сельсовета немецкая тряпка уже сорвана. И развевается над ним наш советский флаг. Под виселицей рядком на снегу четверо казненных. Двое мужчин, женщина и ребенок. У женщины с ребенком таблички "юде", у мужчин — "партизан". Европейская культура во всей ее красе. Даже трудно понять, как долго они тут провисели — зима.
Капитан Топчиев, командир разведвзвода в моем батальоне, а по совместительству военный дознаватель, приносит нам на подпись три дела. Вот они голубчики, топчутся под виселицей, двое в штатском с белыми повязками, и немецкий офицер, длинный как жердь. Они по идее и должны занять под перекладиной место честных советских граждан. Но, нельзя — таков закон, который требует, чтобы этих гадов судили. Хорошо хоть пгавозащитников тут нет. А немец-то как попал в эту компанию? — Читаем. — Так, бургомистр, начальник полиции, показания односельчан… В топку обоих, в смысле, под трибунал. Подписываем дела, почти не глядя. Так, немец… Рихард Ратцингер, обер-лейтенант, изнасиловал тринадцатилетнюю Люду Афанасьеву, а когда мы ворвались в село, то застрелил ее, и попытался скрыться. Был опознан среди военнопленных родителями девочки. Конечно и, безусловно, герр Ратцингер никакой не военнопленный, а банальный убийца и насильник малолетних. И ничего, что в РФ для этих уродов нет смертной казни — здесь-то есть.
Подписываем и эту бумагу. И теперь, "по уставу", мы должны доставить этих уродов в Лозовую, где сейчас находится штаб Юго-Западного фронта и все его службы, включая и трибунал. А это простите шестьдесят километров по прямой, и больше ста со всеми дорожными загогулинами. Транспорта для перевозки арестованных у меня вообще нет, что мне теперь для этих гадов вертушку вызывать? — А не жирно будет? — Подзываю к себе капитана и излагаю ему свои соображения. В ответ он кивает, согласен значит, что с доставкой арестованных в трибунал у нас напряженка.
Тогда я сделал капитану предложение, от которого он не мог отказаться. — Товарищ капитан, не лучше ли будет, если немец, к примеру, нападет на конвой, а эти два холуя немецких попробуют в это время бежать? — Капитан кивнул. Решительным шагом, Топчиев подошел к обреченной троице и приставил свой ППД к солнечному сплетению обер-лейтенанта
Ух, как завыл, задергался юберменш, когда понял что его сейчас, того… Ему-то фюрер совсем другое обещал. Ничего — придет час, мы и его фюрера достанем. Бойцы Топчиева распутывают герру Ратцингеру руки, тот пытается немеющими пальцами схватиться за ствол автомата… Короткая очередь в упор — готов! Бойцы пинками посылают двух изменником в забег без финиша, и через несколько секунд стреляют им в спину. Все, приговор приведен в исполнение. Мы только начали свой освободительный поход, а по пути до Ла-Манша у ребят будет богатая и обширная практика. Надо перебить еще столько всякой сволочи, что выслуживалась перед оккупантами.
Через несколько минут читаю объяснительную капитана о произошедшем ЧП с арестованными. Он там пишет, что эти гады напали на конвой с целью захвата оружия и пытались бежать. Подписываюсь. Трибуналу меньше работы, да и лишние бумаги плодить ни к чему.
Конники Пархоменко, их передовой кавполк, вошли в поселок ближе к десяти часам утра. Сам генерал-майор Феофан Агапович Пархоменко был в первых рядах. Обменявшись с ним приветствиями, мы передали кавалеристам позиции, а сами на полном ходу рванули к Дружковке. Двадцать пять километров по снежной целине.
Вышли мы на позиции удачно, то есть своевременно. Со стороны Сталино к полустанку подходит огромная колонна мотопехоты, самоходок, артиллерии. Жирная черная змея из грузовиков и тягачей четко была видна на белом снегу. Разворачиваемся в боевой порядок, сначала танки, потом БМП, а уж потом тягачи с пехотой. Танки и БМП открывают огонь по немцам с двух километров. Ахт-Ахтов в этой каше, кажется, нет, так что занятие сие почти безопасно. Рвутся снаряды, пылают грузовики. Немецкие расчеты пытаются отцепить и развернуть орудия, но попадают под прицельный огонь наших автоматических пушек. Стреляют из своих 30мм пушек по наземным целям и сопровождающие нас "Панцири".
Несколько минут такого обстрела, и вот звучит команда "вперед". Танки рвут с места, следом трогаются БМП и полугусенечники. Несколько уцелевших "колотушек" открывают по нам огонь, но их быстро давят. Кажется, у одной тридцатьчетверки сбита гусеница, еще одна застыла неподвижно, но не горит. Стараемся выжигать эту дрянь из автоматических пушек. По счастью фаустпатрон немцами еще не изобретен, так, что пехота перед нашими танками почти бессильна, а позади нас разворачивается наша родная пехотная цепь и ревет флотская "полундра". Аллес!
Танки дошли до дороги, и начинается бойня. Суки! — А как они наших так же в сорок первом давили? Потом туда же сваливаемся мы, начинается куча мала. Убегающих и отстреливающихся перебили, сдавшихся почти не было. На небольших бугорках справа и слева от дороги начали оборудовать опорные пункты. Ротные саперы трофейными тротиловыми шашками рвали мерзлую землю, глубина промерзания — до 30 см. Дальше стало легче, бойцы вгрызались в землю по уши, ибо только это сделает нашу оборону неприступной, если Клейст бросит сюда еще подкрепления. В конце концов, он только начал скрести у себя по сусекам. Здесь, на этих позициях мы будем ждать сбора бригады, потом сдадим их 255-й стрелковой и рванем дальше.
Сражение за Дружковку теперь должно войти в анналы военной истории. Вообще-то я шучу, но в каждой шутке есть доля истины. Рубка идет страшная, пожалуй, блекнет даже наше дело под Саками. Клейст бросает к Славянску все, что может найти под рукой. Но в нашей редакции событий времени и сил у немцев куда меньше.
Во-первых, операция развивается значительно быстрее, а ночной разгром штаба 9-й армии в Барвенково привел к тому, что управление войсками было утеряно, и начался хаос. Bashka__7 для Spaces.ru При этом наши умудрились потерять командующего армией генерала Гота. То, что он не ушел живым — это точно. Скорее всего, его неопознанный труп лежит в чьем-то огороде в одной ночной рубахе. Кроме того, в захваченной нами Лозовой находились все тыловые службы армии Гота. В том варианте истории у немцев было почти две недели на эвакуацию тылов в Павлоград и Синельниково. А наш удар из глубины их собственных тылов лишил их, как раз, в первую очередь всех запасов.
Зато мы пополнили свои запасы патронов под трофейные пулеметы, рембатовцы разжились запчастями к трофейной технике. У нас с товарищем Сталиным уже был разговор на эту тему. Трофеи — это паллиатив, вынужденная мера. Необходимо иметь свою технику аналогичного назначения, приспособленную к нашим условиям. По снежной целине этот полугусенечник, не идет — вязнет. Сначала трассу для него должны укатать танки и БМП, а уж потом он сможет по ней пройти. Наступит весна и, как я понимаю, станет еще веселее. Но сейчас речь идет не о мобильности.
Уже двенадцать часов мы насмерть стоим под этим разъездом, перемалывая все, что бросит против нас Клейст. Передо мной лежит карта, и синие стрелы на ней направлены в сторону Славянска. Как и в тот раз, Клейст перебрасывает резервы на север, чтобы удержать за собой этот железнодорожный узел. Только мы опередили его в темпе и сумели перерезать и шоссейную и железную дороги. Сейчас на позициях… Нет, смотреть это дело надо своими глазами.
Набрасываю на плечи свою "осназовскую" утепленную куртку, и выхожу из штабного кунга. Если верить пленным, то немцы нас уже начали узнавать именно по нашему камуфляжу. И если свидетелей наших крымских похождений почти не осталось, то тут масштаб совсем иной, мы слишком заметны. Надо будет или всю Красную армию переводить на нашу форму, или нам примерять их ватники и командирские полушубки. Три бойца личной охраны, закрепленных за мною майором госбезопасности Санаевым, тенью двинулись за мною следом. Положение обязывает
Комбата-4 я нашел на его НП, который находился прямо перед разъездом у железнодорожной насыпи. Несмотря на наступившую темноту, а может быть и благодаря ей, бойцы с тяжелым хеканьем продолжали зарываться в землю. Бойцы, бойцы, бойцы… пятнистые куртки морпехов из будущего, черные бушлаты черноморских моряков… Но больше всего ватников цвета хаки бойцов из подкрепившего нас после полудня полка 255-й стрелковой дивизии.
Мы вместе отбивали немецкие атаки, а ближе к вечеру один раз даже дошло до того, что пришлось резаться на штык с озверевшими немецкими гренадерами. Это была их последняя атака за сегодня. Никогда не верил, что немцы ходили в атаку пьяными… Теперь убедился — ходили. А вот ответная контратака была откровенной дуростью. Когда немцы, не выдержав схватки, дрогнули и побежали, бойцы нашей бригады подхватив своих раненых и убитых, заучено скатились в окопы, готовые проводить противника свинцом. Мы не зря готовились к этой операции — прошедшие наш учебный лагерь под Армянском черноморские моряки нас не подвели, не поддались первому порыву, а дисциплинировано выполнили команду. Когда наши бойцы уже были готовы открыть огонь, то с ужасом и отчаяньем увидели, что наша героическая пехота, двадцатилетние стриженые пацаны, уставив перед собой винтовки с примкнутыми штыками, погнались за убегающими фашистами. Немецкие пулеметчики на флангах не упустили своего шанса — пулеметный перекрестный огонь — это страшно. Особенно страшно то, что с военной точки зрения эта дурацкая контратака была ни к чему. Из более чем сотни бойцов, вернулось не больше десятка. И среди них — тот самый капитан, который и устроил этот кошмар.
Как сейчас помню, прямо в окопе, на глазах у бойцов, я его по морде — хрясь! С моей спецподготовкой мог бы убить сразу, поэтому старался сдерживаться.
— Тебе, — спрашиваю, — сука позорная, кто такой приказ давал? — Поднял за шиворот, глаза шальные, морда в крови, и еще раз добавил — с другой стороны, для симметрии.
Тут и Санаев прибежал на шум, Леонид наш, Ильич, тоже. А где майор ГБ появляется, там шум превращается, и сразу наступает тишина и благолепие. Вот так воспоминание…
Майор вежливо поинтересовался — в чем тут дело, что за шум… Я, честно говоря, так впервые сорвался. Наши выучены, а у моряков с дисциплиной куда лучше — на море без этого нельзя. Ну, я и сорвался, — Я, - говорю, — каждого бойца берег, даже одного за сотню — немцам жирно будет! — А этот козел свежую роту непонятно зачем под пулеметы… Герой хренов!
Через час был трибунал, и капитана расстреляли… И поделом! — Будь на его месте молоденький лейтеха, ну, дал бы в морду, ну, обматерил бы, ну, заставил бы писать восемьдесят шесть похоронок с приложением высокохудожественного письма. Но капитан — кабан матерый, должен понимать, что не в войну играет. Такому если власть дать — потом наплачемся. Ладно, помер Трофим, ну и хрен с ним!
С командиром полка я потом поговорил серьезно. Или он пляшет вместе с нами, или никакого дела не выйдет. Их нам придали для усиления, а не для исполнения номеров художественной самодеятельности со смертельным исходом. Пусть спасибо скажут, что выпал глубокий снег и без дорог немец вязнет. Вы спросите — откуда снег? — Отвечу. — Дожди, которые шли под Саками, здесь обернулись снегом по пояс, и немец вынужден тупо переть вдоль дорог. Тем более, что все попытки движений по целине тут же засекались нашей авиаразведкой, и хитрецы получали "горячий привет" с воздуха. Причем не обязательно от наших.
По моему совету, Ставка, а точнее Сталин, перебросили из Средней Азии несколько штурмовых авиаполков вооруженных И-153 последних серий. Как истребитель И-153 устарел в корне, но как штурмовик он еще на что-то годился. 8 РС-82, четыре скорострельных пулемета ШКАС. По бредущей в колоннах пехоте самое то… Бронирование никакое, зато по маневренности у земли эти бипланы уступает только ударному вертолету. И одно правило, которое вбивалось командирам полков и эскадрилий — только одна атака на предельно малой высоте! Обкидали колонну эресами, простегали из пулеметов и домой. На второй или на третьей атаке вас запросто собьют к чертовой матери. А завтра — кто полетит бомбить и штурмовать — Пушкин? Если остался БК, то лучше найди еще каких-нибудь непуганых несчастных, и оторвись на них.
Тот, кто следовал этому нехитрому правилу, тот выжил и летает. Остальным — не повезло! Ведь летчик-штурмовик он, во-первых, атакует на такой высоте, что парашют использовать нельзя — слишком низко. А, во вторых, приземляться придется рядом с только что атакованными немцами… Лучше сразу застрелиться — над сбитыми пилотами фрицы лютуют страшно.
Правда, бывают и счастливые случаи. Вот, вчера, пара из Ка-52 и Ка-29 возвращалась с охоты: командирские легковушки, штабные автобусы, посыльные мотоциклисты — эти особенно. Ведь наша РЭБ работает, радиосвязь мы Клейсту глушим капитально.
И вот, возвращается такая пара с охоты, ребята злые, как собаки, ибо все цели только внутри колонн. Не как в первый день, когда саперного полковника с адъютантом внаглую украли. Я ведь этот рапорт утром читал. Осторожен стал немец, осторожен. Ну, наши летуны НАРами легковушку разнесли, но не пленных, ни бумаг с этого не получили. Взяли обратный курс на временную базу в Барвенково, и тут сюрприз… Километрах в полутора от дороги подбитый "курносый" чадит, и герой-летчик из табельного нагана собирается отстреливаться от наседающего немецкого пехотного полка.
Ну, наши летуны быстро объяснили немцам, что "здесь вам не тут", и пока капитан Кратов с "Аллигатора" крыл залегших немецких топтунов короткими очередями из своей 30мм пушки, экипаж Ка-29 мастерски снизился и подхватил прятавшегося за своим аэропланом лейтенанта. Растерянным немцам осталось только нюхать конский топот, да собирать из сугробов своих убитых и раненых. Хорошо то, что хорошо кончается…
Расстреляв все эрэсы, лейтенант Семенов Василий Васильевич решил добавить немцам из пулеметов. А уже это было совершенно лишним, именно на втором заходе и подловили его немецкие зенитчики. Втык он от своего командования получил страшный, ведь каждый самолет, даже такой как И-153, на счету. Будет теперь вечно дежурить по аэродрому, как "лейтенант Кузнечик" в одном широко известном в наши времена фильме.
Вот и НП, он же сейчас КП. Вхожу в дверь, пригнув голову. Смотровые амбразуры прямо под потолком, наблюдение только через перископы и стереотрубы. Фантасмагорическое сочетание — коптилка заправленная трофейным керосином, и запитанный от аккумулятора пучок светодиодов под потолком. Командир батальона, капитан Хон, окончательно похудел и стал похожим на змею. Тут же мой начальник разведки, капитан Бесоев. Перед ними, на немецком бочонке из-под керосина, связанный немецкий офицер. Судя по всему, идет допрос, по схеме: "ужасные восточные варвары сейчас живьем съедят бедного европейского мальчика". Европейский мальчик кажется того — в шоке! Права коренного арийца нарушены и мир перевернулся.
Я кашлянул, — Пытаете истинного арийцы, кровавые сталинские сатрапы?
Капитан Бесоев обернулся и расплылся в улыбке, — А как же, товарищ генерал-майор! — Разрешите продолжать?
— Продолжайте. — присев на край стола, я с интересом посмотрел на немца, — Откуда это чудо, товарищи капитаны?
Бесоев кивнул, — Как стемнело, выслал в разведпоиск несколько смешанных групп, наших пополам с местными. Вот Степанов одного притащил. Остальные пока в поле.
— И что глаголет эта белокурая бестия? — Грозит гневом фюрера и карой Нибелунгов? — усмехнулся я.
Бесоев прищурился, — Сначала вроде того… Но вот Паша, простите, капитан Хон, показал, что иголки можно совать не только под ногти… В общем, клиент был впечатлен. Вы не поверите, товарищ генерал-майор, но немца зовут Пауль Греф, обер-лейтенант, артиллерист. В результате первого допроса удалось выяснить, что немцы снимают артиллерию с южного фланга, с Миус-фронта, и перебрасывают к нам. Причем, в колоннах все идет вперемешку, как уже готовый колбасный фарш… Пехотные взводы россыпью, отдельные боеготовые танки, артиллерийские батареи. Мне кажется, что Клейст запаниковал.
По дороге их изрядно пощипали наши "курносые", и ужасные "летающие мясорубки". Клиент говорит, что едва остался жив, когда в зарядный ящик орудия попал реактивный снаряд… — Бесоев отхлебнул чая из кружки, — Теперь дальше, — лицо капитана стало серьезным, — Остальные наши группы пока ползают. Сведения, полученные воздушной разведкой, частично подтверждены. Наблюдение за перебрасываемыми войсками показывает, что основной удар немцы наносят по кратчайшему пути через нас на Краматорск, вдоль железной дороги. В контрударе участвует сборная солянка, готовых резервов у Клейста нет. Часть его сил мы перемололи, когда вырывались из Крыма, часть после нашего рейда он веером направил на Павлоград, Синельниково, Запорожье, Каховку, и снова к Перекопу, пытаясь восстановить контроль над железной дорогой. Распыление сил получилось великолепным, а нас там уже нет.
— Выводы, товарищ капитан? — усмехнулся я.
— Выводы простые, товарищ генерал-майор. Опираясь на наблюдаемую картину, и результаты расшифровки радиоперехвата, считаю, что если разгром Гудериана и наша пробежка по тылам в стиле его же имени была для немцев неожиданными, то наш поворот от Барвенкова на Краматорск был неожиданным вдвойне. По всем канонам мы должны были встать в районе Барвенково-Лозовая, на неделю не менее, для пополнения и отдыха.
— Да, — подумал я, — сейчас "херр генерал" в шоке, и бросает в костер все, что найдет под рукой. Наши же части подходят и садятся в оборону по правому берегу реки Самара, и на участке Дружковка-Артемовск. Мы не рвемся любой ценой к Красноармейскому — зачем, если эта рокада уже перерезана у Павлограда. Сегодня ночью наши неугомонные майоры Рагуленко и Деревянко ударом с тыла вскроют немецкий фронт в полосе нашей 37-й армии, и немцы в Славянске попадут в кольцо. Бойня, конечно, будет страшная — опыта уличных боев у наших еще нет. Но, без сомнений, через несколько дней Славянск будет взят…
А это значит, что наши получат возможность снабжать войска в Барвенково-Лозовском выступе по железной дороге. — я хлопнул в ладоши, — Паникуют — так это очень хорошо! Отбери людей — устроить немцам темную, и танец с саблями. Они, наверное, еще к нашим ночным концертам не привыкли — значит, будем приучать…
— Вот пуля пролетела и ага! — пулеметный взвод? это вам не шутки, это три десятка бойцов, мое старое отделение? и два десятка черноморских моряков, два немецких полугусенечника, два пулемета "Утес", один АГС "Пламя" и десять трофейных МГ-34… И если первое слово нам почти никогда сказать не удается, то второе и третье точно будет за нами.
Чем хорош "немец"? Ну? до "Печенега" он конечно не дотягивает, но расчет с ним куда мобильнее того же "Утеса" или, упаси бог, "Максима". А бегать приходится частенько. Что касается патронов, то этого добра у немцев навалом. Восемь из десяти немецких зольдатиков бегают с винтовкой Маузера, патроны от которой подходят и к пулемету. Какая лажа, когда в нашем времени в каком-нибудь кино немецкая цепь была поголовно вооружена "шмайсерами". Увидишь "шмайсер", или, если правильно, МП-40 — это значит унтер или герр официр, что равносильно смертному приговору. В первую очередь сие довели до снайперов, и до нас — пулеметчиков.
Но, разговоры, разговорами, а то, что стреляный гильзы дно окопа в…цать слоев застилают, так это не дело. Ведь на всем этом и навернуться недолго. Вот мои ребята взяли веники и метут. Ну, его на…, у одного уже гильзы под ногами покатились, сел с размаху на копчик. Пока заметаем в отнорок траншеи, а там дальше видно будет.
— Товарищи бойцы… — оборачиваюсь, а у меня за спиной мужик… Посветил под ноги фонариком — полушубок, шапка ушанка, по шпале в петлицах, носатый. Где-то я его видел… Или его портрет… Блин, он там еще с трубкой был… А кто это с ним, замполит наш бригадный, который "просто Леня". Обалдеть!
— Здравия желаю, товарищ комиссар 3-го ранга, пулеметный взвод четвертого батальона производит уборку рабочих мест после трудового дня. Расход боеприпасов — сверхплановый. Жалоб и замечаний со стороны противника не имеется. Докладывал исполняющий обязанности командира взвода, старший сержант Кукушкин.
— Вольно, товарищ старший сержант! — Брежнев повернулся к своему спутнику, — Смотрите, Константин Михайлович, какие шутники?! В гильзах по колено стоят.
Носатый заговорил, — Товагищ стагший сегжант, — такого крутого прононса я не слышал даже в самых крутых "одесских" анекдотах моего времени, — скажите, что вы думаете о сегодняшнем дне?
Я впал в ступор, — Не понял, вопроса, товарищ капитан?
На помощь носатому пришел Брежнев, — Это товарищ Симонов, журналист, корреспондент "Красной Звезды". Он хочет знать что думаете о войне вы, ее простые рабочие.
Моему удивлению не было предела, я конечно знал, что Симонов намертво прицепился к нашей бригаде, но чтобы во так запросто по окопам в сопровождении Ильича. Нет, сам товарищ бригадный комиссар в первой линии бывал постоянно, и не только в минуты затишья. Личной храбрости, боевого духа, и способности сказать бойцам "делай как я", у этого человека не отнимешь. Хотя, и Симонов в Белоруссии в окружении был, выходил в боевой поход на подлодке. Скажу ему, может поймет?
— Товарищ военный корреспондент, — я махнул рукой в направлении нейтральной полосы, — вон там, в степи, лежат немцы. Еще утром они жрали, гадили, считали себя расой господ, а свои трудности временными. Теперь они лежат в снегу и им больше ничего не надо. Они уже получили свои полтора квадратных метра украинского чернозема, и им его вполне достаточно. Чуть дальше окопались их "кригскамерады". Они пока живы, пьют шнапс и жрут консервы, но это ненадолго, вы поверьте. Завтра мы успокоим и этих. Они, товарищ Симонов, не защищают свою Родину, своих матерей и невест. Они пришли сюда грабить, грабить, и еще раз грабить. Грабеж — вот высшая форма существования арийского организма…
Опустив глаза я увидел, что присевший на дно траншеи Симонов, зажал между плечом и щекой маленький фонарик и что-то яростно строчит карандашом в блокноте, — Пгодолжайте товарищ Кукушкин, пгодолжайте, — промычал он, поднимая на меня глаза…
И тут на меня буквально навалился Брежнев, пытаясь раздавить в объятьях, правда целоваться не стал, видно ему уже объяснили, как это воспринимается в наше время, — Как сказал, сержант! — Прямо припечатал! — Грабеж — высшая форма существования арийского организма… — В гранит, в бронзу, в мрамор!
Эх, с мысли с сбил, товарищ Брежнев, тайный гомосек ты наш. Да и Симонов видно понял, что продолжения не будет. Хотя… Нет, не надо. Или надо?
— Товарищ Симонов, послушайте… — я напряг память, как-никак он один из моих любимых поэтов.
Так убей фашиста, чтоб он,
А не ты на земле лежал,
Не в твоем дому чтобы стон,
А в его по мертвым стоял.
Так хотел он, его вина, —
Пусть горит его дом, а не твой,
И пускай не твоя жена,
А его пусть будет вдовой.
Пусть исплачется не твоя,
А его родившая мать,
Не твоя, а его семья
Понапрасну пусть будет ждать.
Так убей же хоть одного!
Так убей же его скорей!
Сколько раз увидишь его,
Столько раз его и убей!
— Замечательно! — всплеснул руками Симонов, — кто написал такие замечательные стихи?
Я посмотрел на Брежнева, тот утвердительно кивнул.
— Вы, товарищ Симонов, вы и написали! — ответил я, отвернувшись, чтобы не видеть его ошарашенной физиономии.
Из-за поворота траншеи, чуть не сбив Брежнева с ног, выскочил командир первого отделения моего взвода, сержант Алешин. Наверное, что-то случилось?! Я-то посылал его к комбату с донесением и заявкой на патроны. А он обратно несется так, будто за ним гонится сам Гитлер с Герингом впридачу.
Даже не переведя дух, Алешин, торопливо козырнул Ильичу, — Товарищ бригадкомиссар, разрешите обратиться к товарищу взводному?
Дождавшись утвердительного кивка, Леха выпалил на одном дыхании, — Птиц, то есть товарищ старший сержант, тебя там комбат на НП зовет. — Срочно! — он оглянулся и видя что Брежнев с задумчивым Симоновым пошли дальше по траншее, яростно зашептал мне прямо на ухо. — Слышь Игорех, я не я буду, если папа что-то там не задумал. Ночью немцам, кажется, будет концерт…
— Так, я осмотрелся по сторонам, — Лех, остаешься за старшего. В первую очередь набивайте ленты сколько хватит патронов. Если ты прав, они нам понадобятся.
— Немкам тоже? — шепотом переспросил Алешин.
— Им в первую очередь, — ответил я, — если будет вылазка, то "Утес" с собой тяжеловато тащить будет, а вот МГ-шки в самый раз… — хлопнув старого друга по плечу, я почти бегом направился в сторону НП.
— Господа, положение просто катастрофическое, — генерал-полковник Эвальд фон Клейст обвел собравшихся тяжелым взглядом, — Господа генералы, должен сообщить вам пренеприятнейшее известие. Только что получено донесение разведки, о том, что конно-механизированный корпус Буденного с ходу взял Синельниково, и движется к Запорожью. Впрочем, обстановка наверняка уже снова изменилась, и не в нашу пользу. Синельниково было захвачено почти двенадцать часов назад, а известие об этом получено только сейчас. Русские научились создавать весьма эффективные помехи радиосвязи.
Но, господа генералы, это лирика. А суровая реальность заключается в том, что в результате решительных и дерзких ударов большевиков, мы оказались окончательно отрезаны от 6-й полевой армии генерал-полковника Паулюса. Кроме того, полностью разгромлена 17-я полевая армия, генерал Гот пропал без вести. Оставим пока в стороне вопрос, а как такое могло произойти? Хотя, хотелось бы послушать мнение наших многоуважаемых коллег из абвера… Я спрашиваю, как так могло получиться, что рейд большевистской механизированной группы оказался для нас абсолютно внезапным? Про накопление сил красных в районе Изюма и Славянска мы знали, и ждали удара именно оттуда. Как могло получиться так, что сводная кампфгруппа генерал-полковника Гудериана оказалась полностью уничтоженной? — стек фон Клейста указала на начальника разведки 1-й танковой армии, — Молчите, герр Лозе?! — Ну, молчите дальше!
Полковник абвера вскочил, и вытянулся в струнку, — Герр генерал, нашей службе удалось узнать, что сводная механизированная группа полковника Бережного впервые начала действовать 4 января на Евпаторийском плацдарме. Сведения крайне отрывочные… После успеха у Евпатории большевики берегут тайну этой группы, как зеницу ока. Тем более, что абверкоманда 11-й армии погибла полностью…
— Хватит! — зло выкрикнул Клейст, развернувшись в сторону группы танкистов, — Оберст-лейтенант Клозе лично побывал на том месте, где русские уничтожили кампфгруппу Гудериана. Расскажите этим господам — что вы видели!
— Это страшно, господин генерал-полковник. Судя по расположению сгоревшей техники, наши танки только начали развертывание из походной колонны. Русские расстреляли их из чего-то калибром в десять — двенадцать сантиметров и пошли дальше. Ни одного сожженного русского танка, хотя мои люди нашли следы того, что некоторым из них пришлось ремонтировать перебитые гусеницы. Следы, господа, следы могут рассказать вам многое, даже если земля промерзла, и звенит как камень. У этого Бережного не так много техники, но он мастерски ее использует. Мы думаем, что это человек из эмигрантов, офицер старой школы, может даже наполовину или полностью немец. В его бригаде царит жесткий порядок, столь нехарактерный для военных частей большевиков. Только истинный ариец мог спланировать и провести такую операцию.
— И об этом вам тоже рассказали следы, — скептически заметил командующий 14- моторизованным корпусом, генерал от инфантерии Густав фон Вительсхайм.
— Именно следы, герр генерал, я не зря командовал когда-то разведбатальоном 1-й танковой дивизии. — Иначе, как объяснить, что многоопытнейший генерал Гудериан попался в его ловушку? Пока он разворачивал свои "ролики" против головного отряда большевиков, две большие группы танков обошли его основные силы по целине, и ударили по неприкрытой колонне с мотопехотой и артиллерией.
Стреляли с расстояния почти в полтора километра. Именно там мы нашли гильзы калибром десять и три сантиметров, неизвестного доселе образца. Вы знаете, что делает с "двойкой" десятисантиметровый фугас? — Разрывает на куски, герр генерал! У наших артиллеристов и панцергренадер не было ни одного шанса.
И еще, господа, обратите внимание, шестнадцатого утром его группа прорывает оборону нашей 100-й легкопехотной дивизии на Перекопе, и начинает движение в сторону Каховки. В полдень она ведет бой с выступившей ей навстречу кампфгруппой Гудериана, и полностью ее уничтожает. К вечеру шестнадцатого мы теряем связь с Каховкой… Теперь там сводный большевистский полк из бывших пленных, которых этот Бережной вооружил нашим же оружием. Врачи в наших полевых лазаретах вытаскивают из тел немецких солдат пули нашего же немецкого образца. А уже в ночь с девятнадцатого на двадцатое они громят тылы и штабы 17-й армии и выходят к Изюму. Такой марш по нашим тылам, в метель, за четыре дня, — это просто невероятно!
— Здесь, под Краматорском, творится то же самое, — пожал плечами командир 3-го моторизованного корпуса генерал-полковник Эберхард фон Маккензен, — Мои части, выдвинутые к Славянску, на полпути напоролись на полевую оборону, кстати, весьма толковую. Там у большевиков в цепи просто до неприличия много наших же пулеметов, и они совершенно не жалеют патронов, стреляя из них в наших солдат. Скорее всего, вы правы, герр оберст-лейтенант, этот Бережной должен быть из старых офицеров, тех, кто помнит траншейные бои, и то, как в Великую войну за четверть часа пулеметами целые полки сдувало в преисподнюю.
— А чего им жалеть наши патроны, — проворчал фон Клейст, — ведь в Лозовой и Барвенково к ним в руки попали все армейские склады 17-й армии. К сожалению, мы уже не можем наказать тех, кто повинен в таком вопиющем разгильдяйстве.
Но, я собрал вас не для этого. Подкреплений не будет, из-за угрозы большевистских десантов в Румынии и Болгарии. Все резервы перебрасываются на побережье Черного моря в котором сейчас хозяйничает русский флот.
Вы все уже слышали о разгроме Констанцы. Эти варвары не оставили от города камня на камне. Итальянский флот, получив хорошего пинка, больше за Босфор не сунется. Так что Рейх остался с русскими один на один.
Не смейтесь господа, наше счастье в том, что эти корабли в море, а мы здесь. Разрешения отступить, кстати, тоже не будет. Фюрер в ярости. И поскольку выхода у нас нет, то нам придется побеждать, побеждать, господа офицеры и генералы, любой ценой.
Задача номер один — деблокировать Славянск. Связи с гарнизоном нет, но отдельные узлы обороны держатся, передовые части слышат канонаду. Командование сводной кампфгруппой сконцентрированной у Константиновки, и состоящей из танковой дивизии СС "Викинг", 1-й моторизованной дивизии Лейб-штандарт СС "Адольф Гитлер" и 60-й моторизованной дивизии, я возлагаю на генерал-полковника фон Маккензена. Я знаю, что в частях по 30–40 процентов условно исправной техники, и ее моторесурс на исходе. Фюрер обещал перебросить запчасти по воздуху, но вы видели, в каком состоянии наши аэродромы. Ждать моторов нельзя, наступать необходимо сегодня.
Я держу генерала Василевского за горло в Славянске, а он меня в Павлограде. Если большевикам удастся захватить Славянск, и восстановить работу железной дороги, то их войска сразу получат снабжение, которого лишены наши солдаты. А если мы будем сидеть сложа руки, то это всего лишь дело времени.
Наступление назначено на завтра, за час до рассвета. Удар наносится по линии Дружковка-Краматорск. По данным разведки, вражеских танков в полосе вашего прорыва нет, они сейчас находятся где-то за Артемовском, и быстро прибыть не смогут. Так что против вас будет только небольшое количество русских легких самоходок. Надеюсь, оберст-лейтенант Клозе не опозорит панцеваффе, и в первых рядах ворвется на русские позиции. Хайль Гитлер!
Район сосредоточения немецкой техники был выявлен воздушной разведкой заранее. Клейст, еще в десятых числах января обнаружив концентрацию советских войск в районе Изюма и Красного Лимана, сделал соответствующие выводы, создав в районе Сталино мощную моторизованную группировку. В эти части была передана вся исправная техника, а личный состав по возможности доведен до штата. Кампфгруппа должна была ударить во фланг нашим войскам, теснящим части 17-й полевой армии.
Но все пошло не так как планировали и, 17-я армия не была теснима с фронта, а была разгромлена ударом с тыла. Но цель для кампфгруппы все равно нашлась — несколько советских батальонов, упрямо перекрывающих непобедимому вермахту путь к победе.
И вот настал звездный час немецких танкистов. Поступил приказ, и механики-водители запустили масляные печки на прогрев. Но эта процедура имела последствия, о которых немецкие танкисты и не подозревали. Где-то высоко-высоко в небе разведывательная аппаратура патрульной "сушки" засекла россыпь новых источников тепла, не являющегося открытым огнем. Маскировка немецких танкистов полетела к черту, и слово "район сосредоточения" обрело координаты с точностью до метра. Из тяжелого беспокойного сна в своем штабном автобусе был поднят генерал-лейтенант Василевский, и военная машина завертелась. Пятнадцать минут потребовалось, чтобы срочно связаться с Москвой и получить у абонента "Иванов" разрешения на применение изделия "Тайфун".
И вот уже восемнадцать установок медленно поднимают к небесам пакеты пусковых. Есть разрешение вождя на один залп дивизиона термобарическими боеприпасами. Не выспавшиеся, а потому злые как собаки офицеры дивизиона готовят данные для стрельбы. Морские пехотинцы, танкисты, летчики, моряки воюют с самого первого дня. А вот они, офицеры и бойцы тяжелого дивизиона РСЗО, не сделали по врагу ни одного выстрела. Но теперь подошла и их очередь.
Вот уже все готово, наступила тишина. Нет, не совсем, где-то вдалеке артиллерия РГК, сведенная в один кулак, по одному давит немецкие узлы обороны в Славянске. В небе над городом нарезает плавные круги окрашенный в черный цвет БПЛА. Рядом с оператором коробка полевого телефона. Вот так, с помощью высоких технологий, каменного топора и такой-то матери, разрушается хитроумная система немецкой обороны. Главное — не торопиться, и как следует пристреляться, а потом не жалеть снарядов.
Генерал-полковник фон Клейст беспокоился не зря — немецкий гарнизон Славянска уже обречен. Два-три дня такой работы, в крайнем случае, неделя, и в городе не останется ни одного немецкого солдата.
Но сейчас задача другая — предотвратить, остановить немецкий контрудар, перехватить руку уже замахнувшуюся ножом. Секундная и минутная стрелки совместились в положенном им месте, на передвижном командном пункте дивизиона подполковник Андреев повернул ключ. Команда на открытие огня централизовано поступившая на все восемнадцать машин, обрушила на врага адское пламя.
Генерал-лейтенант Василевский, начальник артиллерии Юго-западного фронта, командующий 57-й армией, вышли из автобуса и подняли к глазам бинокли. Земля вздрогнула, и завибрировала мелкой дрожью, хоть до огневых позиций и было несколько километров. Потом через все небо косо понеслись раскаленные добела огненные шары, а все вокруг затопил яркий свет, превращающий ночь в день.
"Херрен генерален унд официрен" уже собирались расходиться, как в подвальное помещение ворвался глухой низкий гул, словно наверху началось землетрясения. С потолка посыпалась пыль, и закачалась на голом проводе разбитая лампочка. Выскочив на свежий морозный воздух, генерал полковник фон Клейст увидел, как в небо, подобно театральному занавесу, поднимается багровое пламя, прорезаемое ярчайшими бело-голубыми вспышками. — Эта была катастрофа.
Еще через час, командующий 1-й танковой армией узнал, что кампфгруппа "Макензен" понесла невосполнимые потери от огня русской артиллерии, и фактически прекратила свое существование. Деблокировать Славянск было нечем. Фон Клейст пока еще не знал, что завтра рано утром навстречу Буденному из Крыма двинется Рокоссовский, что сделает положение окруженной 1-й танковой армии полностью безнадежным.
Поскребышев приоткрыл дверь, — Товарищ Сталин ждет вас, — сказал он сидящему в приемной Верховного военному, и майор госбезопасности Санаев шагнул через порог. Сталин в кабинете был не один. Кроме вождя там был еще Генеральный комиссар Государственной Безопасности Лаврентий Берия. Санаев молча передал Верховному Главнокомандующему запечатанный сургучными печатями пакет из плотной бумаги, и бегло взглянул на висящую на стене карту южного участка советско-германского фронта, всю исчерченную синими и красными стрелами, и испятнанную условными значками.
Точно такие же карты были в штабе Юго-Западного направления на станции Лозовая, и в штабе ОТМБ-1 ОСНАЗ РГК. Изменения обстановки докладывались в Кремль каждые полчаса, и судя по почерку, Вождь делал пометки лично, не доверяя никому. Даже при беглом взгляде на эту карту становилось ясно, что для германской группы армий "Юг" складывается весьма напряженная обстановка. На севере 6-й кавалерийский корпус достиг Днепра в районе Днепропетровск — Новомосковск, и занял позиции по левому берегу реки Самара. Двигающиеся следом за кавалеристами пехотные части 6-й армии генерал-майора Городецкого, используя выгодный рельеф местности, устанавливали устойчивый, глубоко эшелонированный фронт обороны от Новомосковска до Балаклеи. Участок непосредственно прилежащий к немецкому "шверпункту" Балаклея был передан 38-й армии, и в настоящий момент усиленно укреплялся.
На карте были отмечены две линии обороны, и третья, как строящаяся. Майор госбезопасности подумал, что если генерал Паулюс в своей излюбленной манере попробует ударить туда, где, как он считает, находится стык между армиями, то он получит много новых и очень сильных впечатлений. Южнее конно-механизированный корпус Буденного взял Запорожье. При этом было отмечено, что под контролем советских войск находится плотина Днепрогэса, и небольшой плацдарм на Правобережье.
На полсотни километров к югу и юго-востоку степь контролировалась конными разъездами и моторизованными патрулями. 5-й кавалерийский корпус занял Чаплино. С юга войска Крымского фронта вышли на линию Херсон — Каховка — Мелитополь. На севере, под Славянском, остались только отдельные синие точки блокированных опорных пунктов немцев. Железнодорожный узел Славянска был отмечен, как полностью находящийся в руках советских войск. Южнее Славянска линия соприкосновения советских и германских войск проходила через Артемовск, Константиновку и верховья реки Самары. Как сказал при расставании генерал-майор Бережной, — Клейст и его армия пока еще живы, но вот гробы для них мы уже приготовили.
От Сталино до Днепра двести-двести пятьдесят километров. Даже если Клейст прямо сейчас получит разрешение Гитлера отступить, во что я лично не верю, то им придется бросить артиллерию и обозы, и идти пешком. А у Днепра, между прочим, их будут ждать Буденный с Рокоссовским, имеющие свежие корпуса и действующую железную дорогу. Ничем иным, кроме тотального истребления, такой анабазис кончиться не может.
Тем временем Сталин вскрыл пакет, и благожелательно кивнув, начал быстро читать докладную записку, подписанную Василевским и Бережным. Оторвавшись от чтения, он внимательно посмотрел на Санаева, — Так, значит, генерал-лейтенант Василевский считает, что цели операции "Полынь" достигнуты полностью, и бригаду Бережного можно выводить из боя?
— Так точно, товарищ Сталин, — ответил Санаев, — товарищ Василевский считает, что план "Полынь" имел полный успех. Достигнуты все поставленные перед операцией цели.
— А ви что об этом думаете, товарищ Санаев? — прищурился Верховный, потянувшись за пачкой "Герцеговины Флор", — В конце концов, Вы не просто свидетель и участник событий, а еще и лицо облеченное определенным доверием…
Майор бросил взгляд на своего прямого и непосредственного начальника, глубоко вздохнул и ответил, — Я товарищ Сталин, разделяю точку зрения товарищей Василевского и Бережного. Задачу по проведению рейда и взлому вражеской обороны изнутри бригада выполнила на отлично с незначительными потерями. В плане стратегии — достигнут решающий результат, группа армий "Юг" понесла тяжелое поражение, и фактически от нее осталась только 6-я полевая армия Паулюса. Дальнейшие задачи в виде добивания окруженной в Сталино группировки Клейста, и стабилизации фронта обороны по Днепру могут быть решены и без нашего участия. Бригада, конечно, может вести и позиционную войну, но при этом не могут быть использованы ее основные преимущества в виде высокой мобильности и большой пробивной мощи.
— Возможно, ви и правы, товарищ Санаев, — Сталин медитативно медленными движениями утрамбовывал табак в трубке, — у нас не так много генералов способных навязать нэмцам свою волю… А что нам скажет товарищ Берия?
Генеральный комиссар госбезопасности сверкнул стеклами пенсне, — Товарищ Берия согласен с товарищем Василевским. По имеющимся у меня сведениям, большая часть техники отечественного производства нуждается в капитальном ремонте с заменой двигателей и трансмиссии. Да и спецтехника, так же техника немецкого производства, тоже нуждаются в техническом обслуживании. Было бы неплохо для этого временно передислоцировать бригаду на один из танковых заводов, например, в Сталинград.
— Ми сделаем лючше, — вождь чиркнул спичкой, — есть мнение, что эту просто замечательную и героическую бригаду необходимо направить сюда, к нам в Кубинку, на 22-й полигон. Товарищ Берия, вы должны позаботиться о том, чтобы туда вне всякой очереди были доставлены необходимые запчасти и оборудование. Кроме того, пригласите туда наших самых замечательных конструкторов, Морозова, Астрова и других. Пусть товарищи танкисты поговорят с ними, выскажут свои замечания и претензии. Почему только товарищу Сталину слушать о недостатках нашей техники? Только, чур, без рукоприкладства. Да, и покажите товарищам конструкторам — к чему им надо стремиться. В ТОТ РАЗ мы прозевали массовое появление тяжелых немецких танков, и дорого за это заплатили. Товарищ Берия, вы понимаете, что история не должна повториться? Прошу вас проконтролировать процесс улучшения существующей техники, и разработки новой.
— Так точно, товарищ Сталин, — кивнул Берия, — сделаем.
Сталин снова посмотрел на Санаеваа, — А вообще, все ви молодцы. Это я, товарищ Санаев, за всех вас благодарю. И товарищей Ларионова, Бережного, Кузнецова, Василевского, Рокоссовского, и каждого командира и рядового бойца. Такую операцию провернули — шум на весь мир стоит.
Кстати, есть мнение, что товарища Ларионова можно назначить исполняющим обязанности командующего Черноморским Флотом, с дальнейшим утверждением в должности после истечения испытательного срока. У нас не так много способных адмиралов, а по данным нашей разведки, активно действующий Черноморский флот способен оттянуть на себя двадцать-тридцать дивизий, которые противник будет вынужден снять с фронта для обороны от наших десантов.
Гражданин Октябрьский-Иванов, будучи командующим, полностью игнорировал эту задачу флота. — вождь повернулся в сторону Берии, — да, Лаврентий, что там была история с обороной мостов у Павлограда? — И кто там ходил в контратаки с пулеметом наперевес? — Сталин взял со стола листок бумаги, — Цитирую: "Когда командующий обороной мостов майор Петров был тяжело ранен, занял его место и успешно руководил отражением вражеских атак. В критический момент поднял бойцов в контратаку против противника, просочившегося в мертвую для огня тяжелых пулеметов зону. На ходу вел по вражеской цепи огонь из пулемета "Печенег" с примкнутой патронной коробкой. Сумел продержаться для подхода передовых частей Красной Армии, сохранив в целости мост через реку Самара, и станцию Павлоград". За этот подвиг представлен генерал-лейтенантом Василевским к ордену Боевого Красного Знамени. Ну, товарищ майор госбезопасности, что скажете? — Может вас в пехоту перевести, или в десант, уж вы там погеройствуете.
Санаев покраснел, а Берия философски заметил, — Геройство — это в нашем деле для персонального употребления, ночью, под одеялом. Для наших сотрудников вообще-то ум нужен… Мне кажется, товарищ майор просто погорячился, неправильно оценил ситуацию.
— Все он правильно оценил! — Сталин бросил трубку в пепельницу, — Если бы их смяли… Немцы могли бы уничтожить мост, и наши войска оказались бы в весьма сложном положении. Короче, Лаврентий, этому герою — Героя. И майору Петрову, тоже — заслужил.
Санаев опустил голову, — Умер Петров, до санбата не довезли. Пуля рядом с сердцем была, пулю из "Маузера" в упор их бронежилет не держит.
— Дать Героя посмертно, — отрубил вождь, — достоин. Значит так, товарищ майор госбезопасности, возвращайтесь обратно, можете сказать товарищам Василевскому и Бережному об отводе бригады с линии фронта и передислокации в Кубинку. Но никому больше. Проработайте операции прикрытия, в которых пунктом назначения эшелонов будут Куйбышев, Сталинград, Магнитогорск и, возможно даже Омск. Надо немного дать работы шпионам, пусть побегают. Все, товарищ Санаев, можете идти.
В приемной майор нос к носу столкнулся с человеком, которого знала вся страна. Шапошников Борис Михайлович, Маршал Советского Союза, Начальник Генерального Штаба, и прочая, прочая, прочая… Внешний вид прославленного советского военачальника был далек от идеального, серая кожа и мешки под глазами показывали, что маршал болен, и болен тяжело. Машинально откозыряв Шапошникову, Санаев вдруг подумал, что получается маршал пришел уже после него, и ждал, пока Верховный поговорит с майором госбезопасности, пусть и не простым. Да, все чудесатее и чудесатее.
Но мы отпустим товарища Санаева по его делам, и вместе с маршалом Шапошниковым вернемся в кабинет главы Страны Советов.
Хозяин по кавказскому обычаю пожал руку гостю, и первым поздоровался, — Добрый вечер, Борис Михайлович. Как ваше здоровье?
— Здравия желаю, товарищ Сталин, — ответил маршал Шапошников, — пока без особых изменений.
— Очень плохо, что без особых изменений, — вздохнул товарищ Сталин, — вы не передумали?
— Никак нет, товарищ Сталин, — упрямо сказал маршал, — в сложившихся условиях, когда мне было выказано такое недоверие, я считаю невозможным свое дальнейшее нахождение на посту Начальника Генерального штаба.
— Это ви зря так, Борис Михайлович, — вождь прищурил свои желтые тигриные глаза, — конечно, я понимаю, что вы возмущены, что вас нэ поставили в известность по операции "Полынь"… Но у нас било вполне обоснованное мнение, что число причастных к этой операции необходимо максимально ограничить. И тем более ми не забывали о состоянии вашего здоровья. Товарищ Василевский, как говорится, вник в эту историю с самого первого дня. Вот ми и решили дать ему возможность полностью проявить себя. Погодите, не возражайте. Сказать честно, товарищ Сталин тоже предпочел бы остаться неосведомленным, ибо многие знания — это многие печали. Но у товарища Сталина нет такого права. Вот и товарищ Берия, к примеру, считает, что настало время, когда и начальник Генерального Штаба должен быть посвящен в причины всего происходящего… Но прежде чем мы начнем… Лаврентий?
Берия сверкнув стеклами пенсне, взял со стола толстую папку в коленкоровой обложке, и кивнул на стул стоящий у края стола, — Присядьте товарищ Шапошников. Как гласит русская пословица: "В ногах правды нет". Такие документы положено читать, не вынося их из этого кабинета, и только сидя.
Маршал взял в руки папку, но тут Сталин остановил его, — Погодите, Борис Михайлович… Я попрошу вас отнестись к этой информации предельно серьезно. Это не бэллетристика и не вражеская дезинформация — ЭТО ЕСТЬ!
Маршал Шапошников удивленно кивнул, и открыл наконец папку, на лицевой стороне которой был наклеен квадратик белой плотной бумаги с надписью: "Боевой путь Частей Особого Назначения: Отдельной Тяжелой Механизированной Бригады, Отдельной Истребительно-Бомбардировочной Авиагруппы, Отдельного Корабельного Соединения".
Листы в папке были прошиты, пронумерованы и скреплены двумя сургучными печатями. На одной из них, к огромному удивлению Шапошникова, красовался двуглавый орел, правда, в несколько мутированном виде, а на другой был нормальный герб СССР. В углу каждого листа, как и положено, стоял бледно-фиолетовый штамп "ОВ" — особой важности…
После некоторых первых прочитанных строк глаза маршала округлились, но он, сделав над собой усилие, не выказал удивления, видно помня предупреждения вождя. На листах отличной финской бумаги, четким шрифтом лазерного принтера была изложена крайне фантастическая история. Но, Шапошников все же был Начальником Генерального Штаба, и имел достаточно полную информацию обо всем, происходящем на фронтах. Но ему были известны только конкретные результаты, но никак не средства которыми они были достигнуты. Убывший в Крым генерал-лейтенант Василевский отчитывался обо всем лично Верховному. В Генштаб шли сухие сводки без разъяснения подробностей: Достигли… Разбомбили… Уничтожили… Разгромили… Пленили…
Сейчас маршал читал полную историю этих событий. Это не была рутинная для РККА того времени история массового героизма и самопожертвования. Это была история повседневной, даже рутинной боевой работы, когда противника подавляли оперативным искусством, четкой организацией, техническим превосходством и огневой мощью. Героизм и личное самопожертвование бойцов и командиров, конечно, тоже были, но они присутствовали на заднем плане, и ключевого значения не имели.
"Особая авиагруппа"… Краснозвездные самолеты, внезапно засыпающие спящие немецкие аэродромы ковром из тысяч мелких осколочных бомб, и оставляющие за собой пожарища и кучи искореженного дюраля, некогда бывших боевыми самолетами люфтваффе. Делая свое дело, пришедшие из будущего пилоты истребляли асов Геринга и надежно защищали бойцов РККА. Тут же были рекомендации по применению существующей и разрабатываемой техники, подготовке летного состава, тактике ведения воздушных боев и нанесения бомбоштурмовых ударов. Все четко и ясно, видна рука профессионала. И подпись: полковник Хмелев С.П.
"Отдельное корабельное соединение", было не его епархией, но инстинктом профессионального военного, маршал понимал, что такие силы в Черном море избыточны, тем более, что задача на захват Босфора и Дарданелл пока не поставлена, не до них сейчас. Значит, в ближайшее время следует ожидать операции по переводу части сил на более важные ТВД. Но об этом пусть болит голова у адмирала Кузнецова, тем более что он сам там, в гуще событий, и все должен сам понимать. Нашло свое объяснение и удивительный разгром итальянского флота при попытке прорыва в Черное море. Гибель двух линкоров и тяжелое повреждение крейсера вне видимости противника было вызвано применением оружия особой корабельной группы. И теперь сия великая тайна покоится на дне, на глубине почти два километра.
"Особая тяжелая механизированная бригада"… Путь отмеченный победами удивившими мир. И еще, личный состав этой части после переформирования только на одну треть состоял из "инструкторского состава", а остальные две трети — краснофлотцы и командиры Черноморского флота. И уже после этого та самая операция "Полынь", сломавшая хребет группе армий "Юг". Значит, можно и нужно перенимать опыт и тактику пришельцев из будущего, совершенствовать технику, обучать личный состав.
Из анализа итогов операции маршалу стали понятны, правда не до конца, аресты и переводы некоторых военачальников. А ведь ему казалось, что снова вернулись беспощадные репрессии тридцать седьмого года. Но ничего, обошлось, кого-то, как Тимошенко и Власова неожиданно перевели в тыловые округа, кого-то, как Козлова и Октябрьского, сняли с должности и отдали под суд за противодействие решениям Ставки. Получив сообщение об отстранении от должности и о немедленном вызове в Москву, застрелился ЧВС Юго-Западного направления Хрущев. Все, последний лист.
Закрыв папку, маршал Шапошников поднялся со стула. Сталин и Берия, которые о чем-то в полголоса говорили по-грузински, замолчали и одновременно посмотрели на маршала, — Товарищ Сталин, какими будут ваши распоряжения?
— Все-таки передумали, Борис Михайлович?! — Молодец! — Сталин еще раз переглянулся с Берией. Верховный помнил, что Борис Михайлович в той истории должен был умереть от тяжелой болезни, не дожив всего 44 дня до Победы. У Вождя сжалось сердце. Нет, в этой реальности такого не должно произойти. И Победа наступит раньше, и Шапошников проживет много дольше, до Парада Победы и не только.
— Есть мнение, — сказал Сталин, — что товарищу Шапошникову необходимо предоставить отпуск для поправки здоровья. Сдадите Генштаб своему второму заму. Генерал-лейтенант Василевский будет у нас в ближайшее время заниматься Юго-Западным направлением и, персонально, фон Клейстом. Завтра утром вам необходимо будет вылететь в Крым, в Евпаторию. Там вы пройдете полное медицинское обследование у ИХ врачей. Мы знаем, что с ранеными они творят настоящие чудеса, чуть ли не мертвых воскрешают, так что надэемся, что и вам они смогут помочь.
А пока вы будете находиться на обследовании и лечении, вам будет предоставлена возможность изучить дальнейший ход этой войны, так как она протекала в их истории. Также вам будет поручено систематизировать и наш и их боевой опыт, и составить свои рекомендации по внесению изменений в наши боевые уставы и наставления. Мы должны знать — какие виды боевой техники необходимо разработать и производить для того, чтобы парировать вероятные угрозы, как со стороны немцев, так и со стороны англо-американцев.
Маршал Шапошников нахмурился, — Товарищ Сталин, скорее всего наша промышленность пока не в состоянии обеспечить всю Красную Армию техникой, какая стоит на вооружении отдельной мехбригады. У нас нехватка даже обычных грузовиков, а для механизированных частей необходимо еще и большое количество колесной и гусеничной техники… Заводы просто не справятся с их производством в нужном количестве.
Сталин с Берией опять переглянулись, — Видите ли, Борис Михайлович, часть необходимой нам техники мы сможем получить у американцев по ленд-лизу. Но и это не главное. Нам предлагается разделить Красную армию на три неравные части….
Первая и самая малочисленная из них, это мобильные рейдовые механизированные и конно-механизированные бригады и, возможно, отдельные корпуса, предназначенные для решения действительно особых стратегических задач. Например, разгром вражеских армий на всю глубину стратегического построения с выходом в глубокий тыл.
Вторая часть нашей армии должна состоять из механизированных штурмовых бригад, предназначенных для прорыва эшелонированной вражеской обороны и ведения боевых действий в густо застроенных населенных пунктах. Тут предполагается сделать упор не на мобильность, а на выучку личного состава и огневую мощь… Не забывайте, нам в любом случае еще Берлин штурмовать.
— В старой армии такие части называли гренадерскими, — заметил Шапошников, — но не суть важно.
— Есть мнение, — Сталин огладил усы, — назвать их отдельными штурмовыми бригадами. По моему, так будет лучше.
— Можно и так, — кивнул маршал, — Тоже звучит очень грозно. А как быть с обычной пехотой?
— Как вы сказали, обычная пехота, это самый многочисленный род войск в любой армии мира. Поэтому, линейные пехотные части, предназначены для ведения оборонительных боев в чистом поле и занятия территории уже оставленной противником. Для таких частей, рекомендуется усилить огневую мощь за счет производства носимых единых пулеметов типа немецкого МГ-34, или пулемета из будущего "Печенег". Два пулемета на отделение, это огневая мощь способная остановить наступательный порыв вражеской пехоты. В качестве ручного противотанкового предлагается производить одноразовые и многоразовые ручные гранатометы с кумулятивными и осколочно-фугасными боевыми частями.
Шапошников задумался, — То есть, мобильность обычной пехотной части не изменится, а только увеличится огневая мощь…
— Ви правильно поняли товарища Берию, — кивнул Верховный, — только надо будет составить для командиров такие наставления, чтобы все свободное от наступления время, пехота совершенствовала бы свою оборону. А-то вопиющие вещи выясняются. Стоят, понимаешь, в обороне неделю, а окопы только по пояс, сектора стрельбы не размечены, НП и КП не замаскированы — послезавтра все равно наступать. А когда завтра немец наносит упреждающий удар — имеем разгром и повальное бегство. Такое больше не должно повториться!
— Товарищ Сталин, — кивнул маршал, — я обратил внимание, что особая бригада на каждом промежуточном рубеже вкапывалась в землю, как немцы и французы в ту войну под Верденом. Потому-то и их потери в людях были минимальные, а противнику наносился существенный урон…
— Кроме того, — Берия сверкнул стеклами пенсне, — вам необходимо определить потребность в чисто танковых частях и соединениях которые могут быть применены для встречного удара по вражеским моторизованным частям уже прорвавшим наш фронт. В ТОЙ истории, знаете ли, были прецеденты, когда недооценка этого момента привела к большим потерям. Мы не имеем права наступить на эти грабли еще раз.
Шапошников кивнул, и Сталин с довольной улыбкой подвел итог всему сказанному, — Вот, видите, Борис Михайлович, ви все правильно поняли, поезжайте в Крым, лечитесь и, заодно, займитесь этим вопросом вплотную. Мы с нетерпением ждем от вас серьезных результатов. Чем быстрее и с меньшими потерями мы разгромим фашистов, тем лучше будет наше положение в послевоенном мире. Товарищ Берия позаботится, чтобы вы, как начальник Генштаба, даже там получали всю оперативную информацию по фронтам, на этот раз полностью и без купюр. Все товарищ Шапошников, идите и готовьтесь к отъезду. А ваш рапорт я рву, как написанный в момент резкого ухудшения самочувствия.
Когда маршал Шапошников вышел, Сталин посмотрел на Берию и удовлетворенно кивнул. Была решена судьба еще одного хорошего человека.
Часть 2
Бросок на Север
Палуба крейсера подрагивала под ногами. Свежий морской ветер, пополам с мелким, как пыль дождем хлестал в лицо. Берега прикрывали бухту от крутой волны, но море впереди все было покрыто белопенными барашками. Позади был внезапный вызов в Москву и многочасовой перелет на пилотируемом прославленным полярным летчиком майором Энделем Пусэпом четырехмоторным бомбардировщиком Пе-8 по маршруту Вашингтон — Галифакс — Рейкявик — Лондон — Москва. Заунывный гул моторов, белый облачный ковер далеко внизу. Избегая капризов погоды, майор Пусэп забрался на звенящую двенадцатикилометровую высоту. Самолет не был оборудован герметичной кабиной, поэтому от перелета на всю жизнь осталось ощущение сушащей глотку кислородной маски. Но все равно утомляет, вместе с посадками для дозаправки 48 часов в воздухе.
В конце перелета Андрей Андреевич, шатаясь как пьяный, сошел на московскую землю, точнее снег. Последний участок перелета проходил над захваченной фашистами Европой, но двенадцатикилометровая высота и ночь — достаточная гарантия того, что самолет даже не будет обнаружен. Гарантия гарантией, но все равно как-то не по себе.
Но на аэродроме приключения не кончились, прямо на аэродроме его уже ждала эмка на которой он был немедленно доставлен в Кремль, Засыпанная снегом Москва, синеватая в бледном предутреннем свете. В приемной известного всей стране кабинета Андрей Андреевича уже дожидался Нарком иностранных дел Вячеслав Михайлович Молотов. В кабинет Верховного Главнокомандующего они вошли вместе.
Громыко был потрясен тем, что несмотря на столь ранний час, Верховный был на рабочем месте. Андрей Андреевич уже встречался со Сталиным осенью 1939 года перед своим отъездом в Соединенные Штаты в качестве советника при постпредстве в Вашингтоне. Сейчас же было видно, как устал этот уже немолодой человек, несущий на своих плечах ответственность за самую тяжелую войну в истории России.
Сталин внимательно посмотрел сначала на Молотова, потом на Громыко,
— Товарищи, буду краток, ибо времени нет совершенно. Ситуация на фронтах требует, чтобы Турция пропустила отряд наших боевых кораблей через Босфор и Дарданеллы в Средиземное море. Они уже впустили в Черное море итальянскую эскадру, и знают, чем это закончилось для итальянцев. Есть мнение поручить эти переговоры нашему молодому, но очень перспективному дипломату товарищу Громыко. Кстати, о товарище Громыко, заслуживающие доверия люди мне говорили много хорошего. Товарищ Громыко — будущее нашей дипломатии. Так что, товарищ Громыко должен передать президенту Иненю, что мы готовы забыть об их необдуманном поступке в случае пропуска через Проливы наших кораблей. В противном случае мы будем считать Турцию враждебным государством со всеми вытекающими из этого последствиями. Пойдете к Стамбулу на крейсере "Молотов". Очень символично. Можно сказать, что Вячеслав Михайлович в своем стальном воплощении тоже будет с вами.
Корабли, которые должны выйти в Средиземное море, будут сопровождать вас в качестве почетного эскорта. Всю дополнительную информацию для переговоров, находящуюся в настоящий момент под грифом ОВ вы получите в запечатанном пакете уже на борту самолета. — Сталин посмотрел на Наркома иностранных дел, — Товарищ Молотов, вы должны были подготовить для товарища Громыко все необходимые документы. Приготовили?
В ответ на слова главы государства нарком иностранных дел передал Андрею Андреевичу толстую картонную папку перевязанную белыми тесемками. На этом прием у главы государства был закончен и сотрудники НКВД, разлучив Андрея Андреевича с наркомом, повезли его уже на другой машине на другой аэродром. Он не знал, что когда они с Молотовым вышли, Сталин прошептал, откладывая в сторону так и не раскуренную трубку, — Посмотрим, каков ты в деле, "Мистер НЕТ"!
В последнее время люди, встречавшиеся с Иосифом Виссарионовичем, заметили, что вождь начал меньше курить. То есть, он вертел трубку в руках, набивал ее табаком, но почти никогда не закуривал, в последний момент откладывая ее в пепельницу.
Уже когда самолет поднялся в воздух, командир экипажа подполковник Ольшанский с улыбкой передал Андрей Андреевичу большой пакет из плотной бумаги запечатанный большими сургучными печатями. Этому экипажу уже не раз и не два доводилось отвозить в Крым самых разных людей. Вот и сейчас попутчиком Андрей Андреевича был Борис Михайлович Шапошников. И у него был свой секретный пакет, содержимым которого оказалась толстая книга, обернутая газетой "Правда" от 14 января 1942 года. То ли книгу обернули чтобы не попортить ценный экземпляр, то ли для того чтобы никто не мог прочесть название и автора на обложке.
Вздохнув, товарищ Громыко разорвал плотную бумагу пакета. Внутри оказалась толстая кожаная папка, набитая документами. Первые же лист в папке привел Андрея Андреевича в шок. Это была его биография закачивающаяся смертью в январе 1989 года и полый послужной список. Андрей Андреевич с удивлением узнал, что целых двадцать восемь лет с 1957 по 1985 годы он возглавлял Советский МИД и вел его от победы к победе. И тут же приписка на полях сделанная рукой Сталина, — "Проверить в деле".
Продолжая недоумевать, Андрей Андреевич, вытащил на белый свет еще один листок, который оказался картой южного участка советско-германского фронта с этапами развертывания некоей операции "Полынь". На самой карте красовалась надпись красным карандашом, опять же сделанная сталинской рукой, — "Отдать Иненю, пусть ему по ночам не спится, разбойнику". А еще к карте были приложены несколько листков бумаги с описанием того, что предшествовало столь грандиозным событиям. В начале операции у 17-й полевой армии Гота и 1-й танковой армии Клеста присутствовало около семисот тысяч боеспособных солдат. Через девять дней от 17-армии ничего не осталось, а у Клейста в окопах вокруг Сталино осталось не более 130–150 тысяч солдат, почти без боеприпасов и продовольствия. Вся левобережная прибрежная полоса Днепра была занята советскими войсками и контролировалась конными разъездами. Бегло пролистав описание операции "Полынь", Андрей Андреевич решил, что самые душераздирающие моменты, особенно разгром Гудериана, он обязательно доведет до турок. Чтобы были помягче, и слушали повнимательнее.
А вот следующие несколько фотографий повергли Андрей Андреевича в шок. Корабли, пропуска которых надо добиться у турок, несли на своих стеньгах андреевские флаги. По решению Ставки в Средиземное море должен был перейти отряд, состоящий из ракетного крейсера "Москва", Большого противолодочного корабля "Североморск" и двух ракетных фрегатов: "Ярослава Мудрого" и "Сметливого". Кроме того, в состав конвоя входил большой танкер снабжения "Иван Бубнов", и несколько пароходов ЧМП, которые должны были усилить транспортную группировку советских кораблей на линии американских поставок через северные моря. Откинувшись на жесткую спинку сиденья, Андрей Андреевич прислонился к борту, и начал раздумывать, как побыстрее и в полном объеме выполнить поручение товарища Сталина.
Товарищ Громыко сам участвовал в подготовке документов, согласно которым, вскоре США начнут массовые поставки по лендлизу. Пока фашистская Германия почти не обращала внимания на транспорты, везущие из Северной Америки все необходимое для сражающейся страны. Он понимал, что, спохватившись, немцы всеми силами попытаются пресечь поставки, потопить и захватить транспортные суда. Так что было совершенно ясно, что корабли и их команды идут не на курорт, а на войну.
Во время посадки в Воронеже для дозаправки, поступило известие о взятии войсками Крымского фронта города Мелитополь, причем немецкие части отступили в сторону Сталино, что позволяло установить прямое железнодорожное сообщение между Большой Землей и Крымским Оборонительным Районом.
И вот, сутки спустя, Андрей Андреевич стоит в боевой рубке крейсера "Молотов", готовящегося к выходу к Босфору. Их сопровождает почти весь объединенный Черноморский флот, за вычетом линкора "Парижская коммуна" и первого советского авианосца. Андрей Андреевич надеется, что султан… Да нет, тьфу, президент Иненю, впечатлится и положением на фронтах и видом флота, и не будет особо упираться в решении столь важного для нас вопроса.
Вчера вечером нам был зачитан приказ командования. Наша бригада выводится в тыл для пополнения личным составом и проведения капитального ремонта техники. А ведь действительно, "устали" даже наши новенькие БМП и сверхнадежные трофейные вездеходы. В танковом батальоне, так там, вообще, говорят, полный кошмар, ходовая на "тридцать четверках" и "кавэшках" изношена настолько, что техника держится в строю только чудом и неустанной заботой спецов из рембата. Даже надежнейшие Т-72БА2, то есть машины прямо перед нашим приключением прошедшие глубокую модернизацию до уровня Т-90, требуют вдумчивой совместной заботы механика-водителя, и уже упомянутых спецов из рембата. Патроны к АКСУшкам почти закончились, и почти каждый из нас обзавелся, кто трофейным МП-38/40, а кто и советскими ППД или ППШ. На ближней дистанции сгодится, ну, а на дальней и средней работают в основном пулеметы. Этого добра, включая трофеи, у нас навалом. Но, простите товарищи, пистолеты-пулеметы после "лучшего автомата всех времен и народов" — это просто каменный век. Но погуляли мы лихо, интересно, в Рейхе теперь объявят траур как ТОГДА из-за Сталинграда или нет?
Железнодорожная станция Краматорск во время погрузки — просто филиал ада. Начать с того, что технику надо загрузить на платформы, закрепить и замаскировать. В это же самое время на станции разгружается танковая бригада, прибывшая из резерва Ставки. Десять Т-34, тридцать Т-60. Они освобождают платформы и вагоны, мы их занимаем. При этом, нам не надо забывать об опасности авианалетов. Люфтваффе наши летуны раздраконили в хвост и в гриву, но не везде. Геринг перебрасывает потихоньку сюда своих асов, частично из-под Москвы и Ленинграда, а в основном, из Европы.
Сегодня рано утром, прямо на рассвете, к станции сунулась девятка Не-111. "Птенцы Толстого Германа" видимо были не местные, а потому поперли, как похмельный алкаш на прилавок винного отдела. Те немецкие асы, которые уже знают, что почем, предпочитают в нашу сторону вообще не соваться, ибо можно угодить в Валгаллу. Эти же зашли на станцию с севера, и вели себя, как дома. Наглость не осталась без возмездия. Еще за пять минут до этого налета, "хейнкели" были обнаружены радаром дежурного "Панциря". Пять минут, прорва времени для тех, кто знает и умеет.
Завыли сирены, воздух разорвали пронзительный рев паровозных гудков. По протоптанным в снегу дорожкам к своим зенитным орудиям побежали девчонки-зенитчицы из состава прикрывающего станцию ЗенАПа. Кстати, нас сочли настолько ценными, что приказом Верховного этот ЗенАП прикомандирован к нам, вплоть до нашего прибытия в конечный пункт назначения. Каждый эшелон, не считая трех "Пацирей", будут сопровождать по две платформы с 25-мм и 37-мм автоматическими зенитными пушками. Да, как я уже говорил, контингент в этом полку почти чисто женский, и на бойцов во внеслужебное время, зенитчицы действуют убойно. Не знаю, как они стреляют из пушек, но глазками стреляют вполне прицельно — эти Маши, Даши и Наташи уже имеют на своем счету немало "подбитых" сердец наших парней. А ведь в пути представится еще немало поводов для знакомств…
Пока же все развивалось по совершенно фантастическому сценарию — девочки еще бежали к своим орудиям, а пять "Панцирей" из батареи непосредственно прикрывающей станцию, уже выдвинулись на огневую. Лязгая гусеницами, они выбрались на заранее намеченные позиции на возвышенных точках в окрестностях станции. Началась показательная экзекуция немецких бомберов под названием "Зенитно-ракетно-артиллерийские комплексы при противовоздушной обороне стационарного объекта". Мои парни тоже не остались в стороне от веселья и вытащили на свет божий несколько "Игл". Береженого и Бог бережет. Это на тот случай, если операторы на "Панцирях" облажаются, и немцы сумеют прорваться к станции…
К постановке заградительного огня по маловысотной цели изготовились пулеметчики и операторы-наводчики БМП. Это на тот случай если какие-нибудь нахалы, например, на "мессерах", зайдя на цель на низкой высоте попытаются нас проштурмовать. Ну, заградительный огонь по маловысотной цели, это мы могём, или могем, не знаю как сказать. Хорошо, что даже местные бойцы, за наше недолгое знакомство усвоили, что если "батя Слон" что-то сказал, то надо метнуться исполнять, а не спрашивать — зачем. Батя знает.
Мы все успели. Когда на фоне горизонта наблюдатели разглядели серые черточки идущих на бреющем "мессеров", башни БМП были развернуты веером по горизонту, пулеметчики достали свое оружие и приготовились к стрельбе по низколетящей цели. Нас навестили три пары с трех разных сторон. Но помощь зенитчикам не понадобилась. Два крайних "Панциря" переключились с приближающихся бомберов на непосредственную угрозу, и встретили "мессеров" "хлебом-солью", то есть короткими пушечными очередями. Похоже, им это "понравилось", "мессера" один за другим вспыхивали, и клубками огня врезались в землю. Один истребитель задымил, и полез вверх, набирая высоту. Наверное, немецкий ас хотел выброситься с парашютом… Но не судьба… Его оприходовали тут же, что называется, не отходя от кассы, срезав еще одной пушечной очередью. Крылышко влево, крылышко вправо, а посреди — дырка от бублика.
Пока зенитчики двух установок развлекались стрельбой по низколетящим "мессерам", четыре других "Панциря" выпустили по приближающейся группе "хейнкелей" по две ракеты земля-воздух. Как говаривал мой дед: — Серега, запомни — сала много не бывает.
Ракеты, разматывая за собой белые дымные нити, похожие на пучок спагетти и, словно притягиваемые магнитом, приближалась к строю немецких бомберов. Вот, дымные хвосты внезапно оборвались… Непосвященным показалось, что у ракет закончилось топливо, и сейчас они упадут на землю. Томительные секунды радиокомандная система наведения вела к цели отделившиеся от ракет боевые части. Внезапно в воздухе среди черных точек немецких бомбардировщиков стали распускаться багрово-черные цветки взрывов. Вниз посыпались горящие обломки, и сбитые самолеты. Все попадания были практически прямыми, скорость целей была невелика, и они практически не маневрировали.
Несколько секунд спустя докатился протяжный низкий грохот. На станции весело загалдели бойцы и железнодорожники, наблюдавшие за воздушным налетом. С начала войны, люфтваффе чаще всего оказывалось безнаказанным убийцей. Зенитчики скорее отпугивали вражеские самолеты, чем сбивали их. По статистике этих лет, для того чтобы сбить один самолет, ПВО должно было выпустить по врагу 35 тысяч зенитных снарядов. Истребители были в этом смысле куда эффективней, но после 22 июня в советских ВВС осталось очень мало современных истребителей, да и те повсюду, как правило, не успевали.
Но, сейчас в воздухе и не могло быть советских истребителей. Для облегчения работы "Панцирям" любая воздушная цель должна считаться по умолчанию вражеской. Ибо Яки и МиГи никаких приборов "свой-чужой" не имеют, а посему могут за милую душу угодить под "дружеский огонь".
Примерно через полминуты над местом побоища в воздухе один за другим начали распускаться купола парашютов — на местном жаргоне — "одуванчики". За сбитыми фрицами пришлось посылать своих орлов на БМП, а то местным бойцам все едино: что люфтваффе, что СС — до штаба не доведут. А не фиг развлекаться стрельбой по беженцам и госпиталям, господа юберменьши!
Примерно через полчаса привели пленных, один летчик — обер-лейтенант, и два унтера — воздушные стрелки. Остальные, говорят, оказали вооруженное сопротивление и были уничтожены на месте… Ну, и ладно, уничтожены, так уничтожены, я им что, мамка что ли? А этих, говорю, героев люфтваффе, проведите через всю станцию, как есть с битыми мордами. Для поднятия боевого духа прибывшей на фронт части.
Ой, что там было, кинокомедия про индейцев, простите немцев — "Юберменш битый", он же пленный. Руками не трогать — обгадится. Так и повели их к станционному особисту сдавать под расписку. Аншлаг был полный, куда там Петросяну. Народ пришел в такой восторг, что чуть было этих гадов не линчевал. Но вроде все обошлось. На шум из того, что осталось от вокзала, выскочил особист, сделал страшное лицо — даже нагана доставать не потребовалось — и уволок бедных фрицев в свое логово, аки дракон, наверное, для употребления в пищу…
Но, хорошо то, что хорошо кончается, и пришла наша очередь ставить технику на платформы. У выходной стрелки на Славянск уже нетерпеливо орет паровоз. Танковый батальон Деревянко убыл еще ночью, так что теперь наша очередь. После рейда даже теплушка с буржуйкой кажется номером в пятизвездочном люксе.
Кстати, по приколу, то что у нас в бригаде называется усиленным танковым батальном, у местных это и есть танковая бригада полного состава. А все вместе мы по технике на корпус тянем, и только по личному составу на бригаду. Вот так, мы маленькие, но ужасно зубастые!
Свистнул паровоз и, лязгнув сцепками, состав дернулся — поехали! Куда лежит наш путь нам не сообщают — секретно, но слухи ходят совершенно разные. Называют города от Сталинграда и Челябинска, до Ташкента и Новосибирска. В деле явно видна чекистская рука — никто другой так не умеет играть в "наперстки". Мы люди военные, приедем на место, там все и узнаем.
Вот тебе бабушка, и Юрьев день! Всю прошедшую неделю проверяли механизмы, перебирали, чистили, налаживали. Полностью перекрасили корпус и надстройки. Получился не лидер "Ташкент" — или, как его называли немцы — "Голубой крейсер", а какой-то пятнистый, бело-серо-голубой "леопард". То же самое проделали с лидером "Харьков", и частью кораблей из тех, что пришли к нам из будущего. Было видно, как на якорных стоянках красились ракетный крейсер "Москва", большой противолодочный корабль "Североморск" и сторожевики "Сметливый" и "Ярослав Мудрый". Также к походу готовился большой морской танкер "Иван Бубнов".
Вчера матросы с утра до вечера таскали с берега продукты. Забили все провизионки, под пробку заполнили танки для питьевой и технической воды. И вот, когда мы уже вышли в море, то узнали новость — нас, сводную корабельную группу ОСНАЗ, переводят в Арктику для усиления Северного флота. Солидное я вам скажу усиление, особенно если знать, что даже там у себя в будущем "Североморск", "Сметливый" и "Ярослав Мудрый" были предназначены для борьбы с американскими подводными лодками, куда более совершенными, чем современные немецкие тип VII и тип IX. Да и крейсер "Москва имеет полный комплект противолодочного вооружения. Полярное обмундирование для команд наши доблестные чекисты скрытно привезли и заскладировали на "Иване Бубнове". По кораблям оно будет роздано уже после Гибралтара. Прощайте, ласковые Одесса, суровый Севастополь, пляжное Туапсе и фруктовый Батум. Здравствуй, ледяной Мурманск.
Только вот интересно, примерно неделю назад куда-то делись обе подлодки из будущего. Вечером тихо мирно стояли на бочках, а утром пропали, как будто их никогда и не было. И, что интересно, за сутки до того, у стенки тоже принимали продукты и воду, на ту, которая поменьше даже соляр завезли, а на большую, почему-то нет. Непонятно, на чем она тогда ходит, неужели как "Пионер" из книжки Адамова, на подводном электричестве. Вот я сейчас и думаю, может эти лодки и через Проливы могут скрытно проходить? Не знаю, не знаю…
Во время перехода командование над эскадрой принял сам нарком военно-морского флота, адмирал Кузнецов. Флаг свой он держит у нас, на "Ташкенте". В связи с его отбытием из Севастополя, ВРИО командующего Черноморским флотом назначен контр-адмирал Ларионов. Не думаю, что те мои товарищи, что остаются в Черном море будут при нем скучать. Черта с два! Для "Парижской Коммуны" в Сталинграде заказано аж два комплекта новых стволов к орудиям, один на замену нынешнему изношенному, а другой в резерв.
Для нее также заказано несколько десятков боекомплектов фугасных двенадцатидюймовых снарядов, а это значит, что работать ей придется в поте лица, "радовать" румын и немцев своими увесистыми подарками. К ней присоединится крейсер "Молотов",и после выхода из ремонта, его собрат "Ворошилов". Если огонь этой троицы будут корректировать с "Ушакова", а это, скорее всего так и будет, ибо "Ушаков" остается, то всем немцам в пределах досягаемости их орудий можно будет заказывать себе гробы.
Как это оно бывает, мы собственными глазами наблюдали в деле под Ялтой. Кроме того, в Севастополе много разговоров о том, что на базе переформированного после завершения обороны полка морской пехоты, сформированы в четырех батальонный механизированный полк морской пехоты, состоящий из 1200 штыков и 40 танков БТ-7М с дизельными двигателями. Сразу после формирования полк был приписан к четырем большим десантным кораблям из будущего, и приступил к боевому слаживанию, и тренировкам с высадкой десанта на берег и обратной амбаркацией.
У Ларионова это серьезно. Необученную часть в бой не пошлет, да и товарищ Сталин не торопит, есть определенный срок. Но тренируется полк без дураков, по шестнадцать часов в сутки. И вот еще что. Раз все об этом знают и говорят, а бдительные органы даже не почесываются, то мой комиссар сделал вывод, что имеет место специальная операция, когда один единственный полк, даже не сделав ни единого выстрела, сумеет сковать на охране побережья черт знает сколько румынских и немецких дивизий. А также заставит задуматься руководство Турции и Болгарии, стоит ли так прислушиваться к голосу из Берлина.
Вот и задумайся тут, когда секретность нужна, а когда не очень. И ведь до самого последнего момента никто точно не сможет сказать, где и когда Черноморский флот нанесет удар. Конечно, кроме командующего Ларионова и самого товарища Сталина. Эту манеру сообщать о конечной цели операции уже в море мы уже поняли: чего не знаешь, то и не сможешь выболтать.
И что самое интересное, на всех кораблях из будущего товарищ Сталин приказал оставить на своих местах андреевские флаги. Пусть немцы, итальянцы и англичане с американцами в недоумении чешут в затылке и думают, что бы это значило. Много думать — полезно для здоровья. Мы уже с этой целью ходили к берегам Румынии, Болгарии и Турции, теперь пойдем вокруг всей Европы.
До Босфора еще несколько часов хода, но расслабляться нельзя, а посему бдим. Могут быть разные провокации вроде подводных лодок и авиации, хотя это больше забота наших потомков. У них есть техника, которая щелкает немецкие подлодки, как семечки, вот им и карты в руки.
Вот и закончилась наша дальняя дорога. Этот институт станет нашим домом не на год и не на два. Ой, не зря нас не вывезли из Крыма самолетами, а послали по немецким тылам вместе с бригадой генерал-майора Бережного. Умен товарищ Сталин и мудр, аки Муаддиб из книги про планету Дюна… Посмотрели мы на научное воплощение европейских ценностей, и затошнило даже тех из нас, кто при ТОЙ ЖИЗНИ исповедовал демократические убеждения. Такие уроды "Снегурочка" с двойным гражданством или Баба Лера, в общем-то рождаются один раз на два-три миллиона.
Ну, в общем, я отвлекся, товарищи. Перед поездкой со всеми нами собственнолично побеседовал сам "кровавый палач (ТМ)" Лаврентий Палыч Берия. Инженерные вопросы, кстати, понимает очень хорошо. Чувствуется, что не зря механико-строительное училище в Баку, и несколько курсов Архитектурно-строительного института. Вообще, я считаю, от инженерного образования хуже не будет. Точные науки они, знаете ли, приучают сознание к порядку, когда дважды два равно четырем, а не пяти и не трем с половиной. И совсем не удивительно, что именно он стал тем самым лучшим менеджером всех времен и народов.
Каждому из нас, в соответствии со специальностью были розданы отпечатанные на машинке списки вопросов, какая именно помощь нужна от нас СССР. А ведь мы первоначально выходили в испытательный учебно-боевой поход, и было нас на "Северодвинске" как у Ноя, буквально каждой твари по паре. И "Малахитовцы" разрабатывавшие собственно лодку, и представители с МКБ "Рудуга" разработавшие стратегическую крылатую ракету Х-101/102, и инженеры, из ОКР "Бирюза" чей ракетный комплекс "Калибр" среднего радиуса действия, впервые должен был быть запущен с подводной лодки из подводного положения.
Вообще же наша группа с "Малахита" была самой многочисленной, ибо впервые в условиях дальнего похода предстояло проверить всю головную лодку проекта целиком, чтобы потом вносить изменения в следующие строящиеся АПЛ. Можно сказать, что проверили. Теперь лодка пошла в одну сторону — по некоторым сведениям обратно на Север — делать кирдык гитлеровскому кригсмарине, и топить "Тирпицы" и "Шарнгорсты". А мы поехали в другую сторону, передавать местным товарищам технические секреты.
Кстати, пока мы сюда ехали, местные на попе ровно тоже не сидели. От громких овеянных славой имен нашей науки темнеет в глазах. Базилевский Сергей Александрович и Перегудов Владимир Николаевич приехали из Ленинграда по нашу "Малахитовскую" душу. Игорь Васильевич Курчатов, Анатолий Петрович Александров, Юлий Борисович Харитон и Яков Борисович Зельдович будут пытать разработчиков силовой установки "Северодвинска" из ОКБМ имени Африканова. Сергей Павлович Королев и Валентин Петрович Глушко командированы к ракетчикам из "Радуги" и "Бирюзы", Стране Советов нужно как можно скорее обзаводиться своим собственным мощным и современным ракетным оружием.
Но это будет завтра. А сейчас нам показали жилой этаж института, достаточно уютные комнаты на четырех человек. Есть проводка на 220 в, а значит можно распаковать ноутбуки и прочую аппаратуру. Система, правда, коридорная, как в общаге универа во время оно. Но зато все чисто и стерильно, как в пятизвездочном отеле. Комендант нам сказал, что по строжайшему распоряжению ЛПБ на сегодня только ужин и отбой. Ну, а местным светилам науки будет разрешено пытать нас только завтра с утра.
Глава Турции стоял у окна своего кабинета, и смотрел на площадь. Только что ко входу во дворец подрулил лимузин советского постпредства с красным флажком на крыле. Президент пребывал в глубокой задумчивости. Над Турецкой республикой сгущались черные тучи. Президенту уже доложили, что у входа в Босфор находится мощная корабельная группировка русского Черноморского флота. Будь проклят дуче, и его флот, который за все годы войны уверенно шел от поражения к поражению. И из-за которого, у Турции одни только неприятности. Подумать только, потерять два линкора, и так не понять отчего.
На одном из кораблей Черноморского флота в Стамбул прибыл личный посланник главы СССР Сталина Андрей Громыко. По наведенным справкам, 32-летний дипломат был срочно вызван Сталиным из США, где исполнял должность советника посла Литвинова, с которым, как говорилось в той же справке, Громыко не ладил. Но из США его отозвали, скорее всего, на повышение. Во всяком случае, Сталин направил его в Турцию в качестве своего личного представителя. А Сталин — это личность. Ни один из российских императоров, за исключением разве что Петра Великого и Екатерины II не мог сравниться с ним. Правда, и другие русские цари не давали покоя Османской империи. И, если бы не Ленин со своей революцией, в 1917 году, Турция, наверное, вообще бы перестала существовать как государство.
Инёню вздохнул. Он догадывался о том, что привез ему этой посланец из Москвы. Русские будут требовать разрешения от Турции на проход через Проливы их боевых кораблей. И будут ссылаться на то, что совсем недавно такое разрешение получили корабли итальянского флота. Правда, славы этот поход итальянцам не принес. Скорее наоборот. Русские каким-то чудесным образом утопили два линкора и повредили еще несколько кораблей дуче.
Вообще же, то, что происходило сейчас в СССР нравилось турецкому президенту все меньше и меньше. Немцы уже потерпели поражение на южном фланге советского-германского фронта, который рассыпался прямо на глазах. Армии Василевского, Малиновского и Рокоссовского тугой петлей сдавили 1-ю танковую армию Клейста в степях Задонья. Когда "русский паровой каток" набирал скорость, никто не мог его остановить. Инёню до того как стать политиком, был военачальником. И неплохо разбирался в том, что сейчас творилось в заснеженных степях юга России. Похоже, что Гитлеру не удастся победоносно закончить свой поход. Скорее наоборот. И он повторит судьбу императора Наполеона, который еле унес ноги из пределов этой огромной страны. Только вот бежать немцам некуда, Европа маленькая, и русские придут в Берлин так же, как до этого, почти сто тридцать лет назад пришли в Париж.
Достанется не только Германии. Плохо будет и тому, кого русские сочтут немецкими союзниками. Так что, если Сталин будет жестко требовать пропуска своих кораблей в Средиземное море, то лучше всего согласиться на его требование. Естественно, что потом этот "жест доброй воли" зачтется Турции в будущем, когда победители усядутся за стол переговоров, и будут делить добычу. Тогда и Турция может попытаться урвать что-то для себя. Ну, к примеру, кусочек Болгарии — ведь болгары нынче сражаются на стороне Гитлера, и будут в числе побежденных, если конечно, вовремя не переметнутся в стан победителей. Ведь в политике главное — все время держать нос по ветру, и вовремя оказаться на стороне сильнейшего.
Пока турецкий президент размышлял о большой политике, к остановившемуся посольскому автомобилю подскочил вышколенный чиновник турецкого министерства иностранных дел. Согнувшись в полупоклоне, он приветствовал постпреда СССР в Турции Сергея Виноградова и его спутника. Потом, гостеприимным жестом он предложил гостям проследовать во дворец.
Инёню, проследовал в приемную, чтобы там лично встретить посланца Сталина. Можно было бы дожидаться его в своем кабинете, но, кажется, что пришло время изображать из себя гостеприимного хозяина…
Андрей Андреевич Громыко, которого представил турецкому президенту советский постпред, оказался худощавым молодым человеком, с непроницаемо серьезным лицом и немного глуховатым голосом. Похоже, что пребывание в США приучило этого личного представителя Сталина к чисто американскому, деловому стилю общения. После традиционных приветствий, Громыко достал из своей папки послание советского вождя, и перевод его на турецкий язык. Инёню внимательно прочитал письмо Сталина.
Глава СССР предлагал Турции определится с позицией в длившейся уже третий год мировой войне, и оказать странам антигитлеровской коалиции посильную помощь. В частности, пропустить через Проливы корабли Черноморского флота, которые в данный момент крайне необходимы на северных морях, где проходят трассы конвоев, доставляющих в СССР боевую технику и военные материалы — поставки союзников по ленд-лизу. Таким образом, усиление советского Северного флота поможет снизить потери, которые несут СССР и его союзники от авиации и подводных лодок нацистов.
Сталин прямо и недвусмысленно намекал, что отказ Турции от пропуска советских кораблей в Средиземное море, будет считаться крайне недружественным шагом, и скажется на ее дальнейших взаимоотношениях не только с СССР, но и другими странами антигитлеровской коалиции. Пока есть время, Турция должна выбрать — на какой она стороне.
В общем, вежливое, хотя и неприкрытое давление. Или, как говорят в США, "предложение, от которого невозможно отказаться". Турецкий Президент посмотрел на посланника Сталина. Было видно, что этот молодой человек ведет себя так уверенно потому, что ощущает — за его спиной сила. Сила миллионных армий, огромной страны, сила победителей. Инёню знал, что русские сделали с Констанцей и Плоешти. Констанцу придется отстраивать заново, а нефтепромыслы Плоешти до сих пор горят, да так, что по донесениям дипломатов, днем в Бухаресте вся восточная часть неба затянута черной пеленой, а ночью озарена отблесками пламени. Президент подумал и решил не отказываться от полученного им предложения.
Прочитав еще раз перевод послания Сталина, а потом, посмотрев на подлиннике на энергичную и размашистую подпись советского вождя, турецкий президент положил бумаги себе на стол, и посмотрел на Громыко. Тот все это время невозмутимо наблюдал за бывшим соратником Ататюрка, словно читая, как в открытой книге, то, что творилось в душе Инёню.
— Господин Громыко, — сказал турецкий президент, — я очень огорчен тем, что нынешние взаимоотношения между Турецкой республикой и Советским Союзом далеки от тех, которые существовали между нашими странами во времена Кемаля-паши. — Инёню невольно посмотрел на портрет Ататюка, висевший на стене его кабинета. — Я не хочу сейчас искать правых и виноватых в случившемся, и считаю, что надо сделать все, чтобы вернуть то доверие и дружбу, которые были когда-то между нашими странами.
— Я то же всецело за это, господин президент, — ответил Громыко с легкой улыбкой. — да и мое руководство считает, что первым реальным и практическим шагом к возвращению доверия Советского Правительства, стало бы разрешение на проход наших кораблей в Средиземное море. Ведь доверительные отношения поддерживаются не красивыми словами, а добрыми делами. Проход наших кораблей — это реальная помощь нам и нашим союзникам в войне против тех, кто мечтает о мировом господстве.
Президент Турции помолчал, а потом, посмотрев в глаза посланнику Сталина, твердо сказал. — Господин Громыко, передайте главе вашего правительства, что Турция разрешит вашим боевым кораблям пройти через Босфор и Дарданеллы. Турецкие военные корабли будут сопровождать их до границ наших территориальных вод. Я полагаю, что это разрешение покажет СССР, Британии и США — на чьей стороне симпатии Турции в этой войне. Я напишу ответ на послание господина Сталина, и передам его в ваше постпредство.
— Скажите, господин Громыко, — спросил вдруг турецкий президент, — а почему часть ваших кораблей, ждущих разрешения на проход через Проливы у входа в Босфор, несут не военно-морские флаги СССР, а флаги бывшей Российской империи? Значит ли это, что команды этих кораблей, столь блестяще показавших себя в сражении с немецкой авиации у турецких берегов, сформированы из эмигрантов, которые в роковой для их родины час решили сражаться бок о бок с кораблями военно-морских сил СССР?
Громыко, посмотрел на Инёню, и на его невозмутимом лице появилось что-то отдаленно похожее на улыбку. — Видите ли, господин президент, — сказал он, — с общим врагом сейчас сражаются люди самых различных политических взглядов. Недаром эта война в народе уже названа Великой Отечественной. И нас не так уж важно, под каким флагом идут они в это сражение, главное это то, что это наши люди, и они сражаются за нашу страну. А то, что над некоторыми кораблями подняты старые русские флаги, так в этом мое руководство не видит никакой крамолы. Как сказал товарищ Сталин 7 ноября прошлого года во время парада на Красной площади в Москве: "Пусть в этой войне вдохновляет вас мужественный образ наших великих предков — Александра Невского, Димитрия Донского, Кузьмы Минина, Димитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова!". Скажу больше, товарищ Сталин планирует снова ввести старые знаки различий русской армии — погоны. И учредить новые ордена: "Александра Невского", "Кутузова", "Ушакова", "Суворова" и "Нахимова".
Услышав четыре последние фамилии, турецкий президент невольно поморщился. Слишком хорошо турки запомнили троих из них. Кутузов же на русско-турецких войнах прошел путь от юного прапорщика до генерала, был тяжело ранен при штурме Очакова, и чудесным образом выжил. Наверное для того чтобы в 1812 году поставить жирную точку в карьере Наполеона Бонапарта. Остальные были известны каждому турку главным образом, по тем сокрушительным поражениям на суше и на море, которые в прошлом веке нанесли русские туркам под командованием этих военачальников. Имена Топал-паши и Ушак-паши наводили ужас на турецкие армию и флот. С такими именами СССР из источника революций может превратиться в нечто иное, куда более опасное.
— А не захочет ли потом господин Сталин возродить снова Российскую империю? — осторожно поинтересовался Инёню, — Ведь ваши цари всегда мечтали отвоевать у Турции Стамбул и снова водрузить крест на куполе Айя-Софии.
— Товарищ Сталин сказал, — ответил Громыко, — что таких планов у него сейчас нет. Советскому Союзу вполне достаточно той территории, которая у него уже есть. Возможно, что после победного окончания войны у стран — союзниц нацистской Германии, изменят границы в пользу стран антигитлеровской коалиции. — При этом посланец Сталина внимательно посмотрел на Инёню. — Но Турции нечего бояться. Ведь вы, господин президент, уже обозначили — на чьей стороне находится ваша страна в этой войне. Ну, а наши противники пусть помнят римскую пословицу "Vae victis" — "Горе побежденным". Громыко еще раз изобразил на своем лице подобие улыбки, от которой у Инёню почему-то побежали мурашки по коже.
Больше задавать вопросы посланнику Сталина турецкому президенту расхотелось. Попрощавшись со своим гостем, Инёню снова подошел к окну кабинета и стал наблюдать за тем, как русские дипломаты садятся в посольский автомобиль. Вот, он тронулся с места и, поднимая клубы пыли и дыма, скрылся из вида.
Инёню вздохнул. Вот так буднично и просто решилась судьба его страны. И, похоже, что он не прогадал, сделав правильный выбор. Впрочем, на все воля Аллаха, подумал турецкий президент. Или, как любил говорить его друг Кемаль-паша, кысмет…
Сегодня в кабинете Верховного Главнокомандующего собрались не совсем обычные люди. Так получилось, что товарищ Сталин знал о них то, что они сами о себе даже и не подозревали. Это отнюдь не наполняло вождя самодовольством, скорее, наоборот, напоминало об ответственности и заставляло сосредоточиться. Получив помощь из будущего, он не имеет права даже на малейшую ошибку.
Чтобы о нем не говорили, вождь с самого детства был человеком глубоко верующим, только эта вера была внутренняя, не на показ. Обычно личные убеждения Иосифа Виссарионовича Джугашвили проявляли себя только в делах. Теперь товарищ Сталин был убежден — именно судьба или Бог выбрали его для того, чтобы принять огромную, разрушенную революцией и Гражданской войной страну с сохой, а оставить ее с атомной бомбой. И страна поверила ему. Нет, и не было у нее более великого властителя.
Используя знания, полученные от потомков, Сталин убрал от греха подальше за Урал человека, чья фамилия в той истории стала символом предательства. Генерал Власов был отправлен командовать крупным учебным центром. В его личном деле появилась пометка, обязательная для вышестоящего командования и сотрудников НКВД — не оставлять без внимания ни один, даже малейший проступок опального генерала, и каждому из них давать надлежащую оценку. Ведь у нас нет никакого политического заговора, у нас есть моральные разложенцы и нечистые на руку чиновники.
Кстати под такой же пресс попал формально третий человек в партии Георгий Маленков. Специальный отдел собирает все, что можно найти на попутчиков и приспособленцев, окопавшихся в руководстве партии. При этом, невзирая на то, что эти люди являются членами ЦК и Политбюро за ними числится немало больших и маленьких грешков. Скоро штрафные части — помнится, были в Гражданскую такие подразделения, созданные по приказу Троцкого, пополнившись новыми бойцами пойдут штурмовать вражеские укрепления. А отцы-командиры проследят, чтобы искупление вины было полным, до последней капли крови.
Но сегодня в кабинете у Сталина находятся те, кого потом назовут "Маршалами Победы". На стене висят три оперативных карты. Две из них открыты, и представляют собой детальное изложение "Битвы под Москвой" и "операции Полынь". Третья задернута плотной черной шторой, и что за ней известно только хозяину кабинета, и разработчикам плана "Молния".
Из присутствующих наиболее колоритно выглядит один из старейших представителей советского комсостава, маршал Буденный. Его конно-механизированный корпус решительным ударом захватил Запорожье. Спешенные бойцы пробрались по остаткам разрушенной плотины Днепрогэса на правый берег, и захватили там небольшой плацдарм. Эта операция окончательно отрезала 1-ю танковую армию Клейста от тылов, и поставила ее на грань уничтожения. Сейчас корпус сдает свой участок фронта пехотным частям, и выводится в тыл для пополнения и переформирования. Также от линии соприкосновения с противником в тыл отводятся 1-й, 5-й и 6-й кавалерийский корпуса, и их место занимает более подготовленная для действия в обороне пехота. У товарища Сталина есть особые виды и на Семена Михайловича, и на его любимую кавалерию. А сейчас герои-конники пусть отдохнут, подлечат раненых, и приведут в порядок конский состав.
Генерал-лейтенант Александр Михайлович Василевский, только на один день оставил вверенные ему войска, ведущие тяжелейшие бои по ликвидации Сталинского котла. Эту операцию поручили Южному фронту, которым командует генерал Родион Малиновский. Большую роль в тяжелейших уличных боях сыграли экстренно обученные и оснащенные штурмовые батальоны. Часть из них, так называемые тяжелые, были созданы путем переформирования саперных частей, а часть, обычно именуемая легкими, из обычных стрелковых. Потери в них были в несколько раз ниже, чем в обычных стрелковых подразделениях. И что особенно важно — они неизменно выполняли поставленную перед ними задачу. В эти батальоны, сведенные в несколько штурмовых бригад, в качестве младшего комсостава были направлены ветераны Первой моровой войны, имевшие опыт рукопашных схваток во вражеских окопах, а также все инструкторы по самбо, рукопашному и штыковому бою, все, кого после 7-го января смогли найти на Южном, и отчасти Юго-Западном фронте. Обычно штурмовая бригада включала в себя один-два тяжелых саперно-штурмовых батальона, и три-четыре легких стрелково-штурмовых. И все равно, времени на подготовку было очень мало, и потому зачастую обучение проходило уже во время боя. Но Александр Михайлович, сам имевший опыт той войны, которую сейчас принято называть Империалистической, понимал, что именно эти бригады, впоследствии доведенные до численности корпусов, усиленные полками самоходной артиллерии будут потом штурмовать Будапешт, Вену, Берлин и, может быть, Париж.
Но это будет позже, а пока на юге шли обычные наступательные бои, в которых несли большие потери и атакующие, и обороняющиеся. В одну метельную ночь, в полном составе, открыв фронт по реке Миус, перешла на сторону Красной Армии словацкая "Быстрая" дивизия, что позволило полностью занять побережье Азовского моря от Бердянска до Таганрога, и окончательно замкнуть кольцо блокады группировки Клейста. На душе у генерал-лейтенанта Василевского было неспокойно, душа рвалась обратно туда, где гремела битва по размаху уже многократно превзошедшая битву под Москвой.
Был тут и еще один, никому доселе незнакомый генерал-майор, с жестким и волевым лицом. Этот человек не мог быть никем иным, как, ставший недавно легендарным, командиром тяжелой механизированной бригады — Бережным Вячеславом Николаевичем. За исключением Буденного и Василевского еще никто и никогда не видел его в лицо. Ватутин один раз разговаривал с ним по ВЧ, а Мерецков, Конев и Жуков, так те вообще ни разу не соприкасались. Многие из них поначалу подозревали, что это был псевдоним одного из, якобы расстрелянных в тридцать седьмом году генералов. Увидели и убедились — ничего общего, никто этого человека в РККА до 4 января 1942 года не видел. Оставались две противоположные версии: либо товарищ Бережной ранее делал карьеру по линии НКВД — что было маловероятно, ну не нужны в этом ведомстве навыки и таланты военачальника маневренной войны и активной обороны. Или, что более вероятно, еще совсем недавно товарищ Бережной был совсем не товарищем, а белым эмигрантом и участником Гражданской Войны, с противоположной, так сказать, стороны. Одним из тех, кто в тяжелый для Родины момент предложил России свой меч, свою честь и свою верность. Орден Боевого Красного знамени на его груди, и Золотая звезда Героя, говорили сами за себя — за Крым, и за Сталинский котел.
Выждав паузу, точно по Станиславскому, товарищ Сталин представил его присутствующим, сказав, — Мы знаем, что товарищ Бережной вырыл могилу для генерала Клейста, товарищи Василевский и Рокоссовский немцев в эту могилу столкнули, а товарищ Малиновский теперь ее закапывает. Мы, в общем-то, приветствуем такой бригадный подряд, поскольку он приносит успех. — Тут лицо вождя стало жестким, и из его голоса исчез шутливый тон. — Должен напомнить всем присутствующим, что операция "Полынь" имела такой успех, потому что товарищи Василевский, Рокоссовский, Бережной и Малиновский крайне серьезно отнеслись к подготовке операции, сохранению ее в секрете от противника, и организации взаимодействия всех трех фронтов и отдельной механизированной бригады ОСНАЗа. Все было налажено на самом высоком уровне. Дело дошло до того, что "отец немецких бронетанковых частей", генерал Гейнц Гудериан, сейчас сидит в камере Лефортовской тюрьмы, и дает показания нашим следователям.
К сожалению, ничего подобного я не могу сказать про контрнаступление под Москвой. Взаимодействие между фронтами было организовано плохо, наступление развивалось медленно, маневренные части вводились в прорыв с запозданием и по частям. С большим трудом, при привлечении особой авиагруппы, товарищам Жукову и Коневу все же удалось окружить Моделя под Ржевом. — Сталин внимательно посмотрел на вечных генералов соперников… Хотя, когда в октябре 1941 года неутомимые в поиске врагов народа товарищи Молотов и Ворошилов уже собирался арестовать и расстрелять Конева, то именно Жуков спас опального генерала, доложив Сталину, что ему нужен толковый заместитель на Калининском направлении. А может и действительно, не было никакого благородства, а Конев был еще нужен, и поэтому товарищи Молотов и Ворошилов по просьбе Жукова были посланы товарищем Сталиным далеко и надолго.
А Сталин продолжал, — Горячие головы призывали нас идти на Смоленск и Рославль, выбросить под Вязьмой воздушные десанты. Но мы вовремя отказались от этих авантюр. — Жуков набычился и опустил голову, неподвижно глядя прямо перед собой, ведь именно о нем сейчас шла речь, — Группа армий "Центр" насчитывает почти два миллиона солдат, и обладает слишком значительной боеспособностью, чтобы мы вот так кидались на нее в лоб. Наша армия пока еще не имеет соответственной пробивной мощи. Вместо воздушного десанта под Вязьму Ставка спланировала операцию "Град", исполнение которой идет уже неделю.
Вот, вижу что на лице товарища Мерецкова недоумение — как это так, операция идет, а он о ней даже не подозревает. Более того, о начале операции "Град" не подозревают даже немецкие генералы. А узнают они только тогда, когда будет уже поздно. Против группы армий "Центр" Ставка спланировала операцию на истощение. Поэтому Западному и Калининскому фронтам необходимо создать устойчивый оборонительный рубеж, восполнить потери в живой силе и технике и довести запасы боеприпасов до штатных норм. Но, товарищи генералы, задачи по ликвидации Ржевской группировки противника с вас никто не снимал.
Особо напоминаю, из котла не должен вырваться ни один танк или самоходное орудие, и ни один солдат вермахта. Немцы хотели получить истребительную войну, они ее получат. Из под Ржева у немецких солдат должно быть два пути — в могилу или в плен. Третьего не дано.
Товарищу Ватутину то же самое по образующемуся котлу в районе Демянска. И обратите особое внимание, на то, чтобы железная дорога Валдай — Старая Русса на всем своем протяжении была в наших руках, и находилась в рабочем состоянии. Если там есть какой-нибудь особо зловредный немецкий "шверпункт", то не стесняйтесь — обращайтесь за помощью к товарищу Сталину. Товарищ Сталин сможет помочь вам специалистами, которые уже решали подобную проблему в Славянске.
Товарищ Мерецков, подчиненные вам армии пусть продолжает совершенствовать оборону. Ставке известно, что наличие как самой артиллерии, так и боеприпасов для нее в ваших войсках два-три раза меньше самых заниженных норм. В связи, с чем лобовые атаки нашей пехоты на немецкую оборону просто обречены на неудачу при крайне высоких и неоправданных потерях.
Запомните все — высокие и неоправданные потери будут означать для вас трибунал, будь вы хоть генералами, хоть маршалами. Сейчас не царское время, когда любили говорить, — В России солдат много, если надо — бабы еще нарожают. Не нарожают, поэтому берегите людей и лучше тратьте побольше снарядов, чтобы подавить вражескую оборону.
Далее, еще раз обращаю внимание товарищей генералов — в ходе наступательных операций необходимо полностью брать под контроль все коммуникации. Все это значит все. Немцы не глупее нас с вами, а иногда даже умнее. Если они цепляются за какой-то пункт, значит, он крайне важен, как для них, так и для нас.
— Так, — Сталин обвел генералов внимательным взглядом, — все, свободны. — короткая пауза, — Кроме товарищей: Ватутина, Василевского и Бережного. Товарища Буденного жду у себя в шестнадцать ноль-ноль.
Сталин взял со стола трубку, и кивком дал понять, что совещание закончилось. Вопросов у присутствовавших на совещании генералов было больше, чем ответов на них. Единственное мнение, которое разделяли все собравшиеся, было таким — вождь представил им восходящую звезду фронтового масштаба, и намекнул всем, что после Москвы и Сталино масштабные наступательные операции будут продолжаться.
Поскребышев кивнул и закрыл за собой дверь. Наступила тишина. Товарищ Сталин прошелся по кабинету и, потянув за шнурок, сам отдернул черные шторки, скрывавшие последнюю, третью карту — видеть которую было доверено только избранным. За один взгляд на эту карту, Адольф Алоизыч, наверняка отдал бы новенький, еще ни разу не жеваный половичок, и половину Голландии в придачу. Операция "Молния", плод наших с Александром Михайловичем ночных бдений.
— Очень хорошо, — сказал Вождь, — что товарищ Василевский помнит о том, что он не только командующий Юго-Западным направлением и фронтом, но еще и заместитель начальника Генштаба. А если вспомнить, что товарищ Шапошников в настоящее время находится в отпуске по болезни, то товарища Василевского можно считать исполняющим обязанности начальника Генерального штаба. Мы попросили товарища Василевского, с учетом тех специальных знаний, которыми он сейчас обладает, представить нам план снятия Блокады с колыбели революции, города Ленинграда. И что мы вместо этого видим? — Мы видим фактически план полного разгрома группы армий "Север". После успеха операции "Полынь" у нас нет причин сомневаться в реальности этого плана. Но, обоснуйте его, товарищи. И для меня, и для товарища Ватутина, которому придется воплощать ваш план в жизнь.
Василевский кивнул, — Товарищ Сталин, суть плана изложит генерал-майор Бережной. Как вы знаете, он обладает СПЕЦИАЛЬНЫМИ знаниями в куда большем объеме, и на практике показал, что способен применять их с большим эффектом.
— Хорошо, товарищ Василевский, — кивнул вождь, — только сначала надо сказать о том, что до нас дошла информация о том, что товарищ Бережной в фашистской Германии объявлен личным врагом N1 Адольфа Гитлера и всего Третьего рейха… Что скажете по этому поводу, товарищ Бережной?
Я пожал плечами и кивнул, — Ну, что тут можно сказать, приму к сведению. Добавлю только, что меня это радует — атаман бандитской шайки нацистов оценил наши труды должным образом. К тому же Адольф Гитлер не только мой личный враг, но и всего советского народа. Если "Молния" будет утверждена, то двух-трех генералов и полтора десятка дивизий с довольствия мы снимем точно… — я посмотрел на Ватутина, — товарищ Сталин, а Николай Федорович, посвящен в наши "Тайны Мадридского двора"? Ведь мне придется быть с ним предельно откровенным…
Сталин взял со стола трубку, — Мы проинформировали товарища Ватутина о вашем, скажем прямо, необычном появлении в нашем мире. Вы оказались правы, товарищ Ватутин все понял правильно, и готов познакомиться с техникой будущего и тактикой ее применения. Лишь бы это способствовало нанесению врагу максимального ущерба. — С этими словами товарищ Сталин протянул мне тонкую указку, — Начинайте, товарищ Бережной.
Я кивнул, — Итак, операция "Молния" имеет своей целью полностью снять блокаду с Ленинграда и нанести поражение группе армий "Север". В связи с тем, что немецкие позиции на Ленинградском фронте сильно укреплены — на отдельных участках их глубина достигает двадцати километров, — основной удар должен наноситься значительно южнее, в полосе Северо-Западного фронта, по линии Старая Русса — Дно — Псков. Залогом успеха данного плана может быть только абсолютная внезапность для противника и быстрота проведения операции. План предусматривает использование специальных возможностей ОТМБ ОСНАЗ РГК с целью совершения ночного марша по немецким тылам, и внезапного захвата Пскова вместе с расположенным там штабом группы армий "Север". Как вы правильно сказали, товарищ Сталин, у противника наша бригада уже имеет определенную репутацию. Предстоит разработать рад мер, чтобы о нашем присутствии на данном участке фронта противник узнал только после освобождения Пскова.
Так же планом предусмотрено проведение вспомогательной наступательной операции в направлении Чудово — Любань. В операции участвуют силы 2-й ударной, 59-й и 4-й армий. Основной проблемой на данном участке является отсутствие маневренных соединений, а также практически полное отсутствие артиллерии корпусного и армейского уровня. Немцы же создали долговременную оборону, с использованием двух доступных в тех краях материалов: дерева и земли. Дерево хорошо горит, но, к сожалению, Красная армия не имеет сейчас необходимых зажигательных средств. К счастью, успешно завершившиеся наступательные операции на южном участке советско-германского фронта, сделали валентной значительное количество артиллерии РГК. Также за счет быстроты и решительности наступательных действий сэкономлено от полутора до двух боекомплектов на орудие. Товарищ Василевский считает возможным перебросить с Юго-Западного на Северо-Западное направление до пятисот орудий калибром 122-152-мм. Теперь, товарищ Сталин, вы меня извините, но я буду ругаться…
Вождь сверкнул своими желтыми глазами, и нацелил мне в грудь чубук своей трубки, — Ругайтесь, товарищ Бережной, если это нужно для дела, но только не матом!
Что-то Иосиф Виссарионович весь вечер эту трубку в руках крутит, но так ни разу и не закурил. Неужто беседа с нашим доктором так подействовала? Типа, Иосиф Виссарионович, вы для меня только пациент, но скажу вам честно, если вы не бросите курить — проживете двенадцать лет, бросите — тридцать. Хорошо бы, если так…
Я собрался с духом и сказал, — Товарищ Сталин, простите, каким местом думал человек, планировавший наступление для Волховского фронта? Даже безо всякой войны, пешком пройти от Волхова до Луги по лесам и болотам без дорог — это подвиг неимоверный. Да еще когда командующие выполняют и перевыполнят планы, и укорачивают сроки. Понятно, что там, в нашей истории, 2-я ударная за два месяца довоевалась до котла. Даже немецкая педантичность, и, скажем так, тугодумность в сложных ситуациях, имеют свои пределы. Конечно, Черняховский — это не Соколов, не Клыков, и не Власов, но армия осталась той же самой, стрелковой. Ладно, в тот раз ее послали в бой второпях, без артиллерии, но в этот раз такого быть не должно. Но и артиллерия на три четверти состоит из противотанковых сорокопяток. А все остальное, как я понял, типичный французский калибр в три дюйма.
— Ви прэдлагаэте, нэ наступат? — рассерженный вид и, ставший особенно отчетливым грузинский акцент Верховного, показывали, что он с трудом сдерживается, чтобы не взорваться.
— Наступать, но не так, — я подошел к карте, — основной удар на Волховском фронте наносится вдоль железной дороги Ленинград-Москва. Да, там у противника самые мощные укрепления, но и мы имеем транспортную возможность для сосредоточения и снабжения ударной группировки.
Новгородское направление становится вспомогательным, 2-я ударная армия растягивает свой фронт до места впадения в Волхов реки Полисть, что позволит 59-й армии уплотнить фронт на направлении главного удара до десяти километров. Две танковые бригады из состава 2-й ударной по плану передаются в 59-ю армию. Отвлекающая операция начнется, как это и положено с артподготовки. Но, с целью экономии боеприпасов и повышения точности огня, предлагаю использовать в прорыве часть артиллерийских сил из состава нашей бригады. Для управления огнем артиллерии фронта план предусматривает задействовать артдивизион САУ "Мста-С" вместе со службами артиллерийской разведки и управления. Аналогичным образом дивизион уже применялся в самом начале операции "Полынь" при прорыве бригады из Крыма, и второй раз, в самом ее конце, при подавлении немецкой обороны в Славянске. Оба раза отмечался прекрасный результат. Для очистки от немцев первой полосы обороны, будут задействованы тяжелые огнеметные системы "Солнцепек". Танки Т-72, должны будут подавить уцелевшие доты, стреляя по амбразурам осколочно-фугасными снарядами.
И теперь самое главное. Операция должна начаться, не утром когда уже рассвело, а вечером, когда стемнело. Если огнем артиллерии будут управлять НАШИ специалисты, то им все равно, днем это происходит или ночью. Кроме всего прочего, с первых же минут операции план предусматривает нанесение воздушного и ракетно-артиллерийского удара по станции Любань, где по нашим сведениям, расположены штабы 28-го и 1-го армейского корпуса. Предполагаем использовать для этой цели одну-две машины системы залпового огня "Тайфун". Возможен вертолетный десант, с целью устранить остатки того, что останется после этого точечного огневого удара.
В связи с тем, что 59-я армия, являющееся основной ударной силой в этом наступлении имеет крайне низкую мобильность, то задачей данной операции могут быть только вспомогательными — захват узловой станции Чудово, и организация устойчивого фронта обороны по реке Равань.
Одновременно будет произведена еще одна тактическая операция. По немецкой обороне в районе станции Погостье будет нанесен, сначала артиллерийский удар термобарическими боеприпасами, а потом, проведена контрольная штурмовка ударными вертолетами нашей бригады. После чего 54-я армия генерала Федюнинского должна будет перерезать железную дорогу, и поставить в крайне сложное положение 269-ю, 93-ю и 21-ю дивизии вермахта, обороняющие железнодорожный узел в Киришах. Данная операция призвана имитировать прорыв блокады Ленинграда, и отвлечь на себя резервы 18-й армии. В нашу пользу играет и то, что ни о какой переброски дивизий с запада для поддержки группы армий "Север" речь даже не идет. Сейчас немецкому командованию, по сути, необходимо восстановить изрядно побитую группу армий "Юг".
— Хорошо, — кивнул Сталин, — Что у вас там с Псковским направлениям? Оно ведь у вас главное? Помнится, у командования Северо-Западным фронтом были такие планы, но они показались нам невыполнимыми…
Я обменялся быстрыми взглядами с Ватутиным. — По сути, наступление на Псковском направлении уже идет. Старая Русса находится в полуокружении, и идущие там бои могут стать прикрытием для развертывания сил. В плане подготовки операции "Молния" перед войсками Северо-Западного фронта стоит только одна задача — отбросить на юг 30-ю пехотную дивизию вермахта, и сделать возможным движение по железной дороге Валдай — Старая Русса. Без выполнения этого условия будет просто невозможно сконцентрировать силы и средства, необходимых для второго этапа операции. Надо еще учесть, что в настоящий момент на нейтральной полосе находится железнодорожный мост. Его восстановление тоже потребует времени. При этом чтобы не насторожить немецкое командование, нежелательно использование никаких специальных средств. Все вооружение должно быть аутентичным уже имеющемуся на вооружении Красной Армии. Все наши следы должны вести в район Волховского фронта.
Я посмотрел на Ватутина, — Николай Федорович, я понимаю, что немцы особо обращают внимание на удержание за собой таких точек. Так вы должны их с не меньшим упорством отбивать. Иначе, как в кратчайшие сроки сосредоточить в исходных районах необходимые для наступления силы и средства?
— Он все понимает, и потому справится, — коротко бросил Сталин, — заберем у Жукова один гаубичный полк артиллерии РГК, он не обеднеет, и дадим вам на Северо-Западный.
Я кивнул Ватутину, — Товарищ Сталин, в таком случае для более эффективного использования этих орудий мы откомандируем в распоряжение командования Северо-Западного фронта свою группу артиллерийской разведки со всем необходимым снаряжением. Обычно их не видно и не слышно, но мало немцам не покажется, это я вам обещаю. — я снова поднял указку, — Теперь, давайте перейдем к группировке, непосредственно наносящей главный удар, и которую необходимо скрытно сосредоточить в окрестностях Старой Руссы. Во-первых, это ОТМБ-1 ОСНАЗ РГК. Во-вторых, сводную конно-механизированную группу, включающую 1-й гвардейский кавалерийский корпус, 1-ю гвардейскую танковую бригаду, 21-ю танковую бригаду. В третьем эшелоне, для занятия рубежей, и создания устойчивой обороны, предполагается использовать 1-ю и 3-ю ударные армии.
Первый этап операции "Молния", начинается ровно через семь суток после начала наступления на Ленинградском направлении. За это время по железной дороге в район Старой Руссы в первую очередь должна быть доставлена техника и личный состав нашей бригады. Во вторую очередь необходимо доставить артиллерию РГК, предназначенную для подавления немецких узлов обороны в Старой Руссе. Прорыв обороны будет осуществлен ночью, в полосе 5-й пехотной дивизии вермахта. Немецкие укрепления будут обработаны ТОСами, уцелевшие блиндажи и ДОТы подавят ударные вертолеты и артиллерийские орудия. После чего немецкие позиции занимают части 1-го гвардейского корпуса, а наша бригада вводится в прорыв.
Одновременно, с целью нарушения у противника управления войсками, начинают работу системы радиоэлектронной борьбы, а заброшенные в немецкий тыл разведывательно-диверсионные группы начинают массово нарушать проводную связь и отстреливать посыльных. Сводная конно-механизированная группа входит в прорыв вслед за нами, но имеет значительно меньший темп движения. Если нашей бригаде, следующей вдоль железнодорожных путей, перед рассветом надо быть в Пскове… — Ватутин посмотрел на меня немного ошалевшими глазами, — Николай Федорович, это всего-то каких-то сто семьдесят километров. У меня бригада пятьсот двадцать км по Украине прошла, и теперь мы, как вы слышали — личные враги фюрера. Временные рамки операции таковы — сразу после заката, мы прорываем фронт, а через двенадцать часов головной дозор должен войти в Псков. Поскольку там одновременно расположены штабы группы армий "Север" и 18-й армии, потеря управления немецкими войсками на Ленинградском направлении гарантирован.
Первым пунктом данной операции является скорейшее освобождение Старой Руссы, что по аналогии со Славянском, должно разблокировать снабжение нашей ударной группировки. Второй ключевой точкой является станция Дно. Ее захват разрывает рокаду между группами армий "Центр" и "Север". Третья ключевая точка — это Псков, через который идет 80 % снабжения войск осаждающих Ленинград. Ну, и возможность одновременно уничтожить штаб группы армий "Север" и 18-й армии тоже не стоит сбрасывать со счетов.
В ту же ночь начинается активная фаза операции "Град". Десантники-диверсанты, вместе с партизанами и окруженцами, должны всячески портить жизнь немецким тыловикам. Такие действия должны сковать немецкую реакцию на наше наступление, и позволить нам завершить операцию. Примерно через сутки после ОТМБ ОСНАЗ в район Пскова должна начать подходить сводная конно-механизированная группа, после чего наша бригада совершает форсированный марш на север, и в районе Ивангорода перерезает железную дорогу. После этого в мешке оказываются четыре армейских корпуса немцев.
Надо учесть, что это почти все их части на данном направлении. В Прибалтике, к примеру, в наличии только полицейские и карательные части. Если советское командование сможет найти резервы для ликвидации всей группировки, состоящей из полумиллиона человек, то вермахт понесет потери, возместить которые ему будут практически невозможно. Внутри кольца у немцев почти исключительно пехотные соединения, а значит, и они тоже не способны на мобильные действия.
Можно устроить немцам блокаду наоборот. То есть, если мы будем удерживать Псков, Дно и Ивангород, то уже через месяц другой немецким солдатам нечего будет есть, и нечем будет стрелять. Разворот фронтом на север группы армий "Центр", во-первых, заставит фон Клюге растянуть свой фронт, а во-вторых, по времени это будет довольно долго — до месяца. Кроме того, сроки операции рассчитаны нами так, что сразу по ее завершении наступит весна и распутица, что отложит немецкие контрдействия до середины мая. А к тому времени мы им еще немало новых забот организуем, и им уже будет не до 18-й армии.
— Хорошо, — кивнул Сталин, — звучит заманчиво. Поскольку товарищ Рокоссовский и товарищ Бережной уже доказали, что способны осуществлять подобные планы, то есть мнение, принять план операции "Молния" за основу. Датой начала наступления для Волховского фронта будет 18-е февраля, а датой начала основной фазы операции — 25-е февраля. Ставка Верховного Главнокомандования рассчитывает, что блокада с города Ленина будет снята, а гитлеровским захватчикам нанесено очередное поражение. — Вождь посмотрел на Василевского, — Вы согласны со мной?
— Да, товарищ Сталин, согласен — ответил Александр Михайлович.
— Тогда все свободны… — я уже повернулся в сторону двери, когда услышал сакраментальную в данной ситуации фразу, — А вас, товарищ Бережной, я попрошу остаться…
— Ну, товарищ Бережной, здравствуйте. — Сталин прошел на свое место, и жестом гостеприимного хозяина предложил мне присесть на стул, стоящий напротив, — Давно мечтал увидеть вас воочию. Думал, что за люди такие, наши потомки, о чем думают, как дышат? Товарищ Ларионов слишком далеко, да телефон не дает того, что можно понять, общаясь с человеком с глазу на глаз. Я представлял вас немного другим — былинным героем, а вы оказывается обычный человек, ничем не примечательный, только слегка усталый.
Я невесело улыбнулся, — Товарищ Сталин, поверьте, что сейчас на войне, когда знаешь за что сражаешься и против кого, намного легче, чем мне было в мирное время, когда сразу и не поймешь — кто враг, а кто друг, и откуда ждать удара. Поверьте, я было у нас такое проклятое время, когда мы уже не чувствовали хозяевами в своей стране, а наши "заклятые друзья" глумились над нами, как над побежденными. Глава американской разведки даже прошелся по Красной площади, хвастливо заявив снимавшим это западным корреспондентам, что: "Здесь на площади, возле Кремля и Мавзолея, совершаю я одиночный парад победы". Дальше уже ехать было некуда… А здесь совсем все по-другому.
Сталин улыбнулся в прокуренные усы, — ТУТ, товарищ Бережной, тоже немало замаскированных врагов. Совсем недавно, благодаря полученной от вас информации мы выявили целую сеть затаившихся троцкистов. Не буду называть фамилий, вы их и сами прекрасно знаете…
Если вождь этим заявлением решил проверить меня на вшивость, то я ничего, кроме чувства удовлетворения не испытал. Понятно, что речь идет о ныне покойном товарище "Х" и террариуме его партийных единомышленников. Я устало пожал плечами, — Товарищ Сталин, должен сообщить вам, что когда я узнал о кончине главного фигуранта, то скорбь моя не продлилась дольше одного мгновения. Только немного жаль, что все так быстро кончилось. Я понимаю, война, не время для шумных процессов.
Вождь покрутил в руках трубку, — Мы не рассчитывали на такой эффект. Было мнение перевести его в какую-нибудь глушь, подальше от фронта, присмотреться к его связям… А он, бац, и застрелился, — Сталин в сердцах выругался по-грузински, а я сделал вид, что не понял им сказанное, — Но, давайте, не будем об этом, товарищ Бережной… Меня интересует ваше мнение на тему советской власти. Вы ведь были уже взрослым и опытным человеком, когда она пала. Почему так произошло, и кто в этом виноват? От Гитлера отбились, от Трумена отбились, а тут какой-то Горбачев. Товарищ Берия выяснил, все "перестройщики" это дети явных и тайных троцкистов. — голос вождя дрожал от с трудом сдерживаемого гнева, — Товарищ Бэрежной, скажите мне, пачему так слючилось?
— Товарищ Сталин, — я также жестко посмотрел на вождя, — я ведь тоже много думал об этом. В конце 1989 года стало мне понятно, что мы катимся в пропасть. По роду службы мне довелось прочитать аналитическую записку тогдашнего главы КГБ СССР Крючкова. Вот, что он писал: "По достоверным данным, полученным Комитетом государственной безопасности, в последнее время ЦРУ США на основе анализа и прогнозов своих специалистов о дальнейших путях развития СССР разрабатывает планы по активизации враждебной деятельности, направленной на разложение советского общества и дезорганизацию социалистической экономики… Американская разведка ставит задачу осуществлять вербовку агентуры влияния из числа советских граждан, проводить их обучение, и в дальнейшем продвигать в сферу управления политикой, экономикой и наукой Советского Союза… Руководство американской разведки планирует целенаправленно и настойчиво, не считаясь с затратами, вести поиск лиц, способных по своим личным и деловым качествам в перспективе занять административные должности в аппарате управления и выполнять сформулированные противником задачи. При этом ЦРУ исходит из того, что деятельность отдельных, не связанных между собой агентов влияния, проводящих в жизнь политику саботажа в народном хозяйстве и искривление руководящих указаний, будет координироваться и направляться из единого центра, созданного в рамках американской разведки… По заявлениям американских разведчиков, призванных непосредственно заниматься работой с такой агентурой из числа советских граждан, осуществляемая в настоящее время американскими спецслужбами программа будет способствовать качественным изменениям в различных сферах жизни нашего общества и, прежде всего, в экономике. И приведет, в конечном счете, к принятию Советским Союзом многих западных идеалов".
К сожалению, Именно так все и произошло. Так называемый ГКЧП — это, скорее провокация, ускорившая падения социалистического строя в СССР, чем попытка исправить сложившуюся ситуацию. О чем-то подобном вы, Иосиф Виссарионович писали в вашей работе "О политической стратегии и тактике русских коммунистов". А именно — простите, цитирую по памяти, — я наморщил лоб, и начал: "…удар не только не послужит исходным пунктом нарастающих и усиливающихся общих атак на противника, не только не разовьется в громовой сокрушающий удар, а…", — Сталин, улыбнувшись, продолжил: "… наоборот, может выродиться в смехотворный путч, угодный и выгодный правительству и вообще противнику в целях поднятия своего престижа, и могущий превратиться в повод и исходный пункт для разгрома партии или, во всяком случае, для ее деморализации"…
— Именно так, товарищ Сталин, именно так. — я еще раз удивился прозорливости этого человека. — А что касается Ельцина и прочих заговорщиков, то скажу вам научным языком — партия лишенная механизма самоочищения, и пополняемая путем кооптации, сгнила в течении одного-двух поколений. То же касается и комсомольских структур. Именно из комсомольцев вышло большинство новых финансовых магнатов, именуемых у нас олигархами. Скажу вам одно, вы были правы, говоря про усиление классовой борьбы при социализме. Должен быть четко зафиксирован и научно описан процесс выделения из однородной массы советских партийных и комсомольских активистов новых супербуржуев, стремящихся заполучить в личную собственность все страну.
И вообще, я считаю, что Советское государство должно быть построено в строгом соответствии с учением старца Пелагия, о спасении добрых, и наказании злых. Тогда для людей все будет в рамках государственной целесообразности и практической морали.
По моему, упоминания старца Пелагия, жившего во втором веке нашей эры очень удивило Сталина. Он не ожидал, что в нашей конторе изучают и богословские труды. Но, что называется, "Noblesse oblige" — "Положение обязывает". Мы оперативники ГРУ, и по долгу службы должны знать не только о старце Пелагии, но и о многом другом. Дураков в нашей конторе не держат, не то место.
В горле у меня заметно пересохло, и заметивший это Сталин сделал жест, чтобы я перевел дух, снял трубку телефона, коротко бросив в нее — Два чая! — потом он посмотрел на меня, — Вы, товарищ Бережной, не горячитесь, мы и сами все это понимаем. Только вот в органах есть горячие головы, которым чем проще, тем лучше… Мы вас поняли. Давайте вернемся к нашим баранам. Поговорим вот о чем. Я тут прочел несколько статей о вас в "Красной звезде". Этот журналист, Симонов, хорошо пишет. Многое, конечно, недоговаривает, но вы сами понимаете, иначе нельзя. Скажите, что вы чувствовали, когда поняли что попали к нам на эту войну? Чисто по человечески.
Я задумался, — Не знаю, товарищ Сталин. В первые минуты я был немного ошарашен. Такие Голоса — это не простое переживание. В первые минуты в бой вступили моряки и летчики… А потом, потом, когда получен приказ и ты встаешь в строй, места для эмоций уже не остается. Бойцы подгоняют снаряжение, авианосец сотрясается в грохоте, отправляя в вылет очередной самолет… Словом, трудно все это описать. Потом, когда вертушка шла на цель, только повторял себе: "Тебя этому учили, ты все сделаешь как надо…" — Сталин слушал меня внимательно, время от времени делая какие-то пометки карандашом в лежащем перед ним блокноте…
— Потом, когда бойцы явили передо мной Манштейна-Левински, в одной ночной рубахе, и обгадившегося… Тут я понял что могу все. Это страшное чувство, такое же страшное как чувство полного бессилия.
Дело в том, что истина где-то посредине. Ведь немец — солдат серьезный. Сейчас я понимаю, что не смогу закрыть грудью каждого нашего солдата, не смогу спасти от голодной смерти каждого ленинградца. Ведь они умирают прямо сейчас, а Блокаду реально мы сможем прорвать месяца через полтора, а полностью ее снять не раньше капитуляции остатков осаждающей город армии. За это время погибнут десятки тысяч наших людей, и от этого болит душа. И не только у меня одного. Леонид Ильич докладывал, наверное, по партийной линии, — я отхлебнул остывшего чая, — Вот так вот, товарищ Сталин.
Сталин поднял голову, — Товарищ Бережной, есть мнение, что вы наш человек, и мы с вами сработаемся. Сейчас товарищ Поскребышев вызовет для вас машину, и вас отвезут в гостиницу к товарищу Василевскому, тут недалеко. Будут ли у вас еще какие либо просьбы?
Я вздохнул, — Если можно, товарищ Сталин, то выделите для "Молнии" как можно больше подвижных соединений…
— Вы не торопитесь. Еще раз обсудите все с Василевским, пока он в Москве и с Ватутиным. Мы вам верим, и для "Молнии", выделим все что сумеем. Только товарища Буденного с его корпусами не просите, у него весной будет своя сольная партия. — Сталин пожал мне руку. — До свиданья, товарищ Бережной, жду вас здесь через неделю с окончательным вариантом плана.
Утром по эшелону зачитали Указ Верховного Совета СССР. Согласно ему наша бригада стала 1-й гвардейской, Ордена Боевого Красного знамени, Отдельной Тяжелой Механизированной бригадой ОСНАЗ РГК. По этому поводу приказываю разлить личному составу после завтрака "по писят" из НЗ. Награждение всей бригады — это дело святое. Мы теперь не хухры-мухры, а круть неимоверная, и вкатываемся в историю, как по рельсам.
Но блин, война ведь только начинается. В первую очередь для немцев, которым предстоит на собственной шкуре узнать, что такое русский солдат, доведенный до состояния ярости. Ну, и для нас тоже, потому что немец мужчина серьезный, и подходить к нему надо во всеоружии. Чует моя пятая точка, что мы уже успели так отравить жизнь Алоизычу, что скоро на нас начнется персональная охота с помощью диверсантов, массовых налетов авиации и прочих фрицевских понтов.
Конечно, та хохма, что официально мы уехали в Сталинград, может собьет парней Канариса со следа, а может и нет. То, что мы туда и не собираемся — к гадалке не ходи. За Красным Лиманом эшелон свернул на север, а не на юг, и теперь каждый удар колес по стыкам рельсов приближает нас к столице нашей родине, Москве.
Настроение у народа приподнятое, мы опять уходим с места сражения победителями. Командование и штаб батальона едет в одном вагоне со взводом разведки и управления, которым командует капитан Борисов. С ним и его бойцами мы вместе прошли весь путь от набережных Евпатории до позиций под Краматорском. За это время паренек изменился даже внешне, как и его бойцы. С лица куда то исчезло выражение растерянного недоумения и отчаянного упорства, сменившееся на осознание своей силы и мастерства. Мы можем их побеждать, побеждать в их же стиле, нагло врываясь в ничего не подозревающие города со спящими гарнизонами. Можем, одетые в форму противника, тихо снимать часовых, открывая тем самым дорогу бронетехнике. Можем выйти с немецкой панцеркамфгруппой баш на баш и, оставив от нее только груду изуродованного металла, пойти дальше, выполняя задание Родины.
Мы, это не только бойцы пришедшие из нашего, навеки потерянного 2012 года, мы — это ВСЯ бригада. Честно говоря, чем дальше, тем я больше начинаю забывать, кто есть кто. С начала боев мы потеряли двенадцать человек из исходного, как здесь принято выражаться, инструкторского состава моей старой роты, ставшей костяком батальона. Инютин, молодой взводный лейтеха, словил шальную пулю в лицо под Саками. Его заменил старшина Гаврилов, которому при переаттестации дали мамлея. Еще три контрактника легли, когда мы деблокировали Севастополь. Восемь парней при разных обстоятельствах погибли во время рейда по степям Таврии. Раненых два десятка, но комбриг нас заверил, что все они вернутся к нам до начала нашей переброски на фронт. У местных потери еще больше — тридцать семь убитых и более полусотни раненых. Да, но ведь их вдвое больше, чем инструкторов, так что относительный результат не так уж плох. И главное, не подбита и не сгорела ни одна БМП. Техника в исправности и на ходу. Правда, сильно напрягают немецкие тягачи. Все время надо помнить, что по сравнению с нашей бронетехникой это жуткий эрзац, не обладающий ни настоящей проходимостью, ни достаточными бронированием и огневой мощью. По сути, это только транспорт для перевозки пехоты на марше. Колесные броневики у немцев лучше, но этих трофеев хватило только на роту разведки. Ах, как было бы хорошо иметь более-менее стандартную технику, а не эту сборную солянку. Уж мы тогда бы показали немцам, что такое настоящий "боевой биатлон".
Что-то мальчики мои боевые погрустнели, задумались. Каждый из них уже терял боевых друзей. Разведчики-черноморцы отступали от Измаила к Одессе, потом два месяца боев, и эвакуация в Крым. Это было время, когда над их головами непрерывно висели немецкие самолеты, когда Красная Армия терпела поражения и отступала. Да, может показаться, что мы пришли, и в одночасье все изменили. Но на самом деле все совсем не так. Мы только, говоря боксерским языком, сбили немцам дыхание, и перехватили инициативу. А еще, как говорят, с нашей помощью было обезврежено несколько суперидиотов, окопавшихся на командных должностях. И, как говорил мой дед, — Чо маемо, то маемо! — он, Петро Рагуленко, сейчас, кстати, где-то там, в той мясорубке, что мы закрутили вокруг Сталино… Надо будет отослать бабке, жене его, фото и денежный аттестат, пусть своего сыночка, который вырастет и станет моим батей (с ума сойти!) получше кормит. Морда лица у меня вполне фамильная, так что я могу назваться их дальним родичем.
Ну вот, сейчас я и сам впаду в грех тоски и уныния… Нет, надо развеивать эту нечисть немедленно.
Я посмотрел на Борисова, — Товарищ капитан, гитару в студию… Вон, брезентовый чехол, прямо за вами… Ага, она самая…
Капитан подал мне гитару и улыбнулся, — Товарищ майор, давайте нашу, бригадную… — седой, а в душе все еще мальчишка. За матерчатой занавеской, отделявшей большую часть вагона от "кубрика", девушек-зенитчиц, как то подозрительно замолчали.
Я вынул гитару из чехла, взял несколько аккордов, подкручивая колки, — Итак, товарищи, — я кивнул в сторону занавески, — и еще раз товарищи. Гимн Гвардейской Отдельной Тяжелой Механизированной бригады ОСНАЗ РГК… — Видно заклинание было произнесено верно, и из-за занавески выглянула забавная конопатая мордашка. Это была девичья разведка, подносчица боеприпасов Даша. Мне кажется, что она вообще малолетка, и приписала себе пару лет в военкомате… Но это не важно, в нашей истории через полгода весь полк должен был героически погибнуть, стреляя прямой наводкой по немецким танкам… Теперь этого наверное уже не будет. Я ударил по струнам, старясь подстроить ритм под стук колес…
Здесь птицы не поют,
Деревья не растут,
И только мы к плечу плечо
Врастаем в землю тут…
Сначала один, потом еще и еще, ребята начали подпевать.
Горит и кружится планета,
Над нашей Родиною дым,
И значит, нам нужна одна победа,
Одна на всех, мы за ценой не постоим,
Одна на всех, мы за ценой не постоим.
Глаза разведчиков загорелись, некоторые начали отбивать ритм на котелках, добавляя к мелодии грозный рокот.
Нас ждёт огонь смертельный
И все ж бессилен он,
Сомненья прочь, уходит в ночь отдельный,
Особый наш тяжелый батальон,
Особый наш тяжелый батальон,
Девушки, осмелев, полностью отдернули занавеску, и расселись на нарах, как воробушки на жердочке. Ну, прямо концерт в сельском доме культуры…
Лишь только бой угас,
Звучит другой приказ,
И почтальон сойдет с ума
Разыскивая нас.
Закончили песню мы грозным пророчеством:
Когда-нибудь мы вспомним это
И не поверится самим,
А нынче нам нужна одна победа,
Одна на всех, мы за ценой не постоим,
Вагон грохотал аплодисментами. Потом Петя Борисов забрал из моих рук гитару, и сбацал "Комбата". И когда только выучил, да еще втайне от любимого командира. Тут хош не хош, а слеза на глаза накатила. Потом гитара пошла по кругу, концерт народной самодеятельности, блин.
Потом тоже "любешные", потом: "Сережка с Малой Бронной, и Витька с Моховой", "Орлята учатся летать"… Потом были "Дороги", "Землянка", "Жди меня"… Тут уже глаза влагой стали наполняться у зенитчиц… Высокая сероглазая москвичка, Маша Калитина, протянула было руку за гитарой… На нее особо подействовала песня про не вернувшихся с войны московских парней. Это для нас, не москвичей, это просто слова, а для таких, как она, это конкретные имена и лица. Мальчики, ушедшие на войну прямо с выпускных вечеров. Это было. Потом на войну пошли девочки… В зенитчицы, санитарки, радистки. И сколько из них сгорело в этом огне, тоже не счесть. Не более 3 % из них воротились домой. В нашей истории это было поколение, почти подчистую выбитое свинцовым военным градом. Но мы так и не узнали, что хотела исполнить нам Маша, потому что завыла сирена воздушной тревоги, смешавшаяся с паровозным гудком. Налет.
Мы уже почти подъехали к Воронежу. Немецкое крылатое зверье здесь было еще не пуганное, и довольно многочисленное. Так что угроза немецкого авианалета была вполне реальной. Зенитчицы полезли на платформу к своим орудиям, а мы распахнули боковую дверь. Впереди и чуть справа горел Воронеж. Над ним, будто стая воронья, кружили самолеты люфтваффе. Полсотни, а может, и сотня бомбардировщиков. МЗА, а именно они составляют пока основу советской ПВО, до них не доставали. По численности это должны быть одна-две бомбардировочные эскадры полного состава. Кажется, бомбили станцию, возможно авиазавод, и какие там еще в городе. А может, асы Геринга просто занимались привычным для них делом — ровняли город с землей.
Но, у немцев в этот раз все прошло не так гладко. На станции Воронеж сейчас должен был находиться эшелон с танками майора Деревянко. Его "Панцири" посылали немцам горячие приветы, отгоняя их от станции. Появляющиеся время от времени над горизонтом инверсионные следы, и взрывающиеся в воздухе самолеты, говорили немцам, что они нашли приключений на свою пятую точку. Короче, ледовое побоище в разгаре. Воленс-ноленс, мы тоже должны были попасть в эту мешанину. Но не успели. В небе появилась пара "лесников". Два МиГ-29, недавно перебазировавшихся на аэродром под Москвой, доказали что для них 350 км — не крюк.
Две тройки немецких бомбардировщиков, пытаясь обойти станцию с юга, и оттуда прорваться к городу, подошли к нашему эшелону на расстояние 18 км. Это они зря… Дело в том, что "Панцири" умеют работать в автоматическом режиме интегрированной группой. Шесть ракет, шесть пораженных целей… Логику нашего командования, отдавшего приказ при возможности открывать по немецким бомбардировщикам огонь на поражение, я понимаю. Сбитый немецкий бомбардировщик, это не только выведенная из строя вражеская боевая единица, и пара тонн дефицитного для СССР дюралюминия, который пионеры с удовольствием приволокут на сборный пункт металлолома. Это еще от трех до пяти высококвалифицированных членов экипажа, которые в случае, если самолет будет подбит над советской территорией, или будут убиты, или отправятся пилить лес или класть шпалы. Для нас — чистый плюс, для немцев — чистый минус.
МиГ-29 начали качать маятник, сделав пару заходов на основную группу немецких бомбардировщиков… Результат показался немцам достойным классического расстройства желудка, и они бросились врассыпную.
И именно в этот момент к городу начали подтягиваться местные истребительные силы на "ишачках", "яках", "лаггах" и "мигах". Очевидно, что матерные послания из Москвы достигли ушей местного начальства, и пробудили местную истребительную авиацию к действию.
Кто-то сказал, что рубка бегущей пехоты — это самое увлекательное занятие для кавалерии. Могу сказать, что для истребителей, панически удирающие в одиночку бомберы, цель не менее заманчивая. Конца этой драмы мы так и не увидели, потому что вся эта карусель удалилась на запад. Могу сказать одно — у товарищей из местного НКВД наступила страдная пора. Небо просто кишело куполами медленно опускающихся парашютов. Есть, конечно, среди них и наши истребители, которым не повезло. Но большинство, это все же парни "Толстого Германа" на которых клейма некуда ставить.
PS. Плохо конечно то, что теперь даже самому тупому немецкому генералу станет понятно — ни в какой Сталинград наша бригада не поехала. — Ваш ход мистер Фикс!
Тяжек наш крестный путь обратно на Родину. Один раз мы уже прошли по нему, из Севастополя в Галлиполийский лагерь, в Бизерту, Марсель, Париж, во Францию, что стала русским сынам и дочерям злой мачехой. Теперь Родина снова вспомнила о нас и позвала, скорее всего, на смерть. Но лежать-то мы будем уже в родной земле. На пароходе нас, русских добровольцев, почти две тысячи. Кроме русских здесь почти семь десятков французов — летчики. Они подсели к нам в Бизерте, говорят, что им тоже надо в Россию. Ходят слухи, что Сталин обещал дать оружие каждому, кто приедет биться с фашизмом. Летом на этот призыв, наверное, никто бы и не откликнулся. Вся Европа была уверена, что еще до холодов немцы войдут в Москву и Петербург, как уже вошли в Прагу, Варшаву, Копенгаген, Осло, Париж и Белград. Мол, немецкая армия непобедима…
Я говорил этим глупцам, что мы, русские, медленно запрягаем, но уж если поехали, то нас не остановить. Наполеон тоже вошел в Москву, но после недолгого пребывание в ней, еле унес ноги. А через два года русские армии нанесли ответный визит. Правда, в отличие от Наполеона, французскую столицу жечь не стали. А Наполеон? Есть такой остров в Атлантике — Святая Елена называется…
И я оказался прав — где они сейчас, эти записные пророки? Вот уже два месяца на Восточном фронте у немцев творится что-то невероятное. У самых стен Кремля красные остановились, напряглись, и погнали немцев обратно на запад. И как погнали, вермахт драпал, бросая технику и оружие. Не медленно и степенно отступали, а бежали. Так еще австрийцы бежали от армий Брусилова летом 1916 года.
Потом невероятное началось на юге, точнее, в Крыму. На сцену будто вышел опытный цирковой престидижитатор. Движение руками, взмах платком… Была немецкая армия Манштейна, и вот ее уже нет. Зато, как по волшебству на рейде Евпатории и в бухтах Севастополя снова появились корабли под андреевскими флагами, и среди них, о господи, тяжелый авианосец. Будто опытный гроссмейстер сделал противнику мат в два хода. Потери немецкой армии были огромными, уничтоженной и плененной оказалась вся 11-я армия вермахта.
Но это было лишь начало. Не успело эмигрантское общество прийти в себя за нервными разговорами в кафе под сигарету и рюмку коньяка, как мир потрясло еще одно известие. Черноморский флот вышел из своей базы, и разнес в щебенку Констанцу, причем корабли под андреевскими флагами, шли в одном строю с кораблями красных. После приведения к молчанию береговых батарей и полного разгрома порта, объединенная эскадра медленно продефилировала вдоль берега до самого Стамбула, будто нарочно подставляясь по удар немецких бомбардировщиков. Немцы не поскупились, послали в бой целую бомбардировочную эскадру, то есть дивизию, которая и была уничтожена в полном составе в виду турецких берегов. Это был шок. Наши записные авгуры прикусили свои длинные языки.
Мы с товарищами, откликнувшись на призыв Антона Ивановича Деникина, тогда тряслись в поезде Лион-Марсель, и обо всем случившемся узнали уже 13 января, в Марселе. Среди собравшихся там русских офицеров были люди небедные, и мы смогли зафрахтовать целый пароход. Но, эта старая посудина, наверное, еще помнила Крымскую войну. Ну, а если не Крымскую, то русско-турецкую 1877 года — точно. Она готова была развалиться от первой же приличной волны. Как объяснил мой знакомый моряк, шестьдесят четыре года — крайне почтенный возраст, и месье Трикупис, полугрек-полуфранцуз, получив с нас деньги, спокойно может оставить пароход в Севастополе, или продать его красным на слом.
Из Марселя, курс наш лежал в Бизерту. Там мы были 16 января. В порту Бизерты к нам на борт поднялось еще несколько сотен говорящих по-русски крепких мужчин самого разного возраста. По пароходу прошел слух, что это дезертиры из французского Иностранного легиона, решившие сменить нанимателя. Кроме них, на пароходе оказались чистокровные французы, в основном летчики и авиамеханики. Возглавлял группу летчик, писатель, журналист и авантюрист, капитан Антуан де Сент Экзюпери. Граф, между прочим. От и показал нам затертую до дыр газету, в которой был напечатан перевод речи Сталина, обращенной ко всем желающим сражаться с фашизмом. Так мы узнали, что советский вождь услышал призыв генерала Деникина, и откликнулся на него.
Каждый иностранец или русский эмигрант, ступивший на землю Советского Союза, получит в руки оружие, в зависимости от его умения им владеть. Самолет, танк, коня с шашкой, винтовку — все это советское правительство гарантирует каждому добровольцу. Советское правительство не имеет претензий к тем эмигрантам, которые не участвовали во враждебных действиях против СССР после 1925 года. Там же был подчеркнутый французами пункт о формировании в составе Красной Армии национальных освободительных частей и соединений из граждан стран, находящихся в настоящий момент под немецкой оккупацией…
Там же, в Бизерте, с нашим пароходом произошла некое "волшебное изменение" — за одну ночь "Гаронна" стала "Измиром", а французский флаг сменился турецким. Чудеса, да и только. Наш шкипер ранее явно промышлял контрабандой не только жаждущими вернуться на Родину эмигрантами.
Восемнадцатого, загрузившись углем, водой и провизией, мы вышли в море. Шкипер старался держаться подальше от берега, несмотря на нейтральный турецкий флаг. Сейчас нам были опасны все. Немцы, итальянцы, англичане, всем показалось бы подозрительным присутствие на борту парохода такого большого количества мужчин призывного возраста, причем, говорящих по-русски. А тут еще и дезертиры из французской армии — греха не оберешься. Но Бог миловал — обошлось. Спокойно миновали Тобрук, не нарвавшись ни на итальянский, ни на британский конвой, осталась позади Мальта, Александрия.
Вчера вечером, на траверзе Тира, мы стали свидетелем странного небесного явления — перед закатом облака разошлись, и мы увидели яркую блестящую точку, ползущую высоко-высоко в небе с востока на запад, оставляющую за собой белый след, четко делящий небо напополам. Капитан Сент-Экзюпери долго рассматривал это явление в бинокль, — Странно, — сказал он, — слишком высоко даже для высотного разведчика… Километров пятнадцать, если не больше. Да и скорость, если я не ошибся с высотой, как минимум, тысяча километров в час. Этого не может быть, но, вот оно, летит…
Теряясь в догадках, мы все наблюдали за блестящей точкой, пока она не скрылась за горизонтом. А белая полоса медленно расплывалась над нашими головами в быстро темнеющем вечернем небе. Дальнейшие события подтвердили догадки французского летчика. Когда уже почти полностью стемнело, на высоте, там где пролетел самолет, лучи заходящего солнца продолжали окрашивать его след в волшебные ярко-розовые тона, напоминающие по цвету перья фламинго. Это было высоко, очень и очень высоко.
А сегодня утром мы увидели другое удивительное зрелище. Это было, как видение из прошлого. Встречным курсом к нашему пароходу шли военные корабли. Много кораблей. Сначала восходящее солнце слепило нам глаза, и мы не могли разглядеть флаги, под которыми эти корабли шли. Потом, будто пелена упала с наших глаз — назло всему на их мачтах развевались андреевские стяги. Только головной и замыкающий корабли несли большевистские флаги со звездой и серпом с молотом. А все остальные были под нашими старинными, андреевскими флагами.
Комок в горле и слезы в глазах — значит это все-таки правда! Один из кораблей покинул походный ордер, и направился в нашу сторону. На его мачтах вверх поползли флажные сигналы. Среди нас были и морские офицеры. На пароходе тут же стало известно, что это приказ лечь в дрейф, и приготовиться к приему досмотровой партии… Господи, неужели мы сейчас увидим тех, кто ходит под андреевским флагом через четверть века после гибели Российской империи!?
С корабля спускают катер. Даже без бинокля на его борту видно выведенное славянской вязью такое обычное для русского флота название "Сметливый". Катер идет к нам…
У борта парохода толпится народ. Взрослые мужчины в возрасте сильно за сорок, и молодые люди, зачастую просто мальчики, с нежным пушком над верхней губой. Наши сыновья, выросшие на чужбине. Как плакали их матери, посылая своих детей, как они считали, на верную смерть. Но разве могли они остаться, когда Родина в опасности, когда Родина зовет. Есть, конечно, и такие, которые одели форму СС, и пошли вместе с немцами "свергать большевизм". Пусть они будут прокляты, атаман Краснов и генерал Шкуро. Они не русские и не немцы, они выродки. Их немного, но, как говорят, ложка дегтя портит бочку меда. Генерал Деникин проклял их в своем послании, проклянем их и мы. Вместе со мной на пароходе мой старший сын Олег, и Бог миловал, он не успел попасть в французскую армию, которая так быстро подняла руки вверх перед нацистами. Двое младших сыновей и дочь остались в Лионе с матерью. И да помогут им Бог и добрые люди, если мы не вернемся назад. Война в России идет страшная, не на жизнь, а насмерть…
Как раз Олег и отвлек меня от этих мрачных размышлений. Указывая рукой на катер, он сказал, — Папа смотри, у них погоны… — гул удивления прошел волной по пароходу. Я напряг зрение — это у сына глаза молодые, а я после сорока пяти начал уже сдавать. Хотя, что тут непонятного, если над кораблем развевается андреевский флаг, то матросы и офицеры на нем должны, просто обязаны, носить погоны. Нет, господа, чудо из чудес, среди матросов с погонами, чекист пограничник с зелеными петлицами. Один. И, при том, что странно, не плюется ядом и не смотрит на погоны, как раввин на свиное ухо. И еще интересно, переговаривается он с офицером, и вроде как дружески. Прости меня Господи, и вразуми, что же это такое деется на свете?
Проклиная, судьбу, свою жадность и этих непонятных русских, которым не сидится дома, шкипер приказал опустить трап. Как матерый контрабандист, он даже не думал препираться с командиром военного корабля. Знал, что все это может закончится для него крупными неприятностями.
К трапу, по которому уже поднимались офицер с матросами, через толпу протиснулся генерального штаба полковник Игнатенко. Он самый старший в нашей компании. Ему уже за пятьдесят. В Гражданской войне не участвовал, был в составе Русского экспедиционного корпуса во Франции. Поскольку мы не махновская банда, то офицерское собрание назначило его, как самого старшего по званию и опыту, нашим командиром. Отчетливо помню, как волновался он тогда из-за оказанного доверия, как тряслись его руки.
Сейчас же полковник подтянут и собран, сапоги начищены до зеркального блеска, гражданская кепка сидит на голове почти как офицерская фуражка. Толпа чуть отхлынула от трапа, оставляя полковника один на один с уже поднявшимися на борт гостями.
Офицер, поручик, фигуры его не видно совершенно. Этому мешает странный, явно форменный жилет, карманы которого битком набиты разнообразным снаряжением. На правом плече, прижатый локтем, висит короткий, то ли карабин, то ли пистолет-пулемет со складным прикладом. Лицо у поручика волевое, жесткое, свежий шрам на щеке. Он смотрит на нас доброжелательно, но, в то же время, словно на ожившие экспонаты в музее, что ли. Видно, что это не первая его война. Если Манштейна в Крыму разбили такие же, как он, то я не завидую немцам.
Второй, чекист, молодой, чуть постарше моего Олега, насторожен. Но он старательно делает безразлично-равнодушный вид. Кобура нагана расстегнута, но и только. Руку он старается держать подальше от рукояти. По мелким движениям, выражению, лица и прочим, почти незаметным признакам, видно, что мы внушаем ему легкое опасение, а поручик со шрамом — какое-то непонятно уважение, смешанное с робостью.
Матросы, унтер, и два рядовых — внешне полная копия своего командира. Такая же форма со снаряжением, такие же карабины, такие же жесткие лица, смотрят — как целятся.
Немая сцена господа, прямо, как у Гоголя, Николая Васильевича. Потом поручик прикладывает руку к черному берету, — Старший лейтенант Никитин Сергей Александрович, морская пехота Черноморского флота. С кем имею честь?
Рука, приложенная в ответ к кепке, слегка дрожит. Но полковник, старается держать марку, внешне сохраняя спокойствие, — генерального штаба полковник Игнатенко Виктор Петрович. Скажите, старший лейтенант, что все это значит? Чекист и офицер, чуть ли не в обнимку?! Андреевские флаги рядом с советскими?
Поручик таинственно улыбнулся, — Уважаемый Виктор Петрович. Вы же закончили Академию Генерального штаба, и не мне вам объяснять, что есть вещи, которые знать должны далеко не все. Начальная причина всех последних событий — это секрет, который опасен для тех, кто его узнает. Вон, к примеру, Черчилль помер, узнав нечто… А ведь такой живучий был, собака. Теперь и мы можем сказать, как сказал один его соотечественник после свержения царя — "одна из целей этой войны достигнута"… Так что, один — один.
— Гм, так получается, что… — прищурился полковник, — а я вот грешным делом думал, что Англия ваш союзник…
Союзники бывают разные, господин полковник, иные, такие, что и врагов не надо. — усмехнулся поручик.
Полковник Игнатенко, очевидно, тоже был того же мнения, потому что пожал плечами и кивнул головой, — Наверное вы правы, поручик, эти "джентльмены" ищут лишь для себя выгоду, и ради нее могут ударить союзника ножом в спину. Попомните мое слово, с господином Сталиным, как только пропадет в нем нужда, они поступят точно также.
— С товарищем Сталиным, господин белый полковник… — вдруг нервно выкрикнул чекист дрожащим от ярости голосом.
Мы все напряглись, но поручик быстро разрядил обстановку, — Товарищ младший сержант госбезопасности, — сказал он спокойным, почти равнодушным голосом, — прошу вас запомнить на будущее — здесь нет белых или царских офицеров… Здесь есть только русские офицеры. Вы помните, что недавно сказал товарищ Сталин, — Гражданская война, закончилась, забудь. Все, кто хотят сражаться с фашизмом, должны получить возможность это сделать. — так что не стоит нервничать. Лучше постойте в сторонке, и подумайте над словами Верховного Главнокомандующего.
Это нравоучение поручика подействовала на чекиста, как ушат холодной воды. Он отошел к трапу и больше участие во всем происходящем не принимал. А мы были удивлены и озадачены. Поручик тем временем, снова повернулся к полковнику Игнатенко. — Итак, Виктор Петрович, надеюсь, я не ошибся — среди здесь собравшихся все русские офицеры?
— Нет, господин поручик, вы не ошиблись, мы все русские офицеры, и хотим защищать Россию от напавших на нее германцев. Как сказал Антон Иванович Деникин: "Во искупления греха Гражданской войны". Мы хотим попасть на Родину вместе с нашими сыновьями… У кого они есть, конечно. Мальчики, конечно, не офицеры, мы считаем их кем-то вроде вольноопределяющимися.
Поручик пробежал взглядом по лицам собравшихся. На некоторых из них отчаянье, упрямство, надежда, наивная решимость "искупить кровью". Видимо довольный увиденным, он кивнул, — Хорошо, господин полковник. Скажите, какова ваша конечная точка назначения?
Ответ полковника Игнатенко был коротким, как последняя затяжка сигаретой приговоренного к расстрелу, — Севастополь!
— Отлично! — кивнул поручик, — В Севастополе вас встретят. Мы предупредим кого нужно. — Он как то странно прижал ухо к плечу, будто вслушиваясь в нечто, что было внутри него, — Да, так точно, — потом поручик снова посмотрел на полковника, — Виктор Петрович, на сборном пункте в Севастополе, все желающие настоящего дела пусть спросят гвардии майора Тамбовцева. Он вас определит в бригаду генерал-майора Бережного. Засим, господа, позвольте пожелать вам благополучного плавания. Нам пора. И не бойтесь, все будет хорошо. — Сразу после этих его слов по трапу в катер спустился, сначала сержант-чекист, потом матросы, а последним поручик Никитин. Взвыл мотор и, оставляя за собой белопенный след, катер рванулся к кораблю. Мы все стояли, как громом пришибленные.
— Да, дела, — сказал кто-то, — Ничего не пойму. Дело ясное, что дело темное.
— Ничего не сказал, — ответил другой голос, — но обнадежил.
А я вспомнил, что когда-то в году этак в шестнадцатом, довелось мне встретиться на фронте со штабс-капитаном Василевским. Хоть и было то знакомство шапочным, но вырос Александр Михайлович в Красной России в большого человека. Генерал лейтенант, фронтами командует… Эх, может в восемнадцатом не к белым надо было идти на Дон, а к красным — в Москву? Кто знает, может и лежал бы я сейчас в сырой земле, как поручик Тухачевский? А может быть и армиями и фронтами бы командовал? Размечтался ты, Петр Петрович, жизнь ведь уже не переиграть…
Одно ясно — кто на свою землю под чужим знаменем придет — проклят будет, кто за свою землю ляжет — свят. Может потому мы, белые, красным проиграли, потому что связались с Антантой, и поверив щедрым обещаниям "союзников", призвали в Россию на помощь всякую заморскую дрянь: англичан, французов, японцев, турок, германцев, американцев и, даже поляков… Где-то, говорят, даже и греки отметились. Потому и проиграли ту войну, что ослепленные ненавистью землю свою предали. А те, у которых и по сей час пелена с глаз не спала, те Гитлеру в СС служат, с большевизмом воюют…
Пароход начал набирать ход, стремясь скорее приблизиться к безопасному для нас турецкому берегу. А я все стоял на корме, и смотрел на запад, туда — куда ушла русская эскадра. И думал о том, как нам теперь жить дальше-то?
Сегодня ночью радиооператоры БЧ-4 перехватили "квитанцию" немецкой подводной лодки, направляющейся из базы 2-й флотилии подводных лодок в Лорьяне на коммуникации союзников в Центральной Атлантике. Спустя два часа сообщение было расшифровано, а местоположение подводной лодки, идущей в позиционном положении, точно определено. "Северодвинск" догонял свою жертву со скоростью 30 узлов. Операция "Подводный Гром" началась. Ровно в 15 часов 17 минут по местному времени подводная лодка U-129 из флотилии "Зайцведель", и ее командир, корветтен-капитан Асмус-Николай Клаузен, стали бестелесными призраками, существующими только в радиоэфире. Выпущенная с тридцатиметровой глубины практически бесшумная самонаводящаяся электроторпеда УСЭТ-80 разворотила корпус немецкой субмарины. Взрыв 300 килограмм взрывчатки произошел в районе рубки, так что из команды U-129 не спасся никто, даже стоявшие на мостике командир и штурман. В противном случае, "Северодвинск" должен был всплыть, и бойцы СПН ГРУ "зачистили" бы оставшихся в живых. Убедившись, что дело сделано, капитан 1-го ранга Верещагин направил свой подводный крейсер в сторону Лиссабона.
А началась эта история в ночь с 10 на 11 января, операцией "Аллегро", когда по главному источнику горючего для боевой техники Третьего Рейха — нефтяным полям в окрестностях Плоешти — был нанесен внезапный и страшный удар. В течение нескольких минут главная "бензоколонка" Вермахта и Люфтваффе превратилась в море огня. Прошло уже почти три недели, но стянутым со всей Германии пожарным, вместе с их румынскими и венгерскими коллегами, до сих пор не удается укротить пожар. Полковнику Шалимову и подчиненной ему батарее комплексов "Искандер-М" удалось предвосхитить огненный ад Кувейтских нефтепромыслов 1991 года. С первых же часов после катастрофы руководству Рейха стало ясно, что "бензоколонка" в Плоешти закрылась надолго, если не навсегда. В первую очередь было решено резко увеличить производство синтетического горючего. Но у этого решения была пара неприятных моментов. Во-первых, заводы, которые перерабатывали каменный уголь в нефтепродукты, в один день не строятся. От принятия решения, до получения первой продукции пройдет, как минимум год. Во-вторых, таким способом невозможно решить проблему дефицита высококачественных смазочных масел и высокооктанового бензина для люфтваффе. Для их производства нужна натуральная нефть. Если досуха выжать все хранилища, то авиационного бензина оставалось только на месяц войны а, если учесть режим экономии, и те ужасные потери, что понесло люфтваффе, то авиации бензина должно было хватить до 1-го марта.
Это стало ясно утром двенадцатого января, а уже пятнадцатого в Берне, в одной комфортабельной гостинице встретились вполне респектабельные господа. Это были представители Министерства Промышленности Рейха и американского нефтяного концерна Стандарт Ойл. Уже к вечеру был решен вопрос об экстренной разовой поставке полумиллиона тонн авиационного бензина марки "сто" и тридцать тысяч тонн смазочных масел (спецификация прилагается). Большую часть автомобильного парка в Рейхе планировали перевести на газогенераторы. 17 января германо-швейцарскую границу пересекли грузовики, груженные несколькими десятками тонн золота. Советская разведка уже вечером 18 января доложила об этом в Москву. Эту информацию ждали. Еще при подготовке удара по нефтепромыслам был проведен анализ тех путей, которыми Германия может восполнить ущерб. Одним из этих путей и была поставка в Рейх сырой нефти и готовых нефтепродуктов концерном Стандарт Ойл с ее венесуэльских нефтепромыслов. Детище старого Рокфеллера функционировало по принципу — ничего личного, только бизнес. Да и бензин немцам обошелся примерно вдвое дороже, чем армии США — большой риск должен приносить большую прибыль. Ошарашенные такой наглостью плутократов, немцы почти не торговались. Ну, как тут поторгуешься, когда речь идет о жизни и смерти… Можно, конечно, заправить "юнкерсы" водой из ближайшего колодца, но они от этого не полетят…
Когда на стол товарища Сталина легло донесение с информацией о крупной поставке немецкого золота в Швейцарию, вождю стало понятно, что Гитлер договорился с американцами. Ну, по крайней мере, с теми из них, кто категорически не желал превращения Европы в подконтрольную зону Советов. Торговля с врагом стратегическим товаром во время войны — деяние наказуемое, но Стандарт Ойл была слишком могущественной корпорацией, чтобы ей могли повредить судебные иски, или шум в прессе. В той истории, которую мы знали в XXI веке, эти поставки бесперебойно осуществлялись до весны 1944 года и прекратились только в канун операции "Оверлорд". То есть, когда США решили поучаствовать в европейской бойне лично. Неизвестно, крови скольких сотен тысяч советских солдат стоили тогда те сотни тысяч тонн бензина полученные люфтваффе от американцев, но в этом варианте истории советское командование, получив шанс, решило пресечь это безобразие самым радикальным образом.
К тому времени, как было принято решение приступить к операции "Подводный гром", обе подводные лодки, попавшие из XXI века в 1942 год, уже скрытно форсировали Черноморские Проливы, и уходили все дальше и дальше в Средиземное море. Случилось это в ту же самую метельную ночь, когда бригада генерал-майора Бережного пробивалась через бураны от Запорожья к Павлограду. Правда, в Стамбуле метель была совсем беспросветная. Лучи прожекторов вязли в этой мути через пятьдесят метров. Первой, опираясь на заложенную в памяти навигационного компьютера скан-карту рельефа дна Проливов, шел "Северодвинск". В пяти кабельтовых за ним следовала "Алроса", которая, собственно, еще в XXI веке, во время своего неоднократного прохода Проливами, эту карту и составляла. За пятнадцать с половиной часов темного времени, лодки миновали Босфор, Мраморное море, Дарданеллы, и исчезли на просторах Средиземного моря. Дизель-электрическая "Алроса" тихо-тихо погребла к точке рандеву с отрядом адмирала Кузнецова, расположенной в Центральной Атлантике, а атомный "Северодвинск", получив кодовый приказ, на тридцатиузловой скорости рванулся к Лиссабону.
Операция "Подводный гром" заключалась в пресечении канала поставок нефтепродуктов. Американские танкеры, везущие ее в Португалию, должны быть уничтожены в море, или у причалов, береговые сооружения нефтеналивных комплексов по обеим сторонам маршрута, подвергнуты обстрелу и сожжены. И все это должна "проделать" одна из немецких подводных лодок 2-й флотилии "Зайцведель".
Первый пункт плана команда "Северодвинска" выполнила — нашла, идентифицировала и уничтожила субмарину U-129 типа IXС. Из расшифрованного радиообмена лодки с командованием флотилии в Лорьяне, стали известны ее позывные и фамилия командира. Теперь призрак корветтен-капитана Асмус-Николая Клаузена будет регулярно отчитываться о своих подвигах перед командующим флотилией корветтен-капитаном Виктором Щютце, и самим вице-адмиралом Карлом Деницем. Ведь именно в Лорьяне расположена его штаб-квартира. Со временем сии отчеты добавят этим господам немалого количества седых волос.
Лодка находилась на позиции с двадцать четвертого числа. За это время было зафиксировано прибытие в Лиссабон четырех танкеров под американским флагом. Два встали под разгрузку двадцать шестого числа, два прибыли вчера, двадцать восьмого. То есть, Стандарт Ойл организовала настоящий танкерный конвеер, стремясь скорее выполнить контракт с Рейхом. Для начала операции "Северодвинску" не хватало только маски, и вот, когда подвернулась злосчастная U-129, все было готово к "большой музыке". Осталось лишь найти первых, подлежащих к утоплению нефтяных контрабандистов. Если верить графику, то они должны быть где-то здесь, на подходе к Лиссабону.
Два танкера под флагом США, в сопровождении старого португальского миноносца, были обнаружены почти на закате. Скорость пятнадцать узлов, курс прямой, как стрела — на Лиссабон. По нынешним временам к танкерам можно было применить приставку "супер" — дедвейт сорок тысяч тонн. Сидят глубоко. Если сейчас там действительно стооктановый авиабензин… Многократная оптика перископа резко приблизила картинку. Когда-то давным-давно стоящие в Центральном командном посту лодки офицеры мечтали вогнать торпеду под "матрас". И долго-долго смотреть, как тонет воплощение мирового зла. Сейчас их мечта осуществится. Первый аппарат, из которого была потоплена U-129, уже перезаряжен. В нем снова электрическая УСЭТ-80. Командир минно-торпедной БЧ-3 капитан 3-го ранга Рогов склонился над планшетом. Сейчас его задача — так проложить курс торпед, чтобы их ССН не зацепились бы за совершенно ненужный португальский миноносец — нехай живет. Наконец, командир БЧ-3 поднимает голову, и смотрит на командира, — Готово, Владимир Анатольевич, можно стрелять.
Лодка заняла позицию для атаки левее и позади идущих правым уступом транспортов. Команда — "Торпедная атака". Легкий толчок — торпеда вышла. Следом — еще одна. Лодка разворачивается и проваливается на глубину. В отличие от подводных лодок 30-40-х годов торпеды на "Северодвинске" запускаются не сжатым воздухом, а водой, по этой причине отсутствует демаскирующий воздушный пузырь… На миноносце кажется так ничего и не поняли, он продолжает идти прежним курсом, да и далеко был этот странный звук, по местным понятиям с таких дистанций не стреляют. Взрыв, следом, еще один. Через пять минут, когда все офицеры уже обкусали пальцы до локтя, следует доклад оператора ГАС, — Тащ капитан 1-го ранга, слышен только миноносец… Ходит кругами…
Лодка отходит еще дальше в сторону, и подвсплывает под перископ. У всех, включая командира, мандраж. Ведь это первый реальный боевой поход первой АПЛ типа "Ясень". На горизонте, к югу от позиции "Северодвинска" происходит нечто инфернальное, смешиваясь с закатом, к небесам вздымается зарево от тысяч тонн сгорающего бензина. Метания и стоны португальцев никому неинтересны, и "Северодвинск" уходит в сторону от места трагедии, сообщив от имени U-129 в Лориан о двух потопленных американских танкерах. Представляю, как схватится за голову "папа" Дениц, когда узнает, какую "дичь" скрали его "мальчики".
Но еще не вечер. Горючее, находящееся в танкерах стоящих под разгрузкой, и то, что уже перекачано в береговые емкости, тоже не должно достаться врагу. Для обычных подводных лодок этого времени задача была бы невыполнима. "Алроса", по кличке "Черная дыра", используя свою малозаметность могла бы прокрасться ко входу в гавань, и выпустить торпеды по стоящим у нефтеналивных причалов танкерам.
Но "Северодвинску" это не требуется. В его распоряжении запускаемые через торпедный аппарат ракето-торпеды "Калибр", экспортное наименование "Clab-S". Дальность, более 300 километров, подтип 3М-54Э1 поразит ошвартованные у терминалов танкеры, подтип 3М-14Э для поражения береговых целей с кассетной боевой частью прольет огненный дождь над терминалами. Пусть португальцы думают, что их разбомбила британская авиация…
Никто не видел, как в полной темноте, в абсолютно пустынном квадрате из-под воды парами, с интервалом в две минуты, вырвались стремительные, как молния снаряды. Получив команду от инерциальной системы наведения, раскрывшие крылья, ракеты на высоте 20 метров повернули на Лиссабон. Первой шла пара 3М-54Э1, нацеленная на танкеры. По всем расчетам, их емкости должны быть пусты на две трети. В эти времена еще не применяются такие хитрости, как вытеснение топлива чистым азотом, и даже до углекислотной защиты додумываются только отдельные светлые головы. Так что танкеры должны рвануть, как два огромных ОДАБа чуть ли не ядерной мощности. Взрыв должен не только уничтожить все следы примененного вооружения, но и повредить береговые сооружения, и инициировать пожар на терминалах. Но ничего не оставлено на волю случая. Идущие следом две группы 3М-14Э нанесут удар кассетными боевыми частями по нефтеналивному комплексу и железнодорожному терминалу, на котором топливо переливается в цистерны.
Ничего личного, господа португальцы — это война, причем мировая. Если вы хоть чем-то помогаете Гитлеру, тогда мы идем к вам. Как говаривала императрица Елизавета Петровна, — То, что содеяно тайно, карать тоже надобно тайно… — правда матушка-императрица секла розгами своих гуляющих на стороне фрейлин, а мы собираемся высечь целую страну Португалию, вступившую в богопротивный адюльтер с Адольфом Гитлером.
Капитан 1-го ранга Верещагин наблюдал за горизонтом в перископ. Первый раз рвануло через двенадцать минут, заревом осветило полнеба. Почти тут же второй взрыв, такой же мощный. Ну, а потом вспышки пошли значительно слабее, но очень частые, небо на востоке осветилось так, будто вот-вот должно было взойти солнце. Но, "Северодвинску" все это уже не было интересно. Он удалялся в Атлантический океан. Ведь где-то в семистах милях к западу должна была быть еще одна пара американских танкеров. "Подводный гром" в Атлантике прогремит еще не раз.
Сцепка из двух мощных паровозов, отбрасывая в небо клубы густого угольного дыма, с натугой втягивает на станцию сверхдлинный по здешним временам состав — 65 вагонов. Танковый батальон первым отбыл из Краматорска, и первым же прибывает в Кубинку. Танки на платформах, с повернутыми назад башнями затянуты в беленые брезентовые чехлы. Для искажения формы под чехлами тюки из соломы. В начале, середине и конце состава, расчехленные и приведенные в боевое положение "Панцири". Я уже знаю, что в Воронеже состав попал под бомбежку, но этот налет дорого обошелся асам Геринга. Обожженные, покрытые волдырями вздувшейся от жара краски, пусковые трубы зенитных ракет говорят о том, что дело было горячим. Пыхая паром, паровозы подтянули состав к разгрузочной рампе, последнее усилие, и все — эшелон на месте…
Вместе со мной батальон майора Деревянко встречает целая комиссия, во главе с начальником 22-го Полигона автобронетанкового управления РККА генерал-майором танковых войск Иваном Константиновичем Романовым. Кроме начальника главного танкового полигона страны, присутствует целое созвездие конструкторов, составляющих элиту советской военно-технической мысли. Рядом со мной стоят самые знаменитые в своих областях танкостроители. Конструктор танка Т-34 Александр Александрович Морозов. Конструктор легких танков Т-60 и Т-70 Николай Александрович Астров. Конструктор множества пушек разных типов, в том числе и танковых Василий Гаврилович Грабин. Отцы танкового дизеля В-2 Тимофей Петрович Чупахин и Иван Яковлевич Трашутин. Отдаленные потомки их изделия, между прочим, установлены и на наших Т-72. Здесь же Николай Федорович Шашмурин, человек, который "вылечил" наши тяжелые танки от их главной болезни — ненадежной коробки передач.
Вчера вечером, перед выездом нашей команды на полигон, товарищ Сталин собрал всех нас в Кремле, чтобы как он выразился: "Придать общее и конструктивное направление нашей работе". На встрече присутствовал и товарищ Берия, который, между прочим, по линии ЦК курировал всю военную промышленность. Должен сказать, что товарищ Сталин прежде чем дать кому-то поручение, сам старался досконально разобраться в данном вопросе. Благодаря доставленной нами литературе из будущего, разбираться в некоторых вопросах он иногда стал значительно лучше, чем признанные корифеи.
Первым делом собравшимся был показан короткий пятнадцатиминутный фильм "Разгром панцеркампфгруппы Гудериана под Чаплинкой". Нет, конечно, еще раньше товарищи инженер-генералы дали соответствующие расписки в "соблюдении и неразглашении", тут и к гадалке не ходи. Хотя, пусть эти люди занимались и не атомным проектом, но все равно, они были носителями такого количества государственных и военных секретов, что одним больше — одним меньше — это уже никакой роли не играло.
А вот вам, товарищи, за компанию еще один секрет, особой важности, поскольку без этого вы не сумеете правильно оценить и использовать полученную информацию. А задача стояла, ни много ни мало — не снижая ни выпуска танков, ни выпуска пушек, ни выпуска двигателей, поэтапно внести такие изменения в их конструкцию, чтобы наши танковые войска все время на один шаг качественно превосходили немецкие панцерваффе. Не должна была повториться ситуация 1943 года нашей истории, когда советские танкисты оказались не готовы не только к встрече с "Тиграми", "Пантерами" и "Фердинандами, но и с модернизированными танками PzKpfw-III с длинноствольной 50-мм пушкой, PzKpfw-IV с длинноствольной 75-мм пушкой и самоходками Stug-III, а также САУ "Мардер". Тогда только мужество советских танкистов, и большие потери, понесенные ими в самоубийственных атаках, позволили переломить ситуацию на Курской дуге в нашу пользу. Сейчас такого не должно повториться — хребет немецкой танковой армады надо ломать без тех запредельных потерь с нашей стороны.
А пока товарищи конструктора смотрели на широком плазменном экране фильм, снятый техникой XXI века. Зрелище их заворожило, казалось, что с с экрана до нас доносятся запах сгоревшего тротила и горящей человеческой плоти. Я-то хорошо помню это тошнотворное амбре после завершения побоища. Снят фильм был с той самой высоты, на которой разведчики захватили в плен Гудериана. Снимал оператор телеканала "Звезда". Помнится, товарищ Сталин, когда первый раз вместе со мной просмотрел сие произведение, спросил, — Так как вы сказали фамилия оператора, снявшего такой замечательный фильм?
— Романов Андрей Владимирович, товарищ Сталин, — подсказал я.
— Есть мнение наградить товарища Романова, несмотря на его "контрреволюционную" фамилию, орденом Красной Звезды… — товарищ Сталин что-то чиркнул карандашом в своем блокноте, — После удаления некоторых кадров, которые е следует знать кому не положено, мы сможем показать этот фильм во всех кинотеатрах Советского Союза, во всех частях и соединениях. Нашему народу он наверняка понравится.
Да, фильм впечатлял. Снятый с возвышенного места, под удачным ракурсом, он достоверно передавал всю картину сражения. Не зря же Гудериан, признанный эксперт танковой войны, выбрал эту высоту для своего наблюдательного пункта.
После завершения просмотра товарищи инженеры были под сильным впечатлением картины разгрома двух немецких танковых дивизий. Но они пока не понимали, зачем их пригласили в этот кабинет. А как же. Мы громим немца, у нас все хорошо, можно и дальше почивать на лаврах, занимаясь мелкими усовершенствованиями. Но товарищ Сталин, получив информацию из будущего, придерживался совсем другого мнения.
Прохаживаясь по кабинету и вертя в руках трубку, он начал, — Товарищи инженеры. Вот вы подумайте сами, если у нас все хорошо, то значит, что у немцев все плохо. А раз так, то они, имея в своем распоряжении промышленность всей Европы, и мощнейший инженерный потенциал, начнут искать выход их этой ситуации… И найдут его… Вот вы, товарищ Морозов, скажите нам что бы вы сделали на месте немецких конструкторов, Порше или Андерсена? — Ответом ему было молчание. Тогда Сталин посмотрел на меня, — Хорошо! Вот сидит вместе с нами товарищ Бережной, генерал майор, командующий бригадой особого назначения, победившей Манштейна, Гудериана, Гота и Клейста, пришедший к нам вместе со своими людьми из будущего, и сражающийся за СССР! Товарищ Бережной, объясните нам, пожалуйста, что будут делать немцы после того, как вы нанесли им столько тяжелых поражений?!
— Ну что же мой выход, — подумал я и встал, — Во-первых, товарищ Сталин, Гитлер соберет своих танковых генералов, и конструкторов. Потом он закатит им истерику. У немецкой разведки есть уже примерные ТТХ наших Т-72. Если в моем прошлом, встретившись всего лишь с Т-34 и КВ-1, - мой легкий поклон в сторону Морозова, — немцы создали "Тигр", "Пантеру" и "Фердинанд", то мне сложно даже сказать, на что будет способен сейчас их сумрачный гений. Я могу предположить, что если в тот раз для создания своего тяжелого танка они взяли в качестве вооружения для него 88-мм зенитное орудие Flak 36, то сейчас калибр пушки нового немецкого тяжелого танка может быть повышен до 105 или даже 127-мм. У немцев в 1944 году появятся такие монстры как противотанковое самоходное орудие "Ягдтигр" с орудием 128-мм. На дистанции двух километров оно будет поражать все типы советских танков. Будет и танк "Королевский тигр" весом в 70 тонн, лобовой броней 150 мм и пушкой 88-мм, снаряд которой на дистанции 4 км пробивает 80 мм броню.
Я вижу на лице товарищей Астрова и Морозова скепсис. Конечно, учитывая огромный вес подобной машины и сопоставить его с имеющимися в распоряжении немцев двигателями, то получится чрезвычайно маломаневренный монстр с тяжелой башней, имеющей очень низкую скорость вращения. Это если следовать инструкции Гитлера. Но, к сожалению для нас, немецкие конструктора и генералы отнюдь не дураки. Пока суть да дело, пока будет разрабатываться танк-монстр, они начнут выпуск модернизированных танков PzKpfw-III, PzKpfw-IV, и самоходок Stug-III. Вся модернизация будет заключаться в увеличении толщины лобовой брони — именно туда чаще всего попадают снаряды танковых пушек, и орудий ПТО, — и установке пушек того же калибра, но с увеличенной длинной ствола. Модернизированный танк PzKpfw-III с орудием калибром 50-мм и длинной ствола в 55 калибров, сравняется по боевым возможностям с Т-34-76, а танк PzKpfw-IV с орудием калибром 75-мм и длиной ствола все в те же 55 калибров, будет способен поражать все наши танки. Не надо забывать и о возможности появления "Пантеры", танка, в котором творчески переработаны сведения, полученные немцами при изучении наших трофейных Т-34. "Пантера" — это опять длинноствольная 75-мм пушка, сдвинутая назад башня, корпус с рациональными углами наклона брони. Вот только в весовые параметры Т-34 немцам вписаться не удалось — танк вышел слишком тяжелым. Но, все равно, крови он нашим танкистам попортил немало.
— Спасибо товарищ Бережной, — неожиданно прервал меня Сталин, — Ко всем этим немецким новинкам наша армия должна быть готова уже заранее. Поэтому… Товарищ Грабин, вам поручается создать длинноствольную танковую 76-мм пушку, аналогичную по характеристикам немецкой пушке 75-мм, и длинной ствола 55 калибров. Назовем ее условно Ф-42. Одно условие, замена нынешней пушки Ф-32/34, на Ф-42 должна быть возможна в условиях полевой армейской мастерской. У нас много танков с пушками старого образца, и мы должны иметь возможность для их модернизации. Для уменьшения отдачи используйте дульный тормоз. Товарищ Грабин, мы вас знаем как хорошего специалиста, поэтому первые экземпляры длинноствольной пушки должны поступить на испытания через месяц. Товарищ Берия проконтролирует.
Побледневший Грабин кивнул, но решился возразить, — Товарищ Сталин, но такая пушка при марше по сильно пересеченной местности может зацепить концом ствола за землю?
Сталин взглядом отфутболил этот вопрос ко мне. Я сказал, — Василий Гаврилович, переделайте стопор, крепящий пушку в походном положении так, чтобы угол возвышения при этом был около 15–25 градусов. Этого хватает, чтобы не цеплялись за землю пушки наших Т-72, длина ствола у которых примерно равна восьми с половиной метрам. Кстати, длина вашей следующей 85-мм танковой пушки составляла как раз 55 калибров и смею заметить, никто ни за что не цеплялся. Ну, и в конце концов, на марше можно повернуть башню стволом назад.
— Понятно?! — Сталин повернулся к конструктору, — Кстати, упомянутая товарищем генерал-майором пушка будет следующей вашей задачей, как только вы справитесь с Ф-42. Наши новые танки должны иметь новое мощное оружие.
Дальше, товарищ Морозов, новые танки это ваша забота. Внимательно изучите опыт боевого применения, как Т-34 и КВ-1, так и Т-72. Выслушайте мнение товарищей танкистов, как наших современников, так и из будущего. Хорошенько подумайте, какие изменения вы можете внести в конструкцию наших танков, чтобы с одной стороны, не снижать их выпуска, а с другой, поэтапно увеличивать боевые возможности. Ваш первый доклад в этом кабинете через две недели.
Товарищ Астров, ваш танк Т-60 хорошо зарекомендовал себя, но скорее всего его время ушло. Немцы будут переделывать свои Lt-35/38 в самоходные орудия, зенитные установки и бронетранспортеры. Вы должны поступить так же. В первую очередь наши рейдовые механизированные части нуждаются в бронетранспортерах и самоходных зенитках. Дошло до того, что товарищам пришлось использовать трофейную технику. Пехоте нужны самоходные орудия поддержки с пушками ЗИС-3 и УСВ. Вы получите в свое распоряжение, как конструкцию и опыт эксплуатации боевой машины пехоты из XXI века, так и аналогичные данные на различные модели немецких полугусеничных транспортеров и тягачей. Первый доклад с предварительным проектом гусеничного бронетранспортера, тоже через две недели.
Товарищи Чупахин и Трашутин, мы с товарищем Бережным искренне надеемся, что наши танкисты вас не будут бить. Ресурс вашего дизеля В-2 непозволительно низок, хотя конструкция является родоначальником всей линии танковых дизелей в СССР. Дизель В-46-6, установленный на танках Т-72, является прямым наследником вашего изделия. Терпеливо выслушайте что вам скажут механики водители из нашего времени, которые, между прочим, вели танки с вашими дизелями от победы к победе. Потом вы выслушаете военинженеров из рембата особой бригады, потом мнение пленных немецких специалистов по ремонту танков… После всего сегодня сказанного я надеюсь больше никогда не услышать о том, что дизель В-2 имеет низкую надежность и часто ломается… Как мне сказали, в хорошем дизеле ломаться нечему. Ваш первый совместный доклад тоже через две недели.
Товарищ Шашмурин, вам особое задание. Я узнал, что вы смогли разработать способ отливки картеров танковых трансмиссий из чугуна, что считалось невозможным в принципе. Кроме того, вы нашли способ отказаться от дефицитных легированных сталей, используя закалку обычных углеродистых сталей низкого качества токами высокой частоты. Наконец, действуя вопреки всем конъюнктурным установкам и часто идя на риск, вы спроектировали скоростную коробку передач под габариты МТО танка КВ-1, способную обеспечить надежную работу машин весом до 100 тонн. Только благодаря этой коробке передач тяжелый КВ обрел как бы второе дыхание, более того, он стал передвигаться на поле боя со скоростью Т-34. Так постарайтесь в те же самые 2–3 недели довести ваши заделы до готовности к использованию в массовом производстве танков.
Еще раз осмотрев присутствующих, Сталин кивнул сам себе, — Всем все понятно? — и после нестройных ответов добавил, — ответственный за передачу опыта от потомков к предкам — генерал-майор Романов. Через две недели встречаемся здесь же. Все товарищи, можете расходиться, — его взгляд остановился на мне, — Товарищ Бережной, задержитесь на пару минут.
Когда все вышли, Сталин искоса посмотрел на Берию, — товарищ Бережной, есть мнение, после "Молнии" развернуть вашу бригаду до корпуса, усиленного отдельного тяжелого механизированного корпуса. Ваши батальоны будут развернуты в бригады. Одна танковая бригада, пять батальонов по 30 модернизированных танков Т-34 и КВ-1. Четыре механизированных бригады, один танковый батальон из Т-34 и четыре механизированных батальона на бронетранспортерах товарища Астрова. Продумайте штаты, в том числе, самоходной и зенитной артиллерии, транспорта для перевозки топлива и боеприпасов, и прочего. В будущих наступательных операциях Красной Армии нужен мощный кулак, способный наносить удары огромной силы. В этом мы рассчитываем на вас, готовьтесь! Перед началом "Молнии" мы еще раз встретимся, тогда вы нам и доложите о результатах. Все, товарищ Бережной, можете идти…
И вот утром следующего дня, вся та же команда конструкторов, встречает на станции Кубинка-1 эшелон с нашим танковым батальоном. Немного неуместным чувствует себя Астров, подшефные ему БМП-3 и немецкие полугусеничники прибудут только к вечеру. Но даже его лицо загорается любопытством, когда танкисты начинают сворачивать чехлы, и убирать тюки соломы. Да, такого здесь живьем еще не видели…
Лязг открываемых люков. Протяжный вой запускаемых масляных печек. Первым запустил двигатель один из "Панцирей". Скорее всего, механик-водитель поддерживал двигатель всю дорогу теплым, на случай возникновения возможных неприятных неожиданностей. Расчет убрал крепление и откинул борт платформы. Взвыв на высоких оборотах, двигатель выбросил в нашу сторону густую струю солярового перегара. Лязгнули гусеницы и, несколько тяжеловесно развернувшись, "Панцирь" сполз с платформы.
— Что это, товарищ генерал майор? — проорал мне в ухо начальник полигона Кубинка. Танки Т-72 на платформах уже запустили печки, еще два "Панциря" двигатели, так что шум был такой, что приходилось не говорить, а кричать.
— Это, товарищ генерал майор танковых войск, — так же официально, и так же громко ответил я, — самоходный зенитный ракетно-пушечный комплекс "Панцирь-С". Предназначен для сопровождения в бою танковых подразделений, поэтому и исполнен на базе основного танка Т-72. Считайте, что "ниже пояса" — это самый настоящий танк, полностью отвечающий всем необходимым требованиям по проходимости, маневренности и защите МТО от поражения противотанковыми средствами. Эта та самая мысль, которую до всех вас пытался довести товарищ Сталин, — Ударные мобильные танковые группировки должны сопровождаться такой же мобильной пехотой, самоходной артиллерией и средствами ПВО.
— А это не слишком рисковано? — перекрикивая пронзительный вой танкового пускача, спросил меня генерал Романов.
— Никак нет, Иван Константинович, — также громко ответил ему я, — вы же изучили всю историю нашей бригады. Сорвать планы противника, перерезать коммуникации, ухудшая снабжение его войск. А потом, выйти на выгодный для обороны рубеж, и начать зарываться в землю.
Тут очень сильно помогает наше преимущество в огневой мощи, когда у вас, к примеру, на отделение по два пулемета. Если такая пехота зарылась в землю, то все попытки атаковать ее позиции дорого обойдутся противнику. Тут весь секрет в том, что у нас пехота, артиллерия, ПВО, ПТО, танки, как бы составляют одно целое. Если в первой фазе операции главным действующим лицом являются танки, поддерживаемые пехотой и всеми средствами усиления, то во второй фазе операции главным действующим лицом становится пехота, а танки должны играть роль мобильного резерва. Поэтому так важно поддерживать в рейдовом соединении однородную мобильность, — я стал загибать пальцы, — Танки, пехота, ПВО, артиллерия, ПТО… По отдельности они одни мало что значат. Но вместе, сжатые в кулак, способны разбить любого противника. Мы, конечно, имеем техническое превосходство в семьдесят один год, но вы поверьте, при относительно небольшой доработке наши Т-34 и КВ могут иметь перед немцами большое техническое преимущество. Вот этот отрыв и надо сохранять, стараясь все время его увеличить, попутно избавляясь от слабых месть в конструкции. Вон Николай Федорович, — я кивнул на конструктора Шашмурина, — работает над закалкой деталей токами высокой частоты. Архинужно и архиважно, как выразился бы товарищ Ленин. Но, в любом случае, на повышенный износ двигателей и трансмиссий надо было обратить внимание еще два года назад. А у нас же, как всегда, спохватываются лишь когда начинается война, и жареный петух клюет в задницу.
Конструкторы окружили нас, даже в таком страшном грохоте стараясь прислушаться к разговору, — Но, вы-то прошли на наших танках свои, то ли пятьсот, то ли семьсот километров, — вступил в беседу Александр Александрович Морозов, — для тяжелых КВ — это подвиг.
— А мы, Александр Александрович, — откликнулся я, — готовились к этому подвигу заранее. В штате бригады есть такое подразделение, как рембат, и такая должность, как зампотех. Их обязанность — поддерживать технику в состоянии боеготовности. Одновременно с танками из резервов Ставки был получен их полный ремкомплект. На нашей эскадре все шестерни в КПП и фрикционах из ремкомплектов были подвергнуты закалке токами высокой частоты по методу товарища Шашмурина.
Первый комплект был буквально "убит" за шесть дней боевой учебы перед рейдом. Танкисты водили, стреляли, ремонтировали свои танки. Потом, за двое суток до начала рейда на всех Т-34 и КВ были заменены КПП и фрикционы на те, что прошли закалку. Если бы не это, мы бы, наверное, уже у Запорожья бросили бы половину нашей техники. Удивительно, но после такой предварительной подготовки, мы имели больше проблем с трофейной техникой, чем с нашей. Поэтому, товарищи, тщательнее, надо, тщательней готовится. Кстати, запчасти, "убитые" в ходе учебы рембатовцы не выкинули, а загрузили в особый тягач. С целью, так сказать, разбора полетов.
— А, ладно, — я махнул рукой, — о чисто технических подробностях мы поговорим, когда прибудет вся бригада, и вся техника будет в парке, а рембат приступит к ТО. И вообще, товарищи, — кивком головы, я показал на подходящего к нам офицера, — позвольте представить вам гвардии подполковника Николая Владимировича Деревянко. Он, собственно, и есть победитель Гудериана, и наш кадровый танкист. Так что все вопросы лучше задавать именно ему.
Подполковник, невысокий, широкоплечий, одетый в зимний танковый комбез, который делал его похожим на медведя, подошел вразвалку, и чуть наискось приложил ладонь к козырьку танкового шлема, — Товарищ генерал-майор, танковый батальон прибыл на станцию Кубинка-1 и приступил к разгрузке согласно плана. Докладывал майор Деревянко.
— Не майор, а гвардии подполковник, — поправил я его, — Указ вчера вышел. — я повернулся к собравшимся вокруг товарищам, — Знакомься, начальник Полигона генерал-майор танковых войск Иван Константинович Романов. В ближайшее время наш гостеприимный хозяин.
Вот конструкторы нашей бронетехник: Александр Александрович Морозов, Николай Александрович Астров и Николай Федорович Шашмурин. Артиллерийский конструктор: Василий Гаврилович Грабин. Отцы знаменитого дизеля В-2: Тимофей Петрович Чупахин и Иван Яковлевич Трашутин.
Товарищ Сталин поручил всем им перенять наш опыт, и подготовить программу по перевооружению бронетанковых войск, — дождавшись, пока конструкторы пожмут руку Николаю Владимировичу, я продолжил. — Товарищи, все специальные танковые вопросы — к гвардии подполковнику Деревянко. Если товарищ подполковник не сможет ответить на ваш вопрос, то послезавтра, с предпоследним эшелоном сюда прибудет наш ремонтный батальон, и его командир капитан Искангалиев Марат Азизович. От него вы точно узнаете много интересного, я вам это гарантирую.
— А пока одну минуту, — я отвел Деревянко чуть в сторону, и достал из внутреннего кармана шинели запечатанный пакет. — Все-таки местная обмундировка, даже генеральская, не так удобна, как наша. Но ничего не поделаешь — режим секретности. А то было бы, как в анекдоте, — "Штирлиц шел по Берлину и не знал, что его выдавало: то ли буденовка, то ли волочащийся сзади парашют…".
Отделываясь от глупых мыслей, я тряхнул головой и передал пакет подполковнику, — Ты, Николай Владимирович, дорогу к полигону знаешь. Помню, говорил мне как-то, что уже бывал тут во время оно. Чуть не доезжая, будет маяк от капитана ГБ Плотникова, он укажет дорогу к лагерю. Этот пакет лично в руки капитану и никому более. Зенитчиц забирай с собой, их полк выведен из состава Южфронта, и прикомандирован к нам. Пусть сразу делают нормальную схему ПВО, куда войдут не только "Панцири", но и местные зенитки. Немец тут еще дерзкий, почти не пуганый. Чуть расслабишься, и отвесит столько, что не сможешь унести.
Насчет ПВО. Завтра утром в Кратово придет эшелон с нашим БАО. А уже к вечеру прилетит основная группа Су-33. Ребята чуть поработают с "коллегами" из люфтваффе, и тогда всем станет полегче.
Все, удачи, подполковник. Сегодня на разгрузку еще придут эшелоны со 1-м и 2-м батальонами. Пока штаб не прибыл, в лагере ты старший. У меня дела в Москве, и сам я буду у вас завтра с утра, вместе с 3-м батальоном Борисова. — Пора!
Мне действительно нужно было спешить, вчера со станции Краматорск ушел наш последний эшелон. Штаб бригады ночью вылетел в Москву самолетами. Четыре ПС-84, которые нам привычнее было называть Ли-2, должны начать приземляться на Ходынском аэродроме через два часа. Там же меня будет ждать группа офицеров Генерального Штаба, выделенная генерал-лейтенантом Василевским. Для нас уже приготовлено место на одной малоизвестной "даче". Именно там планируется разгрузить наш пятый (комендантский) батальон.
Основу его составляет прибывшая из XXI века рота, оснащенная бронетранспортерами БТР-80. Именно на эту роту первоначально планировалось возложить охрану базы в Тарсе. После освобождения Крыма, рота была развернута до батальона за счет бойцов осназа НКВД и пограничников. Над батальоном взял "шефство" майор ГБ Санаев. "Передача опыта" там шла как бы не интенсивней, чем в других подразделениях.
Понятно, что Лаврентий Палыч имеет большие виды на выпускников нашей "школы". А пока эти люди будут обеспечивать тайну плана "Молния". А ведь сроки сверхсжатые. Уже 5-го февраля окончательный план должен лечь на стол Верховному. Части, которые предполагается задействовать по предварительному плану, командование уже начало выводить из боев на отдых и пополнение. Создаются запасы боеприпасов для отвлекающей операции на Волховском фронте, и основного удара на Северо-Западном. Задействованы десятки тысяч людей, и скоро эта цифра возрастет на порядок. Мы не имеем права на ошибку, ведь в Ленинграде каждый день умирают люди, наши люди.
Скользя по натоптанному снегу, я подошел к выкрашенной в белый цвет "эмке". Водитель открыл передо мной дверь. На переднее пассажирское место сел сержант ГБ с автоматом ППД. Еще двое живым щитом зажали меня с боков. Иногда осторожность ЛПБ переходит в настоящую паранойю, но ничего не поделаешь — такая у него работа, да и война тоже сказывается. Ну вот, своим все время долблю "не расслабляться, а тут на тебе, люди реально не расслабляются, а я все ворчу.
Машина тронулась. Надвинув папаху на глаза, я постарался задремать. Когда приедем, спать будет уже некогда.
Присутствуют:
Рейхсканцлер Адольф Гитлер,
Глава ОКВ генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель,
Глава РСХА обергруппенфюрер СС Рейнгард Гейдрих,
Глава Абвера адмирал Вильгельм Канарис.
Конструкторы танков Фердинанд Порше и Эрвин Адерс
— Поздравляю вам, Кейтель! Вы опять оказались в дураках! Кто мне докладывал, что угроза русских, окопавшихся в Крыму, локализована, и Гудериан вот-вот решит эту проблему?! — Черта с два, "локализована"!
Фюрер был в ярости, и готов был порвать злосчастного Кейтеля на части,
— Ваш "танковый бог" Гудериан сидит в подвалах НКВД на Лубянке и уже как нашкодивший школьник выкладывает все, что знает о наших секретах. Русские разбили его, имея втрое меньше танков. И не просто разбили, Кейтель, а смешали с дерьмом и размазали по земле. Как мне доложили, при этом они понесли минимальные потери! Как такое могло произойти, я спрашиваю?! — тяжело дыша, покрасневший от гнева Гитлер, рывком расстегнул тугой ворот рубашки.
— А вы, наш уважаемый сухопутный адмирал Канарис, — шипящим шепотом обратился Гитлер к главе Абвера, — не вы ли мне докладывали, что под Харьковом большевики планируют операцию лишь с ограниченными целями? — И это, по-вашему, ограниченные цели?! — фюрер вдруг взорвался, перейдя от шепота к крику, — 17-я армия разгромлена, генерал Гот погиб в бою, как викинг, не то, что эти трусы — Манштейн с Гудерианом, которые ради спасения своих никчемных жизней подняли руки вверх перед ордой славяно-монголов! Из-за вашей бездарности и тупости солдаты Рейха сейчас героически сражаются в полном окружении, возле города, названного именем коммунистического вождя! — Господа, я хочу назвать этот город Клейстбургом, в честь генерала, который, как я верю, принесет Германии великую победу.
— Конечно, принесет… — подумал про себя стоящий навытяжку перед Гитлером Кейтель, — Клейст сидит сейчас в ловушке, и еще неизвестно — жив ли он вообще. Последний раз на связь с ОКВ штаб 1-й танковой армии выходил три дня назад. В самом городе идут тяжелые уличные бои, большевики дерутся как черти. Последнее переданное сообщение было прервано на полуслове, и больше связь со штабом Клейста так и не была восстановлена.
У адмирала Канариса, надевшего на свое лицо маску ужаса, мысли были совсем другие, — Смерть Черчилля дает нам шанс начать сепаратные переговоры с Британией. Но вот фюрер… Для англо-саксов он "инфант террибль", человек, с которым невозможно сесть за стол переговоров. Пока он жив, соглашения с англичанами и американцами не будет. Но это, пока он жив…
Слушая о новых победах большевиков, Канарис чувствовал дрожь в коленках. Его люди оказались бессильны предугадать ни одну из этих операций. Взять, к примеру, этот случай с высадкой русского десанта в Евпатории. Локальная операция, которую штаб 11-й армии не воспринял всерьез. И вдруг, в считанные дни эти чертовы русские разгромили Манштейна и полностью освободили Крым. И никто из моих агентов не мог сказать мне толком — почему так произошло. Сведения, которые я получил из Крыма отрывочные и противоречивы…
Вот, к примеру, сведения о неких "супертанках", появившихся у большевиков. Эксперты по бронетанковой техники в один голос говорят, что таких танков просто не может быть. Но они есть! Еще раньше были "суперсамолеты" и боевые "хеликоптеры"… Но главное не это, главное, то, что там, где большевики разрабатывают свои новые операции, у него нет информаторов. Все, что удалось узнать, слишком обще. Известно, что разгромом армии Манштейна, и окружением армий Гота и Клейста, руководил генерал-лейтенант Василевский. Про бывшего офицера царской армии, перешедшего на службу большевикам, Канарис знал немало. Но кто такой генерал-майор Бережной?! — Об этом человеке не известно вообще ничего! Он словно выскочил со своим войском из пекла. Операция против армии Манштейна в Крыму выглядела, как испытание нового оружия, нового подразделения, новой тактики. Убедившись, что все это работает, большевики снова применили крымские наработки, только в гораздо больших масштабах. И, что самое страшное, "бригада Бережного", стала чем-то вроде пугала для частей вермахта. И вот теперь это ужасное порождение большевиков снова исчезло с фронта. Оно словно растворилось в бескрайних просторах России. Где оно? Что делает? Где и каими силами будет нанесен новый удар? Адмирал Канарис не мог дать вразумительного ответа на эти вопросы…
Канариса оторвал от размышлений очередной истерический вопль фюрера, — Адмирал! Вы что, спите?! Я вас спрашиваю, почему Абвер не может выполнить свою работу — заранее предупредить нас о появлении новых образцов техники у большевиков?! Танк с двенадцатисантиметровой пушкой ведь не сделали в велосипедной мастерской за пару месяцев. Откуда они взялись, черт возьми, эти монстры?! Танки, самолеты, геликоптеры… Я могу поверить, что русские собрали солдат с опытом войны с Финляндией и Японией. До такого оказались способны додуматься даже унтерменши. Тогда их природная злоба и безразличие к смерти способны доставить много проблем доблестным солдатам Рейха. Но, как, как вы могли не заметить того, что большевики прямо у вас под носом создают совершенно новые образцы боевой техники, которые я бы назвал "чудо-оружием"?! — Молчите?! — Хорошо, молчите и дальше! Я уже задавал вам подобные вопросы, но вам, очевидно, нечего на них ответить! Возможно, придется поискать человека, который сможет дать мне на них ответ. Вы засиделись на своем месте, Канарис…
— Господа, — фюрер повернулся к молча взирающим на все происходящее, конструкторам танков, — Германии нужен танк! — Нет, не так. — Германии нужен такой танк, который внушал бы ужас врагу, неуязвимый, и способный расстреливать с дальней дистанции большевистских монстров. Мы должны показать, что все большевистские потуги в танкостроении — ничто, перед германским техническим гением.
Большевики ставят на свои танки двенадцати- и пятнадцатисантиметровые пушки. Возьмите и вы орудия соответствующих калибров. Я не ограничу вас ни в чем, ни в средствах, ни в материалах. Требование мое только одно, или скорее два — ваш танк должен быть могуч и неуязвим. Если не хватит мощности одного мотора, то ставьте два! Почему, на самолетах это возможно, а на танках нет. Идите и дайте Германии танк, с помощью которого она победит большевистские орды, и дойдет до Урала и Индии. Идите, и помните — весь Рейх смотрит на вас с надеждой, и ждет от вас подвига!
Когда Порше и Адерс вышли, Гитлер посмотрел на Гейдриха, — Рейнхард, возьмите под свой контроль все, что связано с "бригадой Бережного". Надеюсь, что ваши люди будут более опытными и удачливыми, чем эти бездельники из Абвера. Да, и пусть ваши люди выяснят, разгром порта в Лиссабоне, и потопление американских танкеров "мальчиками" Деница — это трагическая случайность или…? Вы поняли, что имею в виду… Ведь это был уже наш бензин. А эти недоумки, увидев американский флаг, кинулись зарабатывать Рыцарские кресты. Пусть лучше топят корабли большевистской эскадры, которая скоро появятся в Атлантике. Кстати, Рейнхард, что это за слухи о том, что над большинством кораблей этой эскадры подняты флаги Российской империи?
При этих словах Канарис дернулся, но Гейдрих успокаивающе кивнул,
— Это не слухи, мой фюрер. Мои люди в Стамбуле наблюдали проход эскадры, и докладывали мне о том же самом. Только два небольших крейсера — русские называют их лидерами, — несут большевистские флаги, над остальными кораблями — флаги Российской империи.
— Надо проследить, чтобы все они отправились на дно! — нервно выкрикнул Гитлер, — Ни один корабль не должен дойти до Мурманска, куда они направляются, ни один!
— Мой фюрер, — решился вдруг сказать Гейдрих, — у нас есть сведения, что находящийся в эмиграции в Париже русский генерал Деникин, призвал своих соотечественников во Франции и других странах отправляться в Россию, и сражаться там на стороне большевиков против Германии. Мы тщательно перепроверили эту информацию. Она подтвердилась, и я приказал арестовать генерала Деникина. Сейчас им занимается гестапо.
— Отправьте в концлагерь этого старого дурака, а если он и там не успокоится — казните! — Гитлер обратился к присутствующим, — Господа, я жду вас через неделю с более приятными новостями. Все, все свободны.
Часть 3
Обманчивая тишина
Ну, вот мы и в полном сборе. Наш полевой лагерь, разбит для нас саперами неподалеку от полигона, и он на три недели станет нашим домом. Правда, только я знаю об этом, остальным пока еще ничего неизвестно. Штабные, планирующие операцию, находятся в другом месте, и присоединятся к бригаде лишь в момент погрузки в эшелоны. Поверьте, так надо, эффект внезапности многократно усилит наш удар.
Пока же, даже если немецкое командование и обнаружит место нашей дислокации, оно должно быть уверено — бить мы будем здесь, бесхитростно, по прямой — на Смоленск. Мы же будем стараться делать вид, что, да, мы такие олухи. А потом ударим там, где нас совсем не ждут. Пока же, кроме командира бригады, то есть меня, бывающего в бригаде наездами — Фигаро там, Фигаро тут — самые главные люди, это зампотылу и командир рембата, он же зампотех бригады. За это время нужно провести ТО на всем, что ремонтировать не надо, и восстановить все, что ремонтировать возможно, а что отремонтировать невозможно, то следует заменить.
Копаться в моторе при минус двадцать — это еще то удовольствие. Никаких боксов под рукой нет, и не предвидится, даже в виде сооружений МТС. Поэтому наш зампотех капитан Искангалиев вынужден натягивать между деревьями полотнища беленого брезента, сооружая из них нечто вроде палаток таких размеров, что под ними можно спрятать танк, а то и два. Первая такая, на два танка, уже готова, и там сейчас находится "вся королевская рать": от нас — Деревянко с Искангалиевым, от конструкторов — Морозов, Шашмурин, Грабин, Чупахин и Трашутин. Выражения, которые доносятся из-под полога весьма далеки от парламентских. Для сравнительного анализа в бокс загнаны Т-72, и один из многострадальных Т-34. Как я понимаю, сейчас их начали разбирать, чтобы добраться до ключевых узлов.
Заглядываю. Пока механики-водители и мастера из рембата снимают крышку МТО на Т-34, разговор идет о компоновке танка. Морозов мотает на ус. Его вспомнили и люк механика-водителя в лобовой броне, и шаровую пулеметную установку стрелка-радиста… Но, честно говоря, компоновка танка была придумана не им, а покойным Кошкиным.
Морозов сам лезет на место механика-водителя Т-72. Был я там, и даже во время оно, сдавал зачет по вождению этой грозной боевой машины. А что, при моей-то специализации это вполне могло пригодиться. Так вот, еще в Армянске я полазил и по Т-34 и по КВ. После Т-72, место механика-водителя на тридцатьчетверке явно выглядит убого. Это, если вы в зимнем комбезе все же умудритесь на него протиснуться. Похоже, что Морозов сделал соответствующие выводы. Погодите, еще придет очередь и знаменитой командирской башенки…
Но до конца проникнуться картиной "обмена опытом" в полном объеме нам не дали. От КПП, заглушая вялое бормотание радио-тарелок, донесся отчаянный вопль старшего наряда, — Товарищ Верховный Главнокомандующий…
— В голове мечутся мысли, — Неужели к нам приехал лично товарищ Сталин? — выскакиваю из танковой палатки на свежий воздух, и быстрым шагом иду к КПП — бегать генерал-майору как-то несолидно. Вон, в ту же сторону торопится и старший майор Санаев. Дождь наград и повышений после благополучного завершения "Полыни" не обошел и его.
Возле КПП знаменитый "Паккард", несколько эмок и полуторка. Точно, вождь решили посетить нас с официальным визитом. Берия вчера вечером, к примеру, заехал вообще без всякой помпы. На одной эмке, водитель, сам ЛПБ и два порученца. Ага, вон и сам ИВС, стоит возле машины. Все на КПП в состоянии легкого обалдения. Капитан ГБ Плотников, начальник внешней охраны лагеря, стоит вытянувшись в струнку. Ага, смотрю, тут и генерал Власик, и товарищ Берия, ну как же без них.
Подхожу, отдаю честь, — Товарищ Верховный Главнокомандующий…
Сталин терпеливо выслушивает мой рапорт и кивает, — Здравствуйте, товарищ Бережной. Вот заехал к вам, так сказать, по-соседски, а часовой не пускает. Пропуск, говорит, нужен особый… — Сталин оглянулся, — Власик его уже арестовать хотел, но я запретил, боец правильно действует, по уставу…
— Пропуск?! — я достал из планшета чистый бланк и вписал — Иосиф Виссарионович Сталин, в графу "цель визита" написал — обмен опытом. Расписался и протянул бланк старшему майору Санаеву, — Иса Георгиевич — завизируй!
Наш особист черканул свою закорючку, и я протянул пропуск дежурному по КПП, — Ну как, товарищ сержант, теперь все в порядке?
— Так, точно, товарищ генерал-майор! — дежурный наколол пропуск на штырь, — Все в порядке!
Сталин повернулся к дернувшемуся было Власику, — Оставайся со своими людьми здесь! Меня проводят товарищи Бережной и Берия, — потом, оставив позади растерянного начальника своей охраны, взял меня под локоток, — Ну, ВЯЧЕСЛАВ НИКОЛАЕВИЧ, показывайте свое хозяйство… — и мы пошли по главной аллее лагеря, на всем протяжении укрытой растянутой между деревьями маскировочной сетью. Справа и слева входы в землянки, над которыми не вьется ни дымка. В светлое время суток в целях маскировки печи топить запрещено, но сколько сейчас того светлого времени, шесть часов — с десяти утра до четырех вечера.
А пока вокруг нас кипит обычная жизнь полевого лагеря. Вот, мимо нас на стрельбище топает взвод. Обычный наш сборный взвод. Камуфляжи морпехов, ватники и шинели красноармейцев, черные бушлаты краснофлотцев. Идут герои, победители Манштейна, Гудериана, Гота и Клейста. Идут отчаянные головорезы, которые уже нагнали страху на вермахт в боях под Одессой и Севастополем. Судя по всему, взвод идет на стрельбище. Все в разгрузках, при оружии. Бросаются в глаза немецкие пулеметы МГ с примкнутыми патронными коробками. Пулеметов много, пулемет — это друг, товарищ и брат пехотинца, хоть в обороне, хоть в наступлении. При виде Сталина, глаза бойцов округляются, взводный дает команду, и бойцы сделав зверские лица, переходят на строевой шаг. По утоптанному снегу глухо топают подошвы ботинок, валенок и кирзовых сапог. Тридцать глоток на одном дыхании выдают, — Здрав… Жел… Тов… Верх… Главн… — Сталин в ответ улыбается своей "отеческой" улыбкой и прикладывает руку к козырьку своей знаменитой фуражки. Взвод проходит мимо, пожирая вождя глазами, все четко, по уставу. Только это все не наиграно, парни и в самом деле запомнят встречу с Верховным на всю жизнь.
Товарищ Сталин поворачивает голову в мою сторону, — Скажите, товарищ Бережной, а почему у вас бойцы, так, м-м-м. неодинаково одеты? — Мы все понимаем, бои и все прочее, но внешне выглядит все это как-то не очень…
Я кивнул, — Товарищ Сталин, мы подавали заявку, но она где-то застряла. Поскольку вы распорядились не выдавать форму установленного для РККА образца, а велели изготовить спецпошивом реплики с наших зимних камуфляжей, то началась канитель. Комбинат спецпошива каждый день обещает показать образцы, но каждый раз "сегодня" переносится на "завтра".
Сталин бросил тяжелый взгляд в сторону Берии, — Лаврентий, разберись. Если это просто глупость, то сними виновных с должности и пошли на фронт. А если что другое, то накажи по всей строгости, вплоть до трибунала. И рассмотрите там вопрос о пошиве такой же формы для других спецчастей. Помнится, товарищ Василевский говорил о том, что форма очень удобная, теплая, и не сковывает движений. Чтобы послезавтра в бригаде были образцы, а еще через десять дней все бойцы и командиры должны быть одеты как положено… — он снова посмотрел на меня, — Товарищ Бережной, а что вы скажете о том чтобы снова ввести в армии погоны? ТАМ у вас, мы, кажется пришли к аналогичному решению?
Я вздохнул, — Товарищ Сталин, я думаю, что в полевой форме необходимо оставить все как есть. Вы видели бойцов. Те жилеты с карманами, что были одеты на них, называются разгрузки. Но, если на бойце или командире одета разгрузка, то никто никаких погон не увидит, а вот петлицы — пожалуйста. Я бы высказался за то, чтобы, оставив петлицы, одновременно ввести и погоны, как знак преемственности с русской армией Румянцева, Суворова, Кутузова и Скобелева. Но и…
Сталин подхватил мою мысль, — …но и революционные традиции забывать не надо, так? — Я вас правильно понял?
— Так точно, товарищ Сталин, — ответил я, — любой разрыв традиций, это катастрофа в сознании людей. Чем меньше будет таких разрывов, тем меньше шансов у тех, кто захочет объяснить народу, что капитализм — хорошо, а социализм — плохо. И заморочив всем голову, украсть страну. Традиции — это фундамент общества, и любой, подкапывающийся его, должен считаться преступником.
Сталин немного помолчал, видимо обдумывая мои слова, потом медленно сказал, — Я полагаю, что эта тема нуждается в дальнейшем развитии и углублении. Мы займемся этим вопросом позже, в более спокойной обстановке. А теперь, пожалуйста, покажите мне ваши знаменитые супертанки.
Я сказал — Сюда, товарищ Сталин, — а сам подумал, — Человек он умнейший, трудоголик, плюс семинарское образование… Остроту момента чувствовал, как никто другой, и при этом никогда не был догматиком. Поговорить, конечно, надо в спокойной обстановке, а не как древнегреческие философы на прогулке. Тем было хорошо, у них были песок и пальмы, а у нас снег и елки, при минус двадцать вести философскую беседу как-то несподручно.
В танковом парке Сталина по настоящему потрясли даже не Т-72, а САУ МСТА-С, огромные, как дом. Нет можно сказать, что и у танк КВ-2 уже была 152-мм гаубица, но Боже, какой это был уродец? Короткий ствол, стрельба только прямой наводкой, и только уменьшенным зарядом. А тут, длиннющий ствол с набалдашником дульного тормоза. Когда товарищ Сталин попросил полковника Искалиева показать, как высоко самоходка может его поднять, то ствол по зенитному уставился в небеса. 68 градусов — это вам не шутки. Еще чуть круче, и снаряд прилетит вам обратно на голову.
Не надо говорить, что товарищ Сталин не разбирался в военном деле. Разбирался он достаточно для Верховного. Посмотрев сначала на меня, потом на полковника Искалиева, он сказал, — При нынешнем уровне нашей промышленности мы, наверное, не сможем скопировать такое замечательное самоходное орудие. — Он повернулся к Берии, — Ведь так, Лаврентий?
Берия только кивнул. На невозмутимом лице полковника не промелькнуло и тени эмоции, Сталин же, прищурившись посмотрел на меня, ожидая, сдамся я, или буду отстаивать свою идею.
Тогда я пожал плечами, — В таком случае урежем требования к ТТХ. Возьмем за базу шасси танка КВ. Перекомпонуем ее, как на МСТЕ, двигатель спереди-справа, механик-водитель — спереди слева, боевое отделение — сзади. За основу артсистемы можно взять серийно выпускающуюся пушку-гаубицу МЛ-20. Угол поворота башни можно ограничить тридцатью или сорока пятью градусами в обе стороны. Если это сложно из-за слишком широкого погона башни, то, как вариант, можно предложить комбинацию неподвижной рубки и подвижного артиллерийского щита со скосами. Вот так примерно, — я набросал эскиз на снегу. — Тогда все обойдется установкой готовой МЛ-20 на самоходное шасси на базе танка.
Хотя, конечно, хотелось бы иметь самоходку с полноценной поворотной башней, а не паллиатив, — я задумался. Сталин и Берия тоже пока молчали, — Оборудование для расточки погона большого диаметра должно быть на судостроительных заводах, где до войны строили крейсера с башенным артиллерийским вооружением. Николаев пока для нас потерян, остается Ленинград. Крейсеров сейчас не строят, значит, оборудование простаивает. Заказать им даже не бронекорпуса, а крышу боевого отделения с расточенным погоном. Так можно ускорить и выпуск среднего танка с 85-мм орудием, и тяжелых танков со 100-122-мм орудием. Это на то время, пока не появится дополнительные расточные станки большого диаметра для каждого танкового завода. — Я вздохнул, ну вот, вроде и все.
А может зря я так разговорился. Как в ТОТ РАЗ, наделают рубочных САУ, пригодных лишь для стрельбы прямой наводкой, фактически противотанковых, и будут ходить счастливые, что есть самоходное орудие. Наклепали их ТОГДА и на базе КВ-1С и на базе ИС-1 более 3800 штук… Но эту задачу прекрасно могли решить и специализированные самоходные противотанковые пушки калибром в 100–122 мм… Делать их можно на шасси средних танков, и обойдутся они куда дешевле.
Наконец Сталин кивнул головой, — Мы подумаем над вашим предложением, товарищ Бережной. Наверное, вы правы, таким мобильным частям и соединениям, как ваше, нужна именно полноценная самоходная артиллерия. Скажите, сколько орудий вам нужно на корпус?
Я решил, — Наглеть, так наглеть, — думаю, что для решения профильных для нас задач в составе корпуса должна быть тяжелая артиллерийская бригада пятидивизионного состава. Но, товарищ Сталин, когда я говорю дивизион, я имею в виду по привычным мне штатам восемнадцать орудий, а не шесть. Итого 90 орудий калибра 152-мм, и столько же более легких самоходных орудий калибра 122-мм для непосредственной поддержки пехоты и танков. Вон, товарищи, посмотрите туда. Это плавающие самоходные орудия поддержки десанта "Нонна-С". Кроме того, когда у немцев появятся более совершенные танки с мощными пушками и более толстой броней, то для корпуса понадобится самоходный противотанковый артполк четырехдивизионного состава. Противотанковые самоходки могут быть классической схемы, без башни, и с передним расположением рубки. Делать его желательно с орудием калибра 85-100-мм, и уже на базе танка с поперечным расположением двигателя. Тогда рубку можно будет отнести ближе к центру корпуса и установить лобовой лист под острым углом…
Я говорил, зная, что и Берия и Сталин обладают абсолютной памятью, и ничего не забывают. Записи они сделают потом, уже вернувшись в свои кабинеты, когда надо раздавать поручения исполнителям.
Берия вдруг спросил, — А почему противотанковый артполк должен быть именно четерехдивизионного состава?
Я ответил, — Товарищ Берия, в корпусе четыре механизированных бригады. В случае ведения оборонительных действий, можно будет, как закреплять один противотанковый дивизион за каждой бригадой, или использовать весь полк на самом опасном направлении.
Разговаривая на артиллерийские темы, мы дошли до конца парка, где стояли БМП-3Ф, — Ведь те бронетранспортеры, что смогут поставить союзники, или произвести наша промышленность, не будут иметь такого мощного вооружения, как те, что пришли с нами из XXI века. Крупнокалиберный пулемет, максимум авиационная пушка, вот и все вооружение. Значит, при встрече с вражескими танками их должны будут поддерживать противотанковые средства.
— А как же, гранатометы? — Берия поправил пенсне, — Мы уже начали над ними работу.
— Гранатометы не панацея, — ответил я, — дальность стрельбы танковой пушки до двух километров, а граната даже в наше время летела только на 800 метров, причем, только 150 из них прицельно. Гранатомет хорош в городе, или на пересеченной местности, где гранатометчику легко укрыться. В чистом поле гранатомет, как и ручная противотанковая граната, всего лишь средство противотанковой самообороны пехоты, оружие последнего шанса. А вот ПТО способное выбивать немецкие танки с замаскированных позиций на дистанции в 2–3 километра. Это совсем другая песня, так как на долю пехоты может ничего и не остаться…
Тем временем, мы дошли до конца ряда с гусеничной техникой из XXI века, обогнули крайнюю БМП, прошли мимо Т-34, и вышли туда, где стояли герои этих лет — Т-34 и КВ-1, потрепанные, но непобежденные. Было тихо, между зачехленными танками посвистывал ветерок. Лишь слышно, как поскрипывает снег под ногами часового, и где-то за танками о чем-то спорят несколько человек. Голоса доносились как раз оттуда, где располагалась танкоремонтная палатка.
Товарищ Сталин прислушался к неразборчивым словам, — Кажется наши инженерные светила? Интересно тут у них. Лаврентий, пойдем — посмотрим?
По узкому проходу между двумя КВ-1, мы пробрались к ангару. Я еще подумал, — А ведь в товарище Сталине до сих пор сидит лихой джигит, который устраивал забастовки и ходил на эксы… Вон, как крадется — мастерство не пропьешь. Только снег по предательски скрипел под ногами. Но ничего, наши глухари так токуют, что ничего и никого кроме себя не слышат. Так, Морозов, Чупахин и Трашутин о чем-то спорят с капитаном Искангалиевым и подполковником Деревянко. Наших так же изредка поддерживает Шашмурин.
Огибаем палатку и входим внутрь. Товарищу Сталину сегодня и так хватило бронетанковых впечатлений. Но тут картина маслом (или в масле?). Несчастная тридцатьчетверка выпотрошена уже почти полностью. На земле расстелен брезент, а на нем в лужах масла элементы ходовой, фрикционы, КПП, сцепление…
Немая сцена, прямо, как у Гоголя. Увидев Вождя, коллеги-инженеры просто оцепенели. И было отчего. Даже на мой дилетантский взгляд то, что этот танк доехал до места своим ходом, было чудом. Износ деталей был таким, что ни о каком ремонте и речи быть не могло. Еще лучше меня это понял Берия. Он-то по образованию был инженером. На соседнем брезенте были разложены запчасти от КПП и сцепления Т-72. На мой взгляд, их никак нельзя было отличить от новых. Явно назревает грандиозная разборка. Товарищ Сталин был в курсе, что перед рейдом на танки были установлены новые запчасти, прошедшие предварительную закалку. У меня получилось нечаянно показать вождю, что с надежностью двигателей и трансмиссию у танков явно не все в порядке. Почему в РККА по спискам танков много, но боеготовы из них единицы? Кстати это же касалось и авиации.
От волнения у вождя прорезался сильный акцент, — Товарищи Дэрэванко и Искангалиэв, я правильно понял?
— Так точно товарищ Сталин — хором ответили оба.
— Харашо! — Сталин еще раз посмотрел на разложенное на брезенте убожество, — Ваш командыр сказал, чьто ви перед рэйдом поставили новие запчасти, это так?
— Так точно товарищ Сталин, — кивнул Искангалиев, — все комплекты шестерней были дополнительно закалены на ремонтно-спасательном корабле "Алтай".
— И паччему тогда они в таком состоянии, товарищ капитан?
— Металл, некачественный, товарищ Сталин, мягкий, закалку берет очень плохо. — ответил Искангалиев, — Из такой стали нельзя делать элементы ходовой.
— Другого нет, — выдавил из себя Морозов.
— Малчите! — почти выкрикнул Верховный, — Ви вэдь знали, что наши танки дэлают из дэрьма, и молчали! Так малчите и дальше, сэйчас я нэ с вами говорю. — он снова повернулся к Искангалиеву с Деревянко, — А еслы бы ви их не закалыли, тогда что?
— Не дошли бы даже до Запорожья, товарищ Сталин, — ответил подполковник Деревянко.
— Отлычно, товарищ подполковник! В смыслэ, отлычно, что ви сделали все что могли, и выполнили задание командования, — Сталин перевел дух, — Товарыши из будущего, скажите мне, что надо дэлать в такой сытуации?
Капитан Искангалиев ответил, — Товарищы Сталин, товарищу Шашмурину к весне 1943 года удалось решить проблему путем закалки деталей токами высокой частоты.
— Да я понял, — кивнул Сталин, — и ми сразу стали побеждать немцев, так? — Искангалиев кивнул, и Сталин продолжил, — Спасыбо, товарищ капитан. Только ми нэ можем ждат целый год. Товарыщ Берия обеспечьтэ товарышу Шашмурину все условия для работы, эсли надо — обратитесь в Куйбышев, вопрос крайне важный. А ви, товарыш Морозов, отстраняетесь от проектирования нового среднего танка. Танк будэт дэлать коллектив товарыша Шашмурина… — потом взгляд вождя снова упал на моего зампотеха, — С дизэлэм то же самое, товарищ капитан?
Капитан пожал плечами, — Еще не открывали, товарищ Сталин не успели, но думаю, что да.
— Харашо, товарищ капитан, проведете полную ревизию техники, составите рапорт. Все вот такие вот случаи должны быть изложены, с указанием причин, — Сталин задумался, — Сколько времени вам для этого надо?
Мой зампотех пожал плечами, — Наверное, неделя, товарищ Сталин, мы только начали, пока трудно сказать.
— Понятно, — Сталин уже почти успокоился, — как только закончите, рапорт сразу ко мне. Все, Лаврэнтий, пошли, пусть товарищи работают.
В полном молчании мы дошли до КПП. Перед тем, как сесть в машину, Сталин пожал мне руку, — Спасибо вам товарищ Бережной, и вашим людям. За то, что вы не боитесь ни Гудериана с Манштейном, ни товарища Сталина. Особенно товарища Сталина. Мы скоро опять увидимся и поговорим.
Адмирал Николай Кузнецов стоял на мостике лидера "Ташкент". Неласково встречала Атлантика русские корабли, штормовым ветром и проливным дождем. Так даже лучше, ведь, чем хуже видимость, тем легче нашим кораблям затеряться в океанских просторах.
Средиземное море эскадра прошла без особых приключений. Четыре дня штормовой погоды. Циклон удачно накрыл центральное Средиземноморье, и на всем пути от Тира до Бизерты корабли трепал жестокий шторм. Низкая облачность при штормовом ветре не самая удачная погода для полетов авиации, но системы ПВО на кораблях находились в полной готовности. В общем, пронесло. Хотя, это смотря кого, пронесло. Боевых возможностей эскадры хватило бы, чтобы отбить еще несколько таких налетов, как то памятное всем побоище у Стамбула. А может асы Рихтгофена потому и не прилетели, что молва о безвременной кончине целой бомбардировочной эскадры дошла до большинства пилотов люфтваффе и их командиров. Желанием совершать групповые самоубийства немецкие летчики никогда не страдали. Кроме того, оправданием им служили плохая погода и то, что разведчики так и не смогли найти цель.
Уже за Мальтой, когда погода чуть улучшилась, двум летающим лодкам все же удалось увидеть таинственную эскадру. Ничем хорошим для них это не кончилось. Сначала куда-то внезапно пропала связь, наглухо забитая помехами. Потом две зенитные ракеты поставили точку в карьере асов люфтваффе.
А эскадра уходила все дальше и дальше на запад, с каждым часом удаляясь от немецких аэродромов в Италии, и приближаясь к Гибралтару. На пути от Дарданелл к Гибралтару гидроакустические системы эскадры засекли двенадцать объектов, идентифицированных как подводные лодки. Четверо из них прошли на безопасном расстоянии от эскадры, а остальные были уничтожены глубинными бомбами с противолодочных вертолетов. Может быть, впервые с момента вступления в строй, "Североморск", "Сметливый" и "Ярослав Мудрый" занимались той работой, для которой они и были созданы. Также при помощи корабельных радаров из XXI века эскадре удалось благополучно разминуться на безопасном расстоянии, как с британским конвоем из Мальты в Александрию, так и с итальянским конвоем из Неаполя в Триполи. Кто его знает, что на уме у этих англичан?
Перед самым началом похода адмиралу Кузнецову была передана толстая папка с копией доклада, анализировавшего политическую и военную обстановку по маршруту следования эскадры. Судя по пометкам, первым этот доклад просматривал сам Сталин. Потом, при помощи машины из будущего, именуемой ксерокс, с доклада была снята копия, которая и была передана адмиралу. Основное внимание доклад уделял возможным действиям Британской империи. После внезапной смерти Черчилля, власти Британской империи находилась в состоянии растерянности. Вновь раздались, пока еще немногочисленные голоса в пользу заключения сепаратного мира с Германией. Британия не имеет союзников, Британия имеет только свои интересы.
Но подобные разговоры заглушал вой немецких бомб, падающих на английские города. Кроме того, немаловажную роль играли неудачи Британии на Тихоокеанском театре военных действий, и позиция американских союзников, для которых основной головной болью, была все-таки не Европа, а Тихий океан. По большому счету, к началу 1942 года ситуация сложилась так, что ни у кого не было выбора. Германия и Япония сами выбрали себе врагов. Соответственно, у Британии, САСШ и СССР тоже был выбор только между объединением усилий или гибелью.
Вот и сейчас, неизвестно что было на уме у британских адмиралтейских лордов, но эсминец типа "Трайбл" под флагом "Роял Нэви", встретивший эскадру на подходе к Гибралтару, сопроводил ее в открытый океан, не делая никаких враждебных движений, и следуя на безопасном расстоянии по правому борту от крейсера "Москва". Никаких переговоров, вы смотрите на нас, мы смотрим на вас. Несомненно, что на борту эсминца были офицеры разведывательной службы, которые в бинокли неотрывно разглядывали корабли непривычных очертаний. Потом британский эсминец, видимо убедившись, что эскадра следует строго на запад, поднял сигнал "Счастливого плавания", круто развернулся, и кренясь под тугим атлантическим ветром, на полной скорости направился в сторону Гибралтара. Примерно час спустя над эскадрой появился английский дальний разведчик "Сандерленд".
Обстановка была напряженной. Неизвестно, что предпримут англичане, и какие приказы германское командование отдало своему флоту, находящемуся сейчас в Бресте. Операция по прорыву "Принца Ойгена", "Шарнгорста" и "Гнейзенау" из Бреста в Норвегию уже готова, но не направит ли Гитлер свои линкоры против так досадивших ему кораблей под андреевским флагом, и что при этом будут делать англичане. Не зря же "Сандерленд" продолжает нарезать круги вокруг эскадры. Он явно кого-то наводит, но кого?
Мучаясь от неизвестности и дурных предчувствий, адмирал Кузнецов, вышел на связь с "Москвой", — Василий Васильевич, — обратился он к командиру крейсера, — что-то мне этот липкий англичанин не нравится. Ну, посмотрел на нас, и лети дальше по своим делам. А этот уже три четверти часа круги нарезает. Вот я и думаю, что у вас там радары показывают? Не обзавелись ли мы случайно какой-нибудь неприятной компанией?
— Чисто на радарах, товарищ адмирал, — спустя некоторое время ответил капитан 1-го ранга Остапенко, — Если кто и есть, то он дальше тридцати миль.
Кузнецов немного помолчал, — Тогда, значит так, товарищ капитан 1-го ранга, поднимите в воздух вертолет ДРЛО, этот, как его Ка-31, пусть осмотрится с высоты. И поставьте англичанину помехи, нечего ему болтать со своим начальством, у меня предчувствия, что англичане что-то такое придумали, не совсем честное.
— Так точною, товарищ адмирал, будет сделано, — подчеркнуто старорежимно ответил капитан 1-го ранга Остапенко.
Минут через пятнадцать над "Москвой" подобный гигантскому майскому жуку, в небо начал карабкаться вертолет. У британских пилотов в этот момент челюсти отвисли до самых педалей. Скотчем надо закреплять, господа, ценную вещь, чтоб не потерять. Одна печаль у радиста — эфир ноет, воет и гугукает, никак не дает сообщить по команде о важном наблюдении.
Когда вертолет поднялся на штатные три километра и выпустил антенну, "Москва" снова вышла на связь, — Товарищ адмирал, — капитан 1-го ранга Остапенко кашлянул, — вы были совершенно правы, в ста милях к осту от нас, курсом на вест четыре крупных боевых корабля с сопровождением. Над британским соединением замечено истребительное прикрытие. Так что можем предполагать наличие минимум одного авианосца.
— Вас понял, товарищ капитан 1-го ранга, — отключив связь, адмирал Кузнецов подумал, — Странное поведение англичан должно иметь под собой какое-то основание. В армии и на флоте такое основание может называться только приказ. Приказ эскадре под командованием вице-адмирала может отдать только 1-й морской лорд или Премьер. Что бы они не приказали вице-адмиралу Тови, советским морякам от этого ничего хорошего не светит, нужно отрываться и уходить. Через четыре часа наступит полная темнота и "Сандерленд" с ослепленным радаром будет слеп как крот. Тогда надо будет, отключив все огни, полностью задействовать системы РЭБ, увеличить эскадренный ход до максимальных шестнадцати узлов, и отвернуть на три румба к югу… Гарантия, что англичане, потеряв нас, пойдут на север, по маршруту, огибающему Англию… Мы, конечно, тоже пойдем на север, но по большему кругу, на пару тысяч миль. Семь верст — не крюк для бешеной коровы. Дальше, но зато безопаснее.
А еще в восьмистах милях севернее — "Принц Ойген", "Шарнгорст" и "Гнейзенау" и шесть полукрейсеров типа "Нарвик", под общей командой вице-адмирала Отто Цилиакса, ложились на курс перехвата русской эскадры. Приказ фюрера гласил: "Русские корабли должны быть уничтожены любой ценой". В случае успеха, даже последующая гибель всего соединения Цилиакса не будет считаться чрезмерной ценой. Также, к югу от Бискайского залива, были стянуты все немецкие подлодки, которые смог направить туда Карл Дениц. Операция Кригсмарине "Искупление" началась.
Сегодня вождь был сама любезность, — Садитесь, товарищ Бережной, сейчас чайку попьем, а потом уже займемся делами.
— Явно Виссарионыч вчера хорошо кое-кому намял холку. Кто там сейчас занимается военной промышленностью? Вознесенский — Госплан, Ванников — военная промышленность, Мехлис — Госконтроль, Ворошилов — куратор от ЦК? Да и Лаврентий Палычу, наверняка, досталось на орехи. А то, как же, семь нянек, а дите-то хроменькое и придурошное. Люди на заводах стараются, работают по 16 часов в сутки, спят прямо у станков, а в результате чьего-то разгильдяйства их адский труд уходит впустую.
Но ИВС среагировал резко. Судить об этом можно по тому, что уже вчера вечером наш главный особист, дважды майор Советского Союза Иса Георгиевич Санаев, принес мне на подпись интересную бумажку. Циркуляр всем работникам особых отделов танковых, механизированных, автомобильных и авиационных частей с требованием провести анализ причин небоевых потерь и поломок техники и вооружения, а также наличие боевой техники по штату, отчет о ней же, потерянной и поврежденной в ходе БД, а также потери и повреждения по не боевым причинам. Если за это дело взялся наркомат Лаврентия Павловича, то вся картина будет вскрыта довольно быстро. Эти люди долго возиться не любят. Ну и конечно оргвыводы, как же без них.
Я достал из сумки с ноутбуком, несколько скрепленных степлером листков, — Товарищ Сталин, вчера вы поручили капитану Искангалиеву составить сравнительный анализ износа дизеля В-2 и В-46-6. Вот, пожалуйста, — я протянул листки вождю, — тут все изложено.
Наскоро полистав рапорт, Сталин внимательно прочитал только последний лист с выводами и рекомендациями по повышению надежности. Хмыкнул, и посмотрел на меня, — Просто, коротко и понятно. Передайте товарищу Искангалиеву что мы обязательно прислушаемся к его мнению, — Сталин хитро прищурился, — Но почему он ни разу не упомянул ни Маркса с Энгельсом, ни товарища Ленина? — увидев недоумение на моем лице, он вздохнул, Знали бы вы, товарищ Бережной, как наши местные кадры, желая показать свою политическую грамотность, всюду к месту и не к месту вставляют основоположников марксизма-ленинизма. Иногда упоминаний о товарищах Марксе, Энгельсе, Ленине и Сталине столько, что в них теряется смысл документа. Хотя без идеологии все-таки никуда? А вы как считаете в своем XXI веке?
— Так, — подумал я, — Товарищ Сталин решил продолжить нашу беседу на идейно философские темы. Вслух же сказал, — Без идеологии, товарищ Сталин, никуда. Если отбросить мишуру, то идеология говорит нам, что есть добро, и что есть зло, и как человек должен поступать в каждом конкретном случае.
— Товарищ Бережной, — Сталин взял в руки трубку, — я читал, что у вас там вообще запретили идеологию. — Это так?
Я улыбнулся, — Отсутствие идеологии, тоже идеология. Идеология потребительства для большинства, и обмана, грабежа, беспардонной наживы для избранного меньшинства. Причем, меньшинство обманывает и грабит это большинство. Я думаю, вам эта картина должна быть знакома по трудам тех же классиков.
— Первоначальное накопление капитала, — кивнул Сталин, — действительно знакомо. Но, скажите мне, почему наш народ так легко отказался от социализма, и решил снова вернуться в капитализм? Ведь налицо явный регресс, причем, во всех отношениях.
— Товарищ Сталин, во-первых, у большей части народа никто ничего и не спрашивал. Как и в феврале семнадцатого, все решила столица. Во-вторых, людей убедили, что вступая из развитого социализма в недоразвитый капитализм, они сохранят все социалистические завоевания. Кончилось все махровым социал-дарвинизмом. Но, мне кажется, товарищ Сталин, начинать надо не с последствий, а с причин.
— И в чем же по вашему причины, товарищ Бережной? — прищурившись спросил Сталин, — Ведь идея социальной справедливости, лежащая в основе советского строя, это, как говорится, вещь на все времена.
— Первая причина, товарищ Сталин, заключается в том, что внутри бесклассового советского общества, вырос новый класс, класс чиновников и партийных бонз. Которые выступали за социальную справедливость, а в свободное от борьбы за идеалы коммунизма время гребли под себя то, до чего могли дотянуться. Чем хуже работала советская экономика, тем большее влияние приобретали эти люди. Потом количество, в соответствии с теорией, перешло в качество, и мы получили на руки класс паразитов, которые стали позиционировать себя, как некую "элиту общества". Из обычных спекулянтов и казнокрадов выросла прослойка мелких и средних буржуа.
Но это, товарищ Сталин, было только началом. Мелкая буржуазия, если она взята в жесткие государственные рамки — это даже полезное социальное явление. Ибо государство не может заниматься каждой парикмахерской и каждым газетным или табачным ларьком.
Хуже всего было то, что внутри комсомольских, партийных и советских органов зародилась буржуазия крупная. Поскольку известный вам персонаж "Х" в нашей истории вывел руководящие структуры из-под надзора органов госбезопасности, то болезнь эта развивалась быстро и распространялась со скоростью эпидемии. Лишь порой подковерная борьба кланов выплескивалась на поверхность ворохом уголовных дел, посадками и расстрелами.
Но это была не системная санация, а всего лишь замена одних паразитов другими. Аппетиты этих господ, почему-то именующих себя "товарищами", простирались на всю страну, со всеми ее богатствами. И когда во власть пришло новое поколение, не знавшее ни революции, ни войны, то количество перешло в качество, и там… Страна узнала слова "эффективный менеджер". Как сказал герой одного писателя, — все неприступные крепости берутся именно изнутри, и высший шик, чтобы защитники этого даже и не заметили. Крепость по имени СССР уже пала, а мы еще пару лет этого даже и не замечали. Вы можете себе представить, чтобы в мирное время в СССР была введена карточная система фактически на все? Люди, находящиеся у власти, имеют тысячи возможностей эту власть дискредитировать.
Не будем далеко ходить. Анатомия процесса вам самому неплохо известна. Все, то же самое, было проделано в феврале семнадцатого. Но тогда была, мировая война, а эти люди умудрились загнать страну в штопор в мирное время.
С резким хрустом, больше похожим на пистолетный выстрел, сломался карандаш, который Иосиф Виссарионович во время разговора вертел в руках. Отбросив обломки в пепельницу, Сталин кивнул и сказал, скорее всего, себе самому, чем мне, — Я так и знал! — потом посмотрел на меня, — Скажите, товарищ Бережной, а где же были те люди, которые отвечали в партии за идеологию? Они-то должны были видеть, что творится что-то не то. Почему не били тревогу и не поднимали вопрос?
Я кивнул, — Во времена Леонида нашего Ильича был такой человек, Михаил Андреевич Суслов, заведовавший идеологическим отделом ЦК. Его еще называли серым кардиналом при генсеках. За время своей долгой трудовой деятельности он превратил живое учение в засушенную мумию, забальзамированную догматикой и схоластикой. Теория перестала отражать жизнь. С трибун в речах говорили одно, а делали совсем другое. Люди видели, что наступательный порыв советской системы иссяк, и пар по большей части уходит в свисток. Нет ничего хуже для комиссара, если люди ему не верят. А не верят ему они тогда, когда человек говорит одно, а делает другое….
Вы знаете, почему наши бойцы верят тому же самому Леониду Ильичу… Все очень просто — он сам не один раз участвовал в боях, и не было такого, чтобы в начале боя он уходил в тыл. Скорее наоборот. Один раз он забрал у раненого СВТэшку с примкнутым штыком и поднял роту в рукопашную. Правильно поднял, вовремя.
Но тогда у нас примеры были как раз противоположные, когда люди говорят одно, а делают совершенно другое. Кроме этого страна пережила несколько сломов сознания… Сначала, в 1917 году от "самодержавия, православия и народности" — к "советской власти, атеизму, диктатуре пролетариата". Угнетенное меньшинство дорвалось до власти. Разрушали все, что говорило о связи России советской с Россией имперской. Но, люди которые живут на территории одной шестой части суши остались прежними, и на месте царской империи появилась империя советская. Потом война бросила на весы тяжелый меч. Чтобы поднять дух народа, потребовалось прямо признать преемственность с прошлой историей России ее славными победами. Разлом вроде бы зарос, но шрам остался.
Остались и люди в партии, которым это врачевание было как серпом по одному месту. Кроме того, залечивая одни раны, создавали другие. Отмена петлиц и введение погон ослабила преемственность с силой, совершившей Великую Революцию, и победившей в Гражданской войне. Именно в этом заключается смысл моего предложения о совмещении в рамках одной системы петлиц и погон. Не реванш белых, а окончательное примирение.
То же самое и в примирении с Русской Православной церковью. Как общественный институт РПЦ в начале века находилась в крайне запущенном состоянии. Бал правили фарисеями, часто священники сами не верили в то, что проповедуют и, хуже того, личным примером отвращали своих прихожан от евангельских идей христианской любви и братства. Да вы и сам об этом прекрасно знаете. — Сталин молча кивнул подтверждая мои слова, — Кстати, структурно это очень похоже на КПСС образца восьмидесятых. То же срастание с государством, тот же догматизм в идеологии и двуличие тех, кто был призван нести коммунистическую идею в массы. Я уже вам говорил, что если советская власть делает шаг навстречу церкви, то и церковь должна сделать шаг навстречу советской власти. Но все это мелочи. Главная катастрофа с советским строем произошла на ХХ съезде партии.
Слушая меня, Сталин что-то быстро писал карандашом на листе бумаги. После этих моих слов он поднял голову, — Благодаря вам и вашим товарищам, мы в курсе этого заговора, составленного некоторыми нашими, якобы, товарищами. Есть мнение, что тогда под фундаментом СССР была взорвана самая настоящая бомба.
— Вот именно, — сказал я, — бомба. По стенам государства пошли трещины, и когда с политической сцены сошли люди, лично помнившие, как оно было на самом деле, то все рухнуло.
Было видно, что мои слова и задели и заинтересовали вождя, — Так вы считаете, что сохранение любых традиций — это благо?
Я пожал плечами, — Есть ТРАДИЦИИ, и есть традиции, товарищ Сталин. Нельзя трогать грязными руками истины, на которых покоится самосознание народа. Чеканная формула графа Уварова: "Самодержавие, Православие, Народность". В советский период эта формула преломилась в народном сознании таким образом, что место самодержавия занял сакральный культ личности товарищей Ленина, а потом и Сталина. Да, был культ, но и личности тоже были первой величины. Не Николай II и не "Мишка Меченый". Место православия заняла священная вера в наступление коммунизма — будущего общества высшей справедливости, аналога Царства Божьего. Я уже вам говорил, что идейно коммунистические идеи очень близки к раннему христианству. Воплотись Христос в России в ваше время — быть ему коммунистом. Дилемма атеизм — теизм, тут вообще лежит в стороне от идеи справедливости, и означает лишь наличие или отсутствие веры. Причем не только в Бога и традиции, но и веры властям, веры в людей. Ну а народность она как была народностью, так ею и осталась. Александр III говорил: "Хочешь быть русским — будь им". Сейчас, наверное, это можно сказать по иному: "Хочешь быть советским…" поскольку понятие "советский" включает в себя понятие "русский", плюс, что-то еще. Советская нация невозможна без русского народа, составляющего ее костяк.
Вот вам альфа и омега СССР, победившего в тяжелейшей войне, разгромившего самый жуткий, людоедский режим в мировой истории, и несущего всем народам планеты лучшее будущее…
Потом, как в плохом анекдоте — пришел Хрущев и все опошлил. Истины перестали быть истинами, вера — верой, и даже историю каждый генсек начал переписывать под себя. Все вокруг начало расползаться жидкой грязью, и потому позднее случилось, то что случилось. Тому, как надо использовать чужие сакральные ценности в своих интересах, надо поучиться у православной церкви в ту эпоху, когда она находилась в момент становления. Храмы строились на месте древних капищ, а языческие боги вдруг оказывались христианскими святыми. Положительная языческая сакральность была утилизирована почти полностью, а отрицательная, по возможности уничтожена.
И нам тоже надо поступить как-то так. Не отрицать преемственность с Российской империей, а, наоборот, особо подчеркивать ее. При этом необходимо акцентировать те моменты, которые потребовали смену общественной формации. СССР на порядок мощнее своей царской предшественницы, а значит, является суперимперией. Наш народ в своем большинстве согласен терпеть некоторые бытовые неудобства, лишь бы жить в государстве, которым можно гордиться. Все, товарищ Сталин, не знаю, что еще можно сказать на эту тему.
— Хорошо, товарищ Бережной, мы вас прекрасно поняли, — Верховный Главнокомандующий посмотрел на часы, — Последний вопрос. Как вы считаете, что надо сделать, чтобы не повторилась так называемая "Холодная Война"?
— Товарищ Сталин, в ТОТ РАЗ СССР оказался в окружении американских военных баз. Южная Корея и Япония — на Востоке, Германия, Италия, Голландия, Бельгия, Дания, Норвегия, Англия — на Западе. С Юга — Пакистан, Иран, Турция. Неразумная политика ваших преемников сделала враждебным коммунистический Китай. Это — с военной точки зрения.
В экономике американцы, заключив Бреттон-вудское соглашение, получили под свой контроль четыре пятых всего мирового производства. Даже в самом лучшем 1975 году производство в СССР и странах соцлагеря составляло около 55 % от производства США и около 20 % от мирового. Я человек военный, и могу сказать только одно, лучшее ПВО — это наши танки на их аэродромах. Чтобы избежать угрозы мы должны включить окраины Евразии в состав СССР. Тем самым мы убьем двух зайцев — лишим американскую военщину плацдармов для разжигания войны и обеспечим экономический паритет между системами.
Сталин бросил на меня быстрый взгляд, — Вы считаете, что это возможно с военной точки зрения?
— Да, товарищ Сталин, я так считаю. — ответил я, — В нашей истории Красная Армия в основном проводила операции не на окружение и уничтожение, а на вытеснение противника с советской территории. В противоположность ей Вермахт с самого начала вел войну на уничтожение, стремясь окружить советские войска и принудить их к капитуляции. Вы помните, что при такой тактике немецких войск осталось от нашей армии мирного времени примерно к середине октября? Это когда вы сказали советским генералам что они просрали СССР. Помните?
— Помню, — угрюмо сказал Сталин, и посмотрел на меня, — Так вы предлагаете нам обернуть немецкую тактику против самих же немцев?
Я кивнул, — Товарищ Сталин, мы не просто предлагаем. Операция "Полынь", как и освобождение Крыма, были целиком и полностью скомпонованы из немецкой доктрины мобильной войны. Это же касается планируемой "Молнии". Ни один немецкий солдат не должен вернуться в Европу иначе, чем отработав 10 лет на лесоповале. Тогда мы на фронте задолго до сорок пятого года увидим немецких стариков и подростков из фольксштурма. Да и война кончится гораздо быстрее. Надо только правильно соразмерять силы, и ловить немцев на фланговых контрударах.
— Мы вас поняли, — Сталин встал и прошелся по кабинету, — Вы считаете, что Гвардейский мехкорпус Осназа — это подходящий инструмент для подобных операций, но одного мехкорпуса мало… Нужно два, три или четыре, как у немцев.
Я тоже встал, — На первом этапе предлагаю переформировать в рейдовый мехкорпус 1-ю гвардейскую танковую бригаду Катукова.
— Хорошо, товарищ Бережной, — Сталин пожал мне руку, — мы обдумаем ваши слова. А теперь можете быть свободным. Идите, и оправдайте оказанное вам высокое доверие.
Атлантика сегодня явно была не в духе. еще с вечера погода начала портиться, а ночью разыгрался самый настоящий шторм. Огромный линкор мотало на волне как миноносец, на которых сэру Эндрю Брауну Каннингему довелось послужить в прошлом. Но хуже всего было то, что ночью воздушная разведка потеряла русскую эскадру. Ее командир, мальчишка и сопляк, по сравнению с сэром Эндрю, как-то умудрился обмануть всех и потеряться на просторах Атлантики.
Около полуночи, в точке, где русские должны были повернуть на норд, экипаж дежурного дальнего разведчика "Сандерленд" обнаружил, что его радар не показывает ничего кроме сплошной засветки. Связь с базой и командованием тоже отсутствовала, вместо привычного воя помех в эфире стояла гробовая тишина. Радиокомпас перестал принимать сигналы приводных станций, и стал бесполезен. И тогда командир экипажа кэптэн Мэтфорд принял самое правильное решение в своей жизни. Ориентируясь только по полугирокомпасу, он развернул самолет строго на восток. Где то там был берег и родная база.
Примерно через пятнадцать минут полета связь восстановилась. Сэр Эндрю лично приказал кэптену Мэтфорду совершить еще одну попытку найти русскую эскадру и, в случае повторной неудачи, возвращаться на базу, чтобы вылететь на поиски уже утром. Так и получилось, что стоило самолету повернуть на запад, как снова пропала связь и сигналы радиомаяков, а радар не показывал абсолютно ничего.
Ночью просто плохая погода стала стихать. Но из-за дождя и низкой облачности визуально корабли можно было обнаружить, только наткнувшись на них в море, что называется, в упор. Все утро, "Сандерленд" и две "Каталины" галсами утюжили море у побережья Португалии, и ближе к полудню, нашли. Но, не русских уходящих на север, а немцев спускающихся к югу. Соединение вице-адмирала Циллиакса вылезло из своей брестской берлоги, и направилось в море на поиски приключений. Сэр Эндрю был шокирован, его провели, как простака на ярмарке. План Британского Адмиралтейства, который заключался в том, чтобы со стороны посмотреть на схватку немцев с русскими, а потом затащить поврежденные русские корабли "для ремонта" в один из портов Южной Англии, этот план полетел ко всем чертям. Вместо этого будет сражение в открытом море, где тихоходные британские линкоры-тяжеловесы "Родней" и "Рамиллиес" в сопровождении тяжелого крейсера "Девоншир", авианосца "Викториес" и дивизиона эсминцев типа "Трайбл", будут вести бой с быстроходными германскими линкорами "Шарнгорст", "Гнейзенау", и тяжелым крейсером "Принц Ойген".
Первый лорд Адмиралтейства сэр Дадли Паунд в подобном случае приказал бы командующему Средиземноморским флотом уклоняться от сражения, сказав на прощание "разве что немцы сами не навяжут вам бой…". Оговорка была существенной — у старика "Рамиллиеса" максимальная скорость была двадцать три узла, крейсерская пятнадцать узлов, в то время как "Шарнгорст и "Гнейзенау" выжимали из своих машин тридцать один узел в "рывке" и двадцать пять в крейсерском режиме. Зато немцы сильно уступали британцам в орудиях Главного калибра. Девять 16-дюймовок, "Нельсона" и восемь 15-дюймовок "Рамиллиеса" против восемнадцати орудий в 28-см на двух немецких линкорах.
"Девоншир" и "Принц Ойген" с 8-дюймовой артиллерией и тридцать двумя узлами скорости по этим параметрам стоили друг друга. Но, надо учитывать, что "Девоншир" был вашингтонским крейсером с тонкой броней, из-за чего его водоизмещение удалось сократить на 25 %. Водоизмещение-то сократили, но зато его броня пробивалась даже 128-мм универсальными орудиями "Нарвиков". Немцы плевали на все соглашения, потому что их не подписывали, и "Принц Ойген", наоборот, носил "шкуру" нормальной толщины, и мог выдержать достаточное число попаданий орудий равных калибру своего ГК. Минусом для англичан была и картузная система заряжания орудий. Малейшее возгорание в пороховом погребе, и корабль взлетал на воздух. Авианосец в такой шторм из-за качки не мог выпустить в воздух авиагруппу, и превращался в большую и чертовски уязвимую плавучую мишень. Именно так эти два разбойника — "Шарнгорст" и "Гнейзенау" — уже потопили в Норвежскую операцию британский авианосец "Глориес" и два эсминца сопровождения. В тот раз это прошло для них почти безнаказанно, если не считать торпеды, которую "Шарнгорст" получил от одного из обреченных эсминцев.
Сэр "Эй-Би-Си" — так в британском флоте называли Эндрю Брауна Каннингема — впрочем, считал, что Дадли, как всегда перестраховывался, и 16-дюймовки "Роднея" запросто уделали бы оба немецких линкора…
В эфире уже звучали соответствующие приказы на немецком языке и германская эскадра увеличила скорость до тридцати узлов, уходя в сторону Бреста… И ушли бы, если бы не этот проклятый авианосец.
С палубы "Викториеса" несмотря на качку поднялось полтора десятка старичков-торпедоносцев "Альбакор". Они вылетели на перехват немецких кораблей. Выйдя в голову эскадры Циллиакса они, в условия низкой облачности, атаковали немецкие линкоры. Да так удачно, что двумя торпедами поразили "Шарнхорст" и одной — "Гнейзенау". Повреждения были для немецких линкоров далеко не фатальными, но неприятными. Но "Шарнхорст" захромал — одно из попаданий было в носовую часть линкора, и он стал зарываться носом в воду. Пришлось сбавить ход. У "Гнейзенау", наоборот, одна торпеда, попавшая в корму, вывела из строя два винта. В общем, немецкая эскадра была вынуждена сбавить ход до 14 узлов. А это поставило их в весьма опасное положение — британцы начали догонять "хромые" линкоры Кригсмарине.
Но немцы сумели таки нанести ответный удар. Командир подводной лодки U-125 корветтен капитан Ульрих Фольтерс получил приказ из Лориана занять позицию в завесе у португальского побережья. Ему повезло, прямо на него выбежал британский авианосец, шедший по прямой против ветра, готовясь принять заходящие на посадку "Альбакоры". Корветтен капитан не стал отказываться от такого подарка. Когда в перекрестье перископа вползала жирная туша самой завидной для подводника цели — авианосца, он, не задумываясь, дал залп почти в упор под острым курсовым углом из четырех торпедных аппаратов. Три попадания и три взрыва. Авианосец повалился на правый борт. В ангаре загорелись самолеты, приготовленные для повторной атаки немецкой эскадры. После сери взрывов британский авианосец перевернулся. Корветтен-капитан Фольтерс радостно потирал руки. Он понимал, что Рыцарский крест ему теперь обеспечен.
А "Альбакоры" — победители, лишившись своего плавучего аэродрома, вынуждены были садиться на воду. В условиях сильного волнения они практически сразу шли ко дну. На волнах заколыхались оранжевые спасательные жилеты пилотов. Британские эсминцы сумели выловить далеко не всех.
А эскадра сэра "АБС" медленно, но уверенно догоняла немецкие корабли, уходившие в Брест. Адмирал Циллиакс принял решение драться до последнего, раз уж им не удастся оторваться от противника. Он понимал, что британцы сильнее. Но адмирал решил дорого продать свою жизнь и жизни доблестных моряков фюрера.
Две эскадры сошлись уже ближе к вечеру. Первыми огонь открыли немцы, сделавшие британской эскадре "Кроссинг Т". По темно-серым силуэтам немецких кораблей пробежал ряд вспышек — это линкоры Кригсмарине дали первый пристрелочный залп. Восемнадцать водяных столбов, подобно огромной изгороди, встали перед "Роднеем" с недолетом порядка десяти кабельтовых.
Сэр Эндрю был шокирован — происходило нечто непонятное. Это было, словно если бы болонка кинулась вдруг на бульдога. Адмирал Каннингем приказал линкорам лечь немцам на параллельный курс, а "Девонширу", и дивизиону эсминцев сопровождать линкоры, следуя вне досягаемости орудий германских тяжелых кораблей. В свою очередь, Циллиакс приказал "нарвикам" отойти полным ходом вместе с "Принцем Ойгеном", и атаковать британские легкие силы.
Линкорам Его Величества было не до них, потому, что второй залп немецких комендоров дал накрытие по "Роднею". Броня боевой рубки, рассчитанная на защиту от снаряда собственного 406-мм орудия главного калибра, от удара только загудела, как колокол. Снаряд угодил в в бронированную крышу под углом примерно сорок пять градусов, отрикошетил, и разорвался в воздухе над "Роднеем". Еще один снаряд ударил британский флагман в левую скулу, как раз за носовым траверзом, но не смог пробить брони. В ответ "Родней" дал залп по замыкающему ("Гнейзенау"), а "Рамилиес" по головному немецкому линкору ("Шарнгорсту"). Перелеты. За это время "Шарнгорст" и "Гнейзенау" успели дать по "Роднею" два залпа.
По факту более современные германские орудия были в два раз скорострельнее английских, и броня "Роднея" снова загудела подобно пустой бочке от германских попаданий. И не только броня, один из одиннадцатидюймовых снарядов попал в небронированную носовую оконечность, и разорвался внутри корпуса. В полуподводную пробоину внутрь корпуса хлынула вода. Спустя несколько минут появился чуть заметный, в пару градусов, дифферент на нос. Но, в общем, хорошо забронированный британский линкор неплохо держал вражеский огонь. Сейчас он был похож на медведя отмахивающегося от роя пчел. Сэр Эндрю недоумевал, — На что рассчитывает этот безумец Циллиакс?
А безумец Циллиакс не на что не рассчитывал. Он знал, что от берегов Метрополии, на помощь сэру Канниггему уже спешил сэр Джон Тови с ударным кулаком из двух новейших линкоров "Кинг Джорж V" и "Дюк оф Уэллс". От этих не скроешься даже в тумане или в ночи, поскольку на них орудия наводятся при помощи радиолокатора. Кроме того небо буквально кишело британскими самолетами разведчиками. Все это до боли напоминало картину девятимесячной давности, когда вот так же, как сейчас, британцы затравили германский линкор "Бисмарк". Вице адмирал Циллиакс понимал, что для него и его подчиненных так же не было выбора, как и у команды "Бисмарка".
Еще мгновение, и это подтвердилось. В очередном ответном залпе "Родней" вскрыл "Гнейзенау" борт напротив нефтяных танков. Над волнами потянулся угольно-траурный шлейф. Еще одно, ответное, попадание с "Гнейзенау" в многострадальную носовую оконечность заставило "Родней" ощутимо клюнуть носом, а снаряд с "Шарнгорста" пробил бронепалубу над котельным отделением и разорвался на уровне дымовых коллекторов. — Лаки-шот? Котельное отделение стало стремительно наполняться смесью дымовых газов и перегретого пара из разошедшихся от сотрясения паропроводов, превращаясь в грандиозную душегубку. Почти никто из несших там вахту, не смог покинуть боевые посты.
Тем временем "нарвики" подошли на дистанцию открытия огня к британскому крейсеру и эсминцам, и вокруг них начали вставать высокие и тонкие водяные столбы. Крейсер "Девоншир" огрызался по нахалам из кормовых башен, но без особого успеха. Адмирал Каннингем отдал дивизиону эсминцев приказ атаковать германских "гончих". Лихо развернувшись крутыми правыми циркуляциями, британские эсминцы пошли наперерез наглым "гуннам". Моряки королевского флота на эсминцах и крейсере тоже не страдали от отсутствия мужества Никто не хотел уступать.
Тем временем "Рамилиес" влепил "Шарнгорсту" пятнадцатидюймовый снаряд в башню "Бруно". Крупповская броня выдержала, но от сотрясения башню заклинило. Весь ее расчет был убит, ранен или контужен. По счастью для немцев в стволах уже не было снарядов — за пятнадцать секунд до попадания башня дала залп. Спустя положенное время один из трех снарядов вернул англичанам долг, попав "Роднею" в подводную часть борта, аккурат, между бронепоясом и ПТЗ. В результате подводная пробоина примерно метрового диаметра, и растущий крен на левый борт. Все последующие корабли этого класса имели в этом уязвимом месте достаточно надежную защиту. На линейных крейсерах типа "Монтана" она была выполнена, как продолжение вверх противоторпедного пояса. На "Саут Дакотах", "Ямато" и "Айовах, это был продленный вниз главный бронепояс. Британское адмиралтейство пока еще не решило, по какому пути модернизации броневой защиты им пойти. Теперь, если "Родней" не утопнет, лорды будут думать быстрее.
Пару минут спустя британский шестнадцатидюймовый снаряд с "Роднея", попавший "Гнейзенау" под многострадальную башню "Антон", заставил немецкий крейсер вздрогнуть от клотика до киля. Снаряд весом в тонну на скорости в два раза превышающей звуковую, пробил 95-мм бронепалубу и лопнул в подбашенном отделении. На этот раз взрыва погреба избежать не удалось. Сорванная с места башня взлетела к небесам в угольно черном султане взрыва. Немецкий линейный крейсер внезапно повалился на правый борт, и спустя несколько минут затонул. Командир "Шарнгорста", капитан цур зее Курт Цезарь Хоффман, видя гибель боевого товарища, понимал, что когда его корабль остался один против двух британских линкоров, то шансы на счастливое окончание дела стали не просто нулевыми, а даже со знаком минус.
Команда была простой, — Штурвал на левый борт, башне "Антон" огонь по "Роднею" с максимальной скорострельностью. А флагманский британский линкор с каждой минутой терял скорость и управляемость. Несмотря на полностью включенную вентиляцию, в котельном отделении творился настоящий ад. От резкой встряски работа механизмов котельной нарушилась, да и часть паропроводов была повреждена. И теперь давление пара в системе постоянно падало. К тому моменту, как "Шарнгорст" пошел в свою самоубийственную атаку, скорость британского линкора упала с двадцати до восьми узлов.
А из собачьей схватки легких сил победителями вышли немцы. Большее водоизмещение и конструкционная надежность обеспечили им повышенную живучесть. Кроме того их было в полтора раза больше. У немцев после боя на ходу остались "Принц Ойген", и "нарвики" — "Z-29", "Z-25" — и "Фридрих Инн". Английские эсминцы пошли на дно все. "Девоншир" не выдержал поединка с хорошо забронированным "Принцем Ойгеном", и очень быстро превратился в пылающую развалину.
Командир германского крейсера собрал вокруг себя свои уцелевшие эсминцы, и на полной скорости направился в Брест по широкой дуге, огибая то место, где в последней схватке сцепились линкоры. Ни помочь, ни помешать им он ничем не сможет. Зато он сможет сообщить что кригскамрады пали героями, нанеся тяжелый ущерб британской эскадре.
"Шарнгорст" до "Роднея" не дошел примерно полпути. Несколько тяжелых снарядов разворотили ему бак, и он все глубже и глубже садился на нос. К тому времени в его боевой рубке были только трупы, но это никого не смущало. Башня "Антон" продолжала стрелять частыми залпами и без команды, без команды стояли на своих постах трюмные машинисты. Без команды аварийный дивизион стремился оттянуть гибель корабля, без команды корабельный врач оперировал раненых, которым все равно суждено было погибнуть. Когда пятнадцатидюймовым снарядом разбило и носовую башню, дифферент на нос вырос настолько, что винты начали выходить из под воды. Все, конец, линкор валится на левый борт и тонет, всем своим видом показывая, что гусь свинье не товарищ, а линкор, который в сущности своей был линейным крейсером, в бою настоящему линкору не противник.
Сэр Эндрю Браун Каннингем, адмирал флота его величества тоже не пережил этого дня. В самом начале боя шальной осколок брони, отколовшейся от внутренней поверхности боевой рубки, ужалил сэра Эндрю в шею над ключицей, задев сонную артерию. Адмирал истек кровью на глазах своих подчиненных.
Уже в ночи, к покалеченным британским линкорам сбежались мальчики Карла Деница, подобно стервятникам, собирающимся на запах падали. "Рамилиес" сопровождал ковыляющего на пяти узлах "Роднея", только-только наскоро устранившего повреждения в котельном отделении и запустившего свою силовую установку. В ночной темноте, британские линкоры, оставшиеся без прикрытия, были расстреляны торпедами немецких субмарин спокойно, словно на полигоне.
А те, кто стал причиной этого побоища, спокойно удалялись на юго-запад, считая свою задачу выполненной в полном объеме.
Завтра ровно месяц, как мы тут воюем. История миновала развилку, и на всех парах понеслась по новому пути. Но прошел всего месяц, а уже сейчас военная судьба разнесла многих из нас в разные стороны. Собрал механизированную бригаду из армейцев, морпехов, местных бойцов, и ушел громить вермахт Вячеслав Николаевич Бережной, полковник российской и генерал-лейтенант Красной армии. Как докладывает радиоразведка, теперь его имя стало для немцев синонимом больших неприятностей.
Вчера Абвер таки выяснил, что бригаду Бережного перебросили на Западный фронт к Жукову. Теперь уже второй день, как бедные фрицы подняли такой вой, будто их с официальным визитом посетил сам сатана. Группа армий "Центр" требует подкреплений, боеприпасов, резервов, и черт его знает чего, как будто там и так не скопилось больше половины всех сил вермахта на Восточном фронте. Всего-то месяц человек резвится во всю широту славянской души, а уже такая репутация. Не знаю, если бы ему дали развернуться ТАМ, то чем бы это все могло кончиться?
Тогда же, двенадцатого января, вместе с Лаврентием Павловичем улетели в Москву мои коллеги, бойцы невидимого фронта из СВР. Их ждет работа в центральном аппарате нашего наркомата, скорее всего, на американском направлении. Наша прекрасная Нина Викторовна теперь уже не полковник, а комиссар госбезопасности третьего ранга Антонова.
Мой ученик, подполковник СВР РФ Николай Викторович Ильин, теперь старший майор ГУГБ НКВД. Виктор Сергеевич Ларионов, контр-адмирал ВМФ РФ и вице-адмирал РККФ, назначен командующим Черноморским флотом вместо уже почти покойного Октябрьского. Почти покойным я его назвал, потому что в СССР в военное время с такими обвинениями долго не живут. И если при "почти покойном" наш Черноморский флот не доставлял неприятных минут немецкому командованию, то уже за месяц при участии товарища Ларионова, он стал фактором, равносильным целому фронту. Почти шестьсот километров побережья от Херсона, до болгарской границы стали для Адольфа Алоизыча одним незаживающим геморроем. Их Верховное командование пытается натянуть одно общеизвестное резиновое изделие N 2 на глобус, прикрывая и Черноморское побережье, и новообразованную линию фронта по Днепру…
А тут еще вопли от маршала Клюге — "Ахтунг, Бережной". А если вспомнить тот фортель, который "братушки" выкинули в нашей истории, то я знаю, где лежит хитрый лаз в гитлеровский курятник.
Почему я об этом вспомнил? Как раз вчера у нас был первый выпуск. Курс обучения был сокращенный, ввиду срочности задания и немалого боевого опыта курсантов.
Готовили мы отдельный механизированный полк морской пехоты. Собранный из лучших представителей частей, участвовавших в Керченской операции, и зарезервированных для несостоявшегося Судакского десанта, он представлял собой небольшое мобильное, но очень мощное конно-механизированное соединение. Механизированную основу полка составляли 64 танка БТ-7М, того самого с дизелем В-2, как у Т-34. На севастопольском морзаводе, эти танки были превращены местными умельцами в некие эрзац БМП. А может, и не эрзац, поскольку в наше время внутри БМП в боевых условиях ездят только самоубийцы.
Короче, так. С каждой стороны танка на надгусеничные полки приварили по шесть решетчатых сидений разделенных поручнями. Спереди, с каждой стороны добавили по фиксатору для перевозки одного трофейного пулемета МГ-34 в походном положении. Во время длительных маршей боец может зафиксировать себя между поручнями привязным ремнем. Все дальнейшее зависит от погоды, скорости движения, и того обмундирования, в которое одеты бойцы. И от самих бойцов, конечно.
Ведь мало оттюнинговать танки и вооружить людей нужным количеством автоматического стрелкового оружия. Нужно еще и обучить их правильному взаимодействию в бою, отработать все задачи в ходе десантирования, на марше, в атаке, и в обороне. Учить их не бояться ни бога, ни черта не надо, эти люди и так забыли, что такое страх. Надо научить их снова и снова побеждать, и возвращаться живыми после выполнения задания. Пусть в доме врага плачут над похоронками их матери, пусть их жены седеют раньше времени, а дети забывают, кто такой был папа. Пусть. Мы их сюда не звали. Хороших парней мы выучили. Молодых, гордых, злых. И хоть я сам не обучал ни тактике, ни десантированию с танков на ходу, ни рукомашеству-дрыгоножеству, ни быстрой стрельбе в сложных положениях. Не бегал я с бойцами и многокилометровые марафоны по пересеченной местности в полном боевом снаряжении. Слишком стар я для этого.
Я обеспечивал учебный процесс, цельный и неразрывный, когда жизнь в учебном центре не затихала ни на минуту, ни днем, ни ночью. График занятий в подразделениях сдвигался по скользящей схеме на три часа каждые сутки. Это из-того, что при восьмичасовом сне и двух часах на прием пищи, занимались бойца по семнадцать часов подряд, на износ. Гоняли не только пехоту, гоняли и танкистов, превращая танк и дюжину пехотинцев в боевую слаженную единицу. Эти бойцы не допустят, чтобы под гусеницу ИХ танка бросили гранату, или бутылку с бензином на моторную решетку. Их глаза вовремя обнаружат притаившуюся в кустах "колотушку" или зенитку, и прижмут ее расчет к земле пулеметным огнем. Танк же не только быстро доставит бойцов к месту боя, но и поддержит их огнем своего орудия, уничтожая группы противника и огневые точки.
Вот этому, и много чему еще, что нужно во время операций во вражеском тылу, наших курсантов учили сержанты-контрактники морской пехоты и спецназовцы ГРУ из XXI века. Хорошо учили, на совесть, применяя принцип: "повторение-мать учения". За общее злобство, требовательность, и тяжесть тренировок, инструктора получили почтительно-неприязненное прозвище "унтера" и "шкуры". Некоторые из курсантов, возрастом постарше, утверждали, что царские унтера, по сравнению с "этими" были самыми настоящими белыми и пушистыми толстовцами-вегетарианцами.
Ничего, после первого же настоящего боя, когда тело само начнет помогать им выжить, и не только выжить, но еще и победить, они придут и поклонятся этим самым "унтерам" в ножки. За науку и за суворовское: "тяжело в учении — легко в бою". Они выживут, потому что новый командующий не бросит их неизвестно куда, и неизвестно зачем. Они выживут, потому что в каждой операции на них будет работать разведка, артиллерия и авиация объединенная общим командованиям. Выживут, и снова придут сюда, потому что от Севастополя до Качи совсем близко. Кто из них сам станет "шкурой", и будет учить новичков нелегкому боевому мастерству. Я надеюсь, что мы обучили наших воинов самому главному — тому куражу, который позволяет навязать противнику свою волю, заставить его делать не то что надо ему, а то что надо нам. Это и есть самое настоящие умение побеждать.
Сейчас мы все, и офицеры и сержанты, то есть постоянный состав, сидим в столовой и отмечаем это знаменательное событие — первый выпуск. Негромко играет музыка, бесшумно скользят между столиками официантки. Поскольку курсанты тренировались в том адском режиме, о котором я вам уже рассказал, никаких дежурств на кухне, нарядов на чистку картошки, и прочих прелестей службы в советской армии они не знали. Все это тихо и незаметно делал обслуживающий и технический состав, в основном, женщины и бойцы старших возрастов, непригодные к строевой службе.
И в курсантов весь курс вбивалось только одно: У тебя не должно возникать никакого чувства преимущества перед этими людьми. Будь им благодарен за то, что они делают для тебя. У этих, большей частью пожилых мужчин и женщин, тоже есть бессонные ночи, и тяжелый труд для того, что бы ты мог хорошо воевать.
Может быть нам и удастся таким образом выучить и сформировать новую элиту Красной Армии? По крайней мере, мы на это надеемся. С завтрашнего дня у нас начинается новый набор, прибудут новые курсанты. На этот раз срок обучения два с половиной месяца, но и курсантов будет много, очень много. На этот раз работаем в интересах бригады Бережного, а если точнее в целях ее расширения в корпус.
Прибудет почти пять тысяч человек, причем танкистов, артиллеристов и прочих технарей будут учить где-то в другом месте. Придется вводить принцип "горячей койки". Кроме того, сегодня утром меня сильно "обрадовал" адмирал Ларионов. Оказывается, завтра утром в Севастополь прибудет пароход, на борту которого почти тысяча бывших белых эмигрантов. Приказано принять и обеспечить…
Во-первых, условия для работы особистов. Во-вторых, жесточайший режим тренировок. В-третьих, сохранение "Главной Тайны". Ее положено хранить и от курсантов из красноармейцев и краснофлотцев. Но те, обычно люди дисциплинированные. Скажешь им, что это тайна ОВ, и они тут же исчезают, будто их и не было. А белые эмигранты, я думаю, не такие, намаемся мы еще с ними.
Вот мы и в России. Северная Бухта, памятник затопленным кораблям. Крики чаек мечущихся над волнами, военные корабли на якорях. Даже издали видно, как сильно город пострадал от немецкой осады. Много разрушенных и сгоревших домов, повсюду видны следы бомбежек и обстрела.
Но, давайте обо всем по порядку. На рассвете, едва только на горизонте показался берег, все пассажиры нашего парохода высыпали на палубу. В Стамбуле эта старая лохань в третий раз сменила флаг, на этот раз на американский, и теперь стала "Чарльстоном". Прямо перед нами из зимнего утреннего тумана вырастал берег Красной России, загадочный и ужасный. Меня опять взяли сомнения, правильно ли я поступил, взяв с собой в это вояж сына. Но уже было поздно сожалеть о том, что свершилось. Мы были почти на месте.
На границе минных полей наш пароход застопорил ход и лег в дрейф. Ждать пришлось недолго. Из полосы тумана навстречу нам выскочил небольшой катер под советским военно-морским флагом. Сейчас я каждый раз старательно заменяю привычные слова "большевистский" и "красный", на "советский", и учу тому же моего мальчика. Как-то не хочется, чтобы каждый встречный по моему разговору понимал, что я "беляк"…
Двое советских военнопленных сумевших бежать из рабочего лагеря в Северной Франции на юг, и потом прибившиеся к нашему исходу, рассказали всем желающим много интересного про советские порядки. От них же мы более подробно узнали про порядки немецкие, особенно в лагерях для военнопленных. Мы поняли, что немцы стали куда хуже, чем в ту войну, хотя и тогда они не могли похвастаться человеколюбием. Выбросив какие-то сигналы, катер пошел впереди нашего парохода, показывая дорогу через минные поля. Мы медленно плелись следом за ним, приближаясь к Севастополю. Перед глазами будто запусти в обратном порядке кинопленку двадцатилетней давности. Вот, по правому борту осталась за кормой бухта Стрелецкая, где у причалов во множестве стоят такие же катера, как и наш провожатый. И вот главная база Черноморского флота, на якорях корабли, много кораблей.
Приглядевшись мы ахнули от удивления. Ближе всех к выходу в море на бочке стоял авианосец под андреевским флангом, огромный, как плавучий ипподром. Чуть дальше, прямо за ним на якорях стоял линкор, построенный еще в те времена, — "Севастополь"! — вздохнул один из нашей компании, бывший морской офицер. Справа от нас у причала один за другим, носом в сторону моря, стояли два крейсера. Один под боль…, простите, советским флагом назывался "Молотов", а над другим развевался андреевский стяг, и название кораблю было "Адмирал Ушаков". Правда от такого пасторального соседства красных и белых, простите, веяло такой нарочитостью, что невольно вызывало подозрения.
Кроме того, название корабля под андреевским флагом было написано по правилам новой орфографии. И кроме всего прочего, что это за восемь наклонных труб, стоят у него между рубкой и носовой башней. Я хотя и не моряк, но мне показалось странным то, что все "новые" корабли под андреевским флагом, и те, что стоят в Северной бухте Севастополя, и те, что мы встретили в Средиземном море, все они имеют эти странные "украшения". Причем, ни на одном корабле красной, простите, Черноморской эскадры, такого "украшения" нет. Загадка, над которой ломают головы не только такие сухопутные крысы как я, но и кадровые военные моряки.
Буксир ткнул нас под скулу, разворачивая поперек фарватера. Вон кусок причала, оцепленный солдатами, рядом рядами стоят крытые грузовики и даже автобусы. Нас явно ждут, слышен лай собак… Куда мы попали, господи!? Неужели слова — "мы предупредим кого надо", означали вот это?
Команда вывалила кранцы, еще минута, и на берег брошены швартовы. Брошен якорь, и пароход замер, возможно, на своей последней стоянке. Мы все совершенно пали духом — неужели наше стремление положить живот на алтарь отечества оказалось глупым смешным и совершенно не нужным поступком? Зачем так с нами?!
К нашему удивлению, к нам наверх по трапу быстро поднялся очень подвижный, несмотря на солидный возраст, красный офицер. Седоватая бородка, прищуренные умные глаза. Кого-то он мне напоминает, никак не могу вспомнить. Сопровождавший его советский пограничный чин, как то уж слишком привычно поздоровавшись с капитаном Трикуписом, ушел вместе с тем в рубку. Неужели старый лис и до войны ходил в СССР, обделывая свои темные делишки. Неудивительно, что здесь его знает каждая пограничная собака.
Пожилой господин некоторое время оглядывал нашу компанию, покачиваясь с носка на каблук. Потом это занятие ему видно надоело, и он заговорил, — Доброе утро господа соотечественники, и добро пожаловать в СССР. Я, гвардии майор Тамбовцев Александр Васильевич, начальник учебного центра Особого назначения Резерва Главного командования. На ближайшие три месяца я для вас и царь, и бог, и воинский начальник, а также и проводник по так называемому "большевистскому аду".
— Учебного центра?! — присвистнул кто-то в толпе, — А что это такое?
Майор Тамбовцев усмехнулся, — А вы думали, господа, вам с ходу вручат винтовку и бросят в бой? Говоря словами одного известного персонажа, — не дождетесь! — он обвел нас прищуренным взглядом, — Нет, господа бывшие офицеры, вас будут учить современному военному делу самым настоящим образом. По-суворовски, до седьмого пота и кровавых слез. Вы будете падать на койку совершенно без сил, чтобы через пару часов снова вскочить с нее по команде сержанта, потому, что поступила новая вводная. Вы проклянете все, но дороги обратно не будет, и вам останется только умереть или победить. Зато те из вас, что все-таки закончат обучение, и попадут на фронт, поймут, что у них есть вполне реальный шанс дожить до конца войны. — Глядя на наши приунывшие лица, майор добавил, — Да, господа, я забыл сказать. Те, что заранее убоятся трудностей, могут остаться на борту, и вместе с кораблем вернуться в Турцию, Алжир, Францию, хоть к черту на кулички. Настоящие же мужчины, после трех месяцев изнурительнейшей учебы, составят собою гренадерскую бригаду особого назначения… — майор Тамбовцев наугад ткнул пальцем куда-то в толпу, — Или, вы надеялись, что вас поставят охранять склад с портянками? — В ответ на эту немудреную шутку многие засмеялись.
Через плотную людскую массу к трапу протолкался наш "дядька", полковник Игнатенко, — Господин майор, позвольте представиться, Генерального Штаба полковник Игнатенко Виктор Петрович, до вашего появления исполнял обязанности старшего офицера среди собратьев по несчастью. Слагаю, так сказать, свои полномочия…
Майор неожиданно горячо пожал руку нашему "дядьке", — Виктор Петрович, уважаемый, вас мне сам Бог послал. Позвольте с этой самой минуты назначить вас временно исполняющим обязанности командира учебного батальона.
Полковник Игнатенко протестующе вскинул руки, — Господин майор, может не надо, я ведь надеялся…
Майор Тамбовцев наставительно заметил, — во-первых, господин полковник, у нас здесь не принято обсуждать приказы… — Дождавшись, когда Виктор Петрович покраснеет, словно юнкер, получивший замечание от ротного фельдфебеля, наш новый "царь, бог и воинский начальник" добавил, — а умереть за Россию, подобно рядовому с винтовкой в руках, почетно, но это не для вас. В вашем-то возрасте и с вашим опытом можно гораздо больше принести пользу Отечеству. И не смейте отказываться. Орудийным прицелом тоже гвозди заколачивать можно, но умным такого человека никто не назовет. Если ваши люди, которые добровольно пошли на эту войну, сами выбрали вас своим командиром, то и мы тоже пока не будем с ними спорить. Разберемся сперва в ваших делах, а потом посмотрим. И, кроме вашего, у меня будет еще пять таких же как ваш учебных батальонов. У меня итак забот полон рот, так что не осложняйте мне работу своим отказом.
Генерального штаба полковник Игнатенко гордо вскинул подбородок, — Благодарю за доверие, господин майор, разрешите приступить к исполнению обязанностей?
— Приступайте, Виктор Петрович, — кивнул господин Тамбовцев, — и позвольте поставить перед вами первую задачу, — полковник Игнатенко кивнул и майор продолжил, — Во-первых, отделите убывающих в расположение части от остающихся на борту, если конечно таковые найдутся. Во-вторых, обеспечьте погрузку людей вон в те крытые грузовики. Оцепления не бойтесь, только во внешнем кольце стоят бойцы НКВД, с внутренней стороны находятся ваши будущие инструктора по боевой подготовке. В-третьих, по нашим сведениям на вашем корабле находится группа французских летчиков и авиамехаников во главе с капитаном Антуаном де Сент Экзюпери. Я сам по-французски ни в зуб ногой, вы уж объясните им, что их ждут вон те четыре автобуса с краю. Их сразу отвезут на аэродром в Саках, откуда они вылетят в Липецк, в такой же учебный центр, только для летчиков, где пройдут подготовку к войне на Восточном фронте. Все, господин полковник, выполняйте…
Майор Тамбовцев подтянулся, и уже строгим командным голосом обратился к нам, — Господа, сейчас нет времени на долгие беседы. Уже в части в течение некоторого времени я поговорю с каждым из вас лично. Кроме того с вами будут беседовать офицеры из особого отдела. Стазу предупреждаю, что их не интересует ваше прошлое, и то, чтовы делали во время Гражданской Войны. Все это предано забвению. Им поручено выявить тех, кто из вас в эмиграции сотрудничал с любыми, кроме советской, разведками и службами безопасности. Такая у них работа, они тоже не собираются впускать в страну иностранных шпионов. Никогда не лгите им, они нюхом чуют ложь. Всегда говорите только правду. И, если за вами нет вины перед СССР, то вам нечего бояться.
На этом импровизированный митинг был закончен, и мы, пропустив вперед французов, начали спускаться по трапу.
Присутствуют:
Рейхсканцлер Адольф Гитлер,
Глава РСХА обергруппенфюрер СС Рейнхард Гейдрих
Гейдрих стремительно вошел в кабинет фюрера Третьего Рейха и, прищелкнув каблуками, протянул Гитлеру тонкую кожаную папку с бумагами, — Мой фюрер, как это ни печально, но из информации, полученной нами из Москвы через Лондон, следует, что группу Клейста уже не спасти. Увы. Наш источник в британской разведывательной службе сообщил, что по их данным, бои идут уже в центре города. Весь вопрос в том, сдастся ли Клейст большевикам в плен, или падет, сражаясь с оружием в руках.
Гитлер быстро раскрыл папку и перелистал бумаги, — Как такое могло случиться, Рейнхард?! Они что там, на Восточном фронте, все разом поглупели?! Манштейн, Гудериан, Гот, а теперь и Клейст! Поражение под Москвой меркнет в сравнении с катастрофой на юге, — тут его мысль скакнула в сторону, — Рейнхард, у тебя есть сведения о том, что происходит под Ржевом и Демянском? У тебя везде есть свои люди, а мне очень важно знать, что там происходит в действительности? От генералов я не могу добиться ничего, кроме детского лепета!
Гейдрих немного помолчал, драматизируя обстановку, — Там тяжелые бои, мой фюрер, но положение лучше, чем на юге. Наше доблестное люфтваффе даже пытается снабжать окруженные группировки продовольствием и боеприпасами. Но мы понесли большие потери, и в общем, все напоминает Верден. Затяжные позиционные бои. Наши части вне колец окружения, чрезвычайно измотанные предыдущими событиями, пытаются прорвать фронт, чтобы вызволить своих товарищей. А большевики отбивают все их атаки, зарывшись по уши в землю. Русская тяжелая артиллерия успешно ведет контрбатарейную борьбу, и не дает покоя нашим полевым частям. Очень плохо со снабжением, дорог мало, и все они в очень плохом состоянии. Леса вокруг Смоленска кишат диверсантами и партизанами. Охранные части сбиваются с ног — каждый день нападения на обозы и автоколонны. Партизаны пускают под откос эшелоны с боевой техникой.
Вторая и четвертая танковые армии обескровлены, укомплектованность танковых и моторизованных дивизий техникой составляет 30 % — 50 % от нормы. А та техника, что имеется в наличии, не боеготова. В основном исчерпан моторесурс двигателей.
Мой фюрер, раньше середины марта восстановить боеспособность танковых частей не удастся. Проблемы со снабжением еще больше замедляют темпы восстановления техники и пополнение личным составом.
Гитлер резким движением бросил папку на стол, — Пусть Кейтель перебросит туда резервы и восстановит положение! У нас есть войска во Франции, Италии, Греции и Югославии…
— Мой фюрер, — пожал плечами Гейдрих, — в России "генерал Мороз" убьет эти части раньше, чем они доберутся до фронта. У нас не хватает теплой одежды даже для действующих там частей. Морозы в России сейчас доходят до минус тридцати. Госпиталя переполнены обмороженными.
Да, мой фюрер, чуть не забыл, — Гейдрих хитро улыбнулся, — моей службе, кажется, удалось обнаружить потерянного людьми Канариса нашего злого гения, генерала Бережного. Сведения проверяются, но по имеющейся у нас информации, в настоящий момент его бригада находится во втором эшелоне войск Западного фронта.
Гитлер оживился, — Рейнхард вы думаете, что следующий удар большевики нанесут в направлении Смоленска?
— Вполне возможно, — не стал спорить с фюрером Гейдрих, — но мои специалисты выдвинули другую версию. Бригада обнаружена в окрестностях Главного автобронетанкового полигона Красной Армии. Поэтому мои люди выдвинули версию о том, что именно там проводятся войсковые испытания, как новой экспериментальной техники, так и серийно выпускающейся…
— Одно другому не мешает… — воскликнул Гитлер, — Скажите, Рейнхард, как вы думаете, раз уж положение этой зловредной бригады установлено, сможем ли мы нанести по ней такой удар бомбардировщиками, чтобы после него она уже не оправилась?
Гейдрих пожал плечами, — Мой фюрер, попробовать, конечно, можно, только наша разведка обнаружила в окрестностях полигона несколько полевых лагерей с танками. Мы предполагаем, что только один из них настоящий, а остальные — пустышки, в которых установлены фанерные макеты боевой техники, а пехоту изображают статисты из ополченцев. НКВД в прифронтовой зоне свирепствует, абвер теряет агентов, да и моя служба понесла потери. Надо ехать и разбираться на месте.
— Рейнхард, — Гитлер отвернулся к окну, — не смею вас удерживать, только будьте осторожны. Это дикая Россия, а не культурная Франция или Чехия. Вас там могут убить.
— Мой фюрер, — сказал Гейдрих, — я возьму с собой лучших специалистов, как для обеспечения собственной безопасности, так и для разгадки тайны "генерала Бережного". Все тайное когда-нибудь становится явным!
— Езжайте, Рейнхард, в добрый путь, — Гитлер обернулся, — в этом сумасшедшем мире я могу надеяться только на вас. Остальные меня все время обманывают, и пытаются свалить на меня свою вину. Оказывается, это я виноват, что они не подготовились к русской зиме…
— Мой фюрер, все то время, которое прошло между завершением французской компании и началом русской, разведка Сталина интересовалась только двумя вещами: наличием на складах вермахта теплых вещей, и зимней смазки для оружия и техники… Если бы наши генералы заранее подготовились к зимней кампании, то фактор внезапности был бы утерян, и начало войны могло быть совсем другим. Сталину и в голову не приходило, что план "Барбаросса" будет рассчитан только на шесть недель.
— Откуда вам это известно, Рейнхард? — встрепенулся Гитлер.
— Все очень просто, мой фюрер, — кивнул Гейдрих, — за первые месяцы войны наша армия взяла в плен большое количество большевистских старших командиров и генералов. Кроме того, по долгу службы я постоянно должен был знать, что именно интересует противника. У меня накопилось достаточное количество материала, чтобы подтвердить сказанное ранее.
— Хорошо, — кивнул Гитлер, — Только вот что получается: не подготовились — плохо, и подготовились — тоже плохо. Запомните, Рейнхард, искусство правителя — это выбирать меньшее из двух зол. Большим злом была бы позиционная война на линии Сталина.
— Да, мой фюрер, — прищелкну каблуками Гейдрих, — я запомню это.
Гитлер пожал Гейдриху руку, — Все, Рейнхард, идите, я надеюсь, что вы и ваши люди сумеете покончить с этим Бережным. Только не пытайтесь там состязаться с новыми самолетами большевиков. Геринг недавно жаловался мне, что теперь они все чаще и чаще встречаются, причем, как раз в полосе группы армий "Центр". Наши люфтваффе совершенно не могут с ними ничего поделать.
— Мой фюрер, командование люфтваффе, наконец, раскинуло своими заплывшими жиром мозгами, и приказало рассредоточить самолеты по небольшим аэродромам. Теперь аэродромы на 3–6 бомбардировщиков и 4–8 истребителей не подвергаются ударам с воздуха — слишком мелкая добыча это для русских "Хищных птиц". Это хорошо. Зато плохо то, что теперь у люфтваффе не хватает аэродромных служб, средств связи, и охранных частей. У меня есть вполне достоверные сведения, что на такие небольшие аэродромы стали активно нападать партизаны. Что же касается лично меня, то я просто храбрый человек, а не самоубийца, и не полезу в драку, если этого можно избежать…
— Рейнхард! — воскликнул Гитлер, — Я запрещаю вам садиться за штурвал самолета на Восточном фронте. Нарушить мой запрет вы можете только в том случае, если на земле будет опаснее, чем в небе. Ваша главная миссия — генерал Бережной, а не состязания с русскими асами. Когда вы вылетаете?
Гейдрих склонил голову, — Мой фюрер, ваш приказ будет выполнен. Я немедленно лечу в Берлин, и в течении завтрашнего дня соберу необходимых людей. Уже завтра вечером мы вылетим в Варшаву, с таким расчетом, чтобы взлетев оттуда утром шестого, к вечеру добраться до Смоленска.
— Ступайте, Рейнхард, — сказал Гитлер, дружески похлопывая по плечу начальника РСХА, и тем самым давая ему понять, что аудиенция окончена, — И как всегда, возвращайтесь только победителем. Если вам что-то надо — берите это. Все что угодно. Скажете, что я приказал. Ради победы ничего не жалко. Я с нетерпением буду ждать ваших сообщений.
Четким шагом обергруппенфюрер СС Рейнхард Гейдрих вышел из кабинета. Мысли его были уже далеко. Ему предстоит собрать команду, какой еще не было в истории немецкой разведки. Фюрер прав, в любой момент на Восточном фронте может разразиться гроза. В тот раз генералу Бережному хватило всего восьми дней, чтобы после операции в Крыму подготовиться к рейду по тылам Клейста. Это значит, что сейчас Сталин в любой момент сможет бросить его против фон Клюге. Неделя, максимум две, и на Восточном фронте случится очередной кошмар, на этот раз с группой армий "Центр". Надо спешить. Необходимо разгадать направление главного удара противника, и точные его силы. Лишь тогда появится шанс свести потери к минимуму.
Даже самому себе Рейнхард Гейдрих боялся признаться в том, что чувствовал интуицией профессионального разведчика — русских не удалось повергнуть наземь с одного удара, и теперь война фактически проиграна. Русские умеют вести затяжные войны. Вся их история от татаро-монголов и до наших дней — это одна сплошная затяжная война. Весь вопрос в том, насколько Рейху удастся оттянуть неизбежный конец. Но о таком было страшно даже думать, а уж высказать такие мысли вслух — боже упаси. Не поможет ни мундир СД, ни симпатии фюрера. Партайгеноссе — это такие хищники, что сожрут, и не поморщатся.
Генерал майор танковых войск Катуков вошел в барак, служивший нашей бригаде столовой, и остановился, не понимая — куда он попал. Помещение было забито возбужденными веселыми бойцами и командирами, одетыми в полевую форму РККА, в черные тужурки моряков, и в незнакомое для Катукова, пятнистое обмундирование при погонах… Играла негромкая музыка — то ли хороший радиоприемник, то ли патефон.
Такое зрелище, да еще в феврале 1942 года, кого угодно бы удивило. Но, что поделаешь, праздник у нас сегодня — ровно месяц нашему боевому пути. Тут были не только выходцы из XXI века, но и те, кто принял вместе с нами первый бой в Евпатории и под Саками. Для присутствующих здесь капитана 3-го ранга Бузинова, майора Топчиева, капитана Борисова, и многих и многих бойцов и командиров, 4 января навсегда станет вторым днем рождения. В нашей истории все участники Евпаторийского десанта погибли. Те же, кто выжил в бою и раненым попал в плен, были расстреляны немцами на месте. Правда, не надо забывать, что сперва наши вырезали в Евпатории немецкий госпиталь…
Но, не будем сегодня об этом. В новой истории, которая вот уже ровно месяц развивается своим, немного фантастическим путем, Верховный приказал создать Отдельную тяжелую механизированную бригаду из всех частей, участвовавших в Евпаторийском десанте. Так что это и их праздник. А товарищ Катуков должен был приехать к нам в расположение завтра утром. Их 1-ю гвардейскую танковую бригаду вывели с фронта примерно одновременно с нами — 25 января. Выяснилось, что и расквартированы они по соседству, в десяти километрах от нас. Планирование "Молнии" продвигается своим чередом, и сегодня утром я имел с товарищем Сталиным короткий телефонный разговор на эту тему. Я получил разрешение на подключение 1-й гвардейской танковой бригады к процессу подготовки. А то, придет час, и выяснится, что бригаду Катукова готовили не к тому, а к совсем другому. Если уж я отвечаю за "Молнию", то позвольте, товарищ Сталин, и товарища Катукова ввести в курс дела. Вождь позволили, и даже, провели с коллегой профилактическую беседу по телефону. Представьте, что вы всего лишь командир танковой бригады, хоть и гвардейской, пусть и очень успешной, а потому гвардейской, а тут вам звонит сам "товарищ Иванов"? У некоторых от такого и кондрашка может хватить.
Правда, приказ был всего лишь приехать в нашу бригаду "для обмена опытом"… Я, со своей стороны, написал записку с приглашением и приложил к ней пропуск. Я-то думал, что товарищ Катуков посетит нас завтра с утра, но видно Виссарионыч так раздраконил в нем любопытство, что он примчался, на ночь глядя. Надо выручать человека, а то еще убежит.
Я похожу и представляюсь ему, — генерал-майор Бережной Вячеслав Николаевич, командир Отдельной тяжелой механизированной бригады особого назначения из Резерва Главного командования…
— Генерал-майор танковых войск Катуков Михаил Ефимович, командир 1-й гвардейской танковой бригады, — в свою очередь представляется мне гость, — Вячеслав Николаевич, — Катуков крепко пожал мою руку, — не могли бы вы мне объяснить, что тут происходит?
— Михаил Ефимович, а что тут объяснять? — я взял генерала под руку, — Сегодня ровно месяц с начала нашего боевого пути. Так, что происходит стихийный народный праздник. Неужто, "товарищ Иванов" вам даже не намекнул — кто с вами будет обмениваться опытом?
Катуков пожал плечами, — Нет, Вячеслав Николаевич, "товарищ Иванов" сказал, что мне все объяснят на месте…
— "Товарищ Иванов" — мудрый человек, — сказал я увлекая собеседника к своему столу, — такие сведения не для радио и не для телефона. Только при личном контакте, и никак иначе. А насчет объяснений…
Вот, товарищ генерал-майор танковых войск, позвольте представить вам нашего начальника особого отдела, комиссара госбезопасности 3-го ранга Ису Георгиевича Санаева. Герой боев под Павлоградом, вместе с арьергардным батальоном НКВД удерживал железнодорожный мост через реку Самара, пока наши ударные части не вскрыли немецкий фронт в районе Барвенкова, благодаря чему конно-механизированный корпус маршала Буденного сумел в три дня преодолеть путь от Северского Донца до Павлограда. Вот, наш дивкомиссар, Брежнев Леонид Ильич, в боях под Краматорском личным примером воодушевлял бойцов, поднимая их врукопашную. Там он заработал вот этот шрам от скулы до уха, и свою первую Звезду Героя Советского Союза. Так что, Михаил Ефимович, вы не сомневайтесь, господ тут нет, одни товарищи…
В этот момент Санаев незаметно для Катукова подозвал меня к себе, — Вячеслав Николаевич, — шепнул он мне на ухо, — вариант два.
"Вариант два" означал, что товарищу Катукову я могу озвучить всю информацию о нашем происхождении, кроме той, которая касается краха СССР, и сомнительного, с точки зрения материализма, способа нашего переноса в прошлое. Зачем лишний раз смущать малых сих.
Мы попали в прошлое в результате случайного сбоя при ударе молнии в аппаратуру противорадарной маскировки. — Все!
К примеру, "вариант Один" приказывал раскрыть всю информацию полностью. А "вариант Три" объяснял нашу технику штучной сборкой в секретных лабораторий НКВД. Так что…
— Таможня, Михаил Ефимович, а точнее, особый отдел, дал добро, — я повернулся к Катукову, — так что, садимся за стол, раз уж вы приехали в такой час, и начинаем беседу. Серьезную беседу. Народ на лавке немного уплотнился, и мы с Михаилом Ефимовичем втиснулись аккурат… Ага, между Брежневым и Санаевым. Первым делом я набулькал Катукову медицинскую норму в "писят" грамм. Слишком человек напряжен. Со стопки он не опьянеет, а вот зажатость уйдет, говорить будет легче.
— Значитца так, — сказал я, протягивая стопку генералу, — давайте выпьем за знакомство, и перейдем на "ты".
Люди, мы, товарищ Катуков, не здешние. Ты помолчи, и на погоны не косись. В смысле, не из другой страны, а из другого времени, из 2012 года. Хочешь — верь, а хочешь — нет. А погоны в нашем прошлом товарищ Сталин через год от этого момента ввел, так что про отсутствие "господ" я не соврал. Тут, наверное, все по другому уже будет, но это сейчас к делу не относится… Сразу говорю, в войне мы победили… 2 мая 1945 года наши войска взяли штурмом Берлин, а уже 9 мая фашистская Германия капитулировала. Кстати, 1-я гвардейская танковая армия, которой командовал генерал-полковник Катуков захватила берлинский аэродром Темпельхов и Ангальтский вокзал. Но, как говорится, победы бывают и пирровы. Если мы победили в Великой Отечественной войне, то американцы выиграли Вторую Мировую. Образовавшийся после войны соцлагерь примерно вдвое уступал по промышленной и военной мощи американцам и их сателлитам. Новой войны не случилось, потому что уже было изобретено оружие ужасной разрушительной силы. Одна бомба могла стереть с лица земли целый город, или даже небольшую страну. Единичная мощность таких зарядов исчислялась сначала десятками тысяч, а потом и миллионами тонн тротила. Ущерб от подобной войны был для буржуев неприемлем. Больше тебе ничего сказать не могу, но ситуация у нас дома зашла в тупик. У нас качественные преимущества советского строя, а у них контроль за ресурсами трех четвертей планеты.
— Погоди, погоди, — остановил меня Катуков, — ты говорил про две трети?
— Две трети — это только промышленная мощь. — ответил я ему, — Вот, к примеру Африка, контролируется европейскими колониалистами, промышленной мощи не имеет, а вот ресурсов там хоть отбавляй. То же самое и другие недоразвитые территории. Промышленная мощь капитализма в наше время, это, грубо говоря — США, Япония и Европа, западнее реки Эльба. Соцлагерь — это СССР, восточная Европа, Китай, Северная Корея и Вьетнам. Из них серьезная промышленность есть в СССР и нашей половине Германии. Все.
— И что дальше? — заинтересовался Катуков, налив себе еще "писят" грамм.
— А дальше, "товарищ Иванов", когда узнал обо всем этом безобразии, поставил задачу, чтобы СССР не только победил Гитлера, но и выиграл Вторую Мировую войну, как таковую. И то, что мы уже проделали за этот месяц, это часть выполнения поставленной нам задачи. В нашей истории Крым не был освобожден в январе сорок второго года, а все десанты погибли. В нашей истории танковая группа Клейста не была окружена, а Барвенково-Лозовская операция не решила ни одной стратегической задачи, и оказалось напрасной тратой резервов. И сборную панцеркампфгруппу Гудериана никто не разгромил во встречном бою.
Вон, Михаил Ефимович, видишь того молодого командира кавказской внешности? Это гвардии капитан Бесоев, начальник разведки нашей бригады. Это он со своими бойцами перед самым началом боя под Чаплинкой, взял за мягкое место генерала Гудериана вместе с его штабом. И ведь, что характерно, заставил смотреть, как танкисты гвардии подполковника Деревянко, перемалывают его группировку в мелкую муку…
Вон, обрати внимание, гвардии майор Рагуленко, его механизированный батальон ночью ворвался в Барвенково, где располагался штаб 17-й армии вермахта. Они там так побуянили, что тело генерала Гота не обнаружено до сих пор… Про окружение Клейста я молчу. Ради этого вся операция и затевалась… Это пока только начало… А теперь о том, почему ты здесь. Следующую операцию такого типа сейчас разрабатывают мои штабисты, и особая группа офицеров Генштаба.
Катуков посмотрел мне в глаза, — Моя бригада в ней тоже задействована?
— Да, Михаил Ефимович, — так же твердо ответил я ему, — и более того, мы с тобой должны будем… Как тебе это сказать… В общем, согласованность наших действий должна быть такая, чтобы все было, как по нотам. Поэтому и опытом мы должны обменяться, и бригаду твою придется доукомплектовать под поставленную задачу.
Давай так — о делах мы с тобой поговорим завтра с утра — сейчас в парк все равно идти бессмысленно. Что тут у нас и как, лучше растолковывать на наглядных примерах. Ехать обратно тебе тоже не надо — слишком поздно. Водителя твоего сейчас накормим, переночует он у комендачей. Для тебя тоже место в "гостинице" выделим, там между прочим интересные для тебя люди живут: Грабин, Астров, Шашмурин, Чупахин, Трашутин…
Катуков помотал головой, — Впервые слышу эти фамилии, товарищ Бережной, ну-ка просвети?
Я вздохнул, — Грабин — это вон тот дядя, с квадратным и сердитым лицом римского легионера. Он конструктор танковых, и не только танковых пушек. По крайней мере, на Т-34 и КВ стоят его изделия. Астров — это конструктор самоходки СУ-76 и легкого танка Т-60. Он тоже где-то здесь, но я его сейчас не вижу. Шашмурин — это конструктор средних и тяжелых танков… У вас его пока еще не знают, но он сделает так, что КВ забегают, как легкие "бэтэшки". Чупахин с Трашутиным — конструкторы дизеля В-2… - я задумался, — Если интересно, поговори с ними, лишним не будет. А то до товарищей ведь крайне редко доходят "вести с полей", отчего они, бывает, чудят не по детски.
— Хорошо, завтра так завтра, — тряхнул головой Катуков, — очень хочется взглянуть на танки, которые прошли через Гудериана как раскаленный нож через масло. Я с этим гадом в свое время столько намучился.
А сейчас, Вячеслав Николаевич, скажи мне, что это за прекрасная незнакомка со знаками различия военврача 2-го ранга, которая смотрит на нас таким строгим взглядом?
Я улыбнулся, — А это, Михаил Ефимыч, моя "половинка", жена Алена. Ты не подумай, не ППЖ, а самая законная. Вон, Леонид Ильич нас лично расписывал, по всем правилам. Да, чего хочет женщина, того хочет Бог. Одну минуту… — я подозвал к себе подполковника Деревянко, — Николай Владимирович, перед тобой генерал-майор танковых войск Михаил Ефимович Катуков, тот самый, настоящий. Ты же у нас главный танкист. Расскажи ему во всех подробностях, как ты под Чаплинкой отрихтовал "шустрого Гейнца". Обменяйся опытом встречного танкового сражения и глубокого рейда.
Потом покажи товарищу генерал-майору, где проживают конструктора. Морозов съехал, так что койка его свободна. Пусть дежурный с интендантом выдадут белье и прочее, все как положено. А я пойду, побеседую с начальником нашей медицинской службы, может, скажет чего интересного?
Вот и снова я в столице Советской России. Только мое нынешнее путешествие в Москву не было похоже на то, которое я совершил летом 1941 года. Большую часть суточного перелета над Арктикой я тогда пробыл в хвостовом отсеке летающей лодки "Каталина", в кресле пулеметчика. Слава Богу, что меня не заставили тогда вести наблюдение за воздухом, и стрелять из пулемета. Продрог я тогда качественно, и был еле жив, когда наша летающая лодка приводнилась в Архангельске.
В этот раз мой маршрут был более комфортным, но и более долгим. Четырехмоторный бомбардировщик В-24 "Либерейтор" с несколькими промежуточными посадками доставил меня в Москву через Аляску, Камчатку, и всю Сибирь. Я даже не упомню все те города, в которых мы совершали посадку. Маршрут через Лондон в связи с последними изменениями в британской политике был сочтен неуместным. Это дело только между нами и Советами.
Зимой русская столица выглядела так же величественно-прекрасно, как и летом. Я отметил лишь то, что по сравнению с прошлым годом москвичи стали выглядеть не такими озабоченными, как летом 1941 года. По всей видимости, это было связано с поражением немцев под Москвой и на юге России. Кстати, как мне сказали перед вылетом, активность немецкой авиации над Британией тоже упала. Вероятно, сказались большие потери люфтваффе на Восточном фронте. Встречавший меня на аэродроме в Москве 2-й помощник посла Льюэллин Томпсон шепнул на ухо, что его данным немецкое военно-морское командование весьма встревожено прорывом из Черного моря в Средиземное, а оттуда — в Атлантический океан, эскадры русских кораблей. Самое удивительное заключалось в том, что часть этих кораблей шла под военно-морскими флагами СССР, а часть… под флагами царской России. Объяснения такому феномену пока не получены.
Из американского посольства, расположенного в двух шагах от Кремля, в Китай-городе, я отправил в советский МИД просьбу о встрече со Сталиным. Помимо всего прочего, в этой просьбе говорилось о том, что я привез с собой послание мистеру Сталину от президента Рузвельта, которое я должен вручить адресату лично. Ответ из советского МИДа пришел в тот же день через несколько часов. Сталин назначил мне аудиенцию на следующее утро.
Советский вождь поздоровался со мной, и пожал мне руку коротко, твердо и любезно. На правах старого знакомого он поинтересовался моим здоровьем, и приветливо улыбнулся, узнав, что боли в прооперированном желудке меня уже не так сильно беспокоят.
Я передал Сталину личное послание президента Рузвельта с приложенным к нему русским переводом. Советский вождь, извинившись, отошел в сторону, и внимательно прочитал письмо. Потом вопросительно посмотрел на меня, и произнес своим низковатым твердым голосом,
— Итак, мистер Гопкинс, я готов дать вам все возможные разъяснения по поводу обстановки, сложившейся на советско-германском фронте. Что вас интересует в первую очередь?
— Мистер Сталин, начал я, — нас очень удивили и обрадовали известия о славных победах ваших войск над войсками противника в Крыму и на юге России. По нашим данным, во многом такому благоприятному для вас развитию событий способствовало появление новых советских кораблей, обладающих мощным оружием, и авианосца. Кстати, ни в одном из военно-морских справочников я не встречал упоминания о том, что в СССР идет строительство авианосца…
— Мистер Гопкин, — сказал Сталин, при этом хитро прищурившись, — сие означает в первую очередь лишь то, что мы умеем хранить военные и государственные тайны. Не более того. А корабли, о которых вы говорите, построены в России. Кстати, вас, наверное, интересует то, что на некоторых кораблях поднят дореволюционный флаг российского флота…
Я, внимательно слушавший Сталина, кивнул, когда мне перевели последнюю его фразу…
— Так вот, — продолжил Сталин, — в этом нет никакого секрета. Просто мы решили вернуть славные традиции старой русской армии и флота. Скажу больше, в самое ближайшее время выйдут Указы Президиума Верховного Совета СССР о введении в вооруженных силах погон в качестве знаков различий, командиры снова станут офицерами, а те военнослужащие, кто был награжден во время 1-й мировой войны царскими наградами, получит право на их ношение наряду с советскими наградами.
Я стоял потрясенный, не веря своим ушам. Значит ли все сказанное Сталиным, что СССР возвращается к тому, с чем так легко рассталась во времена Революции?
А советский вождь, улыбнувшись, посмотрел на меня, не спеша подошел к столу, повертел в руках свою знаменитую трубку и со вздохом положил ее обратно. Еще одна странность, неужели дядюшка Джо бросил курить? Не может быть!
— Мистер Гопкинс, — продолжил он, — я хочу сообщить вам, что прорвавшаяся в Атлантику советская эскадра направляется на Север, где она будет защищать караваны с грузами для СССР, идущими в Мурманск и Архангельск. Я думаю, что американские моряки там смогут более близко познакомиться с кораблями нашей эскадры.
— Мистер Сталин, — спросил я, — а эти корабли не приняли участие в недавно состоявшемся морском бою между английской и германской эскадрами, в ходе которого обе стороны понесли ужасающие потери?
— Нет, — коротко ответил советский вождь, — в этом сражении советские корабли участие не принимали. Как я уже сказал, у них была совсем другая задача. — При этом он опять с улыбкой посмотрел на меня, и я так и не понял, действительно ли было все так, как он сказал, или он мне чего-то недоговаривает.
— Мистер Сталин, — я задал ему новый вопрос, — мы были недавно опечалены неожиданной и странной смертью нашего коллеги по Антигитлеровской коалиции Уинстона Черчилля. Не повлияет ли его кончина на взаимоотношения между союзниками в борьбе с нацистами?
— Мы тоже очень скорбим о кончине сэра Уинстона Черчилля, — сказал Сталин, — при всех сложностях его характера, он был последовательным противником Гитлера. И я сомневаюсь, что мистер Эттли, который сменил мистера Черчилля у руля руководства Британской империи, сумеет так же решительно и твердо держать этот руль в своих руках, как делал это покойный.
Я сделал в уме заметку: Сталин, чуть ли не в открытую выразил сомнение в способности мистера Эттли сохранить верность обязательствам, данным союзникам Британии. Между прочим, такие сомнения были и у меня. Слишком уж он, как бы это сказать помягче, "договороспособный". Надо будет учитывать этот фактор во время дальнейших переговоров с советским вождем.
— Видите ли, мистер Гопкинс, — продолжил Сталин, — если говорить честно, то именно СССР в настоящее время несет основную тяжесть борьбы с гитлеровцами и их сателлитами. При этом мы ценим ту помощь, которую нам оказывают союзники. Именно для того, чтобы эта помощь поступала к нам своевременно и без потерь, мы и отправили на Север новейшие корабли Черноморского флота. Но нам бы хотелось, чтобы эта помощь была бы, если так можно выразиться, более целевой. Ведь часто к нам поступают образцы боевой техники, которые просто невозможно использовать на советско-германском театре боевых действий.
Взять, к примеру, английские легкие танки "Тетрарх". Нам предложили партию этих машин. Но мы отказались от них — машина абсолютно не приспособленная к нашим дорогам, со слабой броней, и 40-миллиметровой пушкой. А истребители "Харрикейн"? Они уже изрядно устарели, но те же англичане продолжают их присылать к нам.
— А к американской технике, присылаемой в СССР в качестве военной помощи, у вас есть претензии, — спросил я.
— Мы получили от вас ее слишком мало, — ответил Сталин, заглянув в один из листков, лежащих на столе. — Примерно треть от того, что было нам обещано. Нам хотелось бы, что ленд-лиз был бы, так сказать, "управляемый". То есть нам присылали утвержденную нами номенклатуру грузов в утвержденном нами количестве. И еще, помимо поставок военной техники, горючего и продовольствия, мы бы хотели покупать у вас заводы по производству автомобилей и другой техники "под ключ". Мы согласны оплачивать их строительство золотом. Думаю, что американских предпринимателей заинтересует наше предложение?
— Мистер Сталин, — ответил я, — ваше предложение, несомненно, очень привлекательное для наших бизнесменов, но вы не забывайте о том, что США ведет напряженную борьбу с японской агрессией на Тихом океане. А эта борьба требует огромных сил и средств. Наши заводы работают в три смены, чтобы обеспечить армию и флот США всем необходимым.
— Мистер Гопкинс, мы знаем о трудной для вас ситуации на Тихом океане. И мы готовы оказать вам всестороннюю помощь. Естественно, когда мы справимся с германской агрессией. Как глава СССР, я хочу сообщить президенту Рузвельту о том, что через несколько месяцев после окончания боевых действий в Европе, мы начнем войну с империалистической Японией. У СССР накопилось к ней немало счетов. Мы не желаем, чтобы и дальше на наших восточных границах был очаг агрессии.
Я чуть было не подпрыгнул от удивления. Лидер советской страны, которая в настоящий момент находится в весьма трудном, я бы даже сказал, смертельно опасном положении, делает такие заявления. Да, похоже, Сталин имеет в запасе какие-то сильные козыри, которые он еще не выложил на стол. Надо срочно сообщить о нашем разговоре Френки, а самому попробовать поискать дополнительную информацию о том, что же произошло в СССР со времени моего первого визита в эту страну.
Видимо заметив сомнение в моих глазах, дядюшка Джо добавил, — В ближайшее время мы организуем вам и вашей делегации экскурсию по местам боевой славы Красной Армии — в Подмосковье и на юг. Там вы сами убедитесь, какой сокрушительной силы удары научились наносить врагу наши войска. Потом мы с вами снова встретимся и поговорим.
Сердечно распрощавшись со Сталиным, я вышел из его кабинета, и поспешил к своей машине. Быстрее в посольство — надо срочно передать Президенту то, что я услышал сегодня в Кремле от советского лидера.
Генерал-майора Катукова я нашел в землянке, гордо именуемой "Наше КБ". Нашел в теплой компании с подполковником Николаем Владимировичем Деревянко, капитаном Маратом Азизовичем Искангалиевым, Николаем Федоровичем Шашмуриным и Иваном Яковлевичем Трашутиным. На столе перед ними стоял ноутбук, а рядом — кипа чертежей. Сбоку стола, никому не мешая, совершенно забытый остывал большой закопченный чайник литров на пять. Люди были заняты увлекательнейшим делом — они творили концепт нового танка, и тем заодно — саму историю.
— Здравия желаю, товарищи, — я повесил на гвоздь уже поднадоевшую мне папаху, — Как я понимаю, экскурсию по парку для нашего дорогого гостя успели провести и без меня?
— Здравия желаем, товарищ генерал майор, — одновременно вскочили Деревянко с Искангалиевым, — мы…
— Вы сделали все правильно, — я по очереди пожал руки всем присутствующим, — В конце концов, вы вдвоем разбираетесь в танках значительно лучше меня, — я повернулся к Шашмурину, — Николай Федорович, новый танк, новым танком, а вот, как у нас дела с установкой по закалке деталей трансмиссии по методу ТВЧ?
— Готовимся, товарищ генерал майор, — кивнул Шамшурин, — после звонка товарища Берии на нашем заводе все забегали, как наскипидаренные. Мы тут посоветовались на самом высоком уровне, и решили, что первую экспериментальную установку будем собирать прямо здесь, на базе полевого лагеря вашей бригады. Иначе мы можем не успеть с подготовкой к следующему вашему походу. Электрики уже тянут сюда временную ЛЭП.
— Ну, раз так, значит, все в порядке, — я сел за стол рядом с Катуковым, — Ну, что, Михаил Ефимыч, посмотрели вы нашу технику и, наверное, поняли, почему мы без танковых засад обошлись, а просто и без затей врезали Гудериану в лоб.
— Понял, — повел плечами Катуков, — вот товарищ подполковник сказал, — он кивнул в сторону Деревянко, — что PzKpfw IV с острия немецкого клина они вымели минут за пять.
— Так и есть, даже быстрее, — кивнул головой наш главный танкист, — причем, с такой дистанции, что немецкие танкисты нас только матом могли крыть.
— Товарищи, — посмотрел на нас Катуков, — я, похоже, чего-то не понимаю. Зачем нам абсолютно новый танк, если вот, товарищ Деревянко говорит, что у нас все хорошо?
— Это не у нас все хорошо, товарищ генерал майор танковых войск, — спокойно сказал Николай Владимирович, — это у немцев пока все плохо. Они-то, бедолаги, думали разгромить СССР одним ударом, и пройти парадным маршем по Красной площади. Дальше у них была по плану война с Англией и США, а там мощные танковые войска не нужны, там нужен флот и авиация. Вот Гитлер и приказал своим конструкторам свернуть все работы по танкам, мол, все — хватит.
А в ноябре-декабре 1941 года стало ясно, что факир был пьян и фокус не удался, и война будет затяжной. Вот уже пару месяцев немецкие танковые конструктора спущены с цепи, и лихорадочно ищут свой ответ на наши танки, Т-34 и КВ. А тут еще мы в Чаплинке показали им свою новинку — Т-72, и теперь они озадачены еще и этим вопросом. Я могу вам рассказать, как в нашем прошлом, в июле 1943 года 5-я гвардейская танковая армия пошла в самоубийственную атаку на окопавшийся в курских степях танковый корпус СС. Т-34, который мы сейчас имеем, своей 76-мм пушкой брал немецкие тяжелые танки Т-VI "Тигр" в борт с 300 метров, а немецкая 88-мм пушка, установленная на "Тигре" поражала Т-34 в лобовую проекцию с 1200 метров. Потери были страшные, армия понесла огромные потери — где-то около 2/3 от списочного состава людей и боевой техники. Правда, и немцы не продвинулись вперед ни на шаг. Но это была уже совсем другая история. Если мы не хотим повторения подобных атак, то нам надо к этому заранее подготовиться. Товарищ Сталин в курсе проблемы, и дал задание нашим конструкторам, чтобы немецкие генералы лихорадочно искали ответы на наш вызов.
— Все это правильно, Михаил Ефимович, — завершил я дискуссию, — теперь давайте пойдем и посмотрим, какой вопрос мы будем задавать примерно через полгода немецким танковым генералам?
Шашмурин покосился на меня, и вздохнул, — Товарищ Деревенко говорит, что таким вопросом может стать разработанный в вашем прошлом в самом конце войны танк Т-44. Масса 32 тонны, торсионная подвеска, монолитный лобовой лист, поперечное расположение двигателя, литая башня и пушка от 85 до 122 мм.
— Да, все правильно, — подтвердил я, — именно так эта машина и называлась. Теперь напомню еще несколько условий, поставленных товарищем Сталиным. Во-первых, переход с Т-34 на Т-44 не должен привести к уменьшению валового выпуска танков, поэтому машинокомплекты Т-44 должны быть максимально совместимы с со своим предшественником.
Во-вторых, с Т-44 должны быть совместимы самоходное орудие ПТО калибром 100-мм, самоходная гаубица калибром 122-мм, и самоходные автоматические установки ПВО 4х23-мм или 2х37-мм.
— Вячеслав Николаевич, — сказал мне Шашмурин, — над самоходными артсистемами мы уже думали. И поскольку все они должны иметь заднее расположение боевого отделения, то у меня есть предложение — спроектировать универсальное шасси, на которое при необходимости можно будет монтировать специализированные башни. Главное, чтобы у них совпадал диаметр погона.
Подполковник Деревянко почесал в затылке, — Добавьте в этот список многоцелевой легкобронированный тягач для прицепных артсистем крупного калибра. Если я не ошибаюсь, то ваше шасси в безбашенном варианте запросто потянет даже такую бандуру, как Б-4.
Шашмурин кивнул, а я подвел итог дискуссии, — Ну вот и хорошо. Михаил Ефимович, — посмотрел я на Катукова, — если у вас нет возражений против предложенных нашими специалистами идей, пойдемте порешаем проблемы не столь вселенского масштаба. Не будем мешать товарищам, они создадут эскизный проект и без нас. Пойдемте ко мне, обсудим вопрос доукомплектования и переформирования вашей бригады.
Катуков встал, — Вы правы, Вячеслав Николаевич, наша бригада понесла в боях под Москвой большие потери, а это значит, что перед предстоящей серьезной операцией переформирования и доукомплектования не избежать. Только вот…
Понимая, что сейчас Катуков спросит о будущей "Молнии", я увлек его к выходу, — Михал Ефимыч, — прошипел я ему в ухо, — о том что, где, когда и как — знают только Верховный Главнокомандующий, я, мой начштаба и группа специально отобранных генерал-лейтенантом Василевским офицеров Генштаба. Все! Чем меньше знаешь, тем крепче спишь, и дольше живешь. Могу сказать одно, операция будет крайне серьезной, куда серьезнее, чем наша прогулка по югам. Так что пойдем в мою землянк, у и под настоящий кофе подумаем о том, как бы нам, используя ту технику, что серийно выпускается в СССР, если не уровнять, так хотя бы сделать сопоставимым наш бронетанковый потенциал и потенциал противника…
После нескольких часов споров и размышлений, мы пришли к следующей структуре для 1-й гвардейской танковой бригады: батальон тяжелых танков, состоящий из 10 КВ-2 и 20 КВ-1. Два батальона средних танков, каждый по 30 Т-34. Рота разведывательных легких танков — 10 БТ-7 и разведрота. Мотоциклистов зимой не надо, а вот летом лишними они не будут. Мотострелковый батальон на трофейных полугусеничных тягачах — тридцать штук в исправном состоянии в подмосковных завалах трофейной фрицевской техники найти можно. Самоходный артдивизион на астровских СУ-76. Их уже выпускают, и с нашим первоочередным снабжением мы вполне можем их получить. Разумеется, рембат и автобат для своевременного восстановления техники и снабжения бригады всем необходимым.
Пока все, составим заявку, и сегодня вечером я отвезу ее Верховному. Планы боевой подготовки Михал Ефимыч обсудит с подполковником Деревянко. Времени в обрез, пусть об этом знаем только мы с товарищем Сталиным, но до нчала операции осталось всего три недели. И если в нашей бригаде процесс сдвинулся с мертвой точки, то у катуковцев, считай что и конь не валялся.
Вождь большевиков сдержал свое слово. Не прошли и сутки с того разговора, а наша делегация уже бродит по полю битвы под Чаплинкой. Общее впечатление ужасное — в смысле, ужасное для немцев. Всюду трупы, трупы, трупы… Убитые одеты в серые шинели солдат вермахта, черные комбинезоны панцерваффе.
Ледяной ветер и низкая поземка, я зябну даже в теплом русском полушубке и меховой шапке. Эту одежду выдали всем членам делегации перед поездкой на фронт. В том тонком модном пальто и шляпе, в которых я прилетел из Вашингтона, я бы давно околел на таком ветру. А каково было немцам? Сопровождающий нас русский полковник Иванченко, заявил, что у Красной Армии пока еще не дошли руки до расчистки этого поля от трупов немецких солдат и обломков техники.
Видно, что полковник горд оказанной ему честью сопровождать нашу делегацию, и кроме того, он сам удивлен представшей перед нами картиной. Стоя на этом поле, я вижу, что дядюшка Джо совсем не блефовал — русские способны самостоятельно разгромить немцев, не за год, так за два точно. Наши же дела на Тихом океане совсем плохи, и все ресурсы идут туда. С каждым днем обстановка все хуже и хуже, проклятые джапы готовятся к высадке в Новой Гвинее, бои идут в джунглях Бирмы, пала Манила, и положение нашей армии на Филиппинах безнадежно, японские войска подступили к Сингапуру. Прекрасно обученная и фанатичная армия японского императора стоит уже на пороге Индии и Австралии. Мы, англосаксы, себе создали этого монстра, который, вкусив крови, обрушился на своих создателей. Вероломное нападение на русский флот в Порт-Артуре 9 февраля 1904 года стало прологом к "Дню Позора" 7 декабря 1941 года. Наши правители были слепы, как кроты, ведь, сколько волка не корми, он однажды вспомнит, что он хищник, и вцепится своими клыками в твое горло. Что мне докладывать Френки, когда мы вернемся в Москву?
Я пнул гусеницу сгоревшего немецкого танка. Когда-то он был обычным PzKpfw IVD, с короткой, как гаванская сигара, пушкой. А сейчас он всего лишь обгорелый кусок металлолома. Русский крупнокалиберный снаряд пробил лобовой лист и, пройдя через боевое отделение, выбросил исковерканный мотор через корму на закопченный снег. Чтобы мне сказали души тех пяти немцев, которых этот снаряд в мгновение ока отправил в лучший мир? Я горько усмехнулся. Что они могут сказать кроме самого простого, — Гарри, не связывайся с этими парнями. Да, они кажутся добродушными увальнями, любящими баню, водку и грудастых баб. Но, на самом деле это не так, Гарри, на самом деле, это люди-оборотни, по зову военной трубы превращающиеся в беспощадных берсерков. Не связывайся с ними, Гарри.
Деликатное покашливание отвлекло меня от общения с душами мертвых немцев. Я обернулся. Это был полковник Рендолл возглавляющий военную часть нашей делегации, — Сэр, мы можем говорить?
— Да, полковник, — кивнул я, — вы что-нибудь выяснили?
— Так точно, сэр! — ответил полковник, — русские довольно разговорчивы, а первый лейтенант Томпсон, мать которого родом из России, прекрасно говорит по-русски. Кроме того, сэр, мы с ним облазили все это чертово поле буквально на четвереньках.
— Слушаю вас, Рендолл? — сказал я, — Это поле просто подавляет своей монументальностью.
Полковник почесал гладко выбритый подбородок, — Сэр, со всей ответственностью могу заявить, дело тут не чисто.
— Что вы имеете в виду, полковник? — насторожился я.
— Вот смотрите, сэр, — мой собеседник кивнул на подбитый немецкий танк, возле которого мы стояли, — Этого парня приголубили из двенадцатисантиметровой танковой пушки.
— Полковник, а почему вы считаете, что пушка была танковой? — усомнился я, — У русских есть прекрасная пушка-гаубица примерно такого же калибра.
— Да, сэр, это так, но, — полковник Рэндолл кивнул в сторону русского села, — мы с Томпсоном облазили там все, и не нашли следов гаубичной батареи указанного калибра, выдвинутой на прямую наводку. Зато прямо по оси дороги мы нашли место, с которого велся огонь… Сэр, это или полноценный танк, или, по крайней мере, казематная самоходная пушка. Русские собрали гильзы, но подтаявший и окаменевший снег сохранил отпечатки.
— Вы уверены?
— Так точно сэр, уверен, — кивнул полковник, — Более того, Томпсон считает, что соплеменники его матери нарочно не стали затирать все следы, они хотят чтобы мы знали… сами. Помните, во вчерашнем фильме…
— В каком именно, полковник? — переспросил я. Дело в том вчера в посольстве мы смотрели два фильма, фактически на одну и ту же тему. Один был специально для нас доставлен из Кремля, и назывался "Разгром сводной танковой группы Гудериана", а другой был привезен на самолете из Анкары, его снимали сотрудники нашего посольства в Турции во время прохождения по Босфору русской эскадры.
— В первом, сэр, который о разгроме Гудериана. Там на мгновение мелькнула группа слишком уж необычных танков, — полковник пожевал губами, — буквально несколько кадров, и очень издалека. Такие низкие, широкие машины, со сплющенными башнями и длинноствольными пушками. А дальше оператор снимал, только, как один за другим вспыхивают немецкие танки. Сэр, я думаю, что это все-таки, дело рук "Старших братьев".
— Что за "старшие братья", Джеймс?! — встрепенулся я, — Никогда не слышал о них!
Рэндолл вздохнул, — Это все мой начальник, сэр, генерал Билл Донован, это его гипотеза.
— Какая гипотеза, полковник, можно поподробнее? — неожиданно у меня закололо в боку, — Я тут в потемках должен разгадывать загаданные русскими ребусы, а армия скрывает от меня и президента какие-то сведения?
— Никак нет, сэр, ничего мы не скрываем, — полковник изобразил на лице маску оскорбленной невинности, — Просто мы немного лучше разбираемся в военных делах, чем гражданские. Удивителен не только этот показательный погром, который русские устроили джерри, удивительны все события, случившиеся в этих краях после 4-го января. Волосы дыбом встают, когда начинаешь понимать масштабы событий. Одно уничтожение всего люфтваффе на южном фронте за одну ночь представляет из себя величайшую тайну и величайшее чудо. Знаете, что русские отвечают на этот вопрос? Что, мол, действовала Авиагруппа Особого Назначения Резерва Ставки Верховного Командования.
Потом Гудериану не повезло на этом поле лоб в лоб встретиться с тяжелой механизированной бригадой, того же особого назначения из резерва той же Ставки. Через Босфор в Средиземное море, потом в Атлантику вышла Эскадра того же Особого Назначения… Сэр, это все внешнее, но русские со своим плановым хозяйством тяготеют к порядку и классификации. Что может быть общего между флотской эскадрой, авиационной частью и механизированным соединением, маркированными буквами ОСНАЗ РГК?
— Не знаю, полковник, — пожал плечами я, — просветите.
— Общим может быть назначение и, — полковник поднял вверх палец, — …происхождение.
— Хорошо, — кивнул я, — И, кстати, вы до сих пор ничего не сказали про этих ваших "братьев".
— Сэр, — как-то странно посмотрел на меня полковник, — "Старшие братья" — это и есть ответ на вопрос с происхождением. Как считает мой начальник, люди, сотворившие все эти военные чудеса, не принадлежат нашему миру, и пришли извне. До 4-го января этого года такие люди, как контр-адмирал Ларионов, или генерал-майор Бережной, просто не существовали. Но факт, что сейчас они есть, а мистер Ларионов даже назначен командующим Черноморским флотом вместо несчастного Октябрьского. К тому же совершенно точно, что корабли, идущие сейчас на Север под андреевским флагом, на русских верфях не строились, и Черноморские проливы не пересекали. За это сэр, наша служба может ручаться. Из какого "извне" они пришли — это уже другой вопрос. Можно сказать только одно, по сведениям, имеющимся у нашей службы, пришельцы искренне считают себя русскими. И более того, местные русские их за таковых признают.
— Полковник, пришельцы извне, это понятно, — я пожал плечами, — теперь следующая задача вашей службы узнать- откуда именно. Но, скажите, почему именно "Старшие братья"?
Сэр, представьте себе, что вы мальчик, которого постоянно обижает банда малолетней шпаны с соседней улицы. Бьют, отнимают карманные деньги, по всякому унижают. Каждый из них не сильнее вас. Но их много, а вы один, и поэтому они делают что хотят. И вот, отслужив в армии, предположим, в морской пехоте, в отчий дом возвращается ваш старший брат. Уличная шпана ведет себя нечестно, нападая толпой на одного, и ваш старший брат начинает выравнивать шансы.
— Деритесь честно, — говорит он, ломая ноги главарю банды, который, все время ходит с кастетом, — Мой кастет, — говорит он, — в два раза тяжелее вашего.
Хороший старший брат не будет драться вместо младшего, он просто приведет ситуацию к такому состоянию, что младший сам сможет справиться с проблемой. Но, не стоит его злить, потому что тогда может появиться и дробовик, и автомат Томпсона. С таким старшим братом и его семьей лучше жить на разных улицах, сэр, и раскланиваться при встрече. Теперь вы поняли, сэр, почему именно мы назвали их "Старшими Братьями"?
— Понял, Джеймс, — я задумался, — И вы считаете, что небольшая группка людей, пусть даже очень умных и хорошо вооруженных, в состоянии изменить всю ситуацию на Восточном фронте?
— Сэр, исходя из сил, примененных в Евпаторийском десанте, и возможной численности команд кораблей, их немного — три, возможно две тысячи человек. Боеприпасы у них когда-нибудь закончатся, а техника придет в негодность. Все это действительно так, но, — полковник наклонился к моему уху и продолжал вполголоса, — Но, черт его знает этих русских, нам их никогда не понять. Вот Томпсон иногда простой американский парень, а иногда я не знаю просто, что с ним делать…
Нам известно, что при высадке в Евпатории численность их наземного отряда едва превышала шестьсот человек. Сейчас в той самой бригаде больше трех тысяч. Мой генерал считает, что сейчас людей, которых можно было бы назвать "старшими братьями", значительно больше, чем было в самом начале. Возможно, что не каждый русский способен стать "старшим братом", но они не испытывают проблем с обучением неофитов. Успех их последних действий на юге подтверждает эту мысль.
Последовательный рост масштаба операций, требует такого же увеличения числа вовлеченных людей, и при этом каждый раз они достигают успеха. Немцы — противники серьезные, и случайностью это быть не может. Мы думаем, что к сегодняшнему моменту кроме нескольких десятков тысяч рядовых бойцов и командиров в число новообращенных "старших братьев" входят такие люди, как генералы Василевский и Рокоссовский, глава НКВД Берия, адмирал Кузнецов, и многие другие, которые уже инициированы, но пока себя никак не проявили.
Кстати, о Кузнецове. Совершенно непохожий на современных русских иезуитский тактический ход, в результате которого его эскадра осталась в стороне, а в смертельной схватке сцепились подглядывающие за ним кузены, и охотящиеся на него джерри. Ничего личного, только бизнес. Я бы поставил мистеру Кузнецову "А" с плюсом за хитрость и сообразительность.
Как происходит сам процесс посвящения нам пока неизвестно, просто в один прекрасный момент на горизонте возникает новый "старший брат". А тех, кто не способны на такое превращение, отстраняют от командования и их арестовывает НКВД, которым руководит уже упомянутый Лаврентий Берия, — неожиданно он посмотрел на меня испытующим взглядом, — И кстати, сэр, лично встречаясь с дядей Джо, вы случайно не заметили ничего странного?
— Уппс! — мне неожиданно стало плохо, и я прислонился к обгорелому борту немецкого танка. В голове что-то щелкнуло, и те мелочи, которые раньше проскакивали мимо сознания, вдруг встали на свои места. Нет, несомненно, это был все тот же Сталин, но, во-первых, он бросил курить. Сумел бросить. Такому заядлому курильщику как он, легче бросить дышать.
Потом эти странные приборы у него на столе. Нечто напоминающее телефонный аппарат-переросток, и плоский черный ящичек, крышку которого дядя Джо закрыл при моем появлении. И самое главное было не в кабинете, самое главное в другом. Все эти стратегические и политические шаги последнего месяца: изменение стиля войны, отставка, а иногда и арест многих видных фигур, в основном придерживающихся крайне радикальных политических взглядов и одновременно примирение с белоэмиграцией.
Полковник придержал меня за руку, и я выпрямился, — Спасибо за откровенность, Джеймс, — сказал я осматриваясь по сторонам, — и хоть полная ясность еще не наступила, но все стало намного понятней. По возвращению в Москву я немедленно доложу ваши соображения Президенту. Теперь задачей вашей службы будет выяснить — откуда именно пришли к нам столь богатые талантами гости. Я думаю, что мир, в котором строят танки с двенадцатисантиметровыми пушками, и самолеты, против которых бессильно все люфтваффе, это не самое приятное для жизни место. И кстати, что означает: "жить с этими парнями на разных улицах"?
Полковник кивнул, — В разных полушариях сэр, я… — он всмотрелся куда-то мне за спину, в нагромождение обломков немецкой техники, сброшенной русскими на обочину шоссе, когда они освобождали проезд. — Сэр, что-то мой Томпсон, мчится сюда, как будто за ним гонится дюжина апачей с томагавками, неверное что-то случилось?
Я обернулся. Помощник полковника бежал по дороге, спотыкаясь с непривычки в этой русской обуви, именуемой "валенки". Если бы не они, то наши ноги давно бы превратились в кусок льда. Но бегать в этих валенках по утоптанному снегу, это все равно, что скакать на бешеной корове. Вот он повернул, огибая подбитый танк, и чуть не упал с непривычки, смешно взмахивая руками. Еще пара минут, и весь растрепанный, покрасневший и запыхавшийся первый лейтенант предстал перед нами.
— Эндрю, — строго сказал ему полковник Рэндолл, — сначала приведите себя в порядок, вы позорите нас перед союзниками. Потом четко и ясно доложите, ради чего вы устроили весь этот забег?
— Сэр, — сказал Томпсон, — Победа! — Только что московское радио сообщило, что генерал Клейст капитулировал вместе со всем своим штабом. Сопротивление немецкой группировки сломлено, массовая сдача в плен. В честь этого завтра вечером в Москве будет артиллерийский салют в двенадцать залпов…
Мы с полковником Рендоллом переглянулись. Лавина, сорвавшаяся с горы, набирала ход. Я на минуту задумался, — Эндрю, пойдите, соберите всю нашу журналистскую публику, только никого не забудьте, нам в Вашингтоне за них головы оторвут. А нашему доброму ангелу, мистеру Иванченко скажите, что мы желаем посмотреть места недавних боев в городе Сталино. В конце концов, нам было обещано показать все, что мы пожелаем увидеть. Ступайте.
Лейтенант убежал, а я посмотрел на полковника, — Знаете что, Джеймс, у меня вдруг возникло желание своими глазами взглянуть, как на победителей, так и на живых побежденных. Если повезет, то нашим писакам могут разрешить даже взять интервью у немецких пленных, и у советских солдат. Дядюшка Джо снабдил нас бумагой, способной проломить любые стены. Президент должен получить от нас с вами самую свежую и точную информацию. Возможно, что от этого зависит сама судьба Америки.
— Да, сэр, — кивнул полковник, — я тоже так думаю.
— Герр обергруппенфюрер, — толстый майор люфтваффе стоял перед Гейдрихом навытяжку, — мы не можем выпустить ваш самолет. Командира вашего истребительного прикрытия гауптмана Шмидта увезли в госпиталь. Наш врач считает, что у него аппендицит. Приступ начался прямо в воздухе, он едва дотянул до аэродрома.
Рейнхард Гейдрих с тоской оглядел заснеженное поле, на котором сиротливо стояли две "тетушки Ю" с его людьми, и восьмерка истребителей Ме-109F из состава авиакорпуса "Германия". По приказу фюрера они должны были сопроводить трехмоторные транспортные самолеты до Смоленска, и вернуться обратно.
— Проклятая страна, — подумал Гейдрих, — все не как в Европе. В Варшаве сейчас плюс пять тепла, зеленеет трава, и паненки ходят в легких демисезонных пальто. А тут — минус двадцать, ветер, снег, глушь. Bashka__7 для Spaces.ru Говорят, что в лесах даже завелись какие-то партизаны. Надо было срочно собрать лучших специалистов и самых опасных головорезов, чтобы долететь до этой дыры, и застрять из-за не вовремя заболевшего животом пилота гауптмана. Черт бы побрал этого формалиста! Но, видимо его предупредили о моем визите и хорошенько накрутили хвост, так что он теперь боится, как выпустить меня, так и не выпустить… Теперь придется ждать сутки, пока из Варшавы пришлют замену…
— Нет, так не дело не пойдет! — приняв решение, Гейдрих резко повернулся к коменданту аэродрома, — Значит так, герр майор, самолет гауптмана Шмидта поведу я лично. Я боевой летчик, прошел всю польскую компанию. Несите сюда свой журнал полетов, я лично напишу в нем, что беру ответственность на себя, находясь в здравом уме и трезвой памяти. И помогите надеть парашют, черт вас возьми.
Час спустя, "Тетушки Ю" и сопровождающие их истребители оторвались от заснеженного поля, и взяли курс на восток. В кабине одного из истребителей Ме109 вместо штатного пилота сидел обергруппенфюрер СС Рейнхард Гейдрих. Вслед им в эфир полетели радиограммы, предупреждающие командование люфтваффе и группы армий "Центр" о визите особо важного гостя.
День начался как обычно: утром — полевой лагерь, в полдень — штаб, вечером — опять полевой лагерь. Жизнь бьет ключом и, к счастью, не по голове. Слава всем богам и основоположникам марксизма-ленинизма — сегодня не надо ехать в Кремль.
Зато вчера вечером нас с конструктором Шашмуриным и генерал-майором Катуковым вызывали в Кремль к Верховному. Именно в такой комбинации. Вчера утром, после разговора с Катуковым, и еще одного — с Николаем Федоровичем Шашмуриным, я отправил с нарочным пакет в Кремль. В этом пакете была срочная заявка (надо было еще вчера!) на технику для пополнения 1-й гвардейской танковой бригады, и эскизные проекты будущего танка Т-44, самоходной платформы на его основе под гаубицу-пушку 122-мм, противотанковую пушку 100-мм, самоходные зенитные установки 2х37-мм и 4х23-мм. "Хитом сезона" был проект тяжелого БМП на той же базе, способного перевозить десять человек десанта, и вооруженного автоматической авиационной пушкой НС-45, которая была признана слишком мощной для авиации. Ну да, для авиации — это монстр. "Яшка" после очереди из этой пушки начинает буквально пятиться, а тряска при стрельбе такая, что только первые два снаряды летят в цель, а все остальные — на кого бог пошлет.
Но вот, на 17-тонной БМП эта зверюга будет вполне к месту, особенно если ей будут ассистировать два пулемета калибра 7,62. Но все это надо еще утвердить. На каких эскизах должна появиться надпись знаменитым красным карандашом "И-Ст", и лишь после того эскизы станут проектами…
Первое что спросил вождь, выложив на стол нашу с Катуковым заявку,
— А почему так мало просите, товарищи? Мы можем дать вам значительно больше.
— Больше и не надо, товарищ Сталин, — ответил я. — Наша промышленность пока не выпускает необходимые нам самоходные системы на гусеничном ходу. А разбавить парк колесной или прицепной техникой местного производства — это значит серьезно снизить мобильность необходимую рейдовым соединениям.
— Я вас понял, — Сталин положил руку на пачку листов с эскизами Шашмурина, — Вы имеете в виду именно эту технику. Согласен, впечатляет. — Он посмотрел на конструктора, — скажите, а почему среди предложенных вариантов отсутствует самоходная гаубица калибром 152-мм?
Николай Федорович встал, — Товарищ Сталин, 152-мм гаубицу планируется делать на базе тяжелого танка ИС, который еще подлежит разработке, то есть, фактически с нуля. Предложенная сейчас техника на 70–80 % совместима по узлам и агрегатом с уже выпускающимся танком Т-34, что ускорит, как проектирование, так и запуск в производство, и освоение в войсках.
Сталин прошелся по кабинету, — 70–80 % вы говорите? Да вы садитесь, товарищ Шашмурин, и не надо волноваться. Нам известны те сложности, которые создавало вашей работе ваше бывшее начальство. Не успеет закончиться ваша командировка к товарищу Бережному, как мы уже решим этот вопрос.
— Так точно, товарищ Сталин, — ответил Шашмурин, — Т-34 хороший танк, просто он немного неудачно скомпонован. Например, на нем нет возможности установить башню с длинноствольной пушкой калибром больше ста миллиметров, в этом случае смещение вперед центра тяжести станет просто неприличным. Подвеска Кристи тоже исчерпала свои резервы. Как мы уже знаем, в будущем все танки будут проектироваться с торсионной подвеской, которая при той же массе танка значительно надежнее, и не отбирает так много места у боевого отделения.
— Хорошо, — Сталин начал задумчиво перебирать эскизы, и его рука уже потянулась к красному карандашу, — за какое время вы сможете завершить проектирование, постройку опытного образца и испытание новой техники? Ну, и запуск в серию…
— Если будут свободные производственные мощности, то месяц-полтора на сборку и обкатку шасси, и в варианте танка и в варианте самоходной платформы. Потом еще месяц на сборку и испытание предсерийных машин.
— Хорошо, — кивнул вождь, — когда закончите свои работы по подготовке к рейду техники в бригадах товарищей Бережного и Катукова, то поедете на Сталинградский тракторный, чтобы там заниматься темой Т-44 и самоходных систем.
Я встал, — Товарищ Сталин, у меня предложение…
— Слушаю вас, товарищ Бережной, — кивнул вождь.
Я прокашлялся, — Товарищ Сталин, быть может лучше, направить группу товарища Шашмурина не на Сталинградский тракторный, который и без того загружен работой во восполнению потерь нашей армии в танках. Судостроительному заводу в Молотовске после начала войны был отменен заказ на строительство линкоров типа "Советский Союз", и сейчас они строят малые суда. В то же время оборудование, способное обрабатывать броневые листы, на нем простаивает. Я уже как то говорил, что судостроительные заводы могут взять на себя часть нагрузки по обеспечению нашей армии танками, в особенности такими, диаметр погона башен которых превышает имеющийся у Т-34-76.
— Интересный вариант, — задумчиво произнес вождь, — мы никогда не рассматривали судостроительные заводы, пусть даже и простаивающие, как площадки для производства танков, — он сделал пометку на листе бумаги, — Мы пошлем запрос, и если для того нет никаких технических препятствий, то воспользуемся ценным советом товарища Бережного.
Теперь дальше, к заботам сегодняшнего дня. — Сталин внимательно посмотрел на меня, — До того момента, когда бригады товарищей Бережного и Катукова будет находиться в полной боевой готовности, у нас осталось около двух недель. Товарищ Шашмурин, ваша установка по закалке деталей токами высокой частоты готова?
Николай Федорович кивнул, — Так точно, товарищ Сталин. По совету товарищей из будущего, походный вариант установки смонтирован на шасси двух грузовиков ЗИС-5, что обеспечит ее работу в полевых условиях. Сегодня днем, мы, можно сказать, провели пуско-наладочные испытания. А завтра приступим к работам по подготовке техники бригады товарища Бережного. Дальнейшие корректировки будут вноситься по ходу работ.
Сталин кивнул, и мы еще немного обсудили перспективы развития бронетанковой техники, тактику глубоких рейдов, и прочие нюансы предстоящих событий.
Атмосфера была приподнятой. Совинформбюро уже разнесло по стране весть о капитуляции группировки Клейста. Мы все, и выходцы из XXI века, и люди века XX, сделали это! Фактически это была Сталинградская операция, проведенная на год раньше, и с несравнимо меньшими потерями. Мы с Верховным понимали, что теперь нам предстоит последняя стратегическая операция в зимней кампании этого года, после чего, и мы и немцы будем вынуждены взять тайм-аут на время распутицы до мая-июня. Остальные присутствующие, пусть и не владели всей информацией в полном объеме, но чувствовали, то же самое.
Наверное именно поэтому, в самом конце разговора товарищ Сталин попросил Николая Федоровича сосредоточить свою работу не на танке Т-44, а на самоходных платформах. Лишние полгода на Т-34 для нашей армии некритично, тем более что у немцев "Тигры", "Пантеры" и прочий "зверинец" в массовом количестве появится только весной-летом 1943 года, и время у нас пока еще есть.
А вот в БМП и в самоходных зенитных и артиллерийских установках наша армия нуждается уже сейчас. Тогда же товарищ Сталин, видимо приняв окончательное решение, разрешил отвезти Михаила Ефимовича в штаб бригады, и ознакомить его с планом операции. Хотя, какой он Михаил Ефимович, это я его так называю про себя, исходя из того, что знаю то, что родился он примерно за полвека до меня. Вслух он просто Миша, а я для него скорее, наоборот, Вячеслав Николаевич. И это не только из-за того, что по прожитым годам я на пятнадцать лет его старше, но из-за моей славы "Пленителя Манштейна". Гудериана я, слава Богу, аккуратно уступил подполковнику Деревянко и капитану Бесоеву. Пропавший неизвестно куда Гот — это дела рук "хулигана-героя" подполковника Рагуленко. Сам немецкого генерала потерял, пусть сам и ищет. Надо ведь смотреть под гусеницы — кого ты там давишь.
Короче, приехали мы на штабную дачу, а там покой и благорастворение духа. Сосны до неба, птички чирикают, штабные кунги под усыпанной снегом масксетью стоят. Тишина, будто и войны уже нет. Только за домом кто-то дрова хакает — завтра суббота, а, значит, и баня будет, как положено. Прошлая суббота пришлась на тридцать первое января, штаб только выгрузился с эшелона, и прибыл в расположение. Но комендант дачи был уже наготове, сверху его тоже предупредили, что товарищи прибудут с фронта… Знаем мы, кто у нас такой заботливый — вождь и учитель, а остальные и не почешутся. Так что пока есть возможность, то надо пользоваться на всю катушку. Но не успели мы с товарищем Катуковым войти в дом и поздороваться, как прибегает начальник нашей службы радиоперехват — ТАМ он проходил по моей епархии, а ЗДЕСЬ я включил этих ребят в штат бригады и никому не отдал. Облезут. Немцы на свою "Энигму" надеются, и не понимают, что с нашими компьютерами эта "Энигма" все равно, что открытый текст. А на капитана смотреть страшно — лицо красное, сам весь в мыле. Ну, я и пошутил. Посмотрел на Катукова и сказал, — Миша, глянь, неужто к нам в гости сам Гитлер едет?..
— Не Г-гитлер, — заикаясь, проговорил капитан, — но тоже на "Г" — Г-гейдрих.
Катукову сия фамилия ни о чем не говорила, но вот я взволновался до невозможности и сделал охотничью стойку Гейдрих, да еще в сопровождении свиты для перевозки которой требуется две "Тетушки Ю" — хоть убейте меня, но дело пахнет большой пакостью. Этот человек не повезет берлинских шансонеток на случку в штаб группы армий "Центр". Это, или инспекция в связи с событиями на юге, либо какая-то пакость персонально в наш адрес.
Слава Богу, ВЧ-связь на этой даче есть. Так что первым делом был звонок в Кремль. Такие гости в дом, а Хозяин и не в курсе. Опять же, к счастью, не пришлось объяснять Хозяину, кто такой Гейдрих. Он его и сам прекрасно знал. По всем остальным вопросам наши мнения тоже совпали на 150 %. Неизвестно, чего тут этот Гейдрих забыл, но ничего хорошего для нас его визит не обещал. Мочить эти гниду надо, однозначно.
Согласился вождь и с тем, что единственная часть наших ВВС, которая с гарантией достанет Гейдриха — это особая авиагруппа, временно перебазировавшаяся на аэродром ЛИИ ВВС в Кратово. Получив санкцию "товарища Иванова" я немедленно позвонил туда. Гвардии полковник Хмелев сообщил мне, что авиагруппа в разгоне, Все Су-33 ушли бомбить авиабазу Банак в Норвегии. Скоро туда, совершив "суперкруиз" по Атлантике, прибудет эскадра адмирала Кузнецова. В таких условиях лучшее ПВО — это бомбовый ковер, раскатанный над их аэродромом. Все четыре МиГ-29К вернулись в Саки, и действуют с этого аэродрома в интересах Черноморского флота и Крымского фронта генерал-лейтенанта Рокоссовского. На аэродроме в Кратово остался — сирота-сиротой — лишь учебно-боевой Су-25УТГ, и два "курсанта", капитан Александр Иванович Покрышкин и, я чуть не упал со стула, подполковник Василий Иосифович Сталин. Я сунул трубку начальнику службы, радиоперехвата, и, сказав, — Объясняй! — отошел в сторону.
Бадан, бадан, бадан — как говорил один мой приятель. Вот и "советский принц" на горизонте нарисовался, да еще и в одной компании с лучшим советским асом все времен и народов. Александр Иванович, несмотря на имидж "апаша" и некоторую хулиганистость, мужчина серьезный. В аморалках и пьянках до упаду в нашей истории замечен не был. А Василий, конечно, узнал по своим каналам о существовании авиачасти невиданной престижности и, не мытьем так катаньем, перевелся туда. Кроме того, он ведь у нас романтик, выше, дальше, сильнее, быстрее… Может в этом мире Василий Сталин не останется в памяти людей, как бледная тень своего отца, и оболганный Хрущевым неудачник, а совершит что-то достойное своей фамилии. Да и Никишка, который его тогда сжил со света, уже покоится в могиле, а вождь, прочитав, что Василий не предал его памяти, предпочтя смерть, тоже может быть и переменит свое отношение к сыну. Тогда его перевод к Хмелеву в особую авиагруппу — это особая форма психотерапии.
Когда все необходимые данные радиоразведки были переданы в Кратово, и нам оставалось только ждать, я, приказав слушать эфир с утроенным вниманием, взял под руку Катукова, и направился в столовую. Уже наступило время обеда, и нам неплохо было бы перекусить. Я понимал, что если "Акела промахнется", то исправлять недоделки придется моим ребятам из группы капитана Бесоева, и разбросанным по смоленским лесам, как раз для таких случаев разведывательно-диверсионные группы десантников. Эти парни быстро учились, на глазах превращаясь в ночной кошмар вермахта.
Итак, завтра ровно месяц, как я сражаюсь в одном строю с потомками. Или, точнее, нет, я учусь сражаться как они, чтобы в любой момент заменить раненого или заболевшего пилота. Но, даже моя учебная лошадка Су-25УТГ, по своим техническим характеристикам на две головы превосходит все, что имеется у нас, у немцев, и американцев. Да, это штурмовик, ну и что?
Скорость — восемьсот пятьдесят на прямой — так меня ни один форсированный "мессер" не поймает. Кроме того, говорят, что ее "дубовые" штурмовые движки наилучшим образом подходят для копирования в наших условиях. Остается только молиться, чтобы товарищ Архип Люлька бросил маяться дурью, и приступил к копированию уже проверенных образцов. Я понимаю, что это не так интересно, как создавать свое, но нам, летчикам, такие движки нужны побыстрее и в большом количестве. Потому, что как только появится двигатель, товарищи Петляков, Яковлев, Микоян-Гуревич, Лавочкин, Туполев, Ильюшин, Сухой, наперегонки начнут делать под этот двигатель самолеты. А тогда у нас авиаторов наступит, как говорят потомки, "щастье". Я почему это говорю — все вышеозначенные товарищи сейчас в Кратово днюют и ночуют. Обмен опытом идет со страшной силой. Вы им, товарищ Люлька, только двигатель дайте, а уж дальше они сами.
А сейчас мы с напарником пока загораем на аэродроме, он еще зеленее меня, с нами всего три дня… остальные ребята сегодня вылетели в Норвегию, как они говорят, "на пальцах объяснять немцу политику партии".
Никак не могу привыкнуть к тому, что для них и 1000 верст не крюк. Объекты у них, то в Норвегии, то в Румынии, то в Восточной Пруссии. Напарник у меня, кстати, тоже не простой…
Но, обо всем по порядку… Прилетели мы в Кратово 31-го, нет, стоп, это ребята на 33-х Су прибыли тридцать первого января — у них дальности хватало не только до Москвы, но и до Мурманска. А я со своей каракатицей добрался до Кратово с промежуточной просадкой в Воронеже только утром первого февраля. В Воронеже, на аэродроме авиазавода меня хотели упоить вусмерть. У них перед тем немцы большой налет хотели сделать. Но случился облом-с у гансов. Сначала выяснилось, что через окрестности города по "зеленой улице", плотно, один за другим, идут железнодорожные эшелоны с частями мехбригады генерала Бережного. Зенитчики на "Панцирях" всыпали немцам для острастки. Потом, пока юнкерсы метались испуганными воронами, уже отсюда, из Кратово, прилетела пара наших — Скоробогатов-Галкин — на 29-х Мигах, и еще раз врезали немцам, приведя их в полное расстройство. А под конец со всех окрестных аэродромов в небо полезли наши истребители и довершили разгром. Местные по поводу чудесного избавления пребывали в состоянии поросячьего восторга. Бомбить-то немцы должны были в первую очередь авиазавод. Как особисты не свирепствуют, но слона под ковер не спрячешь — самолеты нашей особой авиагруппы узнают сразу. Да и не похожи они ни на что иное. И топливо у нас особое, при каждой бочке по чекисту приставлено.
К моему прилету водки было заготовлено столько, что мне показалось, в ней меня хотели просто утопить. Но, не вышло у них споить гвардейца. Отмазался, сказав, что самолет учебный, а я всего лишь стажер. О моих делах летом-осенью сорок первого года местная публика, к счастью, ничего не знала. Так что выпил я тогда положняковые-наркомовские 100 грамм, и на боковую. Но все-таки жаль, что меня там не было. Ну, что стоило вылететь на два дня раньше, как раз бы в свалке поучаствовал.
А как прилетели в Кратово, так на второй день полковник Хмелев подводит ко мне невысокого такого, чернявого подполковника.
— Знакомься, — говорит, — твой новый напарник, подполковник Железняк Василий Иванович.
Это потом я узнал, что Василий то он Василий, но не Железняк, и даже не Иванович, но, все равно шила в мешке не утаишь. Ребята потом сказали, что его отца зовут Иосифом, а дальше вы и сами догадаетесь.
Василий нормальным парнем оказался, с закидонами, правда — так у кого их нет. Подрался тот из-за официантки в столовой. Нет, не с нашими, тут еще бомберы на Пе-8 сидят. На губе сутки отмотал. Мог бы и больше, но драка была так, одни смехи, больше на петушиный бой похоже.
А вчера машину его соперника за сердце Танечки сбили над Брянском. Говорят, что из горящего бомбардировщика никто не выпрыгнул. Танечка плачет, Василий чернее тучи. Не стоит нам, летчикам, Вася из-за официанток собачиться, сегодня ты жив, а завтра, или "пал смертью храбрых", или пропал "без вести".
Короче. Сидим, загораем, причем в буквальном смысле. Солнце яркое, небо, голубое, елки зеленые, снег белый, аж глазам больно. Зона прифронтовая, время военное, так что Сушка наша в капонире под масксетью стоит в полной готовности, заправленная, с подвешенными и заряженными пушками.
И тут крик дежурного по аэродрому, — Покрышкина и Железняка — в штаб, к полковнику Хмелеву!
— Твою мать… — думаю я, быстро-быстро переставляя ноги, — и чего случилось то?!
— А случилось у нас с Василием нежданное-негаданное боевое задание. Минут через сорок на аэродроме под Смоленском должны приземлиться две немецкие "коровы", то есть, транспортных самолета Ю-52/3 м, и их истребительный эскорт. Задание Родины — уничтожить оба транспортника любой ценой. Истребители нам неинтересны. Короче — времени в обрез.
Конечно, по самому банальному советскому обычаю нам забыли сказать — кого мы с Василием должны уничтожить. А может, это забыли сказать даже нашему командиру. Не знаю.
Техник махнул рукой, и Сушка, свистя турбинами, легко выкатилась из капонира, и раскачиваясь на ходу направилась в сторону старта… Уже привычным движением дав турбинам полный газ, я поднял свою "пташку" в небо. Наскоро посовещавшись перед вылетом, к цели мы решили идти огородами, то есть на бреющем полете над лесными массивами.
А что, не смотрите что у Василия фамилия громкая, но он тоже боевой летчик, как и мы грешные. Пороли его просто в детстве мало, отцу некогда было, а мать… Ну, да ладно, не будем о грустном…
Я пилотировал машину, а Вася сегодня был за штурмана. Этот район, в отличие от меня, он знал хорошо. На место мы вышли аккуратно, еще издалека заметив цели на радаре. Подойдя поближе, разглядели два транспортника в сопровождении восьмерки "мессеров". Хорошая штука — радар на истребителе, интересно, когда он у нас появится?
Пройдя чуть дальше на запад, я повернул свою машину, заходя на немецкий строй слева-сзади. Транспортники шли правым пеленгом, так что можно будет попытаться свалить сразу обоих. Оружие с предохранителя. "Мессеры" нас еще не видят, идут по сторонам от транспортников, как приклеенные. — Орднунг!
Сбивать их я решил все-таки с одного захода — состворились они удачно, да и четыре пушки по 23-мм — это не шутка! Ловлю заднего в прицел. "Мессы" из эскорта нас нагло игнорируют. Ясно, что пилоты на них не местные, те давно уже знают, что на Восточном Фронте головой нужно крутить во все стороны. А уж силуэт самолета без винтов вызывает панику, сравнимую только с переполохом при неофициальном визите лисы в курятник. Воспользовавшись беспечностью противника, огонь я открыл, когда до концевого "юнкерса" было метров триста. Дал очередь секунд на пять-семь, и слегка поддернул ручку на себя, чтобы не врезаться в немца, точнее в его обломки. Ближайший ко мне "юнкерс" вспыхнул, как бенгальский огонь, и развалился в воздухе, кажется, прямо перед фонарем кабины моей машины. Я успел заметить, как головной транспортник, которому достались мои промахи по замыкающему, кувыркнулся через полуоторванное левое крыло, и оставляя за собой черный след, камнем пошел вниз. Оглянувшись, Вася заорал, — Есть!
И точно, сзади вверх поднимался жирный столб черного дыма. Кажется, мы слегка зацепили и один "мессер". Но это случайно, просто бедолага тоже оказался в створе пушечного огня. Оставляя белый след, немецкая машина пошла на снижение. Хочется его добить, но есть приказ "не отвлекаться на истребители", и мы его выполним, тем более, что кроме подранка "мессеров" еще семь штук, а мы в одиночестве.
Пушечные же контейнеры должны быть пусты уже на 2/3 — слишком длинную очередь я дал, стремясь достигнуть результата с гарантией.
Догнать же нас по дороге домой они не смогут. У нас 850 км/час, у них — 650… Разница в две сотники километров делает погоню не только бесполезной, но и глупой.
Вернувшись на аэродром мы узнали, кого именно атаковали… Но, как доложила радиоразведка, Гейдрих остался жив. В "юнкерсах" сгорела только его свита. Сам он был в том самом подбитом "мессере", на котором осколки нашего снаряда повредили радиатор. Ему удалось дотянуть до аэродрома, и посадить "месс" на брюхо. Отделался, сволочь, легким испугом и шишкой на лбу. Но все равно полковник сказал, чтобы мы крутили дырки на кителях, задание мы выполнили четко, и немецкую спецгруппу завалили. А без нее Гейдрих нам и вполовину не страшен.
Оставляя за собой жирные огненные трассы, русские снаряды пронеслись мимо истребителя обергруппенфюрера. Один беглый взгляд назад через правое плечо, и сразу же в низу живота шевельнулся ледяной ком. От последней "Тетушки Ю" остался лишь жирный клубок черного дыма. Изрыгающее огонь, похожее на крылатую акулу русское летающее чудовище, буквально разорвало транспортник на куски огнем четырех своих скорострельных пушек, подвешенных под крыльями. Еще одно мгновение, и у головного "Юнкерса" взрывом оторвало часть левого крыла, отчего он повалился налево. Гейдрих догадывался о том, что сейчас может произойти.
На мгновение у обергруппенфюрера мелькнула мысль о том, что русский хищник охотился на него. И именно его обгорелый труп должен был сейчас валяться на закопченном русском снегу. И как раз в этот момент один из последних снарядов выпущенных русским самолетом-убийцей попал в его самолет. Возможно, что это произошло случайно. Конус рассеивания оставался конусом рассеивания, но теорию вероятности тоже никто не отменял. Гейдрих почувствовал сильный удар, мотор его Ме-109G-2 начал работать с перебоями. Почти сразу после этого русская "акула" проскочила мимо него, и ушла в сторону фронта с небольшим набором высоты, оставляя за собой шлейф копоти. Никаких повреждений, — с разочарованием подумал Гейдрих, — это просто форсаж.
Первым делом обергруппенфюрер попытался оценить степень повреждения своей машины. На легкие движения ручкой и педалями истребитель реагирует — это хорошо, значит, тяги не перебиты. Спереди никаких повреждений он не заметил. Рейнхард Гейдрих оглянулся назад. И точно — за его самолетом тянулся быстро исчезающий в воздухе белый след. Поврежден радиатор, — подумал он, — и теперь вода из системы охлаждения вытекает из него в атмосферу.
— Герр обергруппенфюрер, — раздался в наушниках голос его временного ведомого, обер-лейтенанта Питера Майстера, — вы подбиты, за вами тянется белый след.
— Знаю, — прорычал Гейдрих, поворачивая нос машины быстро теряющей скорость в сторону аэродрома, — Если не долечу, буду садиться на вынужденную, на брюхо. Прикройте меня, на всякий случай.
Несмотря на минимальные обороты мотора, стрелка указателя температуры масла давно заползла в красный сектор. Тут одно из двух — или двигатель заклинит, или он загорится. Высота — менее пятидесяти метров, прыгать невозможно — парашют просто не успеет раскрыться. Группенфюрер посмотрел вниз, лес под крылом кончился, внизу тянулось ровное заснеженное поле, покрытое растущими тут и там низенькими хлипкими деревцами и пучками прошлогодней осоки.
— Шайзе, это же болото, — подумал Гейдрих. А где-то впереди уже виднелась взлетно-посадочная полоса аэродрома.
— Что за мерзость — скрипнул зубами Гейдрих, — утонуть в болоте меньше чем за километр до цели…
Когда в кабину начал проникать запах паленой изоляции и жженого металла, обергруппенфюрер резким движением перекрыл кран подачи топлива, после чего тут же обесточил самолет. Мотор заглох, наступила тишина, нарушаемая только свистом ветра. Будто налившийся свинцом истребитель клюнул носом. Резким движением ручки управления Гейдрих парировал и эту угрозу, и выпустил шасси. Ме-109, с его тонким узким крылом планирует чуть лучше топора. Но, как раз чуть-чуть и оставалось для того, чтобы болото под крылом кончилось, и после узкой полоски минного поля и ограждения из колючей проволоки, внизу оказалась укатанная посадочная полоса аэродрома.
Посадка была шумной. Поднимая тучи снежной пыли, истребитель с остановившимся винтом плюхнулся на аэродром, потом, накренившись на левый борт, заскользил к финишу.
Весь мокрый от пота Гейдрих откинулся в пилотском кресле, — Кажется, все закончилось, и он остался в живых. Если бы у гауптмана Шмидта не заболел живот… Да, от каких только случайностей зависит жизнь и смерть человека…
Отстегнув ремни, обергруппенфюрер рывком откинул в направо-вверх остекление фонаря кабины, и на ватных ногах выбрался наружу. Его истребитель застрял примерно на середине полосы. И теперь сюда неслась целая кавалькада автомобилей. Аэродромное начальство уже было в курсе, кто именно так изящно упал к ним прямо на голову. Наверняка все подробности сегодняшнего происшествия уже были доложены в штаб группы армий "Центр" генерал-фельдмаршалу Гюнтеру фон Клюге по прозвищу "Умный Ганс". Так что теперь надо было прекратить мандражировать, и начать изображать из себя мужественного солдата СС, которому все нипочем.
В кабинете командующего группы армий "Центр" попахивало озоном. Прибором, наэлектризовавшим воздух, был телефон, соединявший штаб группы армий "Центр" с бункером фюрера.
Снимая трубку, Гейдрих немного волновался. Как-никак, а он нарушил запрет Гитлера садиться в кабину боевого самолета. Сейчас, когда верные клевреты уже все доложили наверх, причем, каждый в соответствии со своими интересами и наклонностями, фюрер сам будет решать — насколько поверить и кому.
Гейдрих прокашлялся, — Мой фюрер, меня спасло только то, что в Минске, из-за внезапного приступа аппендицита у командира нашего истребительного эскорта, я был вынужден занять его место, и пересесть из пассажирского кресла транспортного самолета в кабину боевого истребителя. Каюсь, я нарушил ваш запрет. Но именно из-за этого я остался в живых. Русская "акула" подловила нас при заходе на посадку в Смоленске. У моих людей не было не одного шанса, против них были четыре скорострельных пушек и огромной скорости. На нас напал настоящий ас. Всего одной атакой этот русский развалил обе "Тетушки Ю" на части, после чего беспрепятственно ушел. Истребители его не интересовали, иначе бы я сейчас с вами не разговаривал.
— Все ерунда, Рейнхард, — растрогался Гитлер, — главное, что ты жив. В конце концов, в кабине истребителя для тебя оказалось безопаснее. Так, ты говоришь, предатели… Я так и знал! Последние события были просто невозможны без предательства. Ничего, возвращайся, мы вместе найдем изменников, и с новой силой навалимся на большевиков.
Подобный вариант Гейдриха не устраивал, — Мой фюрер, разрешите мне продолжить мою миссию. То, что мои люди погибли — это тяжкий для меня удар. Но это фронт, и думаю, что тут найдется достаточно храбрых и опытных солдат и офицеров вермахта и СС.
— Разрешаю, Рейнхард, — согласился Гитлер, — а сейчас, дай трубку нашей "умной лошади". Я скажу ему пару ласковых.
Гейдрих передал трубку побледневшему фон Клюге, а сам, сложив руки на груди, застыл подобно статуе.
— Генерал-фельдмаршал, — Гитлер начал разговор тихо, но тон все время повышался, и вскоре фюрер сорвался на крик, — вы найдете и дадите обергруппенфюреру Рейнхарду Гейдриху все, что ему необходимо для выполнения его миссии. В первую очередь, это в ваших личных интересах. Или вы хотите, чтобы с группой армий "Центр" произошло то же, что и на юге?
— Никак нет, мой фюрер, не желаю, — отчеканил фон Клюге.
Но Гитлера уже несло, — Нет, наверное, вы мечтаете выйти навстречу большевикам с поднятыми руками, как сделал этот гнусный предатель фон Клейст? А может вам по душе судьба Гудериана, которого русские взяли за шиворот прямо на его НП. Или вы тайный гомосексуалист, и подобно Манштейну хотите быть сфотографированным без порток, в компании здоровенных большевистских полевых жандармов? У одного только генерала Гота хватило мужества пасть в неравном бою, как и подобает истинному арийцу. Из-за досадных промахов, а может быть и прямого предательства, этих господ, с завтрашнего дня Германия погружается в трехдневный траур. За месяц боев мы потеряли свыше полумиллиона солдат и офицеров. Вы понимаете, фон Клюге, что Германия не в силах будет перенести еще одно такое поражение?
— Так точно, мой фюрер, понимаю, — фон Клюге прищелкнул каблуками. А в голове у него была только одна мысль, — Неужели допрыгался?
— Ну, а если понимаете, то тогда, проявите, черт возьми, настоящее усердие. Обергруппенфюрер Гейдрих имеет право взять у вас все, что ему потребуется. Вплоть до танковой дивизии полного состава. Я знаю, что таковой у вас сейчас нет, но по его требованию вы ему ее обязаны сделать к указанному им сроку. Ясно?! — выкрикнул Гитлер, — А сейчас дайте трубку обергруппенфюреру.
— Так точно, мой фюрер, — выкрикнул фон Клюге, и протянул Гейдриху трубку, будто это была граната с выдернутой чекой, — Вас, герр обергруппенфюрер!
Гейдрих небрежно взял у фельдмаршала телефонную трубку, и поднес ее к уху, — Да, мой фюрер?
— Рейнхард, мой мальчик, с предателями в Берлине, решившими устранить тебя руками большевиков, я разберусь сам. Твоя забота — выяснить подробно и во всех деталях, что именно затевают большевики, и по возможности устранить угрозу. Фон Клюге можешь посвятить в самых общих чертах. Если же этот "умник" покажется тебе подозрительным и склонным к предательству, то разрешаю тебе пристрелить его, не задумываясь, и без соблюдения формальностей. Все, обенгруппенфюрер, за дело.
Гейдрих положил трубку, и с иронией посмотрел на фон Клюге, — Да не тряситесь вы так, генерал-фельдмаршал, фюрер понимает, что лично вы к этому делу совершенно не причем. Теперь о сути моей миссии. Здесь на вашем участке фронта… Нет, давайте по порядку. Примерно месяц назад на южном участке фронта большевики бросили в бой довольно странную элитную часть. Не буду утомлять вас описаниями их евпаторийских, симферопольских, ялтинских, и прочих похождений. Но могу сказать точно, что их командующий — это наш злой гений.
Крах группы армий "Юг" спланирован, и большей частью осуществлен именно этим человеком. Примерно десять дней назад его Отдельная тяжелая механизированная бригада особого назначения исчезла с южного участка фронта. Большевики предприняли беспрецедентные меры маскировки и дезинформации, чтобы скрыть новый пункт дислокации этой бригады. Люди Канариса, по-моему, до сих пор ищут их, то ли в Омске, то ли в Ташкенте. Я же, поставив себя на место Сталина, после долгих размышлений с самого начала считал, что такой части нечего делать в глубоком тылу. Три дня назад мои люди обнаружили эту элитную большевистскую часть прямо у вас под носом — во вторых эшелонах Жукова, в Кубинке. Так что, мой дорогой генерал-фельдмаршал, скорее всего вы и есть их следующая жертва. Вы только не волнуйтесь — по самым пессимистическим прогнозам у вас еще есть месяц-полтора для подготовки к отражению наступления русских.
Эта часть только что вышла из тяжелейшего сражения, и нуждается в пополнении живой силой и техникой. Но, — при этих словах Гейдрих поднял палец вверх, — никогда нельзя надеяться лишь на предварительные расчеты. Мне нужны люди, которые смогут заменить мою команду, погибшую от рук большевистских убийц. В первую очередь мне понадобятся фронтовые разведчики, потом, опытные следователи и эксперты криминалисты СД и гестапо… Вы уже слышали, что я имею право потребовать от вас все, что мне будет необходимо для работы.
Генерал-фельдмаршал Гюнтер фон Клюге встрепенулся, — Герр обергруппенфюрер, я думаю, что вы совершенно правы. Давайте сделаем так — сегодня вечером мы соберем вам всех необходимых специалистов. А завтра утром выедем в штаб 4-й полевой армии, расположенный в прифронтовом Юхнове. Я немедленно дам распоряжение собрать там лучших фронтовых разведчиков. Как правило, эти люди воюют здесь с октября месяца прошлого года, и прекрасно изучили эту местность. А пока, не откажите мне в любезности, отужинайте вместе со мной. Как мне сообщили, последний раз вы ели еще утром, в Варшаве.
— Умный, — подумал Гейдрих про себя, — уже примазывается. Хотя, как ни странно, в пустом животе началось урчание только после его напоминания. Так, стоп! Сейчас он сказал что-то еще, что резануло по ушам, но что же? — Проклятый голод! — А! — Вот! — Вспомнил! — он повернулся к своему собеседнику, — Генерал-фельдмаршал, вы сказали "поедем", значит ли это…?
— Значит, герр обергруппенфюрер, — сказал фон Клюге, — в связи с тем, что вы мне сейчас сообщили, я вместе с вами поеду, сначала в 4-ю армию к Хейнрици, потом во 2-ю танковую армию к Шмидту, потом в 3-ю танковую армию к Рейнгарту. Пожалуй, воздержусь только от посещения 9-й армии Моделя — в последнее время это, знаете ли, стало не совсем безопасно…
— Ваше служебное рвение весьма похвально, — Гейдрих посмотрел на часы, — берлинское время 17:25, а это значит, что в этой варварской России уже почти полвосьмого вечера, — давайте ваш ужин, а потом приступим к делам.
— Идемте, — фон Клюге подхватил шинель и фуражку, — офицерский ресторан в соседнем здании, там я и представлю вас всем необходимым людям. СД и гестапо мне не подчиняются, но вы, как я думаю, действительно сможете найти для их руководства все необходимые слова…
Часть 4
Коврики для Алоизыча
Да, неудобно как-то перед вождем получилось. Гейдрих то, как колобок из сказки, и от бабушки ушел, и от дедушки ушел… Даже лучший ас всех времен и народов товарищ Александр Иванович Покрышкин вкупе с самим Василием Сталиным не смог его уконтропупить. Ничего… На каждого хитрого колобка есть… В общем, лиса, которая его с аппетитом скушает.
Но, к счастью и думать ничего особенно не надо, по данным все того же радиоперехвата, завтра утром в сопровождении конвоя Гейдрих отправится из штаба группы армий Центр в Смоленске в штаб 4-й полевой армии, располагающийся в городе Юхнове, фактически, на линии фронта. Немцы так надеются на свою "Энигму", что в радиопереговорах совсем не стесняются, сообщают мельчайшие подробности своих планов.
Но, вы не думайте, что наше "Большое Ухо" работает сугубо в наших бригадных узкоэгоистических интересах. Для Разведупра Генштаба Красной армии мы "абонент N 202", для генерала Голикова на Брянского фронте — "абонент N98", для генерала Жукова на Западном фронте — "абонент N 33", для генерала Конева на Калининском фронте — "абонент N 16". Один раз, почти сразу после нашего прибытия в Кубинку, Георгию Константиновичу с подачи нашего радиоперехвата удалось поймать немцев "на горячем" при попытке деблокировать 9-ю полевую армию Моделя. Никакого внезапного прорыва на участке, считавшемся второстепенным, у Гёпнера не получилось. Относительно легко прорвав первую линию окопов, немецкая кампфгруппа сама влезла в огневой мешок, примерно похожий на тот, в который попала банда Басаев при его попытке отойти из Грозного в январе 2000 года.
Эффект был тот же: многослойная система огня, в которой учтено все — от могучих гаубиц Б-4, до грамотно расположенных минных полей, и умело расставленных пулеметов. Ну да, проконсультировали мы немного "Маршала Победы", а что такого? Зато по результатам той бойни героем стал "товарисч Жюков", а нас там как бы и не было. Наградой нам стала устная благодарность товарища Сталина, а это, поверьте, тоже дорогого стоит, и тот мат-перемат которым обменялись Алоизыч, ОКХ и фон Клюге. Кто-то с нами точно наживет язву на нервной почве задолго до Нюрнбергского или какого еще иного трибунала.
Ну, вот, потому-то мы все свои планы передаем только исключительно из рук в руки, и посвящаем в них ограниченное количество лиц. А все по той же причине, по какой у японцев получился Перл-Харбор. Операция была абсолютно внезапной, поскольку готовилась и осуществлялась в режиме полного радиомолчания. Немцы же так носятся со своей первоклассной радиосвязью, что используют ее и к месту, и не к месту. Да, летом сорок первого радиосвязь с шифрованными каналами давала им огромные преимущества перед РККА, у которой такой роскоши не было. Но сейчас перед ними уже совсем другой противник, который их плюс запросто превращает в минус.
Болтливость в эфире — это половина всех их бед. Любо дорого было смотреть, как немецкие командиры превращались в слепых котят, когда мы на участке прорыва включали системы радиоподавления. Ни тебе совет от начальника получить, ни разведданные, ни помощи запросить. Из рации только свист и вой.
Короче, немцы в очередной раз превратили свою тайну в "секрет Полишинеля", разболтав ее по радио. Но что же им делать? Ведь парашютисты из 4-го воздушно-десантного корпуса, разбитые на разведывательно-диверсионные группы и действующие от Брянска до Пскова, регулярно режут вражеские проводные линии. И не просто режут, а утаскивают полевой провод с собой, чем вводят III Рейх в разор. Медь, она, знаете ли, денег стоит. Да и в военное время она — страшный дефицит.
В этот раз нам удалось избежать больших потерь воздушно-десантного корпуса под Вязьмой. Конечно, и в этом варианте многие из них погибли. Но, не привязанные к одному, месту, свободные в своих перемещениях, они устроили немецким охранным дивизиям "собачью карусель", совершая диверсии на железной, дороге, обстреливая автоколонны, и уничтожая тыловиков. В свое время я читал у Вершигоры, про партизан Ковпака, о том, что зимой партизанский батальон на лыжах может играть в кошки-мышки с охранной дивизией на машинах. Так оно и есть, вот только не надо отдавать идиотские приказы, заставляющие партизан вступать в абсолютно ненужный им бой. С разведывательно-диверсионными группами то же самое, только масштабы чуть поменьше.
Вот эти-то парни нам и помогут разобраться с Гейдрихом. Но, поскольку, сами они вряд ли смогут атаковать колонну, в составе которой обязательно будут танки и бронетранспортеры, то всю основную работу должны будут сделать мои люди из разведроты бригады. Конечно, с опорой на местные силы, не без того. Жаль, что нет с нами майора Гордеева, вместе с двумя десятками бойцов роты СПН ГРУ. Он убыл куда-то на Урал, создавать войска специального назначения для Красной Армии. Но, место убывших заняли лучшие местные бойцы из состава разведывательного управления Черноморского флота. Вместе с нами они прошли от Евпатории до Изюма и Славянска. А вместо майора Гордеева у нас есть капитан Бесоев, Николай Арсеньевич, ему и карты в руки.
Вот тебе, бабушка, и сюрприз, да еще на ночь глядя… Полковник, то есть генерал-майор, "Славян" по настоящему "жжот": "Бес", пойди туда, не знаю куда, и непременно поймай нам живого Гейдриха".
Быстренько собираю "консилиум". У многих командиров групп опыта много побольше моего. Все десятеро мамлеи, и гордо отзываются на обращение: "товарищи командиры". Трое местные, остальные пришли с нами ОТТУДА. Вот они, кругом стоят у стола с расстеленной картой, и ждут, что я им скажу. Василий Сорокин, по кличке "Птиц" — с двенадцатого года. Леха Матвеев, по кличке "Кот" — с восемьдесят пятого. Марат Зиганшин, по кличке "Змей" — с восемьдесят седьмого. И тоже Марат, но Хамидов, позывной "Ласка" — с шестнадцатого. Говорят, что не братья, но очень похожи. Генка Попов, "Крест" — с восемьдесят четвертого. Серега Бодров, "Молчун" — с шестнадцатого. Валера Битенко, "Кнут" — с восемьдесят седьмого, Артур Можайский, "Брат" — с восемьдесят восьмого. Еще один Серега, но Еремин, позывной "Тихий" — с восемьдесят пятого. Стоят ровесники 1-й мировой и ровесники Перестройки. Люди, родившиеся в странах, которые почти сразу после их появления на свет, скинули старую кожу, сменив и название и суть. Но, сейчас мы в одном строю, если нужно сделать невозможное, то мы сделаем это.
Поднимаю руку, призывая к вниманию, — Товарищи командиры, — ребята заулыбались, — хочу сообщить вам преприятнейшее известие, к нам едет…
— Ревизор? — почти на автомате подсказал "Кот".
— Работа к нам едет, — поправил его я, — непыльная и по специальности. В наши края с визитом занесло наци номер четыре, ну или пять — кто их там разберет, — обергруппенфюрера СС Рейнхарда Гейдриха. Если кто не понял, то его чин в переводе с эсэсовского на человеческий — целый генерал-лейтенант. Но и это еще не все. Гейдрих — любимчик Гитлера, руководитель службы безопасности СД и спец по всяким разведывательным и контрразведывательным делам.
— Серьезный дядька, — кивнул "Птиц", — и мы его должны, того?
— Естественно, товарищ Сорокин, — кивнул я, — когда вокруг околачиваются такие люди, то жди беды. Или вещи пропадать начнут, или вообще, пожар случится. Предполагать — для чего он прибыл, можно все, что угодно, вплоть до покушения на товарища Сталина. В нашей истории такого не было, но тут мы столько всего наворотили, что у немцев вполне могла поехать крыша. Известно что при нем была какая-то "команда" для перевозки которой потребовалось аж две транспортных "коровы". Но, могу вас утешить, эти архаровцы уже не наша забота. На подходе к Смоленску, оба транспортника были сбиты нашими истребителями. Сам Гейдрих уцелел только потому, что был не в одном из транспортников, а пилотировал истребитель сопровождения.
Итак, по данным радиоразведки, завтра утром он выезжает из Смоленска в Юхнов в сопровождении солидного эскорта. Танки будут обязательно, хотя бы потому, что сейчас идет снег, и без предварительного укатывания дороги любая машина на ней скоро сядет на пузо.
Ребята расстилают на столе карты. Совершенно очевидно, что дороги через Вязьму ему нет, потому что линия фронта проходит через город. У Гейдриха только один вариант — сначала примерно 130 км от Смоленска до Рославля, — в наше время эта трасса будет называться А141. Потом от Рославля до Юхнова еще 180 км по трассе А101. Сейчас они, да еще после хорошего снегопада, не дороги, а направления. А это значит, что немцы будут едва ползти. Нужно хорошее место для засады, причем, надо учитывать, что А141 это сейчас рокада, параллельная железной дороге, а вот А101…
— Товарищ капитан, — Марат Хамидов ткнул пальцем в карту, — тут мост, через Десну. А что если мы немного обнаглеем, и скрытно возьмем объект…
— "Ласка", это риск, большой риск! — покачал я головой, — одно неверное движение, один выстрел и Гейдрих, развернувшись, укатит по своим делам. Кстати, мы должны еще как то выяснить, где именно в колонне он будет находиться. — Думаем еще!
— Товарищ капитан? — поднял руку "Змей", — а ведь "юнкерсы" со спецгруппой СД наши из особой авиагруппы завалили?
— Да, — кратко ответил я, не став раскрывать фамилии пилотов.
Марат покачал головой, — Вот тут дорога проходит через лесной массив, рядом есть поляны, где могут сесть вертушки. Еще один вопрос, товарищ капитан. Если случится авианалет, ведь немцы вылезут из машин и залягут? И самое главное будут смотреть не по сторонам, а вверх, на самолеты…
Ребята загалдели, поняв мысль "Змея". Атаковать во время отвлекающего авианалета — это, конечно, может дать нам фору, но лишь в том случае, если летчики сработают точно по плану. Они должны атаковать колонну в нужном нам месте, на что местные ВВС органически не способны. Во-первых, по причине крайне дурного состояния связи, во-вторых, из-за отсутствия реального опыта подобных дел. Су-33 с аэродрома в Кратово способны размолотить все в пыль, причем, вместе с нашей засадой… Эврика! Кто его в первый раз упустил, тот нам завтра и подсобит.
— Тихо! — сказал я, — будет вам правильный налет. В операции участвуют группы "Птица", "Змея" и "Тихого". Остальные — резерв. Нечего идти туда всем колхозом. Разведку местности и подготовку засады обеспечивает… — я посмотрел схему, с разбивкой по зонам ответственности РДГ, — группа капитана Серегина. Они там уже месяц шастают, должны выучить, что и где лежит. Бойцы РДГ отходят вместе с нами, поэтому возьмем вместо двух — четыре вертушки… Так, не забудьте, полная зимняя экипировка, лыжи, гранатометы обязательно, пулеметы с БК. "Птиц" берет "Утесы", его группа будет группой огневой поддержкой. "Змей" и "Тихий" — "Печенеги". На месте с транспортировкой помогут бойцы Серегина. Все, парни, вылет в ноль часов ноль минут. Разошлись готовиться.
Они то разошлись, а мне еще предстояло отправиться в роту связи, и решить все вопросы с Кратово насчет вертолетов и завтрашнего вылета Су-25-го на штурмовку и, использовав специальный пароль и шифр, пообщаться с капитаном Серегиным, чтобы его люди тоже зря время не теряли. А самое главное, необходимо доложить о наших планах начальству, а то ведь оно оставаться в неведении не любит.
Бескрайние заснеженные леса, сменялись такими же бескрайними заснеженными полями. После вчерашнего снегопада замело дороги, и скорость колонны едва превышала двадцать километров в час. В поездке в штаб 4-й армии обергруппенфюрера СС и командующего группой армий "Центр" сопровождало не менее батальона охраны, при нескольких танках. Впереди, уминая снежную целину и превращая ее в некоторое подобие дороги, шли два средних танка T-III, потом легкий танк T-II, два полугусеничных бронетранспортера с пулеметами, и два грузовика с солдатами. За грузовиками шел еще один бронетранспортер, на этот раз командирский, с мощной радиостанцией, а за ним, в самом центре колонны, заляпанный белой известковой маскировкой, генеральский "Хорьх". Следом за "Хорьхом" в двух "Опель-Капитанах" ехали адъютанты, ординарцы, и другие офицеры рангом пониже. За "Опелями" следовал еще один радийный БТР, потом, снова грузовик с солдатами, и замыкали колонну, два БТРа и легкий танк T-II. Короче, все как в русской сказке: заяц в сундуке, утра в зайце, яйцо в утке, а игла в яйце… Про дуб, то есть про немецкий тыл, мы сейчас даже и не будем вспоминать.
Но, все это так, лирика. Пока генеральский конвой полз по бескрайним русским просторам, самое интересное происходило внутри генеральского "Хорьха". Звуконепроницаемая перегородка, отделяющая пассажиров от водителя была поднята, и "Две Очень Важные Персоны" Рейха вели между собой довольно занимательный разговор:
Генерал-фельдмаршал фон Клюге меланхолично смотрел в окно, рассуждая вслух о том, что мелькало за окнами автомобиля,
— Герр обергруппенфюрер, все эти заснеженные леса живут своей загадочной жизнью. Люди, которые скрываются в них, желают нам лишь одно — смерти. Каждый день происходят нападения на колонны и обстрелы постов, но посланные в погоню охранные части не находят ничего кроме россыпи гильз и лыжных следов. Вы думаете, почему я взял с собой такую большую охрану? Совсем не из трусости, нет. Точно так же мы вынуждены охранять любые перемещения в наших тылах, будь то грузовики с продовольствием и боеприпасами, или санитарные колонны. Эти варвары не щадят ничего и никого. Я уже просил у ОКХ, перебросить к нам для борьбы с бандитами хотя бы несколько батальонов финских лыжников, но пока не получил ответа. Эти бесконечные заснеженные просторы угнетают наших солдат. Может быть даже больше, чем морозы и отсутствие теплых вещей. Если посмотреть на карту, то видно, что, несмотря на все наши успехи, мы лишь только надкусили с краю бесконечно огромный русский пирог.
Гейдрих хрустнул костяшками пальцев, — Герр генерал-фельдмаршал, не буду вас успокаивать. Скорее, наоборот, я честно и прямо должен сказать, что трудности у нас еще впереди. Адмирал Канарис и его ведомство сделали свою работу весьма поверхностно и неаккуратно, недооценив многие аспекты большевистской военной машины, а некоторые, весьма прискорбные вещи и вовсе проглядели. Мы сейчас мало понимаем в том, что творится по ту сторону фронта. Одни люди исчезают бесследно, зато вдруг появляются совершенно другие, нам до того неизвестные. Как чертик из табакерки выскакивают целые армейские соединения по выучке, как минимум не уступающие лучшим частям нашей доблестной армии, а по техническому оснащению превосходящая самые лучшие наши образцы. Очень точно все рассчитав, Сталин применил свои элитные части как раз в тот момент, когда в наших войсках наступил кризис из-за неправильной оценки сроков русской кампании.
У русских нашлись генералы, не уступающие талантами нашим прославленным полководцам. Кроме того, по некоторым признакам можно судить о том, что в Кремле этим генералам выписан полный карт-бланш, лишь бы их действия приносили успех. Фюрер поручил мне до конца разобраться с этим вопросом и окончательно устранить источник угрозы нашим планам.
Поскольку эта самая пресловутая тяжелая мехбригада, от одного имени которой у армейцев трясутся поджилки, расположилась в полосе ответственности вашей группы армий, я надеюсь, герр генерал-фельдмаршал, на полное ваше содействие. Что же касается ваших проблем с лесными бандитами, то вернувшись Берлин, я обещаю посодействовать тому, чтобы фюрер надавил на маршала Маннергейма. Правда, тут есть одна тонкость. Финны хотят себе Архангельск, а мы не отдаем — хватит с них и Карелии. Из-за этого-то они и уперлись, как бараны, не желая увеличивать свое участие в этой войне. Я думаю, что мы найдем для них правильные слова. Ну, а если… Так Маннергеймом больше, Маннергеймом меньше… Неполноценные народы, такие, как финны, должны еще заслужить свое место под солнцем после того, как Третий Рейх станет владыкой всего мира. Вы же, генерал-фельдмаршал, несомненно не сомневаетесь в том, что, в конце концов, Великая Германия одержит победу? Ведь наш фюрер сказал, что все наши трудности временные, и в летнюю кампанию 1942 года мы добьем этот большевистский колосс на глиняных ногах.
— Герр обергруппенфюрер, — кивнул фон Клюге, — я окажу вам максимальное содействие в выполнении вашей миссии, а также выполню любой приказ фюрера, адресованный ко мне, как к солдату. Пока же мы просим только одного — подкреплений, и не получаем ничего. Более того, у нас даже забирают самые боеспособные части и подразделения, чтобы заткнуть огромную дыру на юге. Кроме того, в ОКХ мне заявили, что есть еще и Румыния и даже Болгария, которым постоянно угрожают русские десанты.
У нас есть полки, в которых ротами командуют унтера, а батальонами — лейтенанты. Чтобы избежать катастрофы необходимо любой ценой заранее определить направление главного удара противника, и принять все необходимые меры к недопущению повторения того, что произошло на юге. Вы можете хотя бы примерно сказать, когда русские могут начать свою операцию?
— Исходя из наших расчетов, они будут готовы к сражению не раньше, чем через месяц, — несколько пренебрежительно ответил Гейдрих, — Мое мнение таково — их план предусматривает наступление примерно между первым и двадцатым марта. Позже начнется распутица. Но вы, герр генерал-фельдмаршал, не беспокойтесь, мы, солдаты партии, справимся с поставленной задачей, и победоносный германский дух как всегда восторжествует.
Дальше они ехали молча, и каждый думал о своем. Гейдрих размышлял над "загадкой Бережного" и о том, что же все таки могло произойти месяц назад в окрестностях Евпатории. Если появление на фронте танков и самолетов неизвестных конструкций хоть как-то можно было объяснить войсковыми испытаниями штучно собранной техники, то вот корабли неизвестных типов под андреевскими флагами не лезли в эту картину абсолютно. И то, что среди них был авианосец… Германия уже два года не может закончить постройку своего единственного авианосца "Граф Цеппелин", хотя причины этого больше в склоках между Герингом и Редером, но все же… А тут вдруг у большевиков появляется огромный авианосец… Причем, и загадочные корабли, и загадочная "бригада Бережного", появилась в одном и том же месте и в одно и то же время… Поневоле начнешь верить в чудеса.
Гейдрих глянул в окно машины, и ему вдруг стало неуютно, показалось что из-под каждой ветки на него смотрят чьи-то внимательные недобрые глаза. Захотелось выхватить пистолет и стрелять, стрелять, стрелять… — Рейнхард, Рейнхард, — подумал он про себя, — ты явно переутомился, и тебе надо отвлечься. После возвращения с фронта нужно будет на несколько дней съездить в Швейцарию отдохнуть. А что, тишина, горы и никакой войны…
Командующий группой армий Центр думал совсем о другом. Именно ему, генерал-фельдмаршалу Гюнтеру фон Клюге, предстоит следующим оказаться на острие главного удара большевиков. Выдержат ли его армии, измотанные зимой, морозами, болезнями и почти тремя месяцами жестоких боев. Надутый как индюк эсэсовец даже не представляет, что у люфтваффе с каждым днем все меньше транспортных самолетов, а армия Моделя каждый день требует, продовольствия, боеприпасов, эвакуации раненых, и доставки хоть каких-нибудь подкреплений. Модель просил разрешения на прорыв из кольца, но фюрер с ослиным упрямством запретил ему делать это. "Держитесь, мы выручим вас", — вот каким был его ответ на просьбу Моделя.
Но не один Модель находится в таком исключительно тяжелом положении. Последние танки 4-й танковой армии сгорели во время попытки деблокировать 9-ю армию, и теперь, по сути, от армии осталось лишь название, штабы, и немного личного состава. Обученные танкисты, сражающиеся в качестве пехотинцев, это нонсенс. Армию нужно расформировывать, пехотные части передавать в 4-ю полевую армию генерала Хейнрици, а танкистов направить для формирования новых частей.
Но он, командующий, не может снять с фронта ни одного человека, потому, что тогда этот фронт рухнет. А тут еще на горизонте появился человек, который уже поставил точку в карьере Манштейна, Гудериана, Гота и Клейста. Значит ли это, что у большевиков завелись специальные охотники за головами вражеских генералов? Невероятное предположение, но оно вполне может быть верным. Если в самый канун решающей битвы армия утратит своего командующего и весь его штаб, то оставшиеся без управления солдаты станут легкой добычей противника.
Гюнтеру фон Клюге стало как-то неуютно. Значит ли это, что новая операция русских начнется с попытки убить или пленить его, командующего группой армий "Центр". Или удар в первую очередь будет нанесен по штабу армии, находящейся на направлении их главного удара. Надо будет в первую очередь предупредить Хейнрици, не забыв, конечно, про Шмидта и Рейнгарда. Хотя вряд ли большевики будут наступать, не ликвидировав Ржевский котел, как они только что ликвидировали Сталинский. Надо будет усилить наблюдение за их железнодорожными перевозками, ибо, если сюда повезут части уже разгромившие армию Клейста, то и по Моделю тоже можно будет заказывать панихиду.
Генерал фельдмаршал не обольщался. Полгода назад у русских совершенно не было опыта. Части, которые Сталин отправлял на фронт, тут же попадали в "котлы" и погибали. Вдогонку им шли необученные резервисты, и они, как и их предшественники, гибли под гусеницами немецких танков. Теперь же все пошло по другому.
Наступления под Москвой и на Юге дали большевикам массу бойцов, закаленных в боях, и почувствовавших вкус победы. И если в свое время вермахт "тренировался" на поляках и французах, массами сдававшихся в плен, то русские "тренировались" на самом вермахте, до сей поры лучшей армией мира. И кое в чем они сумели превзойти своих учителей.
Сейчас они победили, поймали кураж, и с любопытством приглядываются, выбирая — кто станет их следующей жертвой. Фон Клюге начинал воевать еще в ту, Великую войну. Уже тогда русские были самым неудобным из всех противников Германии. В конце концов, они сами победили себя, предпочтя войне империалистической, войну гражданскую. Но сейчас такой исход исключен — Сталин это не мягкотелый Николай II. Да и сражаются сейчас русские не "за свободу славян", и не за интересы Англии и Франции, а за свое собственное выживание, как народа. Их сопротивление растет с каждым днем, сжимая невидимую пружину, и: "Боже — спаси Германию"". Эта стальная пружина, распрямившись, отбросит вермахт туда, откуда он пришел — на запад, вглубь Европы.
Генерал-фельдмаршал выглянул в окно. Растянувшаяся колонна, миновав мост через заснеженную реку, снова углубилась в лесной массив.
Везде, где немцы появлялись со своей "цивилизаторской" миссией, они цивилизованно вырубали лес на пятьдесят метров по обеим сторонам дороги. Тут тоже было что-то подобное. Лес был вырублен, но местами ширина просеки не превышала пятнадцать метров от обочины. Здоровенная, более чем тридцатиметровая ель, упав после взрыва накладного заряда, должна с гарантией перекрыть проезжую часть. Танк через такую преграду прорвется, хотя и с трудом, а вот легковушка наверняка застрянет. Особенно, "Хорьх"…
Вспоминаю инструкцию для британских и американских парашютистов времен высадки в Нормандии: "Если вы видите "Хорьх" — немедленно стреляйте, в 99-ти случаях из ста, вам попалась важная птица". В трех десятках метров от этой ели стоит еще одна, почти такая же высокая. И у ее комля притаился такой же накладной заряд. Так сказать, импровизированная мышеловка для Гейдриха. Парни уже с самого утра расставлены по местам, там, где должны остановиться голова и хвост колонны, выставлены гранатометчики, которых прикрывают люди капитана Серегина… Вот слышен далекий звук мотора… Все, засада замирает…
К капитану Серегину мы прилетели уже за полночь. Большая поляна со всех сторон была окружена высокими елями. Там, под разлапистыми ветвями и натянутыми масксетями мы до поры до времени и укрыли наши вертушки. Капитан Серегин оказался невысоким коренастым офицером в заношенном белом маскхалате. Его люди казались копией своего командира, такие же суровые и немногословные. Этот район они "окучивали" уже больше трех недель, и поэтому им была знаком каждый куст и каждое дерево. Без лишних эмоций выслушав суть нашего задания, капитан Серегин не выразил никаких эмоций, будто он и его люди каждый день таскают этаких Гейдрихов пачками в штаб фронта. На самом же деле он уже решал про себя, какое место для засады будет наиболее подходящим.
По зимнему лесу передвигаться можно было только на широких и коротких охотничьих лыжах. Примерно в этих же местах в начале XXI веке была наша база. Мы, конечно же, осваивали лыжи, как узкие, спортивные, так и широкие, охотничьи, подбитые шкурой северного оленя. Биатлон для людей нашей профессии — естественный вид спорта. Но я не припомню, чтобы тогда, спрыгнув с лыж, можно было провалиться в снег по пояс или по грудь. Максимум, по колено или чуть выше. Сдается мне, что природа за эти семьдесят лет изрядно потеряла в размахе и великолепии. Или же эта зима особо выдающаяся, в смысле снежного покрова, и весной надо ждать бешеного половодья.
Из чего можно сделать два вывода. Во-первых, немцы практически не имеют никаких шансов догнать нас на своих двоих. Во-вторых, любой из нас, кто потеряет или поломает лыжи, тут же сразу и безнадежно отстанет. Для перевозки важных пленных мы имеем с собой четверо специальных саней-волокуш. В каждые сани могут впрячься два-три бойца. К счастью, нам не надо умыкать Геринга — на эту тушу потребовалась бы волокуша, которую тянет, как минимум танк. Почему четверо саней, когда Гейдрих один? Гениальная фраза генерал-майора Бережного: "Один пишем, три в уме… Во-первых, товарищ капитан, там не только Гейдрих может быть достоин похищения — мало с какой важной шишкой он едет в одной машине. Обычный полковник из штаба группы армий "Центр", тоже тянет, как минимум на "Красную звезду". Во-вторых, даже если кроме Гейдриха никого не удастся поймать, то у тебя, или у Серегина могут быть раненые. Это война, а не учения, и даже в состоянии крайней необходимости бросать своих нехорошо. В-третьих, если можно брать — бери, по двум первым причинам лишним не будет.
Ну, а уж если меня заставили взять эти санки, то по дороге к засаде мы по полной загрузили их оружием, боеприпасами и взрывчаткой.
— Тихо, — сказал я и прислушался — колонна приближается. Уже ясно был слышен лязг гусениц головного танка. Радист протянул мне гарнитуру с микрофоном, и я сказал в него, — "Первый звонок".
Где-то далеко в небе эту фразу услышал капитан Покрышкин, и его Су-25, прекратив кружить в зоне ожидания, лег на курс, который должен был привести его к рубежу атаки над дорогой. Подкрыльевые пилоны Су-25 были оснащены блоками 80-мм НАРов. У пилота был только один категорический запрет — он не должен был обстреливать легковые машины. Как мы узнали от высотного разведчика, предполагаемое место нахождения нашей цели — середина колонны. Будет обидно, если Гейдриха разорвет на куски реактивный снаряд прямо на наших глазах.
Головной немецкий танк прошел мимо нашей засады, и я дал следующую команду, — "Второй звонок". Вскоре в ответ прозвучало, — "Цель вижу", и я вернул гарнитуру радисту. Теперь "Третий звонок" прозвучит для немцев в исполнении лучшего советского аса всех времен и народов.
Покрышкин атаковал, догоняя конвой курсом с запада на восток, и приглушив двигатели. Поэтому, пока не разорвался первый НАР, немцы оставались в счастливом неведении о его намерениях. Потом по немецкой колонне прокатилась волна взрывов, и все окутал плотный белый дым. Каждый пятый снаряд в блоке был дымовым. Выждав еще секунд пять, я вдавил кнопку подрывной машинки, и две огромные ели, подняв облако снега, легли на дорогу.
Картина получилась фантасмагорическая. Через густой белый дым было видно, как ярким веселым пламенем горит следовавший прямо перед "Хорьхом" БТР. Еще что-то такое горело в голове колонны, и кажется, не в единственном экземпляре. Туда же, под шумок, полетела граната из РПГ, и две "мухи". Одновременно длинными очередями вдоль колонны ударили "Утесы", прижимая к земле все живое. Надеюсь, головной бронированный кулак немцев уничтожен, и пехота к земле прижата. Сзади должно было происходить то же самое.
— Ну, Господи, благослови! — я и ребята из группы "Змея вскакиваем, суем ноги в лыжи, и большими белыми птицами несемся к дороге. Белые масхалаты, белый снег, белый дым. К счастью он пока не рассеялся, и немцы бродят в нем, как слепые. "Хорьх" до половины ушел в сплошную мешанину еловых ветвей. Из него выбирается водитель и еще двое. Водитель нас совершенно не нужен, поэтому один из ребят "Змея" дает короткую очередь, совершенно неслышную в царящей вокруг какофонии, и водитель падает. Высокий худой человек, в черном кожаном эсэсовском плаще, не спеша, как в замедленном кино, поворачивается в мою сторону и поднимает руку с пистолетом. Первый выстрел — мимо! Это точно Гейдрих! Я ухожу вниз, и в подкате сбиваю его с ног. Еще секунда и навалившиеся на него парни бьют наци N 4 в морду, обезоруживают, заламывают руки и защелкивают на запястьях браслеты. Все за какие-то секунды.
На губах вкус крови. Нет, кажется ничего серьезного, просто, когда уходил от пули, неудачно прикусил губу. Рядом ребята пакуют еще одного типа в генеральской шинели. Это как раз тот случай, про который говорил мой друг и наставник полковник Бережной. Что это за тип, разберемся уже дома, а сейчас — ноги!
Откуда-то рядом, от двух легковушек едва видных в дыму, хлопает несколько пистолетных выстрелов, и звучит очередь из МП-40. А ну вас на фиг! "Змей" поднимает свой любимый аргумент — пулемет "Печенег", и, как Рэмбо в известном фильме, прямо с рук проходится длинной очередью по фрицам. Ребята тащат добычу к лесу, а пулеметчики прикрывают наш отход. От легковушек больше не стреляют — "герои", то ли убиты, то ли до упора впечатлились широтой русской души. Второе вернее.
Все, мы у кромки леса, дело почти сделано, теперь надо только сбить со следа погоню. Пока мы привязываем нашу добычу к волокушам, саперы ставят растяжки. Пусть гонятся! С одного из уцелевших БТР бьет МГ. Но прицел взят слишком высоко, и пули только стряхивают на наши голову снег, и мелкие веточки. Пулеметчики, уже свернули свой "оркестр", значит, и нам тоже пора.
Капитан Серегин тоже летит с нами — в ближайшие несколько дней в этих лесах будет весьма неуютно. Но это ничего, пусть немцы позанимаются прочесыванием. Физические нагрузки на свежем воздухе полезны для здоровья, и одновременно вредно влияют на моторесурс и запас топлива. Мы снова подселим капитана и его людей на то же место, но пусть сначала немцы перебесятся и все утихнет.
Наше возвращение к своим по воздуху прикрывали аж два Су-33 — невиданный почет и уважуха! Причина этого почета — был упакован в меховой спальник, подобно "Кавказской пленнице", и совсем не разделял нашего восторга. Да и хрен с ним! А вот генерал вел себя вполне прилично, что вызывает в дальнейшем надежду на плодотворное с ним сотрудничество.
Вот уже трое суток, я и мои люди мечемся по необъятной России, собирая для Френки всю необходимую информацию, на основании которой он сможет принять то самое "Единственно Верное Решение". Наша делегация облазила эти чертовы русские прерии, промерзла насквозь и насквозь же пропиталась запахом смерти. Мне навсегда запомнится дорога Славянск — Сталино, по которой брели тысячные толпы немецких пленных, охраняемые немногочисленными кавалеристами, совершенно монгольского вида, на низких мохнатых лошадках. Тут же аккуратные штабеля трупов в фельдграу, сложенные их же товарищами из похоронных бригад. Повсюду мы видели кладбища сгоревшей немецкой техники.
Но мы видели не только это. Мы бродили по обугленным руинам Сталино, еще пахнущие сгоревшим тротилом. Мы знакомились с победителями. Я видел русских солдат во время своего прошлого визита в Россию, и должен вам сказать, что сейчас совсем другие. О нет, они не походили на бравых солдат с вербовочного плаката, они были чертовски уставшими, многие в бинтах… Я долго не мог вспомнить, кого они мне напоминали… Потом я вспомнил! Средневековая картина, святой Георгий стоит, попирая ногой шею убитого дракона. Он изранен и устал, его оружие иззубрено, но дракон мертв. Он победитель. Так же и эти бойцы, разгромившие и уничтожившие две германские армии, после чего (как нам уже доложили) в Германии был объявлен недельный траур.
— Ну, что скажете, Джеймс? — тихо спросил я полковника Рэндолла, когда наша машина разминулась с идущим по дороге русским батальоном.
— Сэр, — так же тихо ответил он мне, — это пока не Старшие Братья, но они ими непременно будут. Обратите внимание, как много у них трофейного оружия и особенно пулеметов. И учтите, это была первая немецкая армия, полностью уничтоженная в ходе этой злосчастной войны. Полякам и французам в 39-м и 40-м годах не удалось ничего подобного. Те же русские в течение лета отчаянно сопротивлялись, иногда отбрасывая зарвавшиеся немецкие части контрударами, но иначе как катастрофой итоги той кампании назвать нельзя. Контрнаступление по Москвой было несомненным успехом, но решительной победы в этой операции Сталину достичь не удалось. Немцам удалось отступить в относительном порядке, и закрепиться на рубежах, не таких уж далеких от большевистской столицы. Хотя, — полковник кивнул головой в сторону оставшегося за нашими спинами батальона, — кто-то из этих солдат непременно мог встретиться со Старшими Братьями. Говорить с ними о своих военных делах, пожимать руку, пить чай, как это принято у русских, из одного котелка…
— Джеймс, — спросил я его, — вы считаете это инфекцией?
— Почти, — ответил мне он, — только инфекции не биологической, а скорее идейно-информационной. Ведь что такой большевизм? Это своего рода идейно-информационный вирус, который заставляет своего носителя совершать невозможные вещи. Есть народы подверженные к воздействию этого вируса, а есть устойчивые. Русские относятся к первым, а мы, англосаксы, ко вторым. Немцы стоят как раз посредине. Но у них, по счастью, свой набор вирусов. Борьба против союза большевистской России и большевистской Германии была бы для нас безнадежной. И вообще, картина распространения таких идей, как христианство, ислам, большевизм, фашизм, имеет сходство с течением эпидемии. Только вот, заболевшие при этом не всегда делаются слабее, в некоторых случаях наоборот. Старшие Братья, это своего рода супербольшевики.
— Откуда вы все это знаете, Джеймс? — без всякой задней мысли спросил я, и добавил, — Как вы думаете, у нас, у американцев, есть свои Старшие Братья?
— Что касается эпидемий, — улыбнулся полковник Рэндолл, — в наш подлый ХХ век и они тоже могут быть оружием. Особенно идейные эпидемии, перевернувшие в 1917 году Россию, а в 1932 году Германию. Не стоит их недооценивать. Что же касается наших Старших Братьев, то я на эту тему пока не думал. Если будет такая возможность, наши люди в Москве попробуют навести справки и составить для нашего президента отдельный доклад.
Этот разговор состоялся больше суток назад. После него мы побывали еще в нескольких местах, включая разбомбленные русскими железнодорожную станцию и крупный аэродром. Увиденное утвердило нас в понимании масштабов той катастрофы, что постигла вермахт в этих краях. И ведь после таких потерь немцы еще отчаянно сопротивлялись, дрались до тех пор, пока у них не кончились патроны. А некоторые группы эсэсовцев и сейчас продолжают скрываться в развалинах, ведя с русскими совершенно уж безнадежную борьбу. Эти дикари, русские и немцы, они друг друга стоят в своем упрямстве. Не зря же до самой Революции немцы были единственной европейской нацией, представители которой охотно селились среди русских.
Вечером того же дня, засыпая под шум моторов в салоне самолета, я вдруг подумал, что теперь мир ждет совершенно другая история. И мне приснились мифические Старшие Братья русских, трехметрового роста, с горящими, как фары "Кадиллака" глазами, и страшными клыками, торчащими изо рта.
Сразу е после полуночного прилета в Москву и прибытия в Посольство, я ознакомился со всей поступившей на мое имя информацией, а потом снова завалился спать. Полковник Рэндолл же прямо с аэродрома куда-то исчез, и появился в Посольстве только с утра.
Первое что сказал ему я при встрече, — Собирайтесь, полковник, и оденьте все свои побрякушки. Мы с вами идем на прием к Сталину. Меня предупредили чтобы я взял с собой военного представителя моей миссии. — я сделал паузу, — и подготовьтесь, будет обсуждаться практический вопрос наших военных поставок по ленд-лизу, и прямых закупок промышленного оборудования за золото.
— Интересно, — покачал головой полковник, — А я вам могу кое что сказать про Старших Братьев…
— Ну, Джеймс, не томите, — поторопил его я.
— Во-первых, сэр, их здесь нет, мой источник утверждает это абсолютно точно. — сказал полковник, — а, во-вторых, сэр, ни я, ни вы, скорее всего, не подали бы руки этим мерзавцам. — он вздохнул, — Я не знаю, можно ли вызвать на откровенность дядюшку Джо, но он наверняка что-то знает…
И вот сейчас в кремлевском коридоре, на полпути к Сталинскому кабинету произошла одна интересная встреча. Прямо навстречу нам попалась странная процессия. Первым шел гордый, как призовой петух на ярмарке, какой-то чин НКВД. Ну не разбираюсь я во всех этих ромбах, шпалах, звездах, нашивках, мне простительно, я человек штатский. Следом за чекистом, — как сказал мне позже Рэндолл, это был полковник, равный армейскому генерал-лейтенанту, — шел высокий белокурый тип в потрепанном и рваном парадном мундире СС. Мой взгляд скользнул по нему и уперся в его конвоиров. Крепкие, хорошо развитые парни, одетые в доселе незнакомую мне зеленую пятнистую форму. Штаны и куртка довольно свободного покроя, на голове кепи, немного похожие на те, что были в нашей армии во время Гражданской войны. На куртках слева в ряд были закреплены какие-то значки или медали. Следом за двумя солдатами, конвоирующими эсэсовца, шел молодой офицер кавказской наружности. Его чуть скучающее выражение лица, и множество наград говорили, что это опытный вояка, который наверняка и захватил в плен этого эсэсовца. Что-то внутри меня вздрогнуло, хоть встречные и скользнули по мне равнодушными взглядами, эсэсовец затравленным, а его конвоиры скучающими. За что-то еще уцепился мой взгляд…
И тут я понял — на тех людях в пятнистом, что конвоировали эсэсовца, были ПОГОНЫ!!! В самом логове большевиков разгуливают люди в погонах, и на них никто не обращает внимания! В этот момент, первым оправившийся от ступора полковник шепнул мне на ухо, — Сэр, это они…
— Кто они? — сначала не понял я.
— Сэр, те, в пятнистых куртках, — сказал Рэндолл, — это и есть старшие братья! Господи! Это же сущие демоны! Из какой преисподней дядя Джо вызвал их в наш мир?! — потом он перевел дух и добавил, — А тот наци, что попался в их когти, не кто иной, как четвертый человек в Рейхе, любимец Гитлера, обергруппенфюрер СС Рейнхард Гейдрих. Не знаю, как им это удалось, сэр, но теперь Гитлер будет в бешенстве. В таком состоянии как раз и делаются все самые крупные политические ошибки.
— Джеймс! — в ответ я торопливо прошипел ему на ухо, ибо мы почти пришли, — Подумайте сами, зачем дядя Джо показал нам эту компанию? Не думайте, что это получилось случайно, ибо это не так. Думайте, зачем ему надо, чтобы мы знали, что у него есть… т-с-с, думайте. Мы пришли.
Еще несколько шагов, и сопровождающий распахнул перед нами дверь в приемную рабочего кабинета дядюшки Джо… Не мешкая, нас с полковником пропустили внутрь, и массивная дубовая дверь закрылась за нами.
В кабинете, кроме советского вождя, было еще два человека, не считая незаметного как тень переводчика. Первым был невысокий, плотненький кавказец в пенсне. В нем я сразу же узнал наркома внутренних дел Берия. Еще одна высокая и крепкая женщина средних лет была одета в военную форму, обычного для советов вида. То есть, конечно, вместо обычных для чекистов синих галифе на даме была синяя юбка. Волосы, собранные в пучок, и массивные очки в роговой оправе, придавали ей вид строгой школьной учительницы. Но, несмотря на показную обыденность, я чуял, что в этой леди сидит такой же демон, как и у тех головорезов, что мы встретили в коридоре.
— Добрый день, мистер Гопкинс, — приветствовал меня дядя Джо, — рад вам представить Генерального комиссара госбезопасности Лаврентия Павловича Берия, и комиссара госбезопасности 3-го ранга Антонову Нину Викторовну.
— Сэр, — ответил я, — позвольте представить вам моего личного помощника по военным вопросам, полковника армии США Джеймса Рэндолла. — Дождавшись пока полковник поприветствует большевистского лидера, я продолжил, — Сэр, если не секрет, почему вы решили познакомить нас с руководителями советской тайной полиции? — И пошутил, — мистер Сталин, разве во время нашей поездки мы совершили что-то противозаконное?
Дядюшка Джо ухмыльнулся в усы, — нет, во время вашей поездки на фронт вы никаких советских законов не нарушали. Не буду скрывать, нам известно, в какой именно службе армии США, работает полковник Рэндолл. — Берия при этом довольно ухмыльнулся, а Сталин продолжил, — Дело в другом, товарищ Берия, помимо своей основной работы, курирует у нас вопросы вооружений и военной промышленности и, следовательно, именно он будет с нашей стороны заниматься ленд-лизом и оборудованием для военной промышленности. Товарищ Антонова является моим личным помощником по вопросам, связанным с Североамериканскими Соединенными Штатами. Именно она посоветовала отправить вас в эту поездку на фронт. Ведь, как говорят у нас, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. — И вдруг Сталин, в нарушение всех протоколов, обратился прямо к моему помощнику, — Вы довольны этой поездкой мистер Рэндолл, вы увидели все что хотели?
— Да, сэр! — честно ответил тот.
— Отлично, — сказал дядя Джо и прошелся по кабинету, — Теперь вы верите, что мои слова, о том, что СССР способен самостоятельно разгромить нацистскую Германию, не являются простым блефом.
— Теперь мы в это верим, — ответил я вместо полковника, — места прошедших боев внушают ужас, а Красная Армия выстояла и победила в схватке с сильным и коварным врагом. Еще несколько таких поражений, и вермахт покатится назад, в свою Германию.
— Не торопитесь, мистер Гопкинс, — сказал Сталин, — эти поражения вермахт потрясли, но не уничтожили. Ведь нацисты подмяли под себя ресурсы всей Европы, с которой нам тяжело тягаться в области промышленного производства. Кроме того, мало отбросить нацистов в Германию, надо их еще и уничтожить. И для этого необходима высадка войск союзников в Европе, и полная ликвидация нацизма.
— Поскольку ленд-лиз теперь распространен и на СССР, — сказал я, — то мы, американцы, поможем вам с поставками вооружений. — Я повернулся к Рэндоллу, — Полковник…
Тот раскрыл папку и передал советскому вождю предварительный список того, что планировалось поставить в 1942 году. Сталин взял несколько листов бумаги и, к моему удивлению, передал их комиссару Антоновой. Та раскрыла их, бегло пробежала взглядом, и посмотрела на меня, как учительница на шалуна, не выучившего урок.
— Это не серьезно, мистер Гопкинс, — неожиданно низким голосом, но на прекрасном английском языке сказала она, — Мы один на один ведем тяжелейшую войну в истории, а вы что нам предлагаете?!
Я растерялся, потому, что сейчас на меня из-под стекол очков смотрел тот самый демон из преисподней, и еще неизвестно, кто был опаснее, те головорезы в коридоре, или эта женщина,
— Скажите, что же вы хотите? — оторопело проговорил я.
Антонова вопросительно посмотрела на советского вождя, и тот одобрительно, кивнул, ухмыляясь в усы.
— Мистер Гопкинс, — сказала она, — подходя к столу, — вот наши требования. Это то, что нам действительно нужно… — она начала быстро что-то чиркать в нашей заявке красным карандашом.
Я подошел и посмотрел. Русские резко увеличили запросы на броневой лист от 30 до 50 миллиметров, листовой дюралюминий, авиационные и пехотные рации, скорострельные зенитные установки для кораблей. Само собой, война требовала большого количества латуни, артиллерийского и ружейного пороха, взрывчатки. Фронт, как ненасытное чудовище пожирал все это в огромных количествах.
Кроме того, американские тяжелые грузовики и бронетранспортеры были нужны им в таких же больших количествах. Примерно так же обстояло дело с новейшими истребителей Р-39 "Аэрокобра" и средних бомбардировщиков А-20 "Бостон".
Однако, губа не дура! Зато они совершенно отказались от наших танков всех типов и моделей, и от устаревших истребителей Р-40 "Китти-Хоук" с их ненадежными моторами и слабым вооружением. Как жестко сказала комиссар Антонова — "Янки не умеют делать танки".
Переданный мне в конце разговора Берией список промышленного оборудования, которое СССР желало закупить за золото, больше бы годился в качестве каталога крупной промышленной выставки. Приобретались не только отдельные станки, хоть и этого хватало, приобретались целые заводы, которые наши фирмы должны были поставить и смонтировать под ключ. Будто снова наступил 1928 год, и СССР опять начал свою индустриализацию. В каталоге были указаны не только производители оборудования, но и примерные цены на него. Я взвесил список в руке. Если все это будет реализовано, то окажется крупнейшим контрактом для нашей промышленности. Еще я обратил внимание на то, все поставки были рассчитаны до середины 1944 года… Над этим надо подумать отдельно.
Сказав, что мы такие вопросы решать не уполномочены, и нам необходимо посоветоваться с Вашингтоном, мы с полковником Рэндоллом откланялись, и вышли из кабинета дяди Джо. У меня по спине ручьем тек пот. Такого мне еще пережить не доводилось. Полковник тоже был не в лучшем состоянии. Немедля, сразу из Кремля, мы отправились в Посольство. Если раньше стоял вопрос, что большевики слишком быстро рухнут перед натиском немцев, то теперь все было наоборот — СССР угрожал стать самой могущественной державой мира. Если бы не эти японцы…
— Ну, товарищи, — сказал Сталин, в раздумьях прохаживаясь по кабинету, — Не слишком ли мы сильно насели на наших американских партнеров?
— Не сильно, товарищ Сталин, — ответила Нина Викторовна Антонова, — янки они такие — понимают только язык силы, и еще натуральный обмен — "ты мне — я тебе". Вот случится битва в Коралловом море, и тот же Гопкинс станет как шелковый. — При этих словах Антонова посмотрела на Берию, и тот загадочно кивнул, блеснув стеклами пенсне. Это означало, что разоблаченный и работающий под нашим контролем агент японской военно-морской разведки уже переправил в Токио информацию, что американцы имеют возможность читать японские шифры. Ответный сигнал, что этот слив был воспринят японцами совершенно серьезно, уже поступил на Лубянку. Теперь оставалось ждать, с каким результатом закончатся на Тихом океане первая в мире битва авианосцев. Если японцы не дураки, то США еще долго будет не до Европы. Просчитав эту комбинацию, Сталин снова довольно улыбнулся в усы. Тайная война — тоже война. И не говорите, что против союзника. С такими друзьями нам никаких врагов не надо.
— Ничего, товарищ Антонова, — сказал он, — сейчас они свяжутся с Вашингтоном, согласуют списки… Как раз времени останется в аккурат узнать — чем закончилось дело у порта Морсби. И куда они потом денутся с подводной лодки-то… До свидания, товарищи, мне надо еще поработать…
Действительно, в кабинете, а еще больше в ноутбуке, его ждали горы непрочитанных книг из будущего. Товарищ Сталин уже убедился, что даже обычная литература несет множество ценнейшей и полезнейшей информации, как, например, идея писателя Владислава Конюшевского в своей книге о попаданце Лисове, о формировании разведывательно-диверсионных террор-групп. Он отвел себе на чтение такой литературы по полтора часа в день. Во-первых, прекрасный отдых для головы, а, во-вторых, на многие вопросы потомки смотрели с несколько иной стороны. Сейчас товарищ Сталин включил ноутбук и щелкнул мышкой по папке библиотеки: Влад Савин. "Морской Волк"
Присутствуют:
Верховный главнокомандующий Сталин Иосиф Виссарионович
Генеральный комиссар ГБ Берия Лаврентий Павлович
И.О. Начальника Генштаба Василевский Александр Михайлович
Генерал-майор Бережной Вячеслав Николаевич.
Вице-адмирал Ларионов Виктор Сергеевич
Комиссар ГБ 3-го ранга Антонова Нина Викторовна
Сегодня в этом кабинете собрались, может быть и не самые могущественные, но зато уж точно самые осведомленные люди на планете, уже знающие, что слова Молотова, сказанные в обращении к Советскому народу еще 22 июня 1941 года: "Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами", оказались пророческими. А вот знание вполне возможно перековать на могущество, чем они собирались сейчас заняться. Это были суровые, уставшие люди, на плечах которых лежит ответственность за исход войны, будущее страны и всего мира. Даже единственная женщина среди них выглядела сейчас такой же суровой, такой же усталой, и такой же закаленной. Но даже через эту несмываемую усталость пробивалась простая человеческая радость. Невероятными усилиями, как присутствующих здесь, так и других советских людей, враг не только был остановлен, не только отброшен назад, но и потерпел одно из страшных поражений в истории. Все присутствующие хорошо знали название битвы-аналога из другой истории. Битвы, которая должна была завершиться только через год на Волге, у города Сталинграда. Специалистам она была известна, как операция "Уран".
Последним из приглашенных на встречу, вошел Александр Михайлович Василевский и тогда, повинуясь повелительному кивку Сталина, Поскребышев тихо закрыл массивную дубовую дверь, отрезав от внешнего мира и кабинет, и всех присутствующих в нем.
Первым взял слово Хозяин, — Итак, товарищи, с победой вас. Уже очевидно, что ваша "Полынь", товарищ Бережной, привела немцев прямо к "Большому Урану". Вы, а также ваши бойцы и командиры, внесли достойный вклад в эту победу, который еще получит оценку истории. Товарищ Ларионов и руководимый им Черноморский флот также внесли свой достойный вклад, их выпады в стиле лучших фехтовальщиков, так затерроризировали немцев, что по побережью Черного моря от Херсона до самой болгарской границы они уже вынуждены держать почти такую же плотность войск, как и на фронте.
При том дефиците резервов который испытывает немецкое командование, эти, с позволения сказать "примороженные" полки и дивизии, не смогли оказаться на нашем фронте. Но, на товарища Ларионова постоянно поступают жалобы.
Товарищи старшие флотские командиры во главе с контр-адмиралом Горшковым жалуются и в ЦК и непосредственно товарищу Сталину, что вы совершенно загоняли их со своей боевой учебой и походами к берегам Румынии. Оказывается, из-за службы некоторым товарищам некогда поспать, — Сталин немного помолчал, — имейте в виду, товарищ Ларионов, если эти товарищи находят время писать жалобы, то значит, что вы даете им совершенно недостаточную нагрузку. А то обленились, понимаешь, при Октябрьском, и думают, что война — это прятаться в базе от немецких самолетов… — вождь повернулся к "лучшему менеджеру всех времен и народов", — Вы, что-то хотели сказать, товарищ Берия?
Берия кивнул, — Да товарищ Сталин, если вы дадите нам имена и фамилии этих несознательных товарищей, то мы проведем с ними профилактические беседы, предупредим так сказать. Армейские командиры на фронте совершенно не жалуются на усталость, хоть им и приходится в тысячу раз тяжелее.
И еще, у меня есть одна приятная новость для товарища Ларионова. Мы смогли воспроизвести первую пробную партию в 5000 осколочно-фугасных выстрелов к 130-мм автоматической артиллерийской установке. Примерно через неделю эта партия боеприпасов поступит в Севастополь и после пробных стрельб можно будет частично отменить режим экономии боеприпасов для столь ценной боевой единицы.
— А почему частично? — поинтересовался Сталин, — Если мы уже можем производить боеприпасы, то почему бы не воспользоваться возможностями этого корабля по полной программе?
— Износ стволов, товарищ Сталин, — коротко пояснил вице-адмирал Ларионов, — Пока мы не научимся производить точно такие же по характеристикам стволы, пользоваться ресурсом надо будет вдумчиво.
— Ну, хорошо, товарищи, — подвел итог военно-морской теме Сталин, — После полного завершения всех действий по операции "Полынь", есть мнение отозвать товарища Василевского с Юго-Западного направления для руководства Генеральным штабом. Товарищ Шапошников сейчас находится в госпитале, и неизвестно сколько еще он там пробудет… Вы что-то хотите сказать, товарищ Ларионов?
— Товарищ Сталин, — сказал вице-адмирал, — Перед вылетом я заезжал в госпиталь и интересовался здоровьем Бориса Михайловича. Ему уже сделана операция, которая улучшила его состояние. Но болезнь зашла слишком далеко. Теперь врачи могут лишь продлевать пациенту жизнь, выигрывая для него годы, месяцы, дни… Всякое возвращение к активной работе полностью исключено. Максимально что допустимо для Бориса Михайловича — это написание мемуаров и анализ операций первых месяцев войны.
Сталин немного помолчал, тиская в руках неизменную трубку, которая из приспособления для курения превратилась у него в некий талисман. Потом посмотрел на Василевского, — Тогда, товарищ генерал-лейтенант, вам как можно скорее надо сосредоточиться на работе Генерального штаба. Кстати, кого бы вы рекомендовали на должность командующего Юго-Западным направлением и, соответственно, Юго-Западным фронтом?
— Генерал-майора Толбухина Федора Ивановича, товарищ Сталин, — ответил Василевский, — сейчас он совершенно бесполезно проводит время на Кавказском фронте. Угроза нападения Турции стала совсем маловероятной, и держать в тылу одного из лучших советских полководцев совершенно излишне.
— Мы подумаем над вашим предложением, товарищ Василевский, — Сталин вразвалку прошелся по кабинету, — Что-нибудь еще?
— Товарищ Сталин, — продолжил Василевский, — Мы предполагаем, что как и в прошлый раз немцы выберут Южное направление для нанесения главного удара в летней кампании 1942 года. В связи с этим целесообразно было бы освободить командующего Юго-Западным направлением от сиюминутных забот по командованию соответствующим фронтом и дать ему сосредоточиться на решении чисто стратегических задач. Вот смотрите, — Василевский развернул на столе контурную карту с размеченными зонами ответственности фронтов и предполагаемыми фамилиями командующих, — Значит так. Во-первых, расформировываем нынешний Южный фронт, он свою задачу выполнил, Клейста ликвидировал. Его части можно использовать для усиления других фронтов Юго-Западного направления, или вывести в резерв для отдыха и пополнения, как, например, хорошо показавшие себя штурмовые батальоны.
Крымский фронт переименовываем в Южный. Командующим фронтом оставляем генерал-майора Рокоссовского. Зоной ответственности для нового Южного фронта будет Крымский оборонительный район и фронт по Днепру от Николаева до Днепропетровска. Зоной ответственности для Юго-Западного фронта, предлагаю назначить полосу от Днепропетровска до стыка с существующим Брянским фронтом. Командующим Юго-Западным фронтом предлагаю назначить освободившегося Родиона Малиновского.
Сталин машинально подергал ус, — Вы хотели что-то сказать товарищ Бережной?
— Да, товарищ Сталин, — генерал-майор посмотрел на схему, — товарищ Василевский нарезал фронтам очень широкие полосы ответственности, по триста-четыреста километров. В случае серьезной нагрузки такой фронт будет плохо управляем. Каждого осетра надо бы разрезать пополам. Сейчас, когда структура еще не устоялась, сформировать один новый штаб фронта будет не так сложно, да и немецкое командование сейчас находится не в самой лучшей форме и не сумеет подловить нас на оргмоментах.
Сталин задумавшись, вразвалку прошелся по кабинету, — Товарищ Бережной, будьте добры, покажите нам ваше предложение на карте.
Генерал-майор подошел к столу с картой, — Предлагаю переименовать Юго-Западное направление в Украинское, и разбить его на четыре фронта. Для 1-го Украинского фронта нарезаем полосу от Курска до станции Балаклея, то есть тот отрезок бывшего Юго-Западного фронта, в полосе которого не проводились действия по плану "Полынь". 2-й Украинский фронт, возьмет полосу от Балаклеи до Днепропетровска, 3-й Украинский — от Днепропетровска до Запорожья, а 4-й Украинский от Запорожья до Херсона. Персоналии возможных командующих товарищ Василевский знает лучше меня. Только вот полосу 1-го и 2-го Украинского фронтов следовало бы усилить особо. Есть предположение, что именно там, от Харькова и Полтавы, немцы начнут свой летний поход за нефтью.
— Хорошо, — кивнул Сталин, — мы вас поняли, товарищ Бережной и ваши предложения кажутся нам разумными. Мы немного подумаем и сообщим вам окончательный результат. Этим летом, на юге мы должны будем показать немцам мнимую слабость, там где у нас слабостью и не пахнет. Подумайте, как это лучше сделать, учитывая то, что их фюрер будет просто жаждать мести за зимние поражения. Мы еще поговорим на эту тему, но предупреждаю — сразу после завершения операции "Молния", внимание к южному направлению снова должно стать приоритетным. Товарищ Бережной, как протекает ваша подготовка к операции?
— Вот, товарищ Сталин, — генерал-майор передал вождю план-график ремонтных работ и проведения учебно-тренировочных занятий с отметками об исполнении, — тут и мои данные и бригады Катукова…
— Взаимодействуете, значит? — сказал Сталин, пролистав бумаги и удовлетворенно кивнув головой.
— Можно сказать — дружим семьями, — ответил генерал-майор, — и штаб, и командиры батальонов у Михаила Ефимыча очень хорошие. Думаю что к часу "Ч" мы успеем полностью подготовить обе бригады к действиям в условиях глубокого рейда. 1-й и 2-й гвардейские кавкорпуса, также готовящиеся к "Молнии", пока в план операции не посвящены, и готовятся по своим программам.
— Очень хорошо, — Сталин бросил косой взгляд на Берию, — теперь мы хотели бы немного отвлечься от насущной военной повседневности и поговорить на перспективу. О науке и технике, о том, что нам разрабатывать самим, и что лучше купить у буржуев. О политике и религии, а также, о партии, и ее роли в истории. — Сталин вздохнул, и взял в руку трубку, — Товарищ Берия, вы начните, а я пока послушаю…
Товарищи, — сняв пенсне, Берия стал машинально его протирать, — мы хотели бы знать, какой итог войны нам необходим, чтобы не повторилась история вашего мира с затяжной Холодной Войной, и последующим распадом советской системы?
Выходцы из XXI века переглянулись, — Давайте сделаем так, — начал генерал-майор Бережной, — я начну, а товарищи, если что, меня поправят…
— Пожалуйста, товарищ Бережной, — кивнул Сталин, — мы вас слушаем.
Генерал-майор обвел взглядом собравшихся, — Давайте начнем с того, что независимо от того на каких рубежах завершится Вторая Мировая Война, во-первых, СССР войдет в число стран-победительниц, во-вторых, после войны нашим главным геополитическим и идеологическим противником будут Соединенные Штаты Америки. Этот факт определяется даже не пожеланиями тех или иных советских, или американских политиков, а фундаментальными различиями в этнокультурных доминантах русских и англосаксов, являющихся основами для советского и соответственно американского обществ.
— Что вы имеете в виду под различными этнокультурными доминантами? — спросил Берия.
— Различные способы мышления и различный набор ценностей. — ответил Бережной, — В частности, американское общество, это общество воинствующего индивидуализма, который делает для этих людей абсолютно неприемлемым социалистический путь развития. Немногочисленные исключения только подтверждают правило, мы имеем дело с мощным империалистическим государством, имеющим поддержку собственного населения. Один раз их общество уже было поставлено на грань краха Великой депрессией и ради выживания они были вынуждены несколько отступить от своих принципов. Теперь они попытаются использовать Вторую Мировую Войну для установления своего контроля за большей частью промышленных мощностей и материальных ресурсов планеты. В нашей истории им это удалось. Соотношение между социалистическим и империалистическим блоками в течение второй половины XX века колебалось, как один к трем, один к двум. Мы держались, пока в нашей экономике давали себя знать преимущества социализма.
Берия поднял взгляд, — Товарищ Бережной, скажите, а куда они делись, эти преимущества социализма?
— Товарищ Берия, об этом вам немного попозже расскажет товарищ Антонова. Могу сказать одно. В 1990-м году, без всякой войны, в СССР была введена карточная система на основные продукты питания и предметы первой необходимости, а также проведена конфискационная денежная реформа с изъятием вкладов населения в сберегательных кассах.
В этот момент в полной тишине раздался хруст сломавшегося карандаша и произнесенное вполголоса замысловатое грузинское ругательство, — Извините, товарищ Бережной, — сказал Сталин, бросая обломки в плетеную корзину для бумаг, — не сдержался. Вы предоставили нам достаточное количество разной литературы, где описывался этот, с позволения сказать процесс, но таких подробностей там не было. Продолжайте, пожалуйста.
— Товарищ Сталин, — сказал Бережной, — с вашего позволения, я вернусь к внешним аспектам нашего существования в послевоенном мире, ибо один и тот же человек с удавкой на шее и без нее — это все таки два разных человека.
— Интересная мысль, — заметил Сталин, — прямо подтверждающая марксистский тезис о том, что бытие определяет сознание.
Бережной кивнул, признавая правоту Вождя, и продолжил, — Удавкой на шее я назвал цепь военных баз, которыми Соединенные Штаты окружили СССР и его союзников. Благодаря экономическому господству над большей частью мира, американцы могли себе это позволить. Во второй половине ХХ века, военные расходы США регулярно превышали совокупные военные расходы всех стран мира. Единственно, что останавливало их стремление развязать новую мировую войну — это страх взаимного ядерного уничтожения. Но, давайте по порядку. Александр Михайлович, — обратился Бережной к Василевскому, — вы, как начальник генштаба, скажите — какие рубежи обороны самые устойчивые?
— Товарищ Бережной, — несколько раздраженно ответил Василевский, — наиболее устойчив рубеж обороны, опирающийся на естественную водную преграду, например крупную реку.
— Теперь, товарищ генерал-лейтенант, рассмотрим в качестве естественных водных преград три океана: Северный Ледовитый, Тихий и Атлантический. Для того чтобы после войны разговаривать с Соединенными Штатами на равных СССР должен вобрать в себя фактически всю Евразию, может быть за исключением малайских джунглей. В ходе войны совершенно точно необходимо сделать две вещи, установить наш контроль над всей континентальной Европой, а не только над половинкой Германии, и вызвать искусственный крах Британской империи. В конце концов, не только немецкие нацисты ответственны за развязывание этой, самой страшной войны в мире, но и находящиеся у власти французские и британские политики, решившие руками Гитлера уничтожить СССР.
— Вы совершенно правы, товарищ Бережной, — сказал Сталин, крутя в руках карандаш, — но разве из этого следует, что мы должны оккупировать Европу?
— Не оккупировать, товарищ Сталин, а освободить, — сказал генерал-майор Бережной, — освободить и от фашизма и от капитализма одновременно. Да и с точки зрения политических перспектив, или мы это сделаем, или СССР будет жить в условиях постоянной угрозы с этого направления. Это как с Крымским ханством. Пока оно было независимым, то было для России ужасным незаживающим геморроем. Но, как только Суворов взял Бахчисарай, присоединил Крым к России, а хана послал доживать жизнь в Калугу, то все сразу успокоилось. Правда стоит туда попасть каким-нибудь оккупантам, так в татарах ретивое играет, но это уже вопрос внутренней, а не внешней политики. Вот товарищ Берия дока по части объяснения правила социалистического общежития, ему, и его людям там и карты в руки.
— Мы вас поняли, — Сталин прошелся по кабинету, — Мы всем обещали, что будем строить социализм в отдельно взятой стране. Но никогда мы не говорили о том, каковы будут границы этой страны. Товарищ Василевский, есть мнение, утвердить конечной целью войны на Западном направлении линию побережья Атлантического океана, включая сюда и Скандинавию. Именно Красная армия и никто другой должны освободить Норвегию от немецких оккупантов. Что делать с Англией, мы решим позже. Теперь, товарищ Бережной, каким образом вы предлагаете достичь этой в высшей степени полезной цели?
— В нашем прошлом во второй половине войны Красная Армия проводила наступательные операции, направленные по большей части на вытеснения армии противника с нашей территории, а не на их решительное окружение и уничтожение. Тому было несколько причин объективных и субъективных. Во-первых, почти до самого конца войны Красная армия не имела бронетехники, способной на равных сражаться с новыми немецкими танками. Как вы помните, этот вопрос мы поднимали еще десять дней назад. Тогда вами было принято положительное решение. Ибо десятью танками Т-72 войну не выиграть, еще одна, максимум две такие операции как "Полынь" и машины встанут на прикол. Но перед этим у них должны появиться достойные наследники. У товарища Шашмурина уже готов эскизный проект тяжелого танка со 100-мм пушкой на основе морского орудия Б-34, который он предварительно решил назвать ИС-1.
Сталин кивнул, — Решение по поводу Молотовского судостроительного завода принято, пока у нас снова не возникнет нужда в океанском флоте, он будет выпускать бронекатера для нашего Северного флота, и бронетанковую технику для частей особого назначения.
— Тогда, товарищ Сталин, — сказал генерал-майор Бережной, — у нас есть шанс, используя фору в развитии, наносить вермахту одно окончательное поражение за другим, не давая Германии скопить стратегические резервы для крупной битвы вроде Курской дуги, произошедшей в нашей истории. Самое главное выбивать у немцев не танки и самолеты, а солдат и офицеров с опытом ведения победоносных компаний в Европе и на Восточном фронте летом-осенью 1941 года. Поступившие вместо них на фронт новобранцы окажут нам значительно меньшее сопротивление.
— Товарищ Василевский, — Сталин посмотрел на своего начальника Генерального Штаба, — что вы на это скажете?
— Стратегия понятная, товарищ Сталин, — ответил генерал-лейтенант, — в принципе именно из-за таких действий немецкого командования в летне-осеннюю компанию прошлого года мы фактически потеряли всю нашу армию мирного времени. Если еще наши ВВС с помощью товарищей добьются господства в воздухе, то я считаю предложенную стратегию вполне осуществимой и вполне способной привести к достижению поставленной цели. Только вот один вопрос, неужели поняв, что мы можем в одиночку занять всю Европу, американцы не постараются опередить нас.
— Товарищ Бережной, — кивнул Сталин, — ответьте на этот, как нам кажется, ключевой вопрос.
— Для того, чтобы американцы не вмешивались в европейские дела, необходимо, чтобы все их ресурсы были связаны войной на Тихоокеанском театре боевых действий. В нашей истории первым неуспехом Японского Императорского флота была битва в Коралловом море в мае этого года, а первым сокрушительным поражением — сражение у атолла Мидуэй. Опять же сокрушительны это поражение сделали не сбитые самолеты и не потопленные авианосцы, а потеря основного костяка палубных летчиков, имевших высококачественную довоенную подготовку. Если американский флот потерпит поражение в Коралловом море, и потеряет свои последние авианосцы, то битва у Мидуэя просто не случится. Срок, в который американская промышленность сумеет восстановить потери, а флот освоить новую технику и привести ее в боеготовое состояние, исчисляется полутора-двумя годами. До этого момента американцам на Тихом океане будет крайне туго, и они не смогут вмешаться в ситуацию в Европе. — Бережной остановился и посмотрел на улыбающегося в усы вождя, — Товарищ Сталин, я сказал что-то смешное?
— Совсем нет, товарищ Бережной, — улыбнулся вождь, — просто мы пришли к тому же выводу, и товарищ Берия уже принял соответствующие меры. Теперь мистер Рузвельт вместо победы под этим самым Мидуэйем получит дырку от бублика. Потом есть мнение, что после нашей победы в Европе, мы как и в вашем прошлом, развернем свою армию на восток, и нанесем поражение не ожидающим этого японским милитаристам. Пусть не думают, что только они могут начинать войны первыми. Вы это имели в виду, когда говорили об освобождении от удавки?
— Именно так, товарищ Сталин, — ответил Бережной, — для окончательного снятия угрозы американского вторжения необходим наш контроль над Британскими островами на западе и Японскими на востоке. Не стоит оставлять потенциальному противнику возможность создать у нас под боком непотопляемый авианосец.
— Мы рассмотрим этот вопрос позже, — кивнул Сталин, сейчас достаточно того что мы в общих чертах определились с нашими действиями на сухопутном фронте. Товарищ Василевский, вы что-то хотите сказать?
Генерал лейтенант кивнул, — Сейчас на повестке дня стоит определение направления удара немецких войск в летнюю кампанию этого года. Гитлер непременно попробует взять реванш за поражения этой зимы. Срыв этого наступления, разгром и уничтожение созданных для него войсковых группировок может оказаться следующей после "Молнии" операцией по решающему разгрому вермахта. Своего рода аналогом вашей Курской дуги, товарищ Бережной, только у немцев еще не будет "Тигров" и "Пантер", а наши войска уже получат усовершенствованные Т-34-76 и КВ-1.
— Совершенно правильная мысль, товарищ Василевский, — кивнул Сталин, — Конечно окончательное решение Гитлер примет уже ближе к лету, но не забывайте про две вещи. Во-первых, на немецкие планы неизбежно повлияет результат нашей операции "Молния". Какие бы планы Гитлер не имел сейчас, после ее завершения они могут полностью поменяться. Во-вторых, грядущее лето будет достаточно дождливым, что затруднит немецкие операции на Ленинградском и Московском направлениях. Напротив, на юге сложится вполне благоприятная обстановка для действий моторизованных войск. Пока товарищ Бережной будет заниматься операцией "Молния", Генеральный штаб не должен глаз спускать с перемещений немецких войск, именно в них скрыт ответ, по крайней мере, на вопрос "где?". Вам все понятно? — генерал-лейтенант Василевский кивнул, и Сталин посмотрел на комиссара госбезопасности 3-го ранга Антонову. — Теперь мы заслушаем доклад товарища Антоновой по вопросу исчерпания преимуществ социализма в экономике… — заметив, что начальник Генерального штаба собрался уходить, Сталин остановил его, — Э-э-э, товарищ Василевский, останьтесь. Лишних знаний не бывает, а если и бывают, то может они совсем не лишние. Может, окажитесь на моем месте, и вам тогда однажды пригодится… — сказано это было как бы в шутку, но в воздухе повеяло чем-то таким, эдаким… Приемником, короче. Сталин уже знал, что в ТОЙ истории были люди, которые не предали ни его, ни его памяти, а значит, на них можно полагаться по полной программе.
Почуяв это самое веяние, Александр Михайлович молча кивнул и остался.
Нина Викторовна Антонова глубоко вздохнула. Сейчас, как в далекие студенческие времена, она вдруг почувствовала себя на экзамене перед строгими профессорами. — Товарищ Сталин начнем с того, что в настоящий момент социалистическая экономика СССР является многоукладной. Крупные и средние предприятия полностью находятся в государственной собственности, мелкие и большая часть сельскохозяйственных предприятий в артельно-кооперативной собственности. Кроме этого имеются кустари одиночки, которые заполняют тот сегмент экономики, который не выгоден для более крупных предприятий. В предвоенные и первые послевоенные годы Госплан СССР проводил планирование выпуска продукции в натуральном исчислении, ведь люди, в отличие от банкиров, денег не едят. Такая структура экономики как раз и позволяет реализовать все преимущества социалистического строя, не разрушая основ народного хозяйства.
Сталин кивнул, — Именно так и должно быть, товарищ Антонова. Но вы не сказали, почему преимущества социалистической системы перестали действовать.
— А потому, товарищ Сталин, что Хрущев, который пришел после вас к власти, с какого-то перепуга решил за следующие двадцать лет прийти к коммунизму. Ради этого он отобрал у колхозников приусадебные участки, зарезал весь скот, находившийся в личном подворье, уничтожал деревни, и свозил колхозников в эдакие мини-города, поселки городского типа. Колхозы из сельскохозяйственных производственных артелей превратились в точную копию совхозов, лишенных всяческой самостоятельности. В результате всего этого, несмотря на освоение целинных и залежных земель, с конца 60-х годов СССР начал закупать за границей зерно и другие продукты питания.
В промышленности и сфере услуг он уничтожил артельно-кооперативное движение и кустарей одиночек. К началу 60-х годов экономика СССР превратилась из социалистической в государственно-капиталистическую. Но и это еще было не все. Госплан в своей работе перешел на планирование в денежном исчислении. И каждый год, планы автоматически индексировались на 3 % без учета реальных возможностей предприятий. Невыполнимые планы привели к тому, что с одной стороны, предприятия стали изыскивать пути для увеличения издержек, тем самым выполняя план по затратам средств, а с другой стороны пышным цветом расцвели приписки и коррупция, подпольные частные цеха производили продукцию, и легализовывали ее через государственные предприятия. Страну начала разъедать самая настоящая ржа.
Для того, чтобы восполнить недостающее производство СССР начал все больше и больше товаров закупать в капиталистических странах. Для того, чтобы добыть необходимую для этого валюту, на экспорт продавались нефть и природный газ. Некоторое время это работало. А потом власти США вступили в сговор с государствами Персидского залива, являвшихся основными поставщиками нефтепродуктов и цены на нефть резко упали. Вот тогда-то экономика СССР, уже совсем не социалистическая, и потерпела крах. А вслед за ней исчез и сам СССР.
— Спасибо, товарищ Антонова, — кивнул Сталин, — мы все поняли. В ближайшее время подготовьте расширенный доклад на эту тему, если надо, то привлеките кого-нибудь из своих товарищей, возьмите товарища Косыгина. Это не должно снова повториться. Так нам и никакой Америки не надо будет. На этом все, товарищи, все свободны… А вот вас, товарищ Ларионов, я попрошу остаться для отдельного разговора.
Сталин едва дождался, когда уходящие товарищи покинут кабинет, потом прошелся из конца в конец, посмотрел на карту советско-германского фронта и повернулся к единственному оставшемуся визитеру, — Ну, товарищ Ларионов, какое у вас ко мне "совершенно важное" дело?
Вместо ответа вице-адмирал расстегнул портфель и, достав оттуда папку с бумагами, протянул ее Сталину, — Товарищ Сталин, вот это письмо вам от имени болгарского царя Бориса III, было передано на борт "Адмирала Ушакова" во время визита корабля в Варну. Кроме того, независимо от этого мои разведчики по своим каналам в Болгарии установили связи с проживающими там бывшими русскими офицерами. Вот послание вам от имени организации бывших воинов русской армии.
Сталин быстро взял письмо болгарского царя и начал его читать:
Его Высокопревосходительству господину Сталину
По независящим от нас причинам народы Болгарии и России оказались во враждебных военных лагерях. К счастью Россия и Болгария пока не воюют друг с другом, но это может в любой момент измениться.
Фюрер Германии Адольф Гитлер постоянно требует от меня, чтобы я послал болгарские войска на Восточный фронт. Как Государь, заботящийся о благе своих подданных, я не могу допустить их участия в братоубийственной войне. Но в таком случае Германское командование угрожает оккупировать нашу маленькую несчастную страну. Мы знаем, чем это грозит болгарскому народу, и заранее скорбим о нем. Всем хорошо известны зверства немцев в Греции, Югославии, Польше, России.
Взвесив все обстоятельства, я решил, что если нам предстоит выбирать между немецкой или русской оккупацией, то мы выбираем русскую и готовы вверить себя и наш народ Вашему Высокому покровительству. В случае, если вы решите прислать в Болгарию свои войска, то им будет оказано всяческое содействие и весь болгарский народ встанет на защиту своей Родины от немецкой оккупации. В противном случае мы умоляем Господа о том чтобы Он проявил свою милость к Нашему народу и спас его от гибели.
Передаю это письмо через людей, которые, как нам известно, пользуются полным Вашим доверием. Если изложенное здесь станет известно за пределами России, то нашу Болгарию постигнут величайшие бедствия, несравнимые даже со зверствами турецких орд.
Царь Болгарии Борис III
Писано 03.02.1942
Несколько раз прочитав послание болгарского монарха, Сталин вздохнул, медленно положил бумагу на стол и прошелся по кабинету, — Эка его проняло! Нет, товарищ Ларионов, как говорил в свое время Владимир Ильич, это действительно архинужное и архиважное письмо! Это тоже победа советского оружия, причем достигнутая без единого выстрела. Вы сделали совершенно правильно, что передали это письмо лично мне в руки, минуя обычные для такого рода переписки каналы. У вас есть что то еще, что можно сказать на эту тему?
— Да, товарищ Сталин, — кивнул вице-адмирал, — Болгарский царь был с вами не до конца откровенным. На самом деле его волнуют не сколько угрозы Германии оккупировать его страну, сколько планы соседней Турции войти в состав антигитлеровской коалиции и на этом основании напасть на Болгарию, входящую в число союзников Третьего Рейха. Турецкие зверства там были упомянуты совсем не зря. Сведения о подготовке турецкого вторжения в Болгарию были получены путем радиоперехвата. Кроме того, самолеты-разведчики зафиксировали переброску турецких войск с Кавказского ТВД на Европейский.
— Значит не все так просто, товарищ Ларионов? — быстро спросил Верховный Главнокомандующий.
— Совсем не все так просто, товарищ Сталин, — вздохнул вице-адмирал Ларионов, — Кроме всего прочего, все это крайне несвоевременно. Не та фаза войны. Сейчас Болгария для нас, как чемодан без ручки. И нести тяжело, и бросить нельзя. Как мне известно, у нас сейчас нет в наличии свободных войск, которые у нас просит царь Борис. Две армии, которые сейчас выводятся из Ирана, наверняка понадобятся на другом участке фронта. Образно говоря, у нас сейчас нет лишних четверти миллиона солдат, а если они и есть, то они совсем не лишние.
Сталин некоторое время молча ходил по кабинету, потом посмотрел на вице-адмирала Ларионова, — Ви совершенно правы, действительно, сейчас у Красной Армии нет ни одного лишнего бойца, ни одного. Но и бросать Болгарию на произвол судьбы мы тоже не можем, потому что тогда ни одна страна не захочет быть союзником СССР. Придется нам им помочь.
— Товарищ Сталин, тут надо подходить, как говорится "тщательнее". С одной стороны мы должны предотвратить удар Турции по Болгарии….
Верховный кивнул, — Вы правы, товарищ Ларионов, турки для нас не союзники, а скорее шакалы, которые почуяли запах поживы, и теперь стремятся присоединиться к сильному. Между прочим, всего пару месяцев назад эти войска готовились напасть на наше Закавказье, а сейчас поворачиваются совсем в другую сторону. Мы должны удержать их от этого шага, но без того, чтобы показать наш интерес к самой Болгарии. Что говорит об этом ваш иновременной опыт? Ведь ваше соединение готовили как раз против Турции.
Вице-адмирал Ларионов сначала задумался, потом сказал — Товарищ Сталин, как было сказано в одной хорошей комедии, "тот, кто нам мешает, тот, нам поможет." Во-первых, угроза нападения Турции станет основанием для того, чтобы Болгария не посылать свои войска на фронт а, напротив, требовала для их усиления новейшее немецкое оружие и боеприпасы. Пусть Риббентроп устроит истерику президенту Иненю, тому полезно.
А наш НКИД, в свою очередь, должен заявить, что любые действия предпринятые Турцией самовольно, без согласования с нами, будут предприняты ею на свой страх и риск. У нас свои планы операций на советско-германском фронте, и мы совсем не собираемся их менять в угоду турецкой военщине. Кроме того никакого формального союза между нами нет, а в таких условиях их вступление в войну будет выглядеть чистой авантюрой. Но мы его обязательно заключим, и тогда, разумеется, предпримем совместные наступательные операции. Турецкий пес должен сидеть на цепи, время от времени гавкать, и ждать пока ему не бросят кость. Это, что касается Турции. Болгария в таком варианте будет увеличивать армию, выпрашивать у Германии танки, самолеты, артиллерию, и вообще, всячески демонстрировать обеспокоенность. Пусть царь Борис потребует размещение немецких частей вдоль турецкой границы…
— И какая в этом для нас выгода? — скептически спросил Сталин.
Вице-адмирал Ларионов кивнул, — Все достаточно просто. Ввод нашего экспедиционного корпуса в Болгарию надо приурочить к летнему немецкому наступлению. Точнее к его разгрому.
Товарищ Сталин, есть одно слово, которое действует на Гитлера как запах валерьянки на кота. И это слово — Нефть! Ближе к лету, по перемещению войск станет ясно, какой именно вариант наступательной операции выбрали немцы. Но, совершенно очевидно, что главный удар будет нацелен на Кавказ. В том, что они еще будут наступать и на Сталинград, я сейчас совершенно не уверен. Сил, по сравнению с нашим прошлым, у немцев значительно меньше, но с бесноватым фюрером все может быть — подпишет директиву, и будут наступать, как миленькие.
Но, товарищ Сталин, обсуждать сейчас детали этой операции бессмысленно. Товарищи Василевский, Жуков, Конев, Бережной справятся с этим лучше меня. Главное, чтобы это сражение сыграло здесь ту же роль, что и разгром немецкой "Цитадели" в нашей истории. Но, на год раньше. А если одновременно с этим ввести войска в Болгарию, то, пожалуй, можно будет попробовать одновременно заставить Румынию сменить сторону в войне. Если дела у немцев пойдут скверно, то достаточно будет убить или арестовать Антонеску, как король Михай совершит государственный переворот, и повернет штыки своей армии против немцев, и, особенно, венгров. По крайней мере, в нашей истории он именно так и сделал. А пока мы должны тянуть время, выяснять немецкие планы, и готовиться, готовиться, готовиться. Лето сорок второго года решит, сколько всего лет продлится война — два, или четыре-пять. Если наши генералы повторят все свои ошибки прошлой истории, то не будет нам прощения.
— Согласен с вами, — Сталин покрутил в руках карандаш, — Поскольку царь Борис так доверяет вам, то придется возложить на вас, как переписку с ним, так руководство этой операцией. Все доклады — только мне лично, и в этом кабинете. Подготовьте необходимые расчеты по высадке сил и средств, необходимых для обороны Болгарии. В качестве ложной цели для десанта для отвлечения германского командования, в документах пусть фигурирует Одесса. Мы ее конечно тоже освободим, но по-другому — с суши. — Сталин немного помолчал, держа паузу, — Вы меня поняли, товарищ Ларионов?
— Так точно, товарищ Сталин, понял, — ответил вице-адмирал, — довести до болгарского царя Бориса наши пожелания по внешней политике Болгарии, и приступить к планированию десантной операции.
— Правильно, товарищ Ларионов, — кивнул вождь, — а турок немного придержит НКИД. Пока вашего Громыко на это дело поставим, а потом посмотрим. — Сталин прошелся взад вперед по кабинету, — Скажите, как вы видите будущее нашего флота на послевоенный период?
— Товарищ Сталин, если будет выполнена программа-максимум, которую нам тут изложил генерал-майор Бережной, то для сдерживания американского флота на рубежах Атлантики и Тихого океана нам будет необходима:
Во-первых, сильная противолодочная оборона. Как ближней зоны, по охране непосредственно побережья и портов, так и дальней зоны, вынесенная далеко вперед. Корабли должны быть дополнены противолодочными самолетами способными длительное время барражировать над морем. Это могут быть, как летающие лодки, так и обычные сухопутные самолеты морской авиации. Во-вторых, основой противокорабельной обороны должны стать торпедные подводные лодки, самолеты с противокорабельным вооружением и береговые установки, как ракетные, так и ствольной артиллерии соответствующих калибров. Все это должно быть сверху прикрыто истребительной авиацией, зенитными батареями и зенитно-ракетными комплексами…
Неожиданно Сталин спросил, — Скажите, товарищ Ларионов, а что нам делать с уже заложенными линкорами типа "Советский Союз", и линейными крейсерами типа "Кронштадт"? Как я понимаю, они уже устарели?
— С одной стороны, да, — честно признался вице-адмирал, — побоище у португальских берегов, знаете ли, заставляет задуматься. С другой стороны, линкоры и тяжелые крейсера необходимы в составе ударной и десантной эскадр, действующих на большом удалении от наших берегов, крупные корабли, это важный элемент их боевой мощи. Кроме того, и на "Советском Союзе" и на "Советской Украине" пока все застопорилось на стадии корпусных работ. Как я догадываюсь, товарищ Курчатов уже начал работу над Бомбой и Реактором? — в ответ Сталин только молча кивнул, подтверждая догадки собеседника, — Тогда, пусть у СССР будут первые в мире линкоры и крейсера с атомной силовой установкой. Надо будет проверить, можно ли адаптировать существующие проекты 23 и 69 к новому типу силовой установки, в случае невозможности сделать это, лучше разобрать имеющийся технический задел и начать все сначала. На крупном надводном корабле не такие жесткие требования по габаритам, как на подлодке, так что начинать можно и на реакторах первого поколения.
Кроме всего прочего, необходимо пересмотреть комплекс вооружения. В качестве главного калибра линкоров желательно иметь такие орудия, чтобы они могли стрелять, как обычными снарядами, так и управляемыми или самонаводящимися составными комплексами противокорабельного и зенитного назначения, состоящими из собственно снаряда и отдельного ракетного двигателя. За образец можно взять наши гладкоствольные танковые пушки для стрельбы снарядами с отделяемым поддоном. Стреляем снарядом, имеем относительно дешевое поражение целей на дальности 40–50 км. Стреляем составным ракетным комплексом, тогда дальность увеличивается до 150–200 километров, но каждый выстрел будет влетать в копеечку. Также возможно создание облегченных снарядов, которые позволят увеличить дальность более чем вдвое и без использования ракетного двигателя.
Для линейных крейсеров лучше всего было бы иметь главный калибр в виде четырех трехорудийных башен калибра 305 мм. Вместо отдельного противоминного калибра в 152 мм и отдельного зенитного калибра в 100 мм, использовать на всех крупных кораблях флота универсальный калибр в 130мм. За основу при проектировании системы взять нашу универсальную башенную установку АК-130.
В комплексе линкор, линейный крейсер и авианосец превратятся в автономное ударное соединение, способное длительное время действовать на большом удалении от своих берегов. Для начала будет необходимо два таких соединения, одно на Атлантический ТВД, другое на Тихоокеанский.
— Все это для отработки технологий и натаскивания команд. Если у нас будет военное кораблестроение всей Европы, то в случае острой необходимости два таких соединения превратятся в двадцать или даже сорок.
Сталин прошелся по кабинету, потом посмотрел прямо в глаза Ларионову, — А почему бы нам не использовать ваш опыт и опыт вашего прошлого и не построить большое количество ракетных крейсеров типа "Москва"? Ведь у вас там пошли именно по этому пути, прекратив строительство крупных артиллерийских кораблей.
Адмирал выдержал взгляд Вождя, — Головокружение от успехов ракетно-ядерных технологий, которое во второй половине 50-х годов охватило одного известного персонажа, чуть было полностью не уничтожило наши флот, авиацию и армию. Считалось, что для надежной обороны нам было бы достаточно только ракетных войск. Но ракеты это не панацея. В частности ракета "Вулкан", которой вооружен крейсер "Москва" имеет боевую часть весом в одну тонну, и ровно столько же весит снаряд 406мм орудия. "Вулканов" на борту "Москвы" 16 штук, перезарядка контейнеров только в базе. После полного израсрасходования боекомплекта крейсер превращается в плавучую мишень. Снарядов на борту линкора по 100 штук на орудие, всего 900 единиц.
Как раз перед попаданием сюда, мне было поручено организовать прикрытие союзника России Сирийской арабской республики от возможного нападения со стороны США и их союзников. Скажу честно, нас выручало только то, что мы находись в пределах радиуса действия российских ВВС, которые могли бы оказать нам немедленную помощь. А если заменить Сирию на Чили, Вьетнам, Венесуэлу, Анголу или Кубу. Товарищ Сталин, вы понимаете мою мысль?
— Я вас понял, товарищ Ларионов, — кивнул Сталин, — Это меняет всю концепцию линейного флота. Не корабли, сражающиеся в линии, а своего рода глубокие рейдеры Так вы считаете, что на первом этапе опыт инженеров и моряков будет важнее количества? — переспросил Сталин, -
— Так точно, — ответил Ларионов, — немцы нам смогут наклепать большое количество кораблей и очень качественно. Но если мы не будем знать, что им заказывать… — немного помолчав, Ларионов продолжил, — В качестве образца авианосца необходимо использовать "Кузнецов". Для него только надо будет создать подходящую авиагруппу, ибо эта не дотянет и до конца этого года. Просто выработает моторесурс. Авиагруппа может быть, как поршневой, так и реактивной, хотя, впрочем, это тема отдельного разговора. Для начала две ударных эскадры, одна на Тихом и одна на Атлантическом океане, должны обеспечить СССР возможности вести активную политику на большом удалении от своих берегов. В общем, для этого их американцы и создавали их в нашем прошлом. Схватка за третий мир вдали как от наших, так и от американских берегов неизбежна и СССР должен быть к ней готов.
— Понятно, товарищ Ларионов, — Сталин пожал адмиралу руку, — теперь мы будем думать над этим вопросом, ибо думать на перспективу крайне полезно. Когда нам еще понадобится ваш совет, то мы вас обязательно позовем. Всего наилучшего, до свиданья.
Присутствуют:
Рейхсканцлер Адольф Гитлер, рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, Рейхсмаршал Герман Геринг, Командующий Кригсмарине адмирал Эрих Редер, Команующий подводными силами адмирал Карл Дениц, Глава ОКВ генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель, министр вооружений Фриц Тодт, министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп, министр пропаганды Йозеф Геббельс.
Три дня, прошедшие после пленения Гейдриха и фон Клюге русскими парашютистами, Гитлер вообще не показывался на людях. В подземелья Вольфшанце медленно, подобно ядовитому газу вползал страх… Страх перед тем что Россию не удалось разгромить одним ударом. Страх перед необъяснимым поражением армий фон Манштейна, Гота, Клейста. Страх перед тем грозным затишьем, что наступило на фронтах в первых числах февраля. Никто не сомневался, что еще до начала весны Восточный фронт снова взорвется серией разящих ударов — но где и когда? Штабисты часами просиживали над картами, пытаясь понять, какое же направление выберет противник для своей последней зимней наступательной операции. ОКХ разделился на сторонников Ленинградского направления, т. е. предполагаемого удара Волховского фронта вдоль железной дороги Москва — Ленинград. Другая часть офицеров, справедливо указывала на то, что самую большую группировку моторизованных частей русские собрали против группы "Центр", а значит, последует наступление на Смоленск. Вот и Гейдриха с фон Клюге русские похитили именно там. Склоки между двумя группами штабистов достигли невероятного предела, ибо свои совсем скудные резервы III Рейх мог направить только на одно направление, либо к Москве, либо к Петербургу, как упрямо называли немцы город Ленина.
Сейчас же в зале для совещаний собрались почти все бонзы фашистской Германии. Не хватало только Бормана. Но все знали, что все сказанное здесь будет ему известно. Настроение у собравшихся было похоронным. Они, если не понимали умом, то чувствовали задницей, что речь идет не о простых неудачах на советско-германском фронте. Речь сейчас шла о том — жить им всем, или умереть в горниле той самой войны, которую они так необдуманно развязали. Или возможно для кого-то конец в подвале гестапо наступит несколько раньше, чем для остальных. Как-то невольно присутствующие пред приходом Гитлера выстроились в один ряд, как провинившиеся ученики перед приходом строгого учителя.
Гитлер вошел, почти вбежал, и тут же, у порога, остановился как вкопанный, внимательно оглядывая собравшихся, будто выбирая с кого начать.
— Генрих! — обратился он к Гиммлеру, — как РСХА могла допустить, чтобы в нашем тылу произошло такое? Почему эти болваны не сумели защитить одного из лучших наших людей? О фон Клюге я не говорю, но Гейдрих! Генералов у нас и так слишком много, они как тараканы, сколько не дави — меньше не становится, а такие люди — наперечет. Теперь любой из нас, выезжая на Восточный фронт, может стать жертвой бандитов.
Перед своим исчезновением Рейнхард сообщил мне, что самолеты с его командой были атакованы перед самой посадкой на аэродром в Смоленске. Тридцать лучших специалистов ОКХ, Абвера, СД, Гестапо, Крипо, погибли в ужасной катастрофе. Он считал, что такое возможно только в том случае, если большевики заранее получили всю информацию о его перелете. А это значит, что ИЗМЕНА проникла на самый верх.
Генрих, разрешаю вам самые строгие меры, но очистите нас от скверны. Та дерзость, с которой большевики начали действовать в последний месяц, говорит только об одном — мы гнием заживо. — Гитлер резко развернулся в сторону начальника ОКХ, — Чего нам ждать дальше, Кейтель, большевистского десанта прямо нам на голову? Это я вас спрашиваю! У вас украли командующего самой крупной группой армий, а вы ведете себя так, будто потеряли носовой платок. Кто следующий из ваших хваленых генералов, подняв руки, пойдет в большевистский плен? А?! — Кто, не слышу?! И вы, и они, только и можете, что жаловаться на погоду, износ техники, нехватку горючего и большие потери в живой силе. Что вы будете делать, когда большевики ударят в следующий раз? — Молчите. И кстати, раз должность командующего группой армий "Центр" стала вакантной, то чуть позже я сам назначу человека на этот важнейший участок работы.
Гитлер шагнул к Герингу, — Теперь вы рейхсмаршал. Русские истребители в нашем тылу чувствуют себя как дома. Всего один самолет, во время всего лишь одной атаки сбил два транспортных "юнкерса" и скрылся безнаказанным. Вот это ас, с холодной головой и твердой рукой. Ваши мокрые курицы из авиакорпуса "Германия" не смогли даже обстрелять его.
Я оставил бы их на Восточном фронте. Большевистские асы быстро научат их вертеть головой, и думать тоже ей, а не задницей. Вас, Геринг, тоже неплохо бы отправить на Восточный фронт простым пилотом, так сказать, вспомнить молодость. Только, к нашему несчастью, такого борова как вы, не поднимет в небо ни один истребитель. — махнув рукой Гитлер сменил тему.
Да, мне докладывали, что Мессершмитт работает над новым перспективным реактивным истребителем, преимуществом которого должна стать большая скорость. Герр рейхсмаршал, вы вместе с герром Тодтом, должны как можно скорее наладить серийный выпуск этой машины. Люфтваффе в ней очень нуждается. Я сказал, как можно скорее, потому что германские самолеты должны стать самыми лучшими. И вооружите этот истребитель самым мощным оружием, какое только найдете, он должен сбивать русские и английские самолеты уже после всего одной атаки. И ответьте мне еще на один вопрос, — неожиданно Гитлер заорал, — Почему вы до сих пор не разбомбили к чертовой матери этот проклятый аэродром, с которого взлетают эти русские реактивные монстры!
— Мой фюрер, — пропыхтел тяжело дышащий Геринг, — мы пытались. В течение последнего месяца несколько раз наши бомбардировщики атаковали этот аэродром. Кроме секретных самолетов, у большевиков базируется эскадра тяжелых бомбардировщиков ТБ-7. Но каждый раз большевики каким-то образом заранее узнавали о наших планах. Мы потеряли более пятидесяти самолетов всех типов, но, ни один наш самолет не сумел даже близко подойти к этому аэродрому. Потеряно множество опытных экипажей, поскольку большевики сбивают наши самолеты исключительно над своей территорией.
— И что вы предлагаете, Геринг, — выкрикнул Гитлер, — оставить их в покое? Соберите сто, двести, пятьсот, тысячу бомбардировщиков, пусть их оборона просто захлебнется. Разнесите это гнездо вдребезги, чтобы там нее осталось и камня на камне. Снимайте бомбардировочные эскадры из Франции и Голландии, на Восточном фронте они нужнее. Вы должны концентрировать свои силы на самом главном направлении, а Англия пусть подождет, пока мы разбираемся с большевиками. Вам все ясно?
Геринг мертвой хваткой вцепился в свой рейхсмаршальский жезл, вытянулся и громко рявкнул, — так точно, мой фюрер!
— Вот то-то же! — нервным движением Гитлер поправил спадающую на глаза челку, — Господа! С этого момента мы начинаем новый этап в нашей компании на Восточном фронте — тотальную войну. Мне сообщили, что банды русских, польских и сербских повстанцев, взрывают в нашем тылу дороги и мосты, убивают немецких солдат. Никакой жалости к упрямым русским унтерменшам. В конце концов, если нам потом понадобятся рабы, то мы сможем привезти негров из Африки.
Герр Тодт, составьте план, где и сколько рабочей силы вам понадобится, поскольку тех, кто окажется лишним, мы обязательно уничтожим. Мой дорогой Генрих, — обратился он к Гиммлеру, — подготовьтесь к окончательному решению славянского вопроса. Поскольку мы не сможем перемещать такие массы недочеловеков к местам их уничтожения, то все должно быть сделано прямо на месте. Для исполнения акций старайтесь использовать местные отбросы, с расчетом на то, что позднее и они тоже будут подвергнуты экзекуции. Очистку территории начнете с Генерал-губернаторства, после чего методично двигайтесь на восток — в Вайсрутению и Украину. Ни один славянин не должен оставаться в живых, за исключением тех, кого герр Тодт отберет для производства самых простых и тяжелых работ.
Вы, Редер, переведите все ваши крупные корабли в Нарвик. Большевики начали получать из Америки военные грузы — это надо немедленно пресечь. То же самое касается и вас, Дениц. Англия после смерти Черчилля теперь не опасна. Нацельте свои лодки на русский север, на маршрут по которому Сталин может получать помощь от Рузвельта. Ни один корабль не должен добраться из Америки до Мурманска или Архангельска. Наши японские друзья обещали нам проделать то же самое в отношении блокады Владивостока. Да, Карл, ваши мальчики пока не обнаружили в Атлантике пропавшую большевистскую эскадру?
— Никак нет, мой фюрер, — отрапортовал главный подводник рейха, — никаких сообщений об обнаружении этой эскадры не поступало! — а сам подумал, — Видимо никто из тех, кто увидел эти проклятые корабли в свой перископ, не прожил столько, чтоб успеть радировать об этом. Несколько лодок исчезли в центральном районе Атлантики одна за другой. Район примерно известен, и он смещается к Северу. Русские идут туда же, куда фюрер только что послал весь наш флот. И говорить об этом фюреру нельзя, иначе он прикажет искать и атаковать эту эскадру, а это вам не расстреливать торпедами беззащитный британский линкор. Поиск этой эскадры приведет только к напрасным потерям. Пусть с ней потягаются парни Редера, а мы посмотрим. Не зря же с самого начала войны за ними не водилось никаких подвигов кроме утопленного в том безумном рейде британского линейного крейсера "Худ". Правда, англичане потом отквитались, поймав "Бисмарка" всем своим Флотом Метрополии. Но это была уже совсем другая история, не бой один на один, а целая свора охотничьих псов против одинокого волка.
А тем временем Гитлера несло, — Вы, Кейтель, обеспечьте переброску резервов к Смоленску. Последние события показывают, что именно там и будет нанесен следующий удар. Пусть войска строят оборону и готовятся стоять насмерть. Вы что-то хотите сказать?
— Так точно мой фюрер! — вытянулся Кейтель, — фронтовая разведка докладывает о переброске на их Западный фронт большого количества войсковых резервов, как доставленных из Сибири, так и переброшенных с южного участка фронта и Ирана.
— Вот видите! — как ребенок обрадовался Гитлер, — я был прав, и напоследок большевики постараются отогнать наши войска на сотню-другую километров. Как будто это что-то решит в окончательном споре, кому жить под этим солнцем, а кому умереть. Оттяните в глубь то, что у вас осталось от 2-й и 4-й танковых армий, пополните части техникой и людьми. Нам нужно иметь наготове тяжелый броневой кулак, который опрокинет большевиков, измотанных штурмом неприступных позиций нашей пехоты, и решительным ударом наконец возьмет Москву.
Все, господа, вы все свободны, надеюсь вы надлежащим образом послужите Третьему рейху? Нет, нет Генрих, — окликнул хозяин кабинета Гиммлера, — а вы останьтесь. У меня к вам отдельный разговор.
Шестнадцать суток в пути корабли сводной эскадры особого назначения. Более шести тысяч миль из Черного моря в море Норвежское. Сразу за Гибралтаром адмирал Кузнецов перенес свой флаг на ракетный крейсер "Москва". Визуальных контактов с так называемыми "союзниками" больше не предвиделась, а "Москва" предоставляет командующему куда больше возможностей, чем лидер "Ташкент".
Здесь, за Полярным кругом, сейчас царит вечная полярная ночь. Северный ветер периодически швыряет в корабли снеговые заряды. В такую погоду люфтваффе спокойно сидят на своих базах, и лишь шальная подлодка немецкой 11-й флотилии может оказаться на пути у каравана. Но адмирал Кузнецов убедился, не подводная лодка страшна каравану, а он ей. "Североморск", "Ярослав Мудрый", "Сметливый" — это настоящие охотники за подлодками. Да и ракетный крейсер "Москва" хоть тяжеловат для погонь за подлодками, но тоже неплохо вооружен для борьбы с ними. А вообще, смысл его присутствия в составе эскадры не только, как штабного и флагманского корабля, но и как носителя двенадцати противокорабельных ракет "Вулкан", тихо дремлющих в стартовых контейнерах. Смертельно опасные подарки для немецких тяжелых кораблей, линкора "Тирпитца", тяжелых крейсеров "Адмирала Хиппера", "Адмирала Шеера", "Лютцова". "Шарнгорст", "Гнейзенау", покоятся на дне Бискайского залива, а "Принцу Ойгену" после Лиссабонского побоища предстоит длительный доковый ремонт в Бресте. А ведь кроме "Москвы" в самое ближайшее время сюда подтянется дизель-электрическая лодка-невидимка "Алроса", и АПЛ "Северодвинск", которая поделывает какие-то абсолютно секретные дела у берегов Северной Америки.
С самого начала этот корабль хоть и был включен в операцию, но под непосредственным руководством Самого. Адмирал Кузнецов мог только догадываться, какие задачи могли ставиться в Кремле столь совершенному боевому кораблю и его команде. Но в случае проведения операции стратегического уровня адмирал четко знал, что Верховный ему не откажет, если конечно в это время "Северодвинск" не будет занят решением еще более масштабных задач.
Пока особая эскадра шла в Северные моря, три немецких лодки типа VIIC в Атлантике, и одна в Норвежском море, не сумели во время с ней разминуться, и нашли свой конец в морских глубинах. Чуткие уши гидроакустических комплексов, изготовленных в конце ХХ, начале ХХI века, обнаруживают противника еще на дальних рубежах. А потом в ход идет, или артиллерия, если лодка находится в надводном положении, или реактивные бомбометы. Один раз лодка заняла позицию прямо по курсу эскадры. Немецкий подводный ас думал, что надежно затаился. Но вылетевший в район ее предполагаемой позиции противолодочный вертолет, очень быстро поставил точку в его карьере. Фантасмагорическая картина — зависнувший в воздухе вертолет по одной аккуратно укладывает в волны противолодочные бомбы. Причем, точно на подлодку, находящуюся на перископной глубине, и поэтому отчетливо видимую с высоты, словно шевелящий плавниками сом. Взрывы, среди них один, особенно сильный, и вот уже на поверхности воды расплывается жирное масляное пятно, а акустики докладывают, что лодка получила повреждение прочного корпуса и теперь идет на дно. Впрочем, и атака реактивными бомбометами, и пуск противолодочной торпеды тоже зрелище весьма впечатляющее. Но куда больше, наверное, впечатлились попавшие под раздачу немцы. Но это уже их проблемы, сами выбрали себе Гитлера в рейхсканцлеры, сами пусть и расхлебывают.
Сейчас, когда до Мурманска осталось около шестисот морских миль, соединение должно было приступить к одной из главных своих задач — морской блокаде Альпийского корпуса генерала Дитля, ведущего сейчас бои на подступах к Мурманску. Сухопутная дорога, соединяющая Финляндию и Петсамо труднопроходима летом, и почти непроходима зимой. Генералу Дитлю немцы вынуждены везти морем каждого солдата, каждый патрон, каждую пару сапог и каждую шинель. Немецкие морские конвои регулярно ходят по маршруту Гамбург — Трондхейм — Нарвик — Киркинес. Туда корабли везут все, что необходимо для войны, а обратно норвежский никелевый концентрат из Киркинеса и шведскую железную руду из Нарвика. Большие потери немецкой армии в танках на юге и под Москвой, резко обострили так называемый "железный голод" для германской промышленности. Подбитые танки — это не такая большая беда, на заводах Рура металл переплавят и изготовят из него новую, еще более совершенную технику для вермахта.
Но случилось так, что почти полторы тысячи обгорелых железных коробок остались на территории, освобожденной советскими войсками. И теперь этот металл, пройдя через мартены Магнитки, будет воевать против своих бывших хозяев.
Адмирал Кузнецов знал, что теперь только советский Северный флот, усиленный эскадрой особого назначения, сможет накинуть удавку на шею группировки Дитля, и обеспечить спокойное прохождение конвоев от Исландии к Мурманску. Еще немного времени, и то же самое поймет Гитлер, приступив к переброске всех наличных крупных кораблей кригсмарине в Арктику. Не стоит забывать и про отстаивающихся в Тулоне французов. Правда, о них Редер с Гитлером могли бы подумать, если бы спаслись команды "Шарнгорста", "Гнейзенау", и год назад, "Бисмарка". А так как корабли обычно тонут вместе с обученными командами, а желание французов воевать за Третий Рейх чуть меньше чем никакое, то отстаивающиеся в Тулоне корабли не более чем мертвый металл. Германия никогда не обладала, как крупным морским флотом, так и значительным кадровым резервом. Поэтому французов можно пока не опасаться. Как и итальянцев, которые воспользовавшись гибелью двух британских линкоров, развернули в Средиземноморье лихорадочную деятельность. Роммель пока еще не взял Тобрук, и не двинулся к Эль-Аламейну, и черт его знает, как оно пойдет у англичан на этот раз, после смерти Черчилля.
В той истории им удалось отбить итало-немецкое наступление в направлении Суэцкого канала, но совершенно неясно, что у них получится теперь. Нет, итальянский флот на север не придет, случиться это может, только если Гитлера совсем уж одолеет Арктический зуд.
Полуночные размышления адмирала о стратегической ситуации на морях были прерваны экстренным звонком из ГКП. На протяжении всего похода вертолет ДРЛО, регулярно поднимался в воздух над "Москвой" ради выяснения обстановки на дальних подступах к эскадре. Именно он помог Кузнецову благополучно разминуться с парой американских крейсеров, бог знает кого разыскивавших в центре Атлантики.
Вот и теперь, именно этот вертолет, взлетевший с палубы "Москвы" несмотря на мерзкую погоду, обнаружил впереди, в ста двадцати километрах и почти под самым норвежским берегом, группу из более чем десятка крупных морских целей с эскортом, состоящим из более мелких кораблей. Это мог быть только один из конвоев судов снабжения армии Дитля, то есть цель для эскадры особого назначения вполне законная. Его выход в море из Трондхейма с заходом в Нарвик был обнаружен путем радиоперехвата еще тогда, когда эскадра особого назначения проходила между Фарерскими островами и Исландией.
Еще тогда Николай Герасимович решил, что армия Дитля получит вместо ожидаемых грузов дырку от бублика. Ну и, в конце концов, как только он доведет эскадру в Мурманск, то сдаст командование над ней контр-адмиралу Головко, а сам вылетит в Москву исполнять свои основные обязанности главкома флота. А ведь так хочется самому принять участие, пусть не в настоящем морском сражении, так хоть в охоте на конвой. И вот теперь этот час настал.
Через четверть часа, застегнутый на все пуговицы Кузнецов поднялся на ГКП. Из прочитанных книг он помнил, что, как правило, немцы прокладывали свои маршруты под самым берегом, на самых угрожающих участках прикрывая их со стороны моря завесой особых противолодочных минных полей. К моменту его прихода тактическая ситуация уже была нанесена на планшет, а дистанция до цели сократилась на три километра. Двенадцать транспортных судов, выстроенных в две нитки по шесть, возглавлялись, скорее всего, эскадренным миноносцем типа "Нарвик". А с тыла и стороны моря конвой прикрывали суда поменьше, предположительно восемь тральщиков-восьмисоттонников. Десять узлов скорости хода немецкого конвоя, против шестнадцати узлов у особой эскадры.
Через десять часов немецкие корабли должны были оказаться в пределах досягаемости артиллерии ракетного крейсера "Москва", а еще полчаса спустя и остальных кораблей эскадры. Но никто не собирался ждать так долго. На "Ярославе Мудром" и "Североморске" было еще одно оружие, способное поразить немецкие транспорты прямо с такой дистанции.
Ракеты "Уран" обладали не только достаточной дальностью и боевой частью достаточной для потопления транспортного судна, но и еще одним неоспоримым достоинством. Эти самые современные на 2012 год ракеты малого радиуса действия, класса корабль-корабль, были специально спроектированы так, что их пусковые установки было возможно перезаряжать прямо в море. Да что там перезаряжать пусковые установки, поставленная в Индию на экспорт, эта система была смонтирована на нескольких индийских эсминцах прямо во время несения теми боевого дежурства в Индийском океане. Было это во время очередного индо-пакистанского обострения и индийское командование не рискнуло отзывать корабли в базы для переоборудования. И ведь получилось у российских спецов. А тут на "Борисе Бутоме", который, как известно не просто танкер, но комплексный корабль снабжения, имеется в наличие еще два боекомплекта ракет для пусковых установок "Ярослава Мудрого" и "Сметливого". Еще несколько контейнеров, находившихся в трюмах "Колхиды", были направлены в Мурманск по железной дороге.
Этого не хватит, чтобы утопить весь немецкий транспортный флот, но вполне хватит, чтобы смешать им карты здесь на севере. Например, в той истории за весну 1942 года группировка люфтваффе была увеличена более чем вдвое, и сумела завоевать полное господство в воздухе. Но какой смысл гнать самолеты туда, куда для них невозможно доставить ни топливо, ни боеприпасы. И это при том, что в тылу советских войск остается действующая Кировская железная дорога, связывающая Кольский полуостров со всей остальной страной.
Вот отданы все необходимые команды, и мрак полярной ночи разрывает багровое пламя стартовавшей из пусковой установки "Ярослава Мудрого" ракеты. Отгорел и упал в воду пороховой ускоритель, дальше ракету понес к цели обычный турбореактивный двигатель. От своих братьев, установленных на самолетах, он отличался только размерами, и еще тем, что был рассчитан только на один, максимум десятиминутный полет. Головка самонаведения ракеты должна была выбрать из всех целей самую крупную. Подлетное время до цели — восемь минут.
Оставалось только ждать, и через полчаса выполнять второй пуск. Методическая обработка, рассчитанная на то, что за полчаса немецкое судно получившее повреждение утонет, или погрузится в воду настолько, что значительно уменьшит свой ЭПР. Эта мера должна была свести к минимуму двойные попадания. Тратилось только время, но времени в запасе было достаточно. Кроме того, восемь часов издевательства, когда ровно каждые тридцать минут что-то поражает очередной транспорт, должны были совершенно свести с ума эскорт. Первое, что они подумают, это о подкравшейся на дистанцию прямого выстрела советской или британской подлодке, и начнут "танцы" по ее обнаружению и потоплению. Что, конечно же, будет совершенно бессмысленно, потому что ЭТОЙ кошки в этой темной комнате просто нет.
Перенесемся вместе с первым "Ураном" на сотню километров вперед, и посмотрим на немецкий конвой, который пока не подозревает о том, что он обнаружен, измерен, взвешен, и признан "годным к употреблению".
Ракета поразила идущий третьим со стороны берега переоборудованный в плавучую казарму пассажирский пароход "Карл Бромберг". Более двенадцати тысяч тонн водоизмещения, и отсутствие на борту взрывающихся и горючих грузов делали его малоуязвимым для ракет типа "Уран".
НО! На его борту было три с половиной тысячи альпийских стрелков, а взрыв боевой части ракеты, угодившей в борт всего в метре над ватерлинией, вызвал повреждения в машине, пожар и течь в разошедшихся от взрыва клепаных швах подводной части. Поврежденный транспорт, замедляя ход выкатился из колонны в сторону берега. Командир конвоя не решился бросить на произвол судьбы транспорт с войсками, и остальные транспортные суда тоже легли в дрейф, а тральщики начали напрасную суету в поисках подводной лодки. Пока палубная команда тушила разгорающийся пожар и подкрепляла переборки, локализуя повреждения подводной части, механики пытались восстановить паропроводы.
Но все было напрасно, еще одна ракета угодила в тот же "Карл Бромберг", по-прежнему остававшийся самой крупной целью в ордере. Это случилось уже тогда, когда до немецких моряков, наконец стало доходить, что надводная пробоина никак не могла стать результатом попадания торпеды. Дальше все пошло по безнадежному для немцев сценарию.
Второй взрыв рядом с первым, усиление течи, крен, надводные пробоины стали подводными. Потоки ледяной воды заливают угольные ямы и стремительно растекаются по котельному отделению, гася топки. Взрыв котлов, оверкиль, взметнувшиеся в небо неподвижные винты и руль. И вот уже на поверхности черных вод не осталось никого и ничего.
Только немцам удалось понять что спасать некого, и собрав транспорты начать движение, как яркое пламя озарило небосклон. Это ракета поразила транспорт, перевозящий бочки с авиационным бензином для авиабаз люфтваффе Банак и Хекбутен. В этом случае можно было бы сказать, что с горящим бензином не спорят. Конвой даже не стал замедлять ход, пытаясь хоть кого-то спасти.
Третьим стал транспорт, перевозящий обмундирование и снаряжение, четвертым ракету в борт схлопотал лидер эскорта, эскадренный миноносец Z-24. Проклятие кригсмарине — котлы на высоких параметрах пара, крайне ненадежные в эксплуатации и нестойкие к боевым повреждениям. Лопнувшие при взрыве паропроводы заполнили машинное отделение паром с температурой четыреста градусов. Стерилизация и фумигация в одном флаконе. Из находящихся там на вахте не выжил никто.
Пока отдыхающие смены машинного и котельного отделений на эсминце пытались устранить повреждения, караван опять застопорил ход. И тут как раз взлетел на воздух транспорт, перевозящий боеприпасы. Бада-Бум-с! получился такой знатный, что через положенное время его услышали даже на настигающей немецкий конвой эскадре особого назначения.
Радиовопли с избиваемого конвоя наконец-то достигли берега. После долгих и упорных согласований, командование люфтваффе, наконец, выпустило в воздух на поиски обидчиков несколько поплавковых гидропланов He-115C с авиабазы Тромсё. Это были немногочисленные пилоты, которые уже имели опыт полетов в условиях полярной ночи. Заранее скажу, что два самолета все-таки совершенно случайно умудрились наткнуться на эскадру особого назначения. Но счастья это им не принесло. Если система ПВО способна обнаружить и уничтожить самолет раньше, чем его пилот визуально сможет разглядеть идущие в режиме светомаскировке корабли, то шансов у такого самолета уцелеть нет. Этот самолет просто бесследно исчезает, становясь еще одной жертвой бескрайней Арктики.
В восемь часов утра, конечно условного утра — полярная ночь она и есть полярная ночь — до остатков немецкого конвоя стали долетать 130-мм снаряды с "Москвы". К тому времени в его составе осталось всего два транспорта и шесть тральщиков.
Еще через два часа все было кончено, конвой был полностью уничтожен. Не спасся ни один корабль, ни один человек. Потом волны еще долго выбрасывали на побережье Норвегии обломки судов и трупы немецких матросов и солдат. А егеря Дитля, когда им сократили пайки, вдруг узнали, что такое костлявая рука голода. То, чего они пока еще не знали вообще, так это того, что больше в Киркинесс не придет ни один немецкий караван…
Сегодня утром на аэродром ЛИИ ВВС неожиданно приехал сам товарищ Сталин. Какая-то особая атмосфера чувствовалась на аэродроме уже с самого утра. Особисты бегали по всему аэродрому, как растревоженные муравьи, караулы были удвоены, а пилотам 746 БАП ДД, и отдельной авиагруппы ОСНАЗ РГК, базировавшихся на аэродроме в Кратово, было ненавязчиво предложено привести свой внешний вид в порядок. Около десяти утра к воротам аэродрома подрулила полуторка, груженая бойцами НКВД, за ней две эмки с офицерами охраны, "Паккард" Сталина, штабной автобус, и еще одна полуторка. Немедленно началась суета примерно, как в индийской мелодраме, когда все происходящее оценивается двумя словами "Все бегают и поют". В тот момент, когда суета достигла своей кульминации, из "Паккарда" появился САМ, а из автобуса тем временем начали выходить одетые в партикулярное платье люди. И были это не художники и артисты, и не прочая творческая интеллигенция, ненавязчиво именуемая в наше время медиаклассом. Это были нынешние и будущие гении советской авиапромышленности: Петляков Владимир Михайлович, Туполев Андрей Николаевич, Лавочкин Семен Алексеевич, Ильюшин Сергей Владимирович, Микоян Артем Иванович, Гуревич Михаил Иосифович, Сухой Павел Осипович, Болховитинов Виктор Федорович, Антонов Олег Константинович, Мясищев Владимир Иванович. Вслед за товарищем Сталиным из "Паккарда" вышел Лаврентий Палыч Берия. Так уж получилось, что именно он с самого начала курировал проект, который носил странный для непосвященных шифр "20–12", странно похожий на служебный телефонный номер. Тех, кто пытался любопытствовать по этому поводу, быстро отправляли далеко и надолго. Поздоровавшись с конструкторами, товарищ Сталин направился на территорию аэродрома, сопровождаемый Лаврентием Палычем, начальником свой охраны генералом Власиком и авиаконструкторами. Снег звонко поскрипывал под теплыми валяными сапогами. Быстро миновав стоянку стратегических бомбардировщиков ТБ-7, с первого февраля переименованных в Пе-8, товарищ Сталин подошел к затянутым масксетями капонирам, в которых стояли самолеты перенесенный в 1942 год из далекого будущего. Авиаконструкторы, собравшись в тесную группу, заглядывали под маскировочные сети. Отсюда можно было разглядеть только острые, как наконечники копий, носы. Пилоты особой авиагруппы выстроились перед своими машинами. Первый капонир занимал скромный учебно-тренировочный Су-25 УТГ. Полковник Хмелев, как полагается, отдал рапорт, — Товарищ Верховный главнокомандующий, личный состав отдельной авиагруппы ОСНАЗ РГК построен. Четыре пилота самолетов МиГ-29К, вместе с боевой техникой, находятся на авиабазе Черноморского флота в Саках. Больных и отсутствующих по неуважительным причинам не имеется. Командир авиагруппы полковник Хмелев. — Вольно, товарищи, — Сталин потряс головой, показывая, что рапорт полковника его оглушил, — Скажите товарищ Хмелев, вы в танкистах никогда не служили? Это они обычно такие громкоголосые. — Никак нет, товарищ Сталин, — ответил полковник, — только это сейчас тут тихо. А стоит запустить турбины хоть на одной машине, и танковый парк покажется детским криком на лужайке. — Хорошо, — кратко ответил Сталин, и вместе с командиром авиагруппы подошел к капониру с Су-25. Его взгляд остановился на подполковнике "Железняке". При этом на лице Василия не дрогнул ни один мускул. Сталин повернулся к полковнику Хмелеву и спросил, — Скажите, товарищ полковник, а что может сказать командир авиагруппы о летчике Железняке? О его напарнике, капитане Александре Ивановиче Покрышкине, мы слышали много хорошего. Как я понимаю, попав в состав вашей авиагруппы, он только подтвердил свою репутацию расчетливого и грамотного пилота. А вот товарищ Железняк ранее совершал поступки несовместимые с его высоким званием и положением. А как сейчас обстоят у него дела с дисциплиной? — Товарищ Сталин, — ответил подполковник Хмелев, — если не считать нескольких мелких происшествий, подполковник Железняк, вполне соответствует занимаемой должности. — Драку с пилотом соседнего полка вы считаете мелким происшествием? — нахмурился Верховный Главнокомандующий. — За нее он был наказан согласно дисциплинарного устава, — отрезал полковник Хмелев, — и отсидел на гауптвахте ровно столько же, сколько я назначил бы любому другому моему подчиненному. Тем более что это была и не драка, а так, выяснение отношений с рукоприкладством. — Ладно, — махнул рукой Сталин, — если он уже наказан… — и обратился к подполковнику, — Смотри, Васылий, если ты и здесь обосрешься, то можешь больше вообще не показываться мне на глаза. Бэри пример со своего командира. Мне докладывали, что он тоже любит побезобразничать, но страдают от его проделок исключительно немцы. А вас, товарищ Покрышкин, мы благодарим за образцовое выполнение боевых заданий особой важности. Есть мнение, что вам пора присвоить очередное воинское звание гвардии майор. — Служу Советскому Союзу, товарищ Верховный Главнокомандующий, — ответил товарищу Сталину гвардии майор Покрышкин, который еще полтора месяца назад был старшим лейтенантом. — Благодарю за доверие. — Ви его вполне оправдываете, — кивнул Сталин и повернулся к строю. — Товарищи, от лица партии и правительства выражаю вам благодарность за тот неоценимый вклад, который вы внесли в нашу будущую Великую Победу. Благодаря вашим грамотным и умелым действиям люфтваффе за последние полтора месяца понесло на фронте сокрушительное поражение. Выбиты их зубы, отсечена их правая рука и охромели они на правую ногу. Благодаря вашей помощи, наши ВВС, сильно пострадавшие от вероломного нападения фашистов, смогут оправиться, и переломить ситуацию в небе войны в нашу пользу. Поскольку все вы делали одно дело и делали его настолько хорошо, насколько могли, Указом Президиума Верховного Совета СССР всем вам присваивается очередное воинское звание, и звания Героев Советского Союза с награждением медалью Золотая Звезда и орденом Ленина. В дальнейшем вы будете все реже подниматься в небо, ибо ресурс техники не безграничен. Но помните, что каждое задание, которое вам доведется выполнять, будет носить гриф "Особо Важное". И еще раз, дорогие товарищи — спасибо вам за все. Сначала над аэродромом царила абсолютная тишина, через несколько секунд взорвавшаяся бурными аплодисментами и криками ура. — Товарищ генерал-майор авиации, — сказал Сталин командиру особой авиагруппы, когда наступила тишина, — распускайте людей, нечего держать их на морозе. И скажите, где тут у вас есть место, где вы с вашим начальником инженерной службы мы могли бы устроить небольшое совещание с прибывшими со мной товарищами конструкторами? Вы не беспокойтесь, они уже дали все необходимые расписки, поскольку и сами каждый день творят что-то секретное. — Товарищ Сталин, — сказал новоиспеченный генерал-майор авиации Хмелев, — давайте пройдем в наш штаб. Там можно поговорить с соблюдением режима секретности. Правда, будет тесновато, но, надеюсь, все уместимся…
В доме, выделенном авиагруппе ОСНАЗ РГК под штаб, места хватило всем. Да и как его могло не хватить, если вся авиагруппа в сборе составляла сейчас шестнадцать человек, и в случае необходимости для обсуждения задания перед совместным вылетом они все собирались именно в этой комнате. Сталин и Берия демонстративно отказались садиться в "президиум", а место этого поставили свои стулья в дальнем углу, — Товарищ Хмелев, это собрание будете вести вы, — сказал Сталин, — а мы с товарищем Берия будем смотреть и делать выводы. Мы собрали здесь самых лучших конструкторов, и хотим, чтобы, учтя ваш опыт, они создали для СССР самые лучшие самолеты. Все, товарищ Хмелев, вы можете начинать. Свежеиспеченный генерал-майор авиации вздохнул, и подошел к висящей на торцевой стене черной ученической доске. — Товарищи, та техника, которую вы видели сейчас на летном поле, на настоящий момент является завтрашним и даже послезавтрашним днем нашей боевой авиации. Но, всему свое время. Для начала, давайте поговорим о дне сегодняшнем. А он, что называется, не блещет. Начнем рассматривать ситуацию с истребителей. Созданные в начале 30-х годов самолеты моделей И-15, И-15бис, И-153 и И-16 на 1941 год уже не соответствовали требованиям, предъявляемым, как к истребителям ПВО, так и к истребителям поля боя. Причиной этого является низкая скорость и слабое вооружение. Единственным преимуществом этих самолетов является высокая маневренность на малых и сверхмалых высотах. То есть, их нишей в современном воздушном бою является исключительно перехват в нижней точке траектории выходящих из пикирования вражеских бомбардировщиков. Ну, в крайнем случае, еще их можно применять в качестве своего рода импровизированных штурмовиков, основным недостатком которых будет слабое вооружение и отсутствие броневой защиты. С новыми самолетами тоже не все гладко. У истребителя Як-1 слабый двигатель и недостаточно мощное вооружение. Но его конструктора среди нас нет, поэтому детально разбирать его достоинства и недостатки мы пока не будем. Как-нибудь в другой раз. Скажу одно, при некоторой модернизации из "Яшки" получится целое семейство неплохих, и при этом достаточно дешевых в производстве самолетов поля боя. Возьмем для примера истребитель МиГ-З, конструкции присутствующих здесь товарищей Микояна и Гуревича. Прекрасная машина на горизонтах в семь тысяч метров и выше. Там она превосходит всех соперников. Но основной горизонт воздушных боев лежит на высотах от двух до пяти километров, а там преимущество в маневренности переходит к немецким Ме-109. Это не значит, что товарищи Микоян и Гуревич должны сломя голову прямо сейчас броситься делать истребитель поля боя. Совсем нет. Возможно, товарищ Сталин, что есть необходимость сразу разделить КБ на рабочие и перспективные. Именно КБ Микояна и Гуревича можно сразу нацеливать в день завтрашний, и в паре с товарищем Люлькой поручить им создание наших первых реактивных самолетов. По формуле: скорость, высота, маневр, огонь. В нашем прошлом они дали нам целую, не побоюсь сказать, плеяду реактивных истребителей: МиГ-15, МиГ-17, МиГ-19, МиГ-21, МиГ-23, МиГ-25, МиГ-29, МиГ-31. В качестве летающее лаборатории, пока не готов двигатель, можно использовать наработки КБ товарища Болховитинова по БИ-1… Сталин кашлянул в своем углу, привлекая к себе внимание, — Товарищ Хмелев, мы обдумаем ваше предложение. Есть мнение, что предложенное вами разделение КБ на занимающиеся доводкой существующей техники, и на те, что работают на перспективу, значительно ускорит конструирование самолетов следующего поколения. Большевики должны думать не только о сегодняшнем дне, но и заглядывать на годы вперед. Но о реактивной авиации речь у нас зайдет немного позже. Могу лишь вам сказать, что товарищи Королев и Курчатов уже приступили к теоретическому этапу работ над своими задачами. — Спасибо, товарищ Сталин, — кивнул Хмелев, — это действительно важная новость. Так, что товарищи, к теме реактивной авиации мы вернемся чуть позже, а пока продолжим разговор об истребителях с поршневыми двигателями. Товарищ Лавочкин сейчас имеет в своем активе самолет, именуемый в полках Лакированным Авиационным Гарантированным Гробом N 3. Недостаточная мощность двигателя, отягощенная большим весом конструкции из дельта-древесины, и слабое вооружение, делают этот самолет достаточно легкой добычей немецких летчиков. Куда более легкой, чем упомянутый мною ранее МиГ-З. Лекарство от этой болезни лишь одно — самолету надо заменить двигатель и вооружение. Лучший авиационный мотор воздушного охлаждения всех времен и народов — это АШ-82ФН. И, товарищи авиационные конструктора, прекратите вооружать свои самолеты пулеметами винтовочного калибра, пусть даже и такими скорострельными как ШКАС. У противника почти не осталось самолетов, кроме, может быть, транспортных и курьерских, которые можно было бы поразить из таких вот пулеметов. Идеальное сочетание оружия — это одна пушка калибром тридцать — тридцать семь миллиметров, стреляющая через вал винта, и две авиационных пушки калибром 20-мм в корне крыла или на капоте. Для звездообразного мотора воздушного охлаждения пушка, стреляющая через вал винта, естественно, исключена. Пилот должен иметь возможность выбора: стрелять только из пушки, только из пулеметов, или же давать залп из всего имеющегося вооружения. Такой быстрый маневренный самолет с мощным вооружением, предназначенный для завоевания господства в воздухе, нужен советским ВВС еще вчера. В нашем прошлом, надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю, эти ваши самолеты в куда более тяжелых условиях, позволили сломить хребет люфтваффе и завоевать победу в воздухе. Авиацией войны не выигрываются, но именно авиация определяет — чья пехота и танки, в конце концов, окажутся победителями на поле боя. — Товарищ Лавочкин, — обратил на себя внимание Сталин, — вы поняли то, что сказал товарищ Хмелев? — Так точно, товарищ Сталин, понял, — встал со своего места авиаконструктор. — Что вам нужно для того, чтобы вы уже к 1-му апреля вы смогли представить новую машину на государственные испытания, а в конце мая наша промышленность смогла бы приступить к ее серийному производству? — Товарищ Сталин, — ответил немного побледневший Лавочкин, — когда мы не смогли получить для модернизации ЛаГГ-3 двигатели водяного охлаждения М-107, мы самостоятельно приняли решение об установке на наш самолет двигателя М-82 с воздушным охлаждением. Но… — Что это за "но", товарищ Лавочкин? — недовольно спросил Сталин. Хмелев решил рискнуть использовать свое особое положение, и прийти на выручку Семену Алексеевичу Лавочкину, — Товарищ Сталин, — сказал он, — возможно, товарищ Лавочкин, хочет сказать, что его КБ испытывает административное противодействие со стороны ГКО и НКАП, организуемое одним хорошо знакомым вам, и не присутствующим здесь авиаконструктором. Именно под производство его самолетов будет переданы заводы, выпускающие сейчас ЛАГГ-3. Должен сказать, что ровно та же политика проводится этим конструктором и в отношении фронтового пикирующего бомбардировщика Ту-2. Сталин был вне себя от гнева. Несмотря на то, что роковая фамилия Яковлев так и не была названа, он сразу догадался, о ком идет речь, — Товарищ Берия, разберитесь, и если факты подтвердятся, то примерно накажите товарища Яковлева, за то, что, отстаивая, как говорят наши потомки "узкокорпоративные интересы" своего КБ, он опустился до самого настоящего вредительства. Модернизировать свои самолеты он сможет и находясь под арестом. А вы, товарищи авиаконструкторы, не должны были мириться с таким положением. Нашим ВВС нужны действительно самые лучшие самолеты. Товарищу Лавочкину приступить к работам по модернизации ЛаГГ-3 немедленно. Всех недовольных этим фактом, и хоть как-то препятствующих работе, тут же посылать подальше, то есть к товарищу Берия. Он им все разъяснит. Только результаты государственных испытаний могут быть основанием для запуска модели в серию, или для отправки ее на доработку. Надеюсь, что нам больше никогда не придется возвращаться к этому вопросу. Продолжайте, товарищ Хмелев. — Спасибо, товарищ Сталин. — кивнул генерал-майор, — Теперь товарищи, перейдем к бомбардировщикам. На Ту-2 я уже бегло останавливался. Оборудованный моторами АШ-82 он стал лучшим фронтовым бомбардировщиком Второй мировой войны, и использовался в строевых частях советских ВВС вплоть до 1950 года. Бомбардировщик Пе-2 сохранил черты своего предка, высотного истребителя ВИ-100, и уступает Ту-2 по всем параметрам кроме двух. Во-первых, он способен выполнять фигуры высшего пилотажа, что немыслимо для бомбардировщика, и во-вторых, он дешевле в производстве. Товарищ Сталин, должен заострить ваше внимание на том, что и Ту-2 и Пе-2 являются пикирующими бомбардировщиками, предназначенными для нанесения мощных высокоточных ударов по позициям противника. Но бомбежка с пикирования, она и без всякой войны связана с риском повышенной аварийности, а посему командиры в войсках этот прием не отрабатывают, а наносят бомбовый удар с горизонтального полета. Кстати, та же самая картина и в Люфтваффе. Бомбардировщики Ю-87, сведенные в эскадры, именуемые штурмовыми, наносят свои удары только с пикирования, и делают это мастерски. Бомбардировщики Ю-88А, тоже именуемые пикирующими, находятся в составе бомбардировочных эскадр, и бомбят, как и наши пилоты, тоже в основном с горизонтального полета. — Товарищ Хмелев, — спросил Сталин, — вы считаете, что нам нужно выделить пикирующие бомбардировщики в отдельный подвид ВВС, подобно истребителям и штурмовикам? — Так точно, товарищ Сталин, дивизии и корпуса легких пикирующих бомбардировщиков Пе-2 должны находиться в распоряжении командующих фронтами. А полки и дивизии тяжелых пикировщиков Ту-2 вместе с авиацией дальнего действия лучше передать в распоряжение Ставки Главнокомандования, и использовать только в ходе стратегических операций. И еще желательно изменить соотношение выпущенных Пе-2 и Ту-2 в пользу последних. В нашей истории за весь период войны на одну выпущенную с завода "тушку" приходилось пятнадцать "пешек". Но мы думаем, что это соотношение лучше довести до один к пяти. Еще одно применение Ту-2, которое надо сделать по возможности массовым, это высотный разведчик. На высоте почти одиннадцать километров практически бессильна зенитная артиллерия, и крайне проблематичен перехват Ту-2 немецкими истребителями. Теперь должен сказать о бомбардировщиках дальнего действия ТБ-7, они же Пе-8. Моторы АМ-35 на этих машинах необходимо заменять на все те же АШ-82, что увеличит дальность полета с трех с половиной тысяч километров до пяти тысяч восьмисот километров, а масса бомбовой нагрузки возрастет до пяти тонн. Если товарищ Берия сможет добиться от нашей промышленности изготовления объемно-детонирующих боеприпасов, то тогда гитлеровская Германия получит крайне неприятный сюрприз, по разрушительной мощи мало уступающий даже спецбоеприпасам. И никаких крайне ненадежных авиационных дизелей. — Скажите, товарищ Хмелев, а почему вы считаете, что авиационные дизеля невозможно довести до того же уровня надежности, как и дизеля танковые? — неожиданно спросил Берия. — Во-первых, товарищ Берия, потому, что танки не летают на десятикилометровой высоте, и их двигатели не испытывают в течении одного полета сильнейших перепадов температуры и давления. Соляр — одно из самых вязких видов двигательных топлив, и на морозе сильно густеет. А на высоте десять километров всегда стоит мороз минус сорок градусов. В тоже время, если заправлять баки самолета зимним топливом, то работа двигателя будет неудовлетворительной на малых высотах. Но и это еще не все. При наборе высоты происходит падение атмосферного давления, и через стыки трубок топливной системы в рабочий объем мотогондолы начинает просачиваться горючее. Просачивается немного, какие-то капли. Но, если бензин и реактивное топливо тут же бесследно испаряются, то соляр остается на месте, образуя липкую пленку, загрязняющую поверхность двигателя. После возвращения на землю на эту липкую пленку прилипает большое количество пыли. И так, вылет за вылетом. К началу пятидесятых годов, с появлением турбовинтовых двигателей, СССР полностью отказался от экспериментов с авиадизелями, как в военной, так и в гражданской авиации. — Понятно, товарищ Хмелев, — кивнул Берия, — вы упомянули об этом, чтобы мы не тратили время и средства на разработки, оказавшиеся в конце концов бесперспективными? — Так точно, товарищ Генеральный комиссар госбезопасности, — кивнул Хмелев, — лучше отдать эти ресурсы товарищу Люльке для ускорения создания первых турбореактивных и турбовинтовых двигателей. Берия что-то записал в лежащий на коленях блокнот, и генерал-майор авиации Хмелев подумал, что теперь потомки конструктора Чаромского, эмигрировав в Америку, будут всем рассказывать, как кровавые тираны Сталин и Берия зарезали гениальное изобретение их отца. Дождавшись кивка Сталина, он продолжил дальше, — Теперь товарищи, что касается особенностей мотора АШ-82. Они нам нужны в как можно большем количестве. И существующая сейчас модификация имеет детскую болезнь в виде чрезмерного нагрева головок цилиндров, требуя маслорадиатор повышенной площади. Теперь пару слов о знаменитом Ил-2. Товарищ Сталин, штурмовику необходим стрелок, который мог бы отражать атаки противника с задней полусферы. — при этих словах Ильюшин бросил быстрый взгляд на Сталина, — В полках для снижения потерь со стороны вражеских истребителей извращаются как могут. Кто имитирует пулемет воткнутой палкой, а кто засовывает за спину пилоту скрюченного вдвое бортмеханика с пулеметом Дегтярева. Кроме этого, штурмовику необходимо скорострельное вооружение. Весь боекомплект он должен суметь выпустить во время первого захода, пока немецкое ПВО еще не приведено к бою. Крайне полезны были бы многоразовые подкрыльевые кассеты для пятикилограммовых противотанковых кумулятивных или зажигательных, а так же килограммовых осколочных бомб. В остальном машина лучшая в своем классе… — генерал майор подумал и добавил, — Товарищ Ильюшин, для применения в ночное время и в условиях Крайнего Севера необходимо удлинить выхлопные патрубки двигателя, и оборудовать их пламегасителями. Тогда выхлоп в ночное время не будет слепить пилота, и не демаскирует штурмовик. Теперь с позволения товарища Сталина о том, какую специализацию имело каждое КБ в нашем прошлом. — Правильно, — кивнул Сталин, — расскажите товарищам о том, кто они такие, чтобы не теряли зря время и не экспериментировали, а занимались тем, что у них лучше всего получается. — Хорошо, кивнул Хмелев и продолжил, — КБ, созданное товарищами Микояном и Гуревичем, специализировалось исключительно на боевой истребительной авиации. КБ товарища Сухого кроме истребителей создавало фронтовые бомбардировщики и штурмовики. КБ товарища Лавочкина было переключено на космическую тематику. КБ Петлякова в нашем прошлом не существовало, но мы надеемся, что, получив вторую жизнь, он нас не подведет. КБ Туполева — это дальние бомбардировщики и созданные на их основе такие же дальние пассажирские самолеты. КБ Ильюшина — это дальняя транспортная и пассажирская авиация. КБ Мясищева — это стратегические бомбардировщики, тут он немного конкурировал с Туполевым, как Сухой с Микояном в истребителях. КБ Антонова — это ближняя пассажирская и дальняя транспортная авиация, в основном способная использовать необорудованные и слабо оборудованные аэродромы. КБ товарища Болховитинова в наше время было почти неизвестно. В основном о нем помнят то, что на самолете его конструкции в Арктике пропал знаменитый летчик Леваневский. Не самая лучшая память. И еще один совет. Никогда не испытывайте ваш БИ-2 на максимальную скорость в горизонтальном полете. На скорости больше семисот километров в час, аэродинамический фокус прямого крыла с толстым профилем смещается назад, создавая пикирующий момент. А горизонтальное хвостовое оперение при этом попадает в мертвую зону от ударной волны, создаваемой фюзеляжем, и теряет свою эффективность. С первым эффектом борются применением стреловидного крыла, меняющего соотношение вдоль воздушного потока ширины крыла к его толщине. А против второго эффекта, либо размещают горизонтальное оперение в верхней части киля, подобно букве "Т", либо делают поворотными не только рулевые поверхности, но и все оперение целиком. В нашем прошлом во время таких испытаний на максимальную скорость разбился экспериментальный самолет N 2 и погиб очень хороший летчик-испытатель товарищ Бахчиванджи. Результатом этой катастрофы стало закрытие программы, и уничтожение уже построенных первых серийных планеров ракетопланов. Запомните, прямое и толстое крыло — это для семисот километров в час. Для больших скоростей крыло самолета должно приобретать все большую и большую стреловидность. Мои слова вы можете проверить в ЦАГИ, там, кажется, уже имеется аэродинамическая труба, способная создавать воздушный поток требуемой скорости. К этой работе было бы желательно подключить товарищей Микояна, Гуревича, Сухого, Мясищева, то есть всех тех, кто начнет прямо сейчас работать на завтрашний день реактивной авиации. — Хорошо, — кивнул Сталин, — мы сможем создать такую группу. Но чем бы вы предложили заняться самому товарищу Болховитинову после того, как эта совместная работа будет закончена. Ведь у вас он там себя ничем и никак не проявил. — Товарищ Сталин, — ответил Хмелев, — из темы БИ-2 логично вытекают дистанционно управляемые самолеты снаряды воздушного базирования, а затем и крылатые ракеты. Не всем же делать самолеты, кому то надо заняться и оружием для них. — Это тоже верно, — сказал Сталин, и подвел итог, — Ну что, товарищи, на первый раз информации предостаточно. Поезжайте в свои КБ, и приступайте к работе. Примерно через месяц мы с вами опять встретимся, только уже с каждым в отдельности, и снова переговорим. Все свободны…
Наше пребывание в ближнем Подмосковье подходит к концу. Пару дней назад бригада товарища Шашvурина закончила обработку токами высокой частоты элементов ходовой наших Т-34 и КВ-1, и в полном составе убыла в расположение гвардейской танковой бригады генерал-майора Катукова. Его бригаду, кстати, так переформировали, что Михаил Ефимович до сих пор с удивлением качает головой. Структуру танковой бригады и ее штатное расписание готовили при моем участии, и напоминает оно скорее не танковую бригаду образца начала 1942 года, а усиленный танковый полк начала 80-х годов. Судите сами. Во первых, четыре танковых батальона, один из которых тяжелый, состоит из десяти танков КВ-2 и двадцати КВ-1, а остальные три средних, укомплектованы каждый тридцатью Т-34-76, образца 1941 года, изготовленными на Сталинградском тракторном. Это уже сто двадцать средних и тяжелых танков, то есть больше, чем половина танкового корпуса по штатам 1942 года. Во-вторых, разведрота на боевых аэросанях с легким бронированием. Легкие — РФ-8, и тяжелые — НКЛ-26. Все они вооружены пулеметами ДТ. Есть в составе разведроты и кавалерийский взвод. Раскосые кривоногие люди на небольших лохматых лошадках. Это цирики, братское алаверды благодарной Монголии за советскую помощь при Халхин-Голе. В-третьих, для охраны штаба и закрепления позиций, сформирован мотострелковый батальон, использующий все те же немецкие полугусеничные тягачи, и имеющий на вооружении немецкие трофейные пулеметы МГ-34 по две штуки на отделение. После битвы за Москву этого добра, брошенного истинными арийцами при отступлении, тут как грязи. Остальное вооружение мотострелков — это СВТ-40 и ППШ-41. Ну, и на сладкое, самоходный артдивизион, восемнадцать самоходок СУ-76. Конечно, ее не сравнить с нашими "Ноннами" и "Мстами", но все в мире относительно. Сейчас Су-76 это единственный образчик самоходной артиллерии в РККА. После переформирования, Верховный зная, кто такой Катуков, и совсем недолго думая, повесил на 4-ю гвардейскую танковую тот же лейбл, что и на нас грешных, и стали они тоже ОСНАЗ РГК. Опять же дезинформация для вражеской разведки, ведь по документам она проходит, как бригада, а по боевой мощи равняется недокорпусу. Тем временем, день за днем, подготовка к "Молнии" шла своим чередом. Собиралась и обкатывалась техника, рембат работал по двадцать часов в сутки. Наутро четырнадцатого были полностью закончены профилактические работы на Т-72, закончена сборка и обкатка всех двадцати КВ-1, и более чем половины Т-34. Николай Федорович Шашмурин после спецобработки обещал нам тысячу километров марша для КВ-1, и полторы тысячи для Т-34. Подверглись закалке и трущиеся детали танковых дизелей, что тоже увеличило их ресурс, и хоть немного приблизило местную техническую базу по надежности к нашей. Но, техника, техникой, а воюет-то не железо, а люди, и поэтому особо жестким тренировкам подвергались экипажи танков, особенно наводчики и механики водители, и мотострелки. Пехота, это вообще наше все, именно она должна будет удерживать тот ключевой пункт в глубине немецкой обороны, который с налета должны взять танки. От них, зависит итоговый успех операции, сумеем ли мы не только взять Псков, но и удержать его до ввода в прорыв подкреплений. Поэтому, к удивлению бойцов большая часть учебных задач касается не наступательных, а как раз оборонительных задач. Как выяснилось, генерал-лейтенант Василевский, уже приступивший к исполнению обязанностей начальника Генерального Штаба, не забыл об наших нуждах. И двенадцатого февраля в наш полевой лагерь прибыл сводный инженерно штурмовой батальон майора Горового. Батальон — это громко сказано, в строю сто пятьдесят два человека. Это и не удивительно — при ликвидации группировки Клейста батальон прошел пекло уличных боев в Сталино (Донецке), и именно на его участок вышли немецкие парламентеры с предложением о капитуляции. Уменьшившись в ходе этих боев почти вдвое, батальон приобрел бесценный опыт уличных боев и вкус к дальнейшим победам. Я видел этих бойцов, разговаривал с ними. Это уже совсем другие люди, совершенно не похожие на тех бойцов, которых мы встретили под Евпаторией всего сорок дней назад. Те местные бойцы и командиры, что сражались вместе с нами в Евпатории и после, совершенно закономерно менялись под нашим влиянием. Эти же бойцы, пройдя жестокие наступательные бои, и победив в них, изменили себя сами. Тем больше им чести и славы. Самоходной техники для них пока нет, и в бой они пойдут десантом на броне танкового батальона. А сегодня случилось еще одно знаменательное происшествие. В полдень к воротам КПП подрулила колонна полуторок. Из кабины головной машины вылез коренастый командир с квадратным лицом и, предъявив свои документы, попросил вызвать командира бригады. Это был "Император Всея Артиллерии" Василий Гаврилович Грабин. В кузовах машин, упакованные в грубо сколоченные ящики, лежали два десятка удлиненных с 41 до 56 калибров пушек ЗИС-5 для наших танков КВ-1, и столько же аналогично подросших орудий Ф-34 для Т-34. Все орудия были снабжены дульным тормозом от пушки ЗИС-3, уменьшающим отдачу и вскидывание орудия при выстреле. Товарищ Грабин вообще был известен тем, что смело использовал не нуждающиеся в изменениях детали от своих старых систем в новых разработках. — Вот, товарищ генерал-майор, — пожал Грабин мне руку, — Готово. Сказать честно, если бы не маршал Кулик, будь он неладен, орудия сразу пошли бы в войска именно в таком виде. А то, кое-кто из наших танковых генералов был уверен, что длинный ствол орудия будет цеплять землю. — Знаю, — сказал я, — и все равно спасибо. Нам это мало пригодится, со следующего круга мы переходим на совсем другие машины, с орудиями другого калибра. Но линейные танковые части РККА, Василий Гаврилович, будут вам весьма благодарны, ибо им на Т-34 с 76-мм пушкой еще воевать и воевать. — Знаю, — кивнул Грабин, — об этом у меня был подробный разговор с товарищем Сталиным и задачу на разработку удлиненных танковых и противотанковых орудий калибра 85- и 100-миллиметров я от него уже получил. В начале марта, надеюсь выйти с прототипами на полигон. — Быстро у вас, — кивнул я, — Будет фашистам приятный сюрприз. — и тут в голову мне пришла одна мысль, — Кстати, а как там у вас поживает орудие ЗИС-3? — Нормально поживает, — нахмурился Грабин, — пошла в серию. А что с ней не в порядке? — С ней-то все в порядке, — ответил я, — но я тут вспомнил, как немцы модернизировали трофейные Ф-22 в противотанковые пушки, получившие у наших танкистов прозвище "гадюка". Они воспользовались тем, что ствол у вас запроектирован с запасом и растачивали каморы орудия. В 1942 г. и первой половине 1943 г. самой мощной противотанковой пушкой вермахта была ваша Ф-22. Летом и осенью 1941 года несколько сотен этих пушек были захвачены целыми и невредимыми. Пятьсот шестьдесят пушек Ф-22 были переделаны в буксируемые противотанковые 7,62-см пушки РАК 36(r). Немцы расточили камору Ф-22, увеличили заряд в 2,4 раза, установили дульный тормоз, уменьшили угол возвышения и исключили механизм переменного отката. Товарищ Грабин, надо отметить, что немцы просто исправили капризы "товарища" Тухачевского и ряда других военных, в свое время заставивших вас в таком мощном орудии использовать гильзу обр. 1900 г., ограничивавшую вес заряда, и ввести угол возвышения 75®, дабы из него можно было вести стрельбу по самолетам. Передок у пушки, немцы естественно, исключили, так как они использовали только механическую тягу. Вес РАК 36(г) в походном и боевом положениях составлял около 1710 кг, а угол вертикального наведения от —6® до +18®. Для РАК 36(r) немцы спроектировали четыре снаряда: бронебойный калиберный Pz.Gr.39 весом 7,54 кг и начальной скоростью 740 м/с, подкалиберный Pz.Gr.40 весом 4,05 кг и начальной скоростью 990 м/с, кумулятивный HL.Gr.38 с начальной скоростью 450 м/с и осколочный Sp.Gr.39 весом 6,2 кг и начальной скоростью 550 м/с. Всего таких снарядов в 1942–1945 гг. было изготовлено 4,2 млн штук. Эти снаряды предназначались не только для буксируемых 7,62-см пушек РАК 36(r), но и для самоходных установок, оснащенных вашими переделанными Ф-22. Бронебойный снаряд 76-мм имел начальную скорость около километра в секунду и очень высокую настильность и бронебойность. А если учесть что масса орудия от таких изменений совершенно не изменилась. Попробуйте предвосхитить немецких коллег и сделать нечто подобное. А то Адольф Алоизыч нежно обожает разные железные игрушки и нужда в противотанковой артиллерии с высокой бронепробиваемостью в войсках у нас будет страшная. В нашем прошлом ваша ЗИС-3 не могла взять в лоб танки Тигр при любом угле встречи снаряда с броней на дистанции большей ста метров. В борт дистанция пробития была не больше трехсот метров. А уж наши танки с 76-мм пушками шли в атаку на немецких тяжеловесов чуть ли не в штыковую, при этом подвергаясь расстрелу из их 88-мм зениток с километровых дистанций. Именно поэтому речь у нас сразу зашла и о 85- и 100-миллиметровой танковой и противотанковой артиллерии. Но вес прицепных артсистем крайне критичен для пехоты, основную тягловую силу которой, как правило, составляют сами солдаты… — Я понял вашу мысль, — Василий Гаврилович почесал свою "центурионовскую" бородку, — конечно, мы попробуем сделать то, что вы сказали, расточив камору ЗИС-3 под удлиненную гильзу. Только вот из-за своих гибридных боеприпасов такое орудие станет чисто противотанковым и не сможет получить широкого распространения… Я пожал плечами, — Василий Гаврилович, самая очевидная мысль, которая приходит мне в голову, это то, что пусть в наших войсках будет хотя бы одна относительно компактная чисто противотанковая пушка высокой убойности. Тот же самый принцип немцы использовали, когда создавали орудие для своей самоходки "Ягдпантера, применив ствол своего родного 75мм калибра длинной в 70 калибров, и с удлиненной до 640 мм зарядной каморой. Тоже, сволочь, выпила немало крови нашим танкистам. Если такими стволами модернизировать Астровскую СУ-76, то может получиться очень интересный вариант. Эдакий мобильный барбос, который пусть и не загрызет насмерть, но серьезно покусает. — Мы посмотрим, — кивнул Грабин, — а сейчас давайте поставим то, что я вам привез, на ваши танки. Товарищ Сталин особо настаивал, чтобы войсковые испытания нового орудия проходили именно в вашей бригаде. Я посмотрел на лежащие в кузовах грузовиков длиннющие ящики, вот вроде и все. Это последний шаг перед началом плана "Молния". Больше бригаду принципиально ничем усилить нельзя. Установить новые орудия, насколько дней интенсивных учений, ну а потом, нам надо будет покинуть это место так, чтобы об этом не догадалась ни одна разведка мира. Секретность — залог успеха. Именно поэтому уже сейчас готовятся фанерные макеты техники, а неподалеку расквартирован только что выеденный из боев танковый батальон. Они займут место нашей бригады, когда она убудет в район прорыва, и дай то бог, чтобы немцы не поняли этого, пока мы не скажем свое очередное веское слово в этой войне. У нас для этого теперь почти все готово.

Александр Борисович Михайловский

Ветер с востока

Эскадра адмирала Ларионова, таинственным образом попавшая из 2012 года в год 1942-й, продолжает сражаться с врагом. Деблокирован Севастополь, освобожден Крым, на Донбассе разбита группировка войск под командованием генерала Гудериана.
Сформированная из морских пехотинцев бригада особого назначения переброшена под Ленинград, чтобы разблокировать город и разгромить противостоящую Красной армии группу армий «Север» А корабли эскадры из будущего, наведя порядок на нефтепромыслах Плоешти, миновав Проливы, вышли в Средиземное море. Война продолжалась, и пришельцы из XXI века готовились к новым сражениям с захватчиками.
V 1.2 by prussol
Александр Михайловский, Александр Харников
Ветер с востока
Авторы благодарят за помощь и поддержку Юрия Жукова и Макса Д (он же Road Warrior)
Цикл Александра Михайловского и Александра Харникова
АНГЕЛЫ В ПОГОНАХ
Путь в Царьград
Афинский синдром
Встречный марш
Рандеву с «Варягом»
Петербургский рубеж
Мир царя Михаила
Однажды в октябре
Время собирать камни
Вся власть Советам!
Крымский излом
Прорыв на Донбасс
Ветер с востока
Пролог
«Будет и на нашей улице праздник» – сказал в нашей истории Сталин, выступая 6 ноября 1942 года на торжественном заседании в честь 25-й годовщины Октябрьской революции. А в этой реальности такой праздник уже наступил. Немцы не дошли до Сталинграда, а были разбиты в Крыму, на Донбассе и под Питером.
А все началось с того, что эскадра кораблей Российского флота, отправившаяся в 2012 году к берегам охваченной войной Сирии, неожиданно перенеслась в начало 1942 года к берегам Крыма, практически полностью захваченного немцами. Держался лишь героический Севастополь, да в результате дерзкой десантной операции был освобожден Керченский полуостров.
Командующий эскадрой адмирал Ларионов ни минуты не колебался – вмешаться в войну против нацистов или остаться нейтральными. И уже с первой волной Евпаторийского десанта морские пехотинцы из будущего вышли на берег и вступили в схватку с врагом.
А потом были бои за освобождение всего Крыма, разгром сил люфтваффе на южном фланге советско-германского фронта, уничтожение нефтепромыслов в Плоешти и терминалов с горючим в Констанце.
Пришельцы из будущего вышли на связь с Верховным Главнокомандующим Вооруженными силами СССР Сталиным, который в качестве своего личного представителя послал в Крым генерала Василевского. Так была спланирована наступательная операция, целью которой был полный разгром немецких захватчиков на юге страны.
А далее – бесконечные бои с войсками немецкой группы армий «Север» под Ленинградом, прорыв части эскадры из будущего через черноморские проливы, Средиземное море и Атлантику, кишащую немецкими подлодками, в Баренцево море, где на подступах к Мурманску сражался с врагом молодой, но зубастый Северный флот СССР. Война продолжалась…
Часть 1
Перед бурей
15 февраля 1942 года, полдень. Мурманск. Сводная эскадра особого назначения. Гвардейский ракетный крейсер «Москва»
Дошли. Обогнули охваченную войной Европу, оставив позади изумленных итальянцев, разъяренных немцев, до смерти напуганных англичан и ничего не понявших американцев. Хмурым зимним утром эскадра особого назначения вошла в Мурманск.
Первым, вслед за эскортным сторожевиком, на внутренний рейд вошел гвардейский ракетный крейсер «Москва» кроме Андреевского флага несущий и вымпел главкома РККФ. Этот факт сам по себе был способен вызывать фурор. Но вслед за «Москвой» у бочек пришвартовались «Североморск» «Ярослав Мудрый» «Сметливый» также несущие на своих мачтах Андреевский флаг. Все это вызывало у очевидцев ощущение какого-то сюрреализма. Рядом с этими кораблями лидеры «Ташкент» и «Харьков» под флагами РККФ казались небольшими и совершенно обыденными, хотя их корпуса тоже были раскрашены футуристическим цифровым камуфляжем.
Практически одномоментно Северный флот обрел совершенно другие качество и мощь. До прихода особой эскадры его силы состояли всего лишь из эсминца типа «Новик» дореволюционной постройки «Валериан Куйбышев» и четырех эсминцев «семерок» советской постройки: «Грозный» «Громкий» «Гремящий» «Сокрушительный» Еще два «новика» – «Карл Либкнехт» и «Урицкий» – находились на долговременном ремонте на 402-м заводе в Молотовске.
За всем этим парадом внимательно наблюдали не очень доброжелательные глаза с борта британского легкого крейсера «Нигерия» который должен был выйти в море вместе с обратным конвоем QP-7 еще два дня назад, но задержался под предлогом неисправности машин.
Этот факт показывал, что, возможно, не все ладно в датском королевстве, ибо и сроки прихода особой эскадры в Мурманск, и сама информация об эскадре держались в строжайшем секрете и были известны только узкому кругу лиц в штабе СФ. В данный момент Британская империя после скоропостижной смерти ее премьера Уинстона Черчилля находилась в тяжелом положении. Сменивший его лидер оппозиции Клемент Эттли не обладал таким политическим капиталом, как усопший Уинни, и формула антигитлеровской коалиции – «США и Британия плюс СССР» – стремительно превращалась в «США и СССР плюс Британия»
И не надо быть кадровым офицером Роял Нэви, чтобы понять, что русские привели сюда это соединение с неизвестной до конца боевой мощью только лишь для того, чтобы полностью обезопасить от немецкого воздействия трассу северных конвоев.
Этой зимой русская армия уже изрядно потрепала вермахт под Москвой и на юге, а русский флот мощным ударом разгромил сунувшихся в Черное море итальянцев, потопив два линкора и принудив к капитуляции крейсер. Причем английской разведке так и не удалось установить, каким образом русским удалось почти одновременно уничтожить два огромных и мощных итальянских корабля. Пугала как сама неизвестность, так и то, что в следующий раз на месте итальянских могли оказаться британские линкоры.
Кроме того, англичане знали, что американцы будут с большей охотой иметь дела с тем партнером, который покажет большую платежеспособность. Именно русские, а не британцы сейчас правили бал. Лиссабонская бойня легла на репутацию британского флота несмываемым черным пятном. И там тоже были замешаны эти, появившиеся однажды ниоткуда корабли под Андреевским флагом. Надо было что-то делать. Но слишком мало имелось достоверной информации, слишком хорошо русские берегли свои секреты. Любопытные и настырные островитяне были готовы использовать любую возможность для того, чтобы сунуть свой длинный нос не в свое дело. Урок Лиссабона ничему их не научил.
Сразу же после того, как «Москва» встала к бочке, от пристани отошел адмиральский катер. Командующий Северным флотом контр-адмирал Головко торопился на встречу со своим флагманом. Но спокойно поговорить им не дали. Действительно, где-то что-то в штабе флота сильно «текло»
Сперва на «Москве» а потом и на других кораблях особой эскадры взвыли сирены воздушной тревоги. Несколько секунд спустя отозвались «Ташкент» и «Харьков» а вслед за ними сигнал об опасности подхватили стоящие на рейде советские и английские эсминцы, а также силы ПВО Мурманска. Последними зашевелились англичане на «Нигерии»
С севера, со стороны Баренцева моря, и с северо-запада, со стороны линии фронта, к Мурманску, скрываясь за облаками, приближалось несколько больших групп германских самолетов. Категорическое требование Гитлера «уничтожить любой ценой» оставалось в силе. Еще два часа назад, когда тральный караван только вышел навстречу эскадре, германский агент, работавший в Мурманске, успел передать шифрованное сообщение. Работа радиопередатчика была запеленгована, но радист при попытке ареста застрелился.
Его сигнала давно уже ждали. Примерно неделю назад большая часть немецкой авиации, действующей в Арктике, была сосредоточена на передовых авиабазах Банак и Хебуктен. Первоначальный план операции «Морской сокол» предусматривал атаку эскадры в открытом море. Но гидросамолеты Не-115С, вылетавшие на разведку из Тромсе и Билле-фиорда, либо ничего не находили, либо бесследно исчезали.
Теперь же, когда эскадра была обнаружена, не оставалось ничего иного, как попробовать уничтожить ее массированным налетом прямо в Мурманске, находящегося в пределах досягаемости немецких самолетов. В налете участвовали пять групп бомбардировщиков и торпедоносцев. Со стороны Баренцева моря базу атаковала группа торпедоносцев Не-111Н6 в количестве сорока шести машин, а со стороны Норвегии на город заходили три группы дальних бомбардировщиков Ю-88А4 – по тридцать шесть машин каждая, и группа из сорока двух пикирующих бомбардировщиков IO-87D.
Немецкому командованию в Арктике, еще не знающему о катастрофах коллег на Черном море, казалось, что этих сил с лихвой хватит на то, чтобы уничтожить наглых русских. «Птенцы Геринга» летели навстречу своей судьбе. Им казалось, что летя над облаками, они полностью невидимы и неуязвимы.
Но это было не так. Первая группа «юнкерсов» идущая к городу на большой высоте, была обнаружена за двадцать пять минут до их подхода к цели. Именно это и стало причиной объявления тревоги. С кормовой площадки «Москвы» в небо поднялся вертолет ДРЛО. Как только он набрал высоту, советскому командованию полностью стал ясен замысел противника. Вертолет снова опустили на место, а прибывший в ГКЦ «Москвы» контр-адмирал Головко тут же начал отдавать команды.
Все четыре «семерки» и единственный «новик» разместили так, чтобы они имели возможность поставить заслон торпедоносцам с помощью главного калибра. К ним же присоединились лидеры «Ташкент» и «Харьков» Дистанцию и направление на цель каждому кораблю диктовали с «Москвы» Николай Герасимович решил пока поберечь зенитные ракеты, и на эскадре особого назначения поднялись к небу стволы универсальных орудий и зенитных шестиствольных автоматов АК-630. ПВО города по команде контрадмирала Головко должно было поставить на пути немецких самолетов плотный заградительный огонь.
Обычно налеты на главную базу Северного флота происходили следующим образом. Немецкие бомбардировщики, приглушив моторы, подходили к городу со снижением. Пока бойцы ПВО занимали свои позиции, а командиры лихорадочно рассчитывали установки для стрельбы, все уже заканчивалось. Немцы успевали сбросить бомбы и, понеся минимальные потери, выйти из зоны огня зениток.
Но сегодня все было по-другому. Бойцы заняли свои места у орудий заранее, а установки для стрельбы рассчитывались совсем в другом месте и передавались на зенитные батареи уже в готовом виде.
Первой вступила в бой «Москва» чья башенная установка АК-130 по дальнобойности лишь немногим уступала зенитным ракетным комплексам.
Немецкие бомбардировщики еще только готовились пробить облака и выйти на цель, когда она закашляла пятиснарядными очередями. Стотридцатимиллиметровый зенитный снаряд с радиовзрывателем, наведенный на цель АСУ с радиолокационным наведением – для самолета штука страшная.
Первая же очередь точно накрыла ведущую девятку «юнкерсов» уничтожив в числе прочих и бомбардировщик командира группы. Но эти четыре сбитых и два поврежденных бомбардировщика были только началом, заставившим асов люфтваффе потерять всю самоуверенность. Следующая очередь проредила еще одну девятку, потом еще. «Юнкерсы» начали нести потери еще до того, как увидели цели. Где-то километрах в восьми от бухты небо прочертили дымные черные полосы – следы падающих самолетов, заканчивающиеся в белых снегах тундры.
Спустя несколько минут к голосу «Москвы» подключились две АК-100 «Североморска» и одна – «Ярослава Мудрого» Бомбардировщики стали падать чаще, но их было еще много, и они упорно рвались к цели.
И тут, на рубеже пяти километров, по целеуказанию с борта «Москвы» к зенитному огню кораблей эскадры особого назначения подключилась и зенитная артиллерия ПВО Мурманска. Это была сплошная стена разрывов, которую надо было или пробивать, или отступать. Потеряв до половины участвующих в налете самолетов, немецкие асы отступили, сбросив бомбы, не долетев до цели.
Такая же судьба ждала и группу более тихоходных пикирующих бомбардировщиков, которые были рассеяны и отогнаны заградительным зенитным огнем еще на подходе к Кольскому заливу.
Последними к Мурманску подошли торпедоносцы Хе-111Н6. Их встретила стена огня, на этот раз с советских лидеров и эсминцев. Эскадра особого назначения участвовала в отражении этой атаки, лишь передавая данные для стрельбы. На этот раз сплошная стена разрывов встала на море, и, потеряв два десятка машин, эта группа прекратила атаку и, сбросив в море торпеды, повернула на свой базовый аэродром Бардурфосс. Операция «Морской сокол» с треском провалилась, а арктическое соединение люфтваффе понесло большие потери и надолго потеряло боеспособность.
Советское же командование, после недолгого организационного периода, намеревалось полностью взять под свой контроль арктические воды. Требовалось полностью обезопасить советских рыбаков, ведущих в этих водах лов рыбы, а также обеспечить безопасное прохождение северных конвоев. Чтобы немцы не скучали, советское командование решило провести предложенную товарищем Сталиным операцию «Мгла» о которой будет рассказано чуть позже.
Свои выводы сделали и наблюдавшие за избиением люфтов англичане. Хотя им и было абсолютно непонятно, как русские сумели без потерь отразить массированный налет такого большого количества бомбардировщиков, но они сделали вполне определенный вывод – применение авиации против русских кораблей малоэффективно. Разведку его величества ждала большая работа, и не меньшие разочарования.
Немцы же на своих аэродромах с ужасом подсчитывали потери. Они поняли, что время полного господства в воздухе в Заполярье безвозвратно прошло. От новых русских кораблей надо было держаться подальше. Немецким войскам в Норвегии и их командующему генералу Дитлю предстояли веселые денечки…
16 февраля 1942 года, 00:05. Северо-Западный фронт, 45 км от Валдая. Позиции 202-й стрелковой дивизии, напротив немецких шверпунктов Кневицы и Лычково
Зима 1941/42 годов была самой холодной в России первой половины XX века. Но зима в России – это не только холод, метели и глубокие снега. Зима в России – это еще и длинные ночи. Такими ночами, при умении, можно творить настоящие чудеса, которым позавидует даже опытный цирковой престидижитатор.
Все началось с того, что в первых числах февраля на прифронтовой станции Любница выгрузились шесть окрашенных белой маскировочной краской диковинных гусеничных машин, в которых даже опытные солдаты с трудом распознавали самоходные зенитки. Так или иначе, но вскоре этот район стал для и без того потрепанного люфтваффе чем-то вроде Бермудского треугольника. Немецкие самолеты, которые, на их горе, заносило в тот район, исчезали без следа. Попытки командования II армейского корпуса вермахта выяснить обстановку с помощью разведгрупп также не увенчались успехом. Потерпели фиаско и эсэсовские разведчики из дивизии «Мертвая голова»
Еще раньше советские войска прекратили активные действия против зажатой в Демянском котле немецкой группировки, лишь продолжая укреплять оборону Командующий окруженными войсками генерал пехоты граф Вальтер фон Брокдорф-Алефельд был в недоумении. Он понимал, что большевики что-то замышляют, но что именно? Он чувствовал подвох. Генерал Горбатов, недавно сменивший на посту командующего Северо-Западным фронтом вялого и безынициативного Курочкина, явно готовил новое наступление. Отсюда и затишье на фронте, и те меры, которые русские предпринимали в своем тылу для того, чтобы скрыть подготовку к внезапному удару. Но где именно и какими силами?
Немецкое командование не знало, да и не могло знать, что при подготовке операции «Центавр» для обеспечения режима секретности и скрытности развертывания войск использовался 1-й истребительный батальон вновь сформированной контрразведки СМЕРШ. Ставки были очень высоки, и советское командование не собиралось рисковать.
Станция Любница – это единственное место рядом с фронтом, где русские могли выгружать свои войска прямо из эшелонов. Обращение к люфтваффе с просьбой массированной бомбежки пристанционного района вызвало у собеседников лишь нервный смех. После всех неудач последнего месяца действующие на Восточном фронте бомбардировочные эскадры понесли большие потери в самолетах и опытных летчиках, и таким образом были сильно обескровлены. Кроме того, в командовании люфтваффе опасались, что массированный налет приведет лишь к повторению Воронежской трагедии. И кстати, что это за дыра Lubnica и почему это ее надо так срочно бомбить? Тем более что по приказу фюрера большая часть боеспособной авиации стянута под Смоленск для отражения возможного русского наступления на центральном направлении. «Крепость Демянск» же это дыра третьестепенного значения, на крики из которой можно не обращать особого внимания. Тем более что в тот момент, когда не хватает буквально всего – самолетов, летчиков, горючего и боеприпасов. Снабжают их там по воздуху, и пусть будут этим довольны.
Попытки же окруженных войск подвергать окрестности подозрительной станции обстрелам корпусной артиллерии привели к катастрофическим результатам. Огонь можно было вести только наугад и по квадратам, поскольку ни артнаводчик с рацией, ни самолет-корректировщик так и не смогли проникнуть в интересующий немцев район. Даже при отсутствии противодействия противника, такая стрельба – просто напрасная трата снарядов. А со снарядами у окруженной группировки была большая проблема. Ведь каждый выстрел к 150– или 105-миллиметровым пушкам везли самолетами из Пскова. Хорошо, если это было при отсутствии противодействия противника. На самом же деле противодействие было, да еще какое.
Немецкие батареи, открывавшие огонь по станции, мгновенно подавлялись невероятно точным и концентрированным огнем тяжелой русской артиллерии. А в ночь на десятое февраля, при попытке транспортной авиации люфтваффе установить воздушный мост с окруженной группировкой, внезапному артиллерийскому удару подверглись оба действующих аэродрома в Демянском котле. По данным немецких звукометристов, из района той самой станции Любница вели огонь 180-миллиметровые железнодорожные транспортеры.
Сверившись с полученными данными, командование окруженных немецких частей с ужасом поняло, что с этой позиции советская тяжелая артиллерия способна простреливать весь «котел» насквозь. На аэродроме Демянск было уничтожено и повреждено двадцать четыре транспортных самолета Ю-52, а на аэродроме Пески – восемь. Оба летных поля были приведены в полную негодность, уничтожены и повреждены почти все поступившие по воздушному мосту грузы. Погибло большое количество раненых солдат и офицеров, приготовленных к отправке в тыловые госпитали.
Воздушный мост рухнул. В последующие дни немецкая транспортная авиация ограничивалась лишь сбрасыванием грузов на парашютах по ночам, не рискуя совершать посадку в кольце окружения. О вывозе раненых и получении подкреплений больше не могло быть и речи. Кроме того, грузовые контейнеры, сброшенные со значительной высоты, сильно разбросало на местности, что затрудняло поиск и сбор грузов.
На следующую ночь огневой налет был предпринят уже непосредственно по штабу II АК в Демянске. Полтора десятка тяжелых снарядов с дьявольской точностью угодили и в само здание, в котором располагался штаб, разнеся его вдребезги, и перепахали ближайшие окрестности.
А дальше начался террор. Тяжелыми снарядами большевики не разбрасывались, но каждый подвергшийся обстрелу объект был для немецкой группировки действительно ценен. Добивало немцев и то, что последний снаряд в серии обязательно был агитационным. Он лопался в воздухе над покрытыми воронками руинами уничтоженного объекта и разбрасывал сотни тонких бумажных листков, на которых вместо призывов к пролетарской солидарности и сознательности, обычных для большевистского агитпропа, жирным готическим шрифтом была отпечатана только одна фраза: Ihr werdet aile sterben! – «Вы все умрете!»
Отчаянная попытка отбить Любницу силами моторизованной дивизии СС, предпринятая в период с одиннадцатого по тринадцатое февраля, не привела ни к чему, кроме катастрофических потерь. Бесплодные атаки голодных солдат – в тридцатиградусный мороз, без поддержки артиллерии и авиации, на заранее подготовленные рубежи – были просто самоубийственны.
Несколько случайно уцелевших к началу февраля «троек» и бронетранспортеров были сразу же подбиты русскими орудиями ПТО, и дальнейшие атаки вдоль дороги Демянск – Любница велись уже в пешем строю. Исступленные атаки прекратились только после того, как командир дивизии «Мертвая голова» обергруппенфюрер СС Теодор Эйхе, знаменитый своей службой в Дахау, получил тяжелое ранение во время артиллерийского обстрела штаба дивизии. К тому моменту оставшихся в строю эсэсовцев едва ли хватило на полнокровный батальон, и командованию окруженного корпуса пришлось срочно стягивать на том направлении все свои резервы и укреплять оборону. В сложившейся обстановке удар большевиков от Любницы на Демянск становился почти неизбежным.
Два дня немецкое командование лихорадочно перегруппировывало свои силы, стягивая к селу Лужино собранную с миру по нитке кампфгруппу. Но русские молчали, ограничиваясь плотными, но эпизодическими артиллерийскими налетами по отдельным скоплениям немецких войск. Никто не знал: сколько они успели перебросить туда пехоты, сколько танков, сколько артиллерии. В ОКХ эту операцию советских войск посчитали широкомасштабным блефом, призванным отвлечь внимание от центрального направления. И даже когда в ночь на шестнадцатое февраля началась операция «Центавр» никто из немецких генералов так и не сумел понять ни ее истинного смысла, ни цели.
Чуть в стороне от поселка Лычково, превращенного немцами в опорный пункт, в воздухе, едва слышно жужжа, кружился покрытый черной краской беспилотник. В семи километрах от этого места у поселка Липняги на опушке леса под раскинутой маскировочной сетью притаились два заляпанных известкой в целях маскировки грузовика-кунга. Дирижировал там всем хозяйством капитан Лютый Петр Андреевич, командир взвода артиллерийской разведки сводного артдивизиона Отдельной тяжелой механизированной бригады особого назначения. И контрбатарейная борьба с использованием станции «Зоопарк» – это он, и раздолбанные вдрызг немецкие аэродромы и штабы – это тоже он.
Но то была только увертюра, главная симфония еще не прозвучала. В эту ночь капитану Лютому предстояло дирижировать настоящим симфоническим оркестром в составе приданного 1-й Ударной армии сводного арткорпуса РВГК, имеющего на вооружении сто сорок четыре 203-мм гаубицы Б-4, сто сорок четыре 152-мм гаубицы-пушки МЛ-20. Четыре 180-миллиметровых железнодорожных артиллерийских транспортера, имеющих дальнобойность до сорока пяти километров, находились в резерве и были готовы вступить в дело после отдельной команды.
Беспилотник закончил работу, отлетел чуть в сторону, чтобы не попасть под мчащиеся к цели снаряды. Положен последний мазок на картину маслом, и теперь схема вражеских укреплений и артиллерийских позиций, выявленная с помощью инфракрасной камеры, стала известна советскому командованию. Теперь должны были заговорить пушки и гаубицы.
Первый стокилограммовый 203-мм осколочнофугасный снаряд, сердито что-то пробормотав в воздухе, воткнулся в землю с небольшим недолетом до намеченного в качестве первой цели деревоземляного укрепления у моста через реку Полометь. Огромный столб мерзлой земли поднялся в небо, возвестив о начале операции «Центавр»
Небольшая поправка, и следующий снаряд черед две минуты вместе с мерзлой землей швырнул в небо обломки бревен и куски человеческих тел. А дальше заработали все три полка артиллерии особой мощности. От восьми дюймов не защищали перекрытия в три, шесть и даже в девять накатов. Толстые бревна ломались как спички, промерзшая земля покрывалась огромными воронками.
Что им дерево и земля – на Карельском перешейке такие гаубицы крушили финские доты, сложенные из огромных глыб гранита и бетона, превращая их в переплетенные стальной арматурой куски железобетона. Недаром финны называли эти орудия «Сталинскими кувалдами»
Пушки-гаубицы МЛ-20 тем временем прошлись огненной метлой по линии окопов и поставили огневой заслон на дороге, ведущей к Лычково из Ямниц. Там было замечено какое-то подозрительное шевеление. Через полчаса артиллерийская стрельба стихла, и из советских окопов беззвучно поднялись цепи 87-го полка 26-й стрелковой дивизии. В атаку шли молча. По ним никто не стрелял, некогда мощные укрепления, отбившие не один яростный штурм, превратились в подобие лунного пейзажа. По немецким укреплениям прицельно, с корректировкой, было выпущено более двух тысяч восьмидюймовых и около десяти тысяч шестидюймовых снарядов. Красноармейцам нужно было лишь смотреть под ноги, стараясь в полном мраке не навернуться в воронку и не переломать себе ноги.
Четвертьчасовая пауза была необходима для того, чтобы пехота заняла обработанный «богом войны» кусок вражеских укреплений, в небе над целью сменили друг друга на вахте два беспилотника, а на артиллерийских позициях расчеты пробанили и охладили стволы орудий. Так сказать, на всякий случай.
А потом началась вторая артподготовка, на этот раз по Лычкову, чуть более длинная – минут на сорок – сорок пять. Опять огонь велся «по-зрячему» с корректировкой, и до полного прекращения шевелений с немецкой стороны. Занимали руины шверпункта уже части 202-стрелковой дивизии из состава 1-й Ударной армии. Последней, третьей частью этой ночной симфонии был разгром и захват несколько меньшего по размеру шверпункта Кневицы, после чего 202-я дивизия продвинулась еще на семь – десять километров к югу от линии железной дороги и начала занимать оборону по удобным естественным рубежам.
Собственно, все это была уже чистая забава, поскольку к часу ночи 87-й стрелковый полк у деревни Белый Бор перерезал и оседлал единственную дорогу, по которой в район шверпунктов Лычково – Кневицы могла поступить помощь противнику. Приданные полку саперы сразу же начали взрывать в мерзлой земле толовые шашки, намечая изломанную линию траншей. В воздухе замелькали лопаты и киркомотыги. К рассвету очнувшихся немцев тут встретит подготовленная и усиливающаяся с каждым часом линия обороны. Любая попытка немецкого командования наличными силами снова заблокировать железную дорогу Валдай – Старая Русса обязательно нарвется на соответствующий отпор.
Операция «Центавр» прошла вполне успешно, а вот намеченная на вторую половину марта немецкая операция по деблокированию группировки могла уже и не состояться по причине отсутствия необходимых для этого сил и средств. РККА получила прямой транспортный коридор к Старой Руссе и возможность быстро нарастить свою группировку южнее озера Ильмень. А вот вермахт продолжал удерживать, пусть и важный, но все же второстепенный узел шоссейных дорог, для которых у Красной армии имелись пути-дублеры. Это был первый гвоздь в крышку гроба Группы армий «Север» Но на тот момент эту истину никто, кроме разработчиков операции «Молния» и Верховного Главнокомандующего, не понимал.
16 февраля 1942 года, 17:35. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего Иосифа Виссарионовича Сталина
Присутствуют: Верховный Главнокомандующий Сталин Иосиф Виссарионович, и. о. начальника Генштаба Василевский Александр Михайлович, генерал-майор Бережной Вячеслав Николаевич.
– Товарищи, – сказал вождь, – судя по донесению товарища Горбатова, операция «Центавр» завершилась успешно. Настолько успешно, что Лев Захарович Мехлис рвется на Северо-Западный фронт, выявлять приписки и карать обманщиков. Что вы на это скажете, товарищ Бережной?
– Пусть едет, товарищ Сталин, – пожал плечами командир отдельной тяжелой мехбригады осназа, – ничего такого, что могло бы подтвердить его подозрения, он не увидит.
– Хорошо, – кивнул Сталин, – мы вас поняли и верим вам. Мы попросим товарища Мехлиса, чтобы он пока никуда не ездил, чтоб не трепать напрасно нервы товарищу Горбатову. А что нам скажет товарищ Василевский?
– Наши железнодорожные части уже приступили к ремонту полотна и станционного хозяйства, поврежденного немцами. Саперы в двухдневный срок должны завершить ремонт железнодорожного моста через реку Полометь. Считаю, что нам удастся выдержать график подготовки и провести «Молнию» раньше, чем немецкое командование сумеет адекватно отреагировать на случившееся. Кроме того, операции «Гобой» и «Игла» запланированные на двадцать третье февраля и с учетом даты, отвлекут внимание противника от Псковского направления.
– Вы уверены, что немцы не перебросят под Ленинград силы из-под Смоленска? – спросил Сталин, медленно прохаживаясь по кабинету. – Может, лучше для начала ударить на Псков, а уже потом проводить операции местного значения, добивая противника?
– Никак нет, товарищ Сталин, – ответил Василевский, – у немцев, а точнее, лично у Гитлера просто навязчивая идея насчет нашего наступления на Смоленск. В конце концов, именно здесь мы украли у него Гейдриха и фон Клюге, и именно сюда он стягивает остатки своих резервов. Нашей разведке удалось узнать, что новым командующим Группы армий «Центр» назначен рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, которого Гитлер считает самым надежным своим соратником. В ответ на возможные протесты Кюхлера о том, что началось наше наступление на Ленинград и он не может оставаться без резервов, Гиммлер и Гитлер просто прикажут ему замолчать, предложив обойтись собственными ресурсами. А поскольку усилить 18-ю армию можно только за счет шестнадцатой…
– Я вас понял, товарищ Василевский, – кивнул Сталин, – конечно, после того, как Калигула назначил своего коня сенатором, мир уже ничем нельзя удивить. Но, товарищ Бережной, как вы думаете, значит ли это назначение Гиммлера, что Гитлер сейчас в таком же отчаянии, в каком он был в вашей истории летом 1944 года? Ведь фронт все еще под Москвой, а не под Варшавой?
Генерал-майор Бережной пожал плечами.
– Я не специалист и плохо разбираюсь в психологии Гитлера и ему подобных. Могу сказать лишь одно. Все происходит слишком быстро, и поражения врага следуют одно за другим. Гитлер вообще неуравновешенный тип, в свое время отравленный газами и дважды контуженный. Ситуация, при которой он станет совсем неадекватным, вполне возможна, и мы в любой момент должны быть к этому готовы.
– Что вы имеете в виду? – заинтересовался Сталин.
– Сумасшедший Гитлер, – ответил Бережной, – считая, что высшее командование вермахта готово ему изменить, вполне может инициировать в Германии новую «ночь длинных ножей» Это может сильно помочь нам на завершающем этапе войны. Но, спятив окончательно, Гитлер может развернуть на наших оккупированных территориях самый настоящий геноцид. Вот это очень плохо. И назначение Гиммлера командующим группой армий «Центр» – это сигнал о том, что такое развитие событий вполне возможно.
– Товарищ Сталин, – голос Бережного дрогнул, – в случае такого развития событий я предлагаю нанести по фашистской Германии удар возмездия имеющимися в нашем распоряжении спецбоеприпасами. Уверен, что товарищ Ларионов в этом меня поддержит.
Сталин, помрачнев, покачал головой, а потом сказал:
– Мы обдумаем ваше предложение, товарищ Бережной. Но в первую очередь мы должны думать не о возмездии, а о том, как быстрее освободить наш народ и нашу землю от фашистского рабства. Мы очень рассчитываем на вашу помощь и поддержку в этом деле. Ведь вы и ваши товарищи всего за какие-то сорок дней сумели внести в дело нашей Победы неоценимый вклад.
– Итак, товарищи, – Сталин подошел к столу и что-то записал в блокноте, – план операции «Молния» должен быть выполнен в те же сроки и в том же объеме, как и намечалось ранее. На сегодня все. Вы свободны, товарищи.
19 февраля 1942 года, 00:35. Мурманск, аэродром Ваенга, 2-й гвардейский (72-й) смешанный авиационный полк Северного флота
Днем 18 февраля на аэродроме Ваенга приземлились два прибывших из Архангельска транспортника ТБ-3, из которых под наблюдением сотрудников НКВД были выгружены полтора десятка больших деревянных ящиков. Через час после прилета «туберкулезов» на том же аэродроме приземлился пассажирский ПС-84 с двумя десятками секретных специалистов на борту, которых немедленно поселили в отдельный барак, возле которого опять же стояли бойцы НКВД.
Еще сутками ранее на аэродром Ваенга из мурманского порта привезли столитровые железные бочки, на которых какой-то шутник краскопультом под трафарет нанес надписи большими белыми буквами: «ТС-1. Яд – не пить» и череп с костями для вящей доходчивости. Ну, не надо никому знать, особенно в кишащем англичанами и американцами Мурманске, что ужасно секретные буквы ТС-1 обозначают самый обыкновенный керосин, только тщательно очищенный. А так, почему бы слегка и не потроллить коллег из «союзных разведок» – пусть попытаются выяснить состав этой «ужасной дряни»
А специально выделенные товарищи, откомандированные во вновь сформированный СМЕРШ из ведомства Лаврентия Павловича, пусть посмотрят, кто, кому и какие вопросы будет задавать в связи со всем происходящем. И в самом деле, товарищи Сталин и Берия весьма интересуются – есть ли у нас в доме «кроты» и где именно они водятся?
И вот уже неделю аэродромная команда выравнивала и трамбовала взлетно-посадочную полосу, доводя ее длину до двух тысяч метров. Смысл всех этих действий был изначально малопонятен. Ходили слухи, что СССР закупил в Америке тяжелые четырехмоторные бомбардировщики В-17, и аэродром готовят для приема именно этих самолетов. Но действительность была фантастичнее любых даже самых невероятных слухов.
Дело в том, что все эти события были лишь прелюдией перед осуществлением основной части операции под кодовым наименованием «Мгла» решение о проведении которой было принято девятью днями ранее. Выходящие на новый уровень советско-американские отношения требовали бесперебойного функционирования трассы арктических конвоев. Именно этой цели и служила переброска на Север Эскадры особого назначения. Немцы в Норвегии должны быть тише воды, ниже травы. И для этого у Северного флота теперь были все возможности.
Но, чтобы снять все опасения американских партнеров о безопасности грузов, нужно было выбить из рук Гитлера еще один козырь. И этим козырем был притаившийся где-то в норвежских шхерах линкор «Тирпиц» В принципе, особого стратегического значения он уже не играл. Стоит ему лишь высунуть нос из Тромсе, где он сейчас отстаивался, и находящаяся поблизости «Москва» тут же успокоит его двумя-тремя своими «Вулканами» Судьба двух итальянских линкоров, сгинувших в Черном море, еще у многих на слуху. И пусть немцы строят свои корабли куда качественнее, чем итальянцы, но подрыв проникающей боеголовки в погребах уконтропупит даже такого монстра, как «Тирпиц»
Но все это теория, а для гарантии безопасности конвоев «Тирпиц» надо прихлопнуть уже сейчас. Другие крупные немецкие корабли, которые были направлены Гитлером на север, пока находятся в длительном ремонте после полученных ими повреждений и будут отсутствовать на Арктическом ТВД от двух до четырех месяцев. А потом милости просим, господа, приходите на наше Баренцево море по одному и с вещами. Но «Тирпиц» при всем при том надо выводить из игры уже сейчас, не дожидаясь, пока в Арктике развернутся основные события. Пусть в Берлине побесятся, а в Лондоне и в Вашингтоне задумаются.
В сложившихся условиях выполнить такую задачу способна только авиация будущего, а точнее, истребители-бомбардировщики МиГ-29К. По плану операции «Мгла» пара этих машин должна была, взлетев с аэродрома в Кратово, совершить промежуточную посадку в Ваенге, где дозаправиться, подвесить по четыре КАБ-500Кр и вылететь к Тромсе, где в данный момент отстаивается главное пугало Третьего рейха. В дальнейшем аэродром Ваенга, наряду с аэродромами в Саках и Кратово, становился одной из трех опорных баз для действий Авиационной группы особого назначения на Советско-германском фронте.
Ровно в ноль тридцать минут ночи 19 февраля 1942 года у ВПП авиабазы Ваенга зажглись огни посадочных прожекторов. Как бы в ответ им, в черном вечернем небе низко над горизонтом вспыхнули две яркие точки. Еще несколько минут, и при полном обалдении местной аэродромной команды, по ВПП один за другим в серебристых вихрях снежной пыли промчались два стремительных стреловидных силуэта. Как только последний самолет остановился в конце полосы, прожектора тут же погасли.
Летный состав 2-го гвардейского смешанного авиаполка, разбуженный непонятным шумом, выскочил из бараков, но не смог разглядеть ничего, кроме смутной суеты и мелькания ручных фонарей в двух стоящих на отшибе капонирах. Тем более что товарищи, по привычке называемые особистами, попросили летчиков не любопытствовать, а идти и досматривать сны. Кто там делает и что, это не их ума дело. Когда будет надо, то все и все узнают.
Тем временем прибывшие спецрейсом специалисты извлекали из деревянных ящиков длинные, как гвозди, корректируемые противобункерные бомбы и подвесные топливные баки, а также заправляли основные и подвесные баки керосином под пробку. Сделав свое дело, эти самолеты сюда уже не вернутся. С тремя ПТБ им вполне должно хватить топлива прямо до Кратово, и еще останется кое-какой запасец. А здесь в Мурманске с рассветом должен начаться самый настоящий ад.
Получивший нахлобучку от Гитлера Геринг погонит своих асов в новые самоубийственные атаки. Но это уже работа для совсем других летчиков, в том числе и прославленных асов 2-го гвардейского (72-го) смешанного авиаполка Северного флота. Поэтому пусть товарищи летчики спят спокойно – завтра у них будет трудный день.
Ровно в четыре часа тридцать минут капитан Гуссейн Магомедов оторвал свой МиГ-29КУБ от ВПП Ваенги и пошел на взлет. Вслед за ним поднялся и МиГ-29К старшего лейтенанта Сергеева. Набор высоты до эшелона в пятнадцать тысяч и курс на Тромсе. Следом за ними взлетел и ПС-84 с аэродромной командой на борту. Только курс они взяли в другую сторону – их ждала Москва.
На заднем сиденье кабины МиГ-29КУБ сидел не простой пассажир, а сам командующий Авиацией дальнего действия и доверенное лицо Сталина генерал-майор Александр Евгеньевич Голованов. Он обязан был зафиксировать результаты бомбометания и лично доложить о них Верховному. Голованову Сталин доверял, и его доклад мог оказать влияние на очень многое в разработке вооружений, в первую очередь для авиации дальнего действия.
Ну, не могли советские дальние бомбардировщики накрывать свои цели сплошным ковром тяжелых фугасок. Самолетов, способных нести тяжелые авиабомбы на большие расстояния, было не больше сотни, а одной авиагруппой осназа войну не выиграть. Да, в Кратово уже переоснащают один Пе-8 двигателями М-82 с высотными нагнетателями. Но ему нужно будет соответствующее вооружение, чтобы сотня советских Пе-8 по боевому воздействию не уступала тысячам американских летающих крепостей.
Перед самой войной в СССР уже велись работы по созданию дистанционного управляемого оружия. Можно вспомнить неудачную королевскую зенитную ракету, за которую он сел, как растратчик, или вполне удачный вариант переделки устаревшего бомбардировщика ТБ-3 в дистанционно управляемый самолет-«брандер» В пятисоткилограммовую бомбу оборудование для дистанционного телеуправления от ТБ-3 не влезет. Но, как обещали разработчики, с бомбами весом от двух тонн и выше можно попробовать поработать.
Сказать честно, Александр Евгеньевич эту идею воспринял положительно. Дело оставалось за испытанием. Тут и подвернулся тот самый «Тирпиц» чтоб он был неладен. Несчастливое название для немцев. Береговую батарею под Констанцей, носившую то же название, МиГи уже разбомбили. Теперь настала очередь линкора.
От Мурманска до Тромсе по прямой всего-то около пятисот километров. Ну, а линия фронта, считай, вообще рядом. Поэтому оба МиГа сперва взяли курс на север, намереваясь по широкой дуге обогнуть мыс Нордкап, чтобы раньше времени не всполошить немецкое ПВО.
Во время полета пилоты молчали. Говорить было не о чем – надо было работать. Норвегию обогнули благополучно. Специалисты службы радиоперехвата на «Москве» доложили, что об обнаружении советских самолетов вражеских сообщений не поступало. В пять утра, примерно в сотне километров от цели, оба МиГа форсировали двигатели, и зашли на цель в пологом снижении обгоняя свой собственный звук. КАБы положено бросать с высоты не больше пяти километров. Этот прием, уже столько раз применявшийся нашими летчиками против немцев на юге, делал их первую атаку абсолютно внезапной и неотразимой. Зимняя ночь в Арктике может быть либо звездной и морозной, либо такой же морозной, но метельной. Третьего не дано. Сейчас как раз был первый вариант. Колючие звезды, пляшущие в небесах всполохи северного сияния и видимость – миллион на миллион.
Там внизу спали ничего не подозревавшие фрицы на «Тирпице» спал в своей каюте первый и последний командир линкора капитан цур зее Фридрих Карл Топи. Дремали дежурные расчеты зенитных батарей, дубели от мороза на своих постах наблюдатели, вслушивались в тишину полярных просторов немецкие звукометристы. Но ни звука не доносится с небес. А смерть уже рядом. Помните, фрицы, 22 июня – тогда ваши летчики тоже убивали спящих…
Когда до «Тирпица» оставалось всего восемь километров, корректируемые бомбы отделились от своих держателей и нырнули вниз. Били дуплетом. Бомбы, сброшенные капитаном Магомедовым, были нацелены в район носовых башен ГК А и В, старший лейтенант Сергеев ударил по кормовым башням С и D. Именно там удар относительно небольших по калибру пятисоткилограммовых корректируемых бронебойных авиабомб мог вызвать детонации боекомплекта.
Бомбы приближаются к цели, направляя свой полет движениями рулей. Потом, почти одновременно, видны четыре яркие вспышки на палубе «Тирпица» А еще мгновение спустя носовая часть линкора превратилась в настоящий вулкан. Только одна бомба из четырех ударила в палубу сразу за барбетом башни Bruno, разворотив элеваторы, прошила наискосок подбашенное отделение, и лопнула в снарядном погребе. Взрыв полного боекомплекта разорвал переборки, подкинул башню Bruno вверх и вызвал вторичную детонацию в башне Anton. Из трех других бомб одна поразила боевую рубку, вторая – крышу башни D, третья – пробила палубу в кормовой части, и взорвалась под килем, вызвав хотя и значительные, но не смертельные повреждения.
Но вот взрыв двух полных погребов ГК – это уже не лечится. Линкор «Тирпиц» повалился на левый борт и лег на грунт с креном в сорок пять градусов, выставив на поверхность часть палубы и надстройки.
Немецкие зенитчики спохватились лишь спустя несколько минут, паля из всех стволов в белый, то есть в черный свет как в копеечку. Но, как говорит народная цыганская пословица, поздно запирать конюшню после того, как мы в ней уже побывали. Auf Wiedersehen…
Тот из немецких моряков, кто не был убит сразу, захлебнулся в кромешной темноте от хлынувшей внутрь ледяной воды. Из двух тысяч шестисот человек экипажа спастись удалось лишь двумстам тридцати двум матросам и пятнадцати офицерам. Погибли командир корабля, старший офицер и главный механик. Еще двадцать восемь человек из числа спасенных впоследствии скончались в госпитале от переохлаждения. «Тирпиц» же восстановлению не подлежал и годился лишь на патефонные иголки…
Увидев внизу яркую вспышку капитан Магомедов по СПУ вызвал пассажира:
– Товарищ генерал-майор, цель поражена. Разрешите вместо второго захода атаковать запасную цель!
Генерал-майор Голованов еще раз посмотрел вниз и принял решение. Действительно, делать второй заход на груду металлолома, в которую превратился германский линкор, не имело никакого смысла. Особенно, если учесть цену, а точнее, бесценность каждой такой управляемой бомбы. В то же время посадка самолета с бомбами на борту абсолютно исключена. Для того чтобы с пользой освободиться от бомбового груза, который стал излишним, и был составлен список запасных целей.
Генерал-майор подумал и сказал в СПУ:
– Курс на Турку, товарищ капитан. Тем более что это нам почти по пути. Порадуем господина Маннергейма, утопив у него последний броненосец береговой обороны – как там его, «Вяйнемяйнен» Пусть радуется, как и его союзник – Гитлер.
Ровно в шесть тридцать пять оба МиГа благополучно приземлились на аэродроме в Кратово. Операция «Мгла» была выполнена на сто пятьдесят процентов. В пучине полярных вод исчезло вечное пугало британского флота, а в гавани Турку перевернулся кверху дном финский броненосец. Капитан Магомедов и старший лейтенант Сергеев были награждены орденами Ленина, а советские разработки корректируемых планирующих бомб получили поддержку руководства страны. Новому оружию авиации дальнего действия быть.
В Европе же царили совсем другие настроения. Гитлер в очередной раз проистерил перед своими бонзами в «Вольфшанце» По итогам двухчасового разноса гросс-адмирал Эрик Редер переехал в тюрьму «Моабит» а командующим немецким флотом был назначен гросс-адмирал Дениц, «папа» всех немецких подводников.
Велика была также и растерянность первого лорда британского Адмиралтейства сэра Дадли Паунда. Русские опять умудрились незаметно снять с шахматной доски еще одну немецкую фигуру причем на этот раз ферзя. Что он теперь должен докладывать новому премьеру Клементу Эттли?
Как в новых условиях должен действовать Роял Нэви, ослабленный после сражения у Лиссабона и потерь на Дальнем Востоке? Все шло по какому-то жуткому плану составленному в Москве. И в Лондоне буквально кожей ощущали, что Британии в этом плане совсем не было места. Разбуженный русский медведь вылезал из берлоги и под красным знаменем коммунизма намеревался прошагать по всей Европе.
В Вашингтоне Рузвельт, узнав об уничтожении «Тирпица» только удовлетворенно хмыкнул и поставил галочку в лежащем на столе блокноте.
– Дядя Джо держит слово, – сказал американский президент своему помощнику, – кажется, с ним можно иметь дело.
Время стремительно неслось вперед, словно горная лавина, и остановить ее уже было невозможно.
22 февраля 1942 года, полдень. Нью-Йорк. Джулиус Роберт Оппенгеймер, профессор Университета Бэркли (Калифорния)
И зачем только я послушал эту глупую Китти, которая настояла, чтобы я поехал с ней в этот проклятый Нью-Йорк. Но как известно, женщина может своим нытьем заставить любого мужчину сделать именно то, что ей хочется. Тем более, если эта женщина – твоя супруга. Спорить в подобных случаях просто бесполезно.
Единственно, что меня утешило – в Нью-Йорке был в это время мой старый знакомый, физик-эмигрант из Германии Лео Сциллард, который вместе с Ферми занимается «цепной реакцией» Чертовски интересная штука, надо обязательно поболтать об этом с Лео.
В Нью-Йорк мы отправились поездом, поскольку сейчас, из-за войны, введены не только карточки на продукты, но и ограничения на продажу бензина и резины для автомобиля. Просто смешно – радио и газеты ежедневно призывают граждан Соединенных Штатов пользоваться личной автомашиной только для поездок на работу. А также рекомендуют брать попутчиков, чтобы экономить бензин. Вон, в сегодняшнем номере «Нью-Йорк таймс» к примеру, написано, что «каждое незанятое место равносильно тому, что оно занято японцем» Бред какой-то!
Тут же в газете напечатаны не менее бредовые заметки, вроде этой: «Супруга подала на развод из-за того, что ее муж, обожая бифштексы, съел всю говядину, которая была получена на семью по карточкам» А вот заметка про таинственное убийство какого-то полковника Лесли Гровса, занимавшегося в военном министерстве строительными подрядами. Репортер полагает, что это дело рук мафии – ворочая огромными деньгами, этот полковник наверняка имел дело с «крестными отцами» и не смог поделить с ними украденные у налогоплательщиков деньги. Обычная история. Такова судьба всех тыловых крыс.
Перечитав хронику боевых действий, я задумался. Сводки с фронтов не очень радовали, но все же… Джерри, например, напирали на русских, но те не оставались в долгу и давали им сдачи. Совсем недавно авиация русских каким-то образом дотянулась до Норвегии и вдребезги разбомбила там самый мощный немецкий линкор «Тирпиц» Говорят, этот людоед Адольф до сих пор в шоке. Это был самый сильный нацистский корабль на сегодняшний день, брат-близнец того самого «Бисмарка» который перепугал до смерти британцев год назад и потребовал для своего уничтожения целой британской эскадры.
На Тихом океане, после позора Перл-Харбора, джапы продолжают теснить наших доблестных морских пехотинцев, как чума расползаясь от острова к острову. Уже пала британская крепость Сингапур, японский флот нацелился на Яву. Вопрос с нашими войсками на Филиппинах остается открытым, но похоже, они уже выдыхаются.
Я бросил на стол газету. Конечно, надо сделать все, чтобы победить нацистов и их японских союзников. Но британцы пока сидят безвылазно на своем острове и воюют с немцами и итальянцами в Северной Африке. Причем похоже, этот хитрый лис Роммель переигрывает их вчистую. Тем временем в Азии японцы договорились с королем Таиланда – так теперь стали называть Сиам, и уже лезут в Индию, отчего англичане трясутся от ужаса, опасаясь, что «жемчужина британской короны» безвозвратно уплывет из их жадных рук.
Только русские всерьез воюют с нацистами, в обледеневших степях и засыпанных снегом лесах одну за другой перемалывая дивизии гуннов и нанося им огромные потери. В газетах пишут о страшных сражениях в тридцатиградусные морозы, когда голая кожа в одно мгновение пристает к промерзшей танковой броне. Если честно, то я симпатизирую этим русским. И не только потому, что они воюют против нацистов, поставивших своей целью истребить всех евреев в мире. Мне нравятся их политические взгляды.
Нет, я, конечно, не член коммунистической партии, но многие мои друзья – коммунисты. Даже родной брат Фрэнк недавно сказал мне, что собирается вступить в компартию. И при этом все мои знакомые коммунисты – глубоко порядочные люди. К тому же некоторые реформы нашего нынешнего президента были очень похожи на те, о которых говорили мои «красные» приятели.
Даже моя Китти, второй муж которой погиб, сражаясь с нацистами в Испании, тоже, кажется, коммунистка. Впрочем, ложась с ней в постель, я меньше всего думаю о ее политических взглядах. Мы с ней поженились в ноябре 1940 года, и в мае 1941 года у нас родился сын, которого мы назвали Питером. Я ни о чем не жалею. Вот и сейчас я смотрю на нее и не могу нарадоваться.
Прибыв в Нью-Йорк, мы расположились в одной небольшой, но уютной гостинице на Манхэттене. Китти думала отвести меня в Метрополитен-музей и посмотреть на небоскребы на Уолл-стрит, но я хотел немного отдохнуть, и она одна умчалась делать покупки. Я же позвонил по телефону, который мне сообщил в телеграмме Лео Сциллард, и сообщил тому о своем приезде.
Через полчаса он был у меня. Правда, приехал не один. С ним был незнакомый мне мужчина – среднего роста, плотный, с улыбкой на лице и свежим шрамом над левой бровью. По манерам держаться и по не скрываемой под обычным костюмом строевой выправке, мне стало ясно, что приятель Лео, назвавшийся Майклом, военный. Он, правда, этого и не скрывал. По его акценту было понятно, что мой новый знакомый – иностранец. Действительно, Майкл оказался русским офицером, который воевал против джерри в Крыму и после ранения на фронте и излечения был направлен в командировку в США.
В октябре прошлого года наш президент распространил на Россию действие закона о ленд-лизе, и русские прислали специальную комиссию, которая должна была вместе с нашими военными определить – что им нужно в первую очередь для войны с нацистами. Одним из членов этой комиссии был и капитан Михаил Крылов. Или Майкл, как он просил называть себя на американский манер.
Мы поговорили о боевых действиях против немцев, о том, как нацисты истребляют мирное население на захваченной ими территории. То, что рассказал Майкл, меня потрясло. Я, конечно, уже знал из сообщений нашей прессы о расстрелах евреев и пленных, которые практикуют джерри, но одно дело прочитать об этом в газете, другое – услышать от человека, который видел все эти ужасы своими глазами.
У меня сжались от гнева кулаки. По натуре я человек добрый, иногда даже слишком, но тут я не выдержал:
– Надо разбомбить всех этих мерзких нацистов, да так, чтобы ни один из них не уцелел! – воскликнул я. – Если их не остановить, они погубят весь мир!
Майкл вздохнул и как-то странно посмотрел на меня. Немного помолчав, он перевел разговор на более мирную тему. Из этого я сделал вывод, что все, что нам известно о зверствах джерри, чистая правда.
Тут пришла Китти, а вслед за ней вошел бой в гостиничной ливрее, неся пакеты с покупками. Похоже, что Китти все-таки совершила свой большой поход по нью-йоркским универмагам.
Она с ходу включилась в нашу беседу. Майкл, несмотря на то что был военным, оказался галантным кавалером. Он просто очаровал мою супругу. Китти даже начала строить ему глазки, но заметив мой неодобрительный взгляд, стушевалась и стала вести себя более сдержанно. Ну, в самом деле, ей не надо забывать, что она далеко не девочка, а солидная замужняя женщина.
Уловив заминку в разговоре, Майкл предложил совершить сегодня вечером небольшую морскую прогулку. В гавани Нью-Йорка, неподалеку от Статен-Айленда мы должны были пересесть на уже переданный советскому военно-морскому флоту спасательный катер и отправиться на нем в небольшой – три-четыре часа – прибрежный вояж, не отходя далеко от самой гавани. Погода была хорошая, и мне захотелось подышать свежим морским воздухом в компании приятных мне людей. Лео, кстати, тоже решил присоединиться к нам. Китти, естественно, мы брать с собой не стали – я знал, что ее сильно укачивало, к тому же женщина на борту корабля – это плохая примета.
На такси мы быстро добрались до гавани и там пересели на паром, который регулярно ходил до Статен-Айленда. Мы благополучно доплыли до острова и там поднялись на борт советского корабля. Признаюсь честно, мне было волнительно познакомиться с теми, кто уже успел повоевать с нацистами, – а судя по наградам и лицам моряков, которые нас встретили, им уже довелось понюхать пороху. Майкл о чем-то переговорил по-русски с капитаном, катер отдал швартовы и вышел в море.
Стоя на палубе, я с гордостью смотрел на остров Либерти и взметнувшую в небо факел статую Свободы – славный символ нашего государства. Но тут ко мне подошел Майкл и, взглянув на меня, спросил, не холодно ли мне, после чего пригласил в кубрик, где можно было выпить горячего чаю или чего покрепче. Вообще я не любитель спиртного, но подумав, решил, что рюмка виски или хорошей русской vodka сегодня бы мне не помешала.
Лео уже был в кубрике и с интересом рассматривал военный журнал на русском языке, где были фотографии трофеев, захваченных у нацистов, и снимки военной техники русских на фоне нескончаемых колонн немецких военнопленных, уныло бредущих в русский тыл. Должно быть, им очень не хотелось попасть прямиком в Сибирь. Но в Россию их никто не звал, так что они получили то, что заслужили.
Были там и фотографии тех их приятелей, которым повезло куда меньше. Горы трупов в серых шинелях, которых русские собрали со всей округи, чтобы захоронить в братских могилах. Как сказал Майкл, глядя на эту кучу мертвых джерри, «кто с мечом к нам придет, от меча и погибнет»
Тыкая пальцем в журнал, Лео начал задавать вопросы, и Майкл стал нам рассказывать о новой русской военной технике. Причем оказалось, он неплохо разбирался не только в военном деле, но и в физике. В том числе знал он и о последних открытиях в области строения ядра атома и в квантовой теории. Удивительно, этот русский капитан спокойно рассуждал о таких вещах, о которых в Америке знает не каждый университетский профессор!
Меня разбирало любопытство – что это за военный такой, и откуда он знает то, что является пока тайной за семью печатями?
Майкл, заметив мой недоуменный взгляд, неожиданно подмигнул мне:
– Джулиус, вы удивлены? – спросил он. – Вы думаете про себя – откуда простой русский капитан столько знает – не так ли?
Я вынужден был сознаться, что действительно ломаю голову, пытаясь разгадать эту загадку.
– Дружище, – сказал мне Майкл, подмигнув, – как говорил принц датский Гамлет: «There are more things in heaven and earth, Horatio, than are dreamt of in your philosophy» – Потом он вдруг стал необычайно серьезным и произнес: – А что, если я скажу вам, Джулиус, что уже существуют двигатели, работающие на энергии деления ядра атома?
Я ошарашенно посмотрел на Майкла, не понимая, то ли он шутит, то ли говорит всерьез. Лео тоже бросил рассматривать журнал и начал прислушиваться к нашей беседе.
А Майкл тем временем продолжил:
– Мистер Оппенгеймер, в СССР уже построен реактор, в котором выделяемая во время цепной реакции энергия деления ядра атома совершает работу, достаточную для того, чтобы неограниченно долго двигать в толще воды с огромной скоростью большую подводную лодку. Подводную лодку, которой не надо заправляться топливом, и которой не требуется всплывать на поверхность, для того чтобы глотнуть воздуха, так как она способна добывать кислород прямо из морской воды. Подводную лодку, дальность которой не ограничена ничем, кроме границ суши и моря.
– Не может этого быть! – не сговариваясь, воскликнули мы с Лео. – При нынешнем уровне науки такой двигатель и такую подводную лодку просто невозможно построить в этом мире!
– А если он был построен не в этом мире? – с усмешкой посмотрел на нас Майкл.
У меня подкосились ноги. Я понял, что или этот странный русский капитан так неудачно шутит, или… Поверьте, кроме физики я занимался еще кое-чем. Например, в 1933 году выучил санскрит и перечитал всю «Бхагават-гиту» В этой священной книге индуистов я узнал о множественности миров, о путешествии во времени и пространстве. И то, что говорил мне сейчас этот странный русский…
Внезапно появившееся в Черном море корабельное соединение под Андреевским флагом, стремительные, как молния, таинственные самолеты, за наделю поставившие на колени люфтваффе, неуязвимые танки, которым не страшны снаряды немецких пушек, и армейские офицеры, по уровню знаний физики превосходящие нашего профессора…
– Майкл, – сказал я, облизывая пересохшие вдруг губы, – скажите мне, ради всего святого – вы пришли к нам из будущего?
Капитан как-то странно посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло даже что-то вроде уважения.
– Да, Джулиус, – спокойно ответил он, – вы правильно догадались, я, точнее мы, из будущего. Мы уже бросили свой меч на весы войны, и теперь крах нацизма произойдет быстрее, чем это случилось в нашем прошлом. Многие из тех, кто погибли в той истории, которую мы знали, останутся живы, и это заставляет нас сражаться еще яростнее.
– Майкл, – взмолился я, – скажите мне, какое оно это будущее?
Русский капитан печально посмотрел на нас, и только сейчас я понял, что перед нами сидит смертельно уставший человек.
– Джулиус, Лео, а вы уверены, что хотите это знать? – спросил он нас. Мы с Лео закивали головами, и Майкл продолжил: – В этом будущем, господа физики, по всему миру работают атомные электростанции, производящие огромное количество энергии, по северным морям плавают ледоколы с атомными двигателями, способные расколоть любые льды. В этом будущем ученые могут заглянуть в такие тайны, в которые даже такие гениальные физики, как вы, Джулиус, и вы, Лео, еще не заглядывали.
И в то же время в этом будущем по всему миру миллионы людей живут впроголодь, а ваша страна развязывает войны ради выгоды кучки дельцов с Уолл-стрит. Да что там мир, в самой Америке, если вы помните времена Великой депрессии, сотни тысяч людей теряют работу и умирают с голоду. И все это под сенью статуи Свободы и звездно-полосатым флагом. Немыслимое богатство одних и немыслимая нищета других – вот что такое мир нашего будущего.
Мы с Лео ошарашенно молчали, та горечь, с которой говорил этот русский, свидетельствовала о его искренности.
– Ради всего святого! – воскликнули мы оба. – Мы хотим знать, как это все получилось! Позвольте нам познакомиться с вашими знаниями.
– Джулиус, – сказал мне русский капитан, – вы должны понять, что поведав о нашем существовании и о тех открытиях, которые будут совершены в будущем, мы уже просто не имеем права вас отпустить назад. Тем более что там, в вашем прошлом, вы уже создали для Америки оружие страшной разрушительной силы, которое она попыталась использовать для достижения мирового господства. А когда вы стали протестовать против этого, то вас обозвали «красным» и выкинули вон как подозрительный элемент. Ну, а ваши ученики, не испытывавшие таких сомнений, продолжали делать для Америки одну бомбу разрушительнее другой.
– Что, была еще одна война? – спросил я. – Между Америкой и Советами?
– Да нет, – отмахнулся Майкл, – бог миловал. Но еще неизвестно насколько. Сейчас советское правительство осознает угрозу, которую несет военное применение секретов атома, и намерено избежать ее любым путем.
– Вы хотите сказать… – начал было Лео, но Майкл перебил его:
– Да, мистер Сциллард, вы совершенно правы, мы можем предложить вам лишь одно. Или вы получаете доступ ко всем знаниям будущего и вместе с советскими учеными работаете над их мирным применением. Только при этом вы будете вынуждены до конца дней своих находиться под контролем наших спецслужб, дабы не сообщить доверенное вам кому-то постороннему, или…
Я даже вспотел от всего услышанного.
– Но как же моя жена? – спросил я. – Ее я тоже никогда не увижу?
– Нет, почему, мы все прекрасно понимаем, – спокойно ответил мне Майкл, – вы сейчас напишете ей письмо, мы перевезем ее и вашего малыша к вам, и вы будете жить вместе, как обычная советская семья, – он усмехнулся, – а вот с Джин вы уже вряд ли увидитесь…
Я чуть не поперхнулся от неожиданности – откуда Майкл знал о моей любовнице? Потом, вспомнив, что он из будущего, и, следовательно, наше прошлое и настоящее ему хорошо известно, успокоился.
– Я готов, Майкл, пусть будет так. Как доктор Фауст, я готов отдать свою душу за знания, которые не известны еще никому в этом мире. Станьте же моим Мефистофелем!
Лео с одобрением посмотрел на меня и кивнул, словно соглашаясь с моими словами.
– Хорошо, – сказал нам капитан из будущего. – Только мы не губим души, а спасаем их. В этом мире вашу совесть уже никогда не будет мучить мысль о трехстах тысячах мирных японцев, заживо сгоревших в атомном пламени ради того, чтобы Америка смогла продемонстрировать всему миру свои ядерные мускулы, – Майкл посмотрел на часы. – Ну, а сейчас мы выйдем на палубу и будем ждать, когда всплывет атомная подводная лодка, на которой мы отправимся в Россию. Там вы узнаете всё…
22 февраля 1942 года, полночь. Ленинградская область. Северо-Западный фронт, 11-я армия РККА. разъезд Крюково
Командир ГОТМБ-1 осназ РГК генерал-майор Бережной
Вот и кончился наш недолгий тыловой отдых. Техника прошла полную ревизию и средний ремонт. Стоящие на вооружении бригады Т-34 и КВ перевооружились на новую удлиненную 76-мм пушку, а новобранцы, прибывшие вместо убитых и раненых, прошли первичные тренировки. Бригада стала еще сильнее и сплоченнее. Леонид Ильич говорит, что бойцы рвутся в бой. Что есть, то есть, наш отдых уже всем изрядно поднадоел, и люди просто рвутся в бой.
Четыре дня назад первые подразделения бригады начали грузиться в эшелоны на станции Кубинка. Это танкисты и мотострелки. Артиллеристы убыли для поддержки отвлекающих операций раньше. За сутки до начала погрузки основной части бригады бойцам в клубе показали нарезку из фильмов про блокаду Ленинграда. Куски леденящей душу хроники из наших архивов и то, что снимали фронтовые операторы в этой реальности. Теперь все уверены, что нас отправляют именно туда – освобождать от блокады колыбель революции. Это и так, и не совсем так. Конечный замысел операции «Молния» предусматривает снятие блокады Ленинграда, но только как составную его часть.
На самом же деле замысел ее гораздо шире и подразумевает нанесение группе армий «Север» такого же тяжелого поражения, как то, что уже понесла группа армий «Юг» У нас есть еще месяц, пока вермахт, истощенный летне-осенним рывком на восток, окончательно не восстановит свою боеспособность. Мы воспользовались этим фактором во время проведения «Полыни» воспользуемся им и сейчас. Как там учил Суворов: маневр, быстрота и натиск. Ну, и огонь, конечно, причем максимальный.
Поскольку скрытность передвижения – это наше все, то техника вывозится из Кубинки в специальных вагонах-обманках, где вокруг платформы с танком или самоходкой, сооружен дощатый макет теплушки. Для разведки противника мы по-прежнему находимся в Кубинке. Чтобы в ведомстве Канариса ничего не заподозрили, по мере того как наша бригада оставляет базу, на ее место переводятся выводимые на переформирования и пополнения танковые части Западного фронта. Потрепаны они сильно, некоторые танковые батальоны существуют лишь на бумаге, поскольку в них не осталось ни одного танка. Здесь они будут ремонтироваться и пополняться. А до тех пор, пока не получат новую технику, в танковом парке будут стоять закрытые брезентом фанерные макеты. Мы же идем на фронт для того, чтобы побеждать.
Сейчас на разъезде Крюково военные железнодорожники организовали временную станцию разгрузки. Благо что от морозов земля звенит, как железо, и рельсы со шпалами на нее можно класть без балласта. Все это, конечно, временно. Придет весна, и здешние болота поплывут, как кисель. Но мы не собираемся ждать до весны.
Полночь. Тусклые огоньки светомаскировочных фонарей. Тяжелый паровоз ФД, окрашенный известкой в белый цвет, фыркает, будто не верит, что дотянул свой груз до конечной станции. В первом эшелоне со мной следует штаб бригады и первая рота комендантского батальона. Остальные составы с техникой вытянулись в нитку от самой Кубинки до этого разъезда, расположенного в десятке километров от Старой Руссы.
Раз прибыли, значит надо идти знакомиться с местным начальством. Времени на сантименты нет – как всегда сроки сосредоточения предельно жесткие. Даже если противник узнает о нашем присутствии в этих лесах и догадается об его истинном смысле, из-за отсутствия времени у него не останется никакой возможности принять соответствующие меры. Ну а дальше, как говорится, смелость города берет.
Эшелон только-только остановился, а вдоль насыпи уже вытянулась цепочка одетых в белые полушубки сотрудников НКВД, вышколенных теперь уже старшим майором Санаевым. Вот ведь как оно бывает – прошло всего полтора месяца, как мы воюем вместе с этими людьми, а нам они уже как родные. Не деды – братья. Большая часть из них была с нами с Евпатории, меньшая – присоединилась к нам в лагере под Армянском, остальные – в Кубинке. Последних сейчас бьет мандраж – это их первая операция в составе мехбригады осназа. Они еще не испытали пьянящего чувства победы.
Кстати, по внешнему виду станции видно что, недавно на ней разгружались эшелоны. Снег истоптан конскими копытами, забросан заиндевевшими комками навоза, и покрыт следами гусениц артиллерийских тягачей и танков. Насколько мне известно, бригада Катукова убывает к месту сосредоточения раньше нас. Также понятно, что совсем недавно тут выгружался артполк РВГК и, возможно, не один. Старая Русса – это ключ, который откроет ворота, в которые хлынут части Красной армии, и окончательно разгромят Группу армий «Север»
К штурму города командование РККА готовится основательно. По плану сюда должны быть переброшены артиллерийские части, высвободившиеся после завершения активной фазы операции «Центавр» Тут советские сверхтяжелые гаубицы Б-4 должны будут, как орехи, колоть немецкие укрепления. Ведь при наличии наших систем управления огнем и корректировке с помощью беспилотников, потребность в количестве орудий и в боеприпасах падает сразу на два порядка.
Не успели мы с Леонидом Ильичом отойти от вагона на несколько шагов, как нарвались на «комитет по встрече» Командующий 11-й армией генерал-лейтенант Василий Иванович Морозов внешне был очень похож на киношного генерала Серпилина в исполнении артиста Папанова. Такой же трагической, как и в кино, была и его судьба в начале войны находящейся под его командованием 11-й армии.
Утром 22 июня на не успевшую развернуться армию обрушилась немецкая 3-я танковая группа генерала Гота, наступавшая с севера через Вильнюс на Минск. А в тылах армии вспыхнуло антисоветское восстание литовских националистов, и частей бывшей буржуазной литовской армии. Кстати, не все литовцы оказались гнидами. Около четырех тысяч бойцов и командиров вышли из окружения вместе с остатками 11-й армии, и в дальнейшем составили костяк 16-й Литовской стрелковой дивизии, ставшей в нашей истории Краснознаменной, и получившей почетное наименование Клайпедской.
Рядом с ним был командующий Северо-Западным фронтом генерал-майор Горбатов. Нередкий сейчас случай, когда подчиненный старше званием, чем начальник. Вот, например, еще, во время проведения второй части операции «Полынь» маршал Буденный, командовавший 1-м конно-механизированным корпусом, подчинялся генерал-лейтенанту Василевскому. И ничего.
Генерал-майор Горбатов личность весьма примечательная. Был посажен при Ежове в 1938-м, освобожден из заключения в ходе бериевской реабилитации в марте 1941-го. В начале войны командовал 25-м стрелковым корпусом. После его разгрома под Витебском генерал вместе со сводной маневренной группой еще четыре дня удерживал Ярцево. Потом был тяжело ранен и эвакуирован в Москву.
После излечения с 1 октября 1941 года командовал 226-й стрелковой дивизией на Харьковском направлении. Дивизия отличалась дерзкими маневренными действиями. Потом, в середине января по нашей наводке был из комдивов переведен сразу в командующие Северо-Западным фронтом. Вот так просто, раз – и в дамки. Хотя товарищ Сталин больше судил не по нашим словам, а по тому боевому пути, который этот человек прошел в нашей истории. Для того, чтобы операция «Молния» увенчалась таким же успехом, как и «Полынь» было необходимо, чтобы Северо-Западным фронтом командовал человек той же формации, что и осуществлявшие «Полынь» генералы Василевский с Рокоссовским. Горбатов же для этой роли подходил почти идеально. Мы с ним оба дерзкие и удачливые, что называется – два сапога пара.
Сошлись мы в двух шагах от насыпи.
– Здравствуйте, товарищи генералы, – сказал я, по очереди пожимая им руки. – Я командующий 1-й гвардейской тяжелой механизированной бригадой осназа, генерал-майор Вячеслав Бережной. А это мой заместитель по политчасти и правая рука – бригадный комиссар Леонид Брежнев.
– Здравствуйте и вы, товарищ Бережной, – пожал мне в ответ руку командующий 11-й армии, – скажите, а операция «Центавр» – это была ваша идея?
– Решение принимал лично товарищ Сталин, – ответил я, – а идея была моя. Без разблокирования транспортных путей в направлении Старой Руссы планируемое нами в дальнейшем наступление просто не могло состояться.
Генералы переглянулись, а потом Василий Иванович Морозов сказал:
– Мы тут с товарищами сразу об этом догадались. Уж больно все аккуратно было сделано. Не наш стиль. У нас если наступление, так это свежие маршевые роты со штыками наперевес на пулеметы пустить, авось кто-нибудь да и прорвется, – он посмотрел на Горбатова, – это я не про тебя, Александр Васильевич, говорю, ты как раз не из этих. А тут и дорогу от немцев освободили, и людей потеряли мало. – Генерал-лейтенант Морозов снова пожал мне руку. – Не могу вас не поблагодарить, Вячеслав Николаевич, нам эта железная дорога была нужна как воздух.
– Не стоит благодарить, – ответил я. – А на будущее стоит помнить, что при наших наступлениях немцы всегда стараются удерживать за собой опорные пункты с проходящими через них коммуникациями. Так было со Славянском на юге, так было со шверпунктами Лычково – Кневицы, ликвидированными при проведении операции «Центавр» Таким же опорным узлом, только для шоссейных дорог, является Демянск.
А самое главное то, что подобную же роль для немецкой обороны играют укрепления, возведенные ими вокруг Старой Руссы. Через них проходит стратегически важная для нас железная дорога Валдай – Старая Русса – Дно – Псков.
Я достал из планшета лист бумаги с директивой Верховного и отдал ее генералу Горбатову.
– Должен вам сообщить, что концентрирующиеся под Старой Руссой одна механизированная и одна танковая бригады осназа, а также 1-й и 2-й кавалерийский корпуса не будут участвовать в операции «Вега» по освобождению Старой Руссы, а должны уйти в глубокий рейд в направлении Дно – Псков. Задача 11-й армии и поддерживающих ее частей Северо-Западного фронта состоит в том, чтобы как можно скорее уничтожить обороняющую Старую Руссу немецкую 18-ю пехотную дивизию и обеспечить нашим резервам прямой доступ с помощью железной дороги к Псковскому плацдарму. Товарищ Сталин считает, что «концерт должен состояться точно по расписанию»
Прочитав директиву, генерал Горбатов кивнул и, сложив бумагу вчетверо, спрятал ее за отворот полушубка.
– Получив сообщение о вашем прибытии, я ожидал что-то подобное. Ваша бригада, Вячеслав Николаевич, совсем не штурмовая, а, как бы это сказать, мобильная. Вот штурмовые батальоны, которые к нам тоже перебрасывают с юга – это совсем другое дело. Ну что же, так даже лучше. Как дойдете до Пскова, так передайте привет генерал-полковникам Георгу Кюхлеру и Эрнсту Бушу.
– По нашим данным, штаб 16-й армии расположен на станции Дно, – заметил я. – Если все пойдет, как надо, то уже через несколько часов после начала операции эта армия будет обезглавлена. В настоящий момент главной задачей при разгрузке частей осназа на разъезде Крюково и переброске их на плацдарм за рекой Полнеть, а также в сосредоточении у деревни Вороново, является полная скрытность.
Эшелоны будут прибывать по ночам вплоть до ноля часов двадцать пятого февраля. Об истинной цели операции до ее начала вы не имеете права говорить даже начальникам своих штабов. Для всех, кроме нас троих, это должен быть только штурм Старой Руссы, и только. Должен вам сказать, что в Москве всей информацией по стратегическому замыслу операции владеют лишь два человека. Это исполняющий обязанности начальника Генерального штаба генерал-лейтенант Василевский и Верховный Главнокомандующий товарищ Сталин.
То, что по этому поводу будут думать прочие армейские начальники, не должно иметь для вас никакого значения.
– Понятно, – кивнул генерал Морозов, – каждый солдат должен знать свой маневр. Но кроме него больше никто. Поскольку о районе сосредоточения вашей бригады нас предупредили заранее, инженерно-саперный батальон уже проложил просеку и подготовил ледяную гать через реку Полнеть.
Обернувшись, командующий 11-й армией махнул рукой, и от ожидающей в стороне кучки командиров, загребая валенками снег, к нам подбежал плотный низенький тип в белом командирском полушубке.
– Вот, – сказал командарм Морозов, – это командир того батальона, майор инженерной службы Жерехов. До завершения сосредоточения вашей бригады на исходных позициях передаю его батальон в ваше распоряжение. Если что не так, то пусть исправляют…
23 февраля 1942 года, ночь. Ленинградская область, 54-я отдельная армия РККА. Линия фронта под Синявино. Операция «Игла»
Пятьдесят четвертую отдельную армию с полным правом можно было бы назвать забытой. Дальний медвежий угол советско-германского фронта; местность, не приспособленная для ведения активных боевых действий: реки, леса, болота, бездорожье… Скверное снабжение и сильная, противостоящая ей группировка немецко-фашистских войск, осаждающая Ленинград. Выстроенные немцами долговременные оборонительные сооружения на шлиссельбургско-синявинском выступе не оставляли советской пехоте никаких шансов на прорыв.
Но однажды все изменилось. В битве, развернувшейся далеко на юге, без остатка сгорели две полевых и одна танковая армии вермахта. Еще одна армия была вдребезги разгромлена и, потеряв командующего, отошла к стенам Харькова.
Результатом этой эпической битвы стало то, что немецкому командованию пришлось решать, чем заткнуть дыру протяженностью почти в пятьсот километров и возместить потери личного состава в триста тысяч солдат и офицеров. Резервов не было, все, что ОКХ сумело накопить к середине января, было отдано Гудериану и бесславно сгорело в кровавой бойне под Чаплинкой. Части, спешно переброшенные из Франции на Восточном фронте, буквально за несколько дней вымерзали от лютых морозов, да и сколько их было в этой самой Франции? На фронт были брошены учебные батальоны пехотных дивизий, но и этого оказалось мало. Тогда командующий группой армий «Юг» пошел с шапкой по соседям – подайте, мол, нищему на пропитание…
На пропитание подали, но за счет снятия боеспособных частей, в первую очередь с Ленинградского направления, которое в ОКХ считалось спокойным. Собранные с миру по нитке двести тысяч немецких солдат вытянулись редкой цепочкой шверпунктов от Днепропетровска до Херсона. Еще примерно столько же окапывались по линии берега от Херсона до Варны и далее до турецкой границы.
Черноморский флот, который уже провел успешные десанты в Керчи, Феодосии, Евпатории, внушал немецкому командованию ужас грядущих поражений. Поэтому береговая линия Черного моря укреплялась, так же как и линия фронта. А тут еще Гитлеру попала вожжа под хвост, и он, напуганный советским механизированным осназом, стал обирать уже обобранных, создавая так называемый «смоленский резерв» на случай внезапного советского наступления в полосе труппы армий «Центр» Здесь взвод, там рота, тут артиллерийская батарея. С миру по нитке… На все стоны командующего 18-й полевой армией вермахта генерала от кавалерии Георга Линдеманна, из Берлина следовал только один ответ: «У вас спокойный участок фронта»
Но ничто не вечно под луной. В начале февраля командующего 54-й армией генерала Ивана Федюнинского вызвали в Москву к товарищу Сталину. Кроме Верховного Главнокомандующего в знаменитом кабинете присутствовали еще два человека: и. о. начальника Генштаба генерал-лейтенант Василевский и «личный враг Гитлера» генерал-майор Бережной. Поговорили хорошо. Командующему 54-й армией был представлен план операции «Игла» целью которой был захват станции Мга, важного для немцев логистического узла, и жесточайшее требование советского командования соблюдать этот план с немецкой пунктуальностью. Чтоб выполнить все предписанное, и при этом без особых лишних потерь, армия должна была прорвать долговременную оборону 1-го АК вермахта и продвинуться вперед на десять километров.
При этом генерал-майор Бережной больше молчал, сказав только один раз, что если Федюнинский возьмет Мгу, то вся Шлиссельбургско-Синявинская группировка повиснет в воздухе. Других дорог там нет, так что придется немцам или отступать через болота, или сдаваться.
Для выполнения поставленной задачи 54-ю армию усилили не только обычными маршевыми пополнениями, но и четырьмя прибывшими с юга саперноштурмовыми батальонами, гвардейским минометным полком РВГК и отдельной артгруппой осназа в составе двух батарей Нона-С и дивизиона установок ТОС-1М «Солнцепек» ПВО обеспечивала батарея из шести машин «Панцирь-С»
Вы скажете, что двенадцать Нон-С – это немного… Но если учесть, что в боекомплект самоходок вместе с обычными осколочно-фугасными снарядами и 120-мм минами входили и корректируемые снаряды «Китолов» а также мины «Грань» то помощь была весомая. Штурмовые батальоны с помощью маневрового паровоза и нескольких блиндированных вагонов протолкнули к самой линии фронта, а вот всю технику пришлось выгружать в Войбокало и вести к фронту своим ходом. Тридцать километров вдоль железной дороги – это полтора часа хода.
Глубокой ночью от станции Войбокало к линии фронта вдоль железной дороги по глубокому снегу шла колонна невиданной ранее боевой техники, размалеванной белыми маскировочными полосами. Тяжелые, 50-тонные «Солнцепеки» и их транспортно-заряжающие машины, созданные на шасси танка Т-72, плавно раскачивались на ухабах, как тяжелые крейсера. Напротив, легкие, авиадесантируемые самоходки 2С9 Нона-С и их кашеэмки с системами артиллерийской разведки и целеуказания подпрыгивали на буграх, как непоседливые школьники на переменке. Кроме них в колонне шли шесть зенитных самоходок «Панцирь-С» на танковом же шасси, а также радиолокационная станция обнаружения 1РЛ-123Е для ЗРПК «Панцирь-Cl» несколько грузовиков «Урал» с боеприпасами и четыре БТР-80 с бойцами НКВД на броне.
Колонна из девяноста единиц боевой техники растянулась почти на четыре с половиной километра. Выступив из Войбокало в восемь часов вечера, уже до полуночи колонна была на исходных позициях перед ПГТ Апраксино.
Гвардейский минометный полк РВГК ушел к фронту без разгрузки. В километре от линии фронта, у берега реки Черная военные железнодорожники положили триста метров временных железнодорожных путей. Вот с этой позиции и ударят по врагу знаменитые «Катюши» БМ-13. А потом, отстрелявшись, сразу обратно, и будто не было там никого. Отсутствие видимой подготовки к наступлению, стягивания артиллерийского кулака, концентрации резервов должны были обеспечить операции полную внезапность. Две свежие стрелковых дивизии в резерве у Федюнинского есть, только они не подтянуты непосредственно к фронту, а сидят в эшелонах в Волхове. Сразу же после захвата Мги, уже в следующую ночь, они будут переброшены к месту событий и сразу с колес вступят в бой. Мгу надо будет удерживать во что бы то ни стало.
На временном КП 54-й армии, расположенном напротив Апраксино, в нетерпении прохаживался Иван Иванович Федюнинский. Артиллерии осназа он в деле еще не видел и потому сомневался. Бойцы штурмовых батальонов уже были в окопах и ждали своего часа. С точки зрения классической военной науки операция выглядела авантюрой. Но немцы отбили уже две «классические» попытки деблокировать Ленинград, в которых наши войска понесли большие потери.
Ровно в полночь в блиндаж спустился командир дивизиона «Солнцепеков» подполковник Остапенко Андрей Юрьевич, который по совместительству был и командующим артгруппой. Отдав генералу честь, он сказал:
– Товарищ генерал-майор, у нас все готово. Разрешите поздравить фрицев с праздником?
– С каким еще праздником? – встрепенулся Федюнинский, который, честно говоря, с того самого вызова в Москву спал не более двух часов в день.
– С нашим, товарищ генерал-майор, с двадцать третьим февраля, – ответил подполковник.
– Ах, с нашим праздником… – Федюнинский немного помолчал. – Поздравьте. Но первыми должны быть ленинградцы, а потом уже вы. Только когда будете поздравлять, поздравьте горячо, с огоньком, я слышал, что вы это умеете…
Когда секундная стрелка пересекла рубеж, отделяющий 22 февраля от 23-го, где-то вдалеке заиграли багровые отсветы. Установленные у поселка Пески направляющие для запуска 300-мм реактивных снарядов почти одновременно отправили в полет до цели тысячу трехсоткилограммовых смертоносных «поздравлений» Объектом их внимания стали укрепления вокруг станции Мга, а также укрепленные поселки Горы и Келколово, расположенные на господствующих над местностью высотах.
Запущенные реактивные снаряды были еще в воздухе, когда со стороны 54-й армий в небо взмыли первые НУРСы «Солнцепеков» Повинуясь введенной в компьютер программе, ТОСы за десять секунд выбросили в небо первую серию из четырехсот тридцати двух ракет. Линия фронта озарилась отблесками адского пламени. Тем временем ТЗМ приступили к перезарядке «Солнцепеков» Следующими немцев «поздравляли» гвардейцы-минометчики РВГК, отработав по объятым дымом и пламенем вражеским позициям из своих БМ-13. Их «подарок» был не менее горяч. Они не могли вести прицельный огонь, но уцелевшие немецкие солдаты, которые попытались занять свои места в окопах, попали под огненный каток «Сталинских органов» Праздник удался – горело все. Когда штурмовые батальоны пошли в атаку ожившие огневые точки были уничтожены корректируемыми минами и снарядами, выпущенными Нонами-С.
Дело в том, что все немецкие укрепления в этих краях были построены из местных материалов, те есть из дерева. Дзоты, которые надежно защищали от огня советской легкой артиллерии, сейчас горели погребальными кострами.
Уже без четверти час генералу Федюнинскому сообщили, что фронт прорван, а специально подготовленные к ночному бою штурмовые батальоны, заняв Апраксино, быстро продвигаются вперед. При этом уже закончившая перезарядку артгруппа осназа сопровождает их, подавляя очаги сопротивления.
Сняв трубку полевого телефона, Федюнинский назвал пароль и отдал короткий кодированный приказ. Раз фронт прорван так быстро и войска продвигаются вперед быстрее графика, то, пока немцы не очухались, можно выдвигать «резервы на колесах» прямо ко Мге. Это тоже было предусмотрено одним из вариантов плана. Пока первый эшелон дойдет от Волхова до Мги, пройдет как минимум четыре часа.
Еще нужно учесть время на прохождение команды и подготовку. К этому моменту или штурмовые батальоны захватят Мгу, или операция провалится. Зато если еще до рассвета удастся посадить в оборону две свежие дивизии, то это будет означать полный успех операции. Отдав все необходимые указания, генерал-майор приказал перебазировать НП вперед – туда, где идет бой.
В шесть часов утра к заваленному обломками и телами в мышастых шинелях перрону станции Мга прибыл первый эшелон с резервами. Здание вокзала ярко пылало, и от этого было светло, как днем. На территории станции и в прилегающем к ней поселке еще были слышны звуки перестрелки, но все понимали, что это уже конвульсии вражеского гарнизона.
Штурмовые батальоны вели бой за Келколово и Гору. Артгруппа осназа, сказавшая свое веское слово в ходе сражения, расстреляла два боекомплекта, выделенных на эту операцию, и оттянулась на исходные позиции. Но дело свое она сделала. Праздник удался. Две батареи Нон-С с практически нетронутым боекомплектом остались во Мге. Кроме всего прочего, эти орудия могли вести огонь 120-мм минами от полкового миномета образца 1938 года, а значит, имели возможность пополнять боеприпасы из местных источников. А этот миномет и в своем несамоходном исполнении был для немцев далеко не подарком.
К рассвету понесшие большие потери штурмовые батальоны выбили наконец противника с Горы, получив прекрасный, господствующий над местностью наблюдательный пункт для артиллерии. Подошедшая следом пехота тут же начала окапываться на выгодных для обороны рубежах. Начинался новый день, и до прорыва блокады оставалось буквально полшага. Но прежде чем эти полшага будут сделаны, немцы должны будут растратить свои силы в бесплодном штурме своих же бывших оборонительных рубежей, которые займут советские пехотинцы. Их уже готовились встретить. Трофейные команды собирали на захваченных позициях противника брошенное оружие, в первую очередь – пулеметы. Они могли стать хорошим подспорьем для обороняющихся.
Немецкий натиск будет ослаблен еще и тем, что по соседству 2-я Ударная и 52-я Отдельная армии начали свою наступательную операцию. Теперь немецкие генералы в штабах группы армий «Север» и 18-й полевой армии будут ломать голову какой же из двух ударов главный, а какой – отвлекающий.
23 февраля 1942 года, ночь. Новгородская область, 2-я Ударная армия РККА. Линия фронта в районе Чудово. Операция «Гобой»
В начале января 1942 года со 2-й Ударной армией начали происходить странные пертурбации. Сперва был отменен приказ о проведении Любанской наступательной операции, а сама армия, получив приказ сдать фронт в районе поселка Мясной Бор частям 52-й армии, начала сосредотачиваться во втором эшелоне, сразу за частями 59-й армии в районе станция Большая Вишера. Десятого января командующий до сего момента армией генерал-лейтенант Соколов был отозван в распоряжение кадров центрального аппарата НКВД, откуда он, собственно, и пришел в войска. Лихой пограничник оказался никудышным военачальником.
Вместо него, неисповедимыми для простых смертных путями господними, на должность командующего 2-й ударной армией был назначен бывший командир 241-й стрелковой дивизии полковник Черняховский, которому, впрочем, 15 января было присвоено очередное воинское звание генерал-майор. Там, под Большой Вишерой, находясь в резерве, 2-я ударная укреплялась как кадрово, так и материально. Она получала снабжение не в пример лучше, чем имела в болотах волховского правобережья.
Двадцать второго января в состав армии был включен вновь сформированный 13-й кавалерийский корпус, которому были также переданы 160-й и 162-й отдельные танковые батальоны, после чего корпус стал называться конно-механизированным. Прибывшие по отдельности 6-й, 44-й, 108-й, 203-й отдельные гвардейские минометные дивизионы были переформированы в 31-й гвардейский минометный полк.
В начале февраля к ним присоединился 24-й гвардейский минометный полк, вооруженный сорока восемью установками залпового огня БМ-13. Гаубичнопушечный артиллерийский кулак армии составляли 18-й и прибывший позже 442-й пушечные артполки, вооруженные каждый тридцатью шестью 152-мм пушками-гаубицами МЛ-20 и 839-й гаубичный артполк, вооруженный таким же количеством гаубиц Д-30.
Тем временем происходящие на юге эпические события вытягивали из германской группы армий «Север» последние резервы. В середине января срочно снялись с позиций и были переброшены на юг последние механизированные соединения немцев. Пехотные части вермахта тоже не избежали изъятия части средств усиления, и теперь противостоящие 2-й ударной армии немецкие дивизии имели значительный некомплект личного состава и техники.
В начале февраля в штаб 2-й ударной армии была передана шифровка из Генштаба, согласно которой части армии пришли в движение, скрытно выдвигаясь в прифронтовой район. Одновременно частями НКВД была проведена операция прикрытия, имитирующая активную погрузку войск на станции Большая Вишера и их отправку по железной дороге в направлении Москвы. А в ночь с 20-го на 21 февраля в адрес 2-й Ударной армии прибыли и обещанные Черняховскому лично Сталиным особые части непосредственной поддержки.
Выгрузившиеся в Большой Вишере восемнадцать огромных, как дом, самоходных установок «Мста-С» произвели на артиллерийских командиров Красной армии ошеломляющее впечатление. Кроме них прибыла батарея зенитных самоходок, эшелон с восемнадцатью РСЗО «Торнадо» и их транспортно-заряжающими машинами, а также десять танков Т-72, удивившие уже местных танкистов. Командующий армией знал, что эти силы будут находиться в его распоряжении ровно сутки с момента начала операции. Обеспечив массированный огневой удар по противнику и обозначив свое присутствие, части осназа должны скрытно отойти на станцию погрузки, для того чтобы в дальнейшем вступить в бой на другом участке фронта.
Одновременно с выгрузкой в Большой Вишере бронетехники на аэродром базирования 704-го ближнебомбардировочного полка, вооруженного самолетами Ил-2, были переброшены шестнадцать винтокрылых машин разных типов и штурмовой батальон особого назначения под командованием подполковника Василия Маргелова.
И вот наступила «ночь перед Рождеством» Где-то далеко на юге шли бои, и немецкое высшее командование, купившееся на ложную активность советских войск под Москвой, готовилось отражать воображаемое наступление на Смоленском направлении. Тут же, на Волховском фронте, в полночь с 22-го на 23 февраля немецкие солдаты были в полном неведении о своей дальнейшей судьбе, а части РККА застыли в напряжении, готовясь перейти в наступление.
За четверть часа до полуночи с аэродрома 704-го ближнебомбардировочного полка поднялись в воздух все шестнадцать вертолетов. В восьми Ка-29 в полной боевой готовности находилось сто сорок четыре бойца. В небо взметнулись рельсовые направляющие БМ-13, пусковые трубы «Торнадо» и стволы гаубиц. Бойцы стрелковых частей в окопах, с вечера сменившие бойцов 59-й армии, докуривали последнюю самокрутку перед боем, а кавалеристы в последний раз проверяли амуницию и седловку.
И вот ровно в полночь тишина над Волховом была разорвана грохотом гаубиц и жутким воем реактивных установок. В отличие от прошлой версии событий, Черняховский не раздергивал артиллерию по батареям, а танки по взводам. Огневой удар был нанесен мощным огневым кулаком и по самой важной цели. Девяносто шесть машин БМ-13 одномоментно выбросили по немецким укреплениям в районе прорыва более полутора тысяч реактивных снарядов калибра 132-мм, смешивая с землей первую и вторую полосы обороны. Между прочим, каждая такая установка одним залпом накрывала территорию площадью около семи гектаров.
Тем временем гаубичные полки, управляемые с командного пункта артдивизиона осназа, открыли огонь по находящейся в глубине немецкой обороны станции Чудово, где располагался штаб 215-й пехотной дивизии. Одновременно с этим дивизион «Тайфунов» выпустил по расположенному на станции Любань штабу 1-го армейского корпуса двести шестнадцать 300-мм реактивных снарядов.
Вертолетная группа пересекла линию фронта в районе станции Грузино в тот самый момент, когда южнее, у железнодорожного моста на западном берегу Волхова бушевал шквал огня и земля сотрясалась от ярости «катюш» Именно поэтому появление шестнадцати вертолетов в немецком тылу осталось незамеченным для немецкого ПВО.
К Любани они подлетели через двадцать минут, когда перезарядившиеся с ТЗМ «Торнадо» второй раз отработали по станции. Последовавший за этим десант и точечные удары с барражирующих в воздухе вертолетов огневой поддержки поставили на управлении 1-м армейским корпусом немцев жирную точку.
К трем часам ночи, сделав еще три рейса, вертолеты доставили на любанский плацдарм еще четыреста тридцать бойцов штурмового батальона. При этом они вывезли на «большую землю» обратными рейсами семьдесят шесть своих раненых и пятнадцать убитых бойцов и командиров, а также доставили в распоряжение штаба армии двадцать четыре пленных штабных офицера различной степени важности. Среди попавших в плен этой ночью был и командующий 1-м армейским корпусом генерал пехоты Куно фон Бот. В тяжелом состоянии его обнаружили наши бойцы под развалинами здания, в котором располагался штаб корпуса.
До рассвета на любанский плацдарм по воздуху вертолетами были переброшены еще 44-й отдельный лыжный батальон и две четырехорудийные батареи, вооруженные пушками Ф-22 УСВ. Орудия были перевезены под вертолетами на внешней подвеске, лошадей и ездовых пришлось оставить на аэродроме. Очистив Любань от остатков немецких штабных и тыловых частей, высадившийся советский десант начал готовиться к длительной обороне в полном окружении.
На линии фронта, после того как замолкли разрывы «катюш» на какое-то время наступила относительная тишина, нарушаемая лишь частыми залпами советских гаубиц, беглым огнем бьющих по станции Чудово. Но так продолжалось недолго. Минуты через три из советских окопов поднялись пехотные цепи, и загремело громкое «ура».
На самом же деле, пока на немецком берегу бушевал шквал разрывов, одетые в белые маскхалаты бойцы 39-й,40-й,41-й,42-й и 43-й отдельных лыжных батальонов, без криков, по-тихому перевались через бруствер и, добежав до берега Волхова, по-пластунски поползли по льду.
Поднявшиеся же в атаку «пехотные цепи» изображали полторы тысячи сделанных из соломы чучел, обряженных в шинели и шапки-ушанки третьего срока носки. С немецкого же берега эта атака и это «ура» выглядели вполне грозно и убедительно, вызвав шквальный огонь всех огневых средств, что уцелели при артподготовке и могли стрелять в направлении советских окопов.
Это-то и было нужно советскому командованию. Маневрирующие по правому берегу Волхова танки Т-72 один за другим подавили уцелевшие немецкие доты и дзоты осколочно-фугасными снарядами, после чего участь первой, да и второй линий обороны была решена, поскольку подкравшиеся незаметно бойцы лыжных батальонов ворвались в немецкие окопы.
В небо взметнулись красные ракеты, и через реку густыми цепями пошла советская пехота. Тем временем выполнившие свою задачу и засветившиеся на данном участке фронта подразделения ГОТМБ-1 осназа РГК под покровом темноты начали оттягиваться в направлении станции Большая Вишера. Последними с позиций уходили установки «МСТА-С» успевшие подавить управляемыми снарядами «Краснополь» несколько опорных пунктов в глубине немецкой обороны. Самое главное было сделано – 215-я пехотная дивизия была частично отброшена и частично уничтожена, и к рассвету взявшие Чудово части 327-й и 366-й стрелковых дивизий начали закрепляться на достигнутых позициях, выстраивая фронт в южном направлении.
Тем временем советские саперы настелили на льду Волхова деревянные гати и начали переправу на левый берег сначала вводимого в прорыв 13-го кавалерийского корпуса, включающего в себя два танковых батальона, а потом и полков реактивной и ствольной артиллерии. Основной проблемой для 2-й Ударной армии был находящийся на правом фланге хорошо укрепленный шверпункт в Киришах. Правда, это была проблема местного значения, поскольку с потерей немцами Чудова и Любани, окопавшаяся там 254-я пехотная дивизия лишалась связи со своими войсками и отдавалась на милость люфтваффе, которое в последнее время было и так малонадежно.
С наступлением рассвета операция продолжалась. Введенный в прорыв кавкорпус, встречая по пути вялое сопротивление немецких гарнизонов, быстро продвигался к Любани.
Бронепоезд, подтянутый немцами со стороны Тосно для штурма внезапно захваченной станции, неожиданно напоролся на огонь советской артиллерии, а потом его в полном составе проутюжил 704-й легкобомбардировочный полк на штурмовиках Ил-2. Будь это два-три самолета, как до того часто практиковали советские командиры, то немцы отделались бы легким испугом. Но тут на них в атаку пошли все двадцать находящихся на тот момент в строю самолетов, выпустившие в цель сто шестьдесят реактивных снарядов РС-82. Не все они пришлись на долю бронепоезда, изрядно досталось и немецкой пехоте, чью атаку он поддерживал.
Немецкие истребители, вылетевшие на перехват советских штурмовиков, вместо них наткнулись на вертолетную группу, совершавшую очередной рейс к Любанскому плацдарму И тут «мессершмитты» быстро поняли, что даже неуклюжие с виду, внешне напоминавшие пузатых майских жуков, транспортные вертолеты, способны ловко крутиться на месте, увертываясь от атак, и при этом больно кусаться из своих четырехствольных пулеметов винтовочного калибра. А что касается сопровождающих их стройных и сверхманевренных, как хищные осы, ударных вертолетов, то даже единичное попадание снаряда из его поворотной 30-мм пушки превращало «худого» в тучу обломков.
Тем временем в штабе 18-й армии, расположенном на станции Сиверская, кипела работа и плавились мозги. Поднятые в неурочный срок с мягких постелей немецкие штабные офицеры во главе с командующим 18-й армией генерал-лейтенантом Георгом Линдеманном, решали задачу буриданова осла – какой из двух большевистских ударов главный, а какой отвлекающий. С одной стороны, перехват коммуникаций в районе Мги делал вполне реальной прорыв блокады Ленинграда в самые ближайшие дни, но с другой стороны, на направлении Чудово – Любань количество сил, задействованных большевиками при наступлении, было в разы больше.
Эти колебания и привели к тому, что в момент, когда немецкое командование опомнилось и начало стягивать силы для отражения советского прорыва, части 2-й Ударной армии уже установили связь с любанской группировкой и перешли к обороне на линии Трегубово, Сенная Кересть, Кривино, разъезд Полянка, Любань, и дальше по руслу реки Любань. Выдвинувшаяся следом 59-я армия заняла оборону по реке Тигода.
Таким образом, советское командование загнало 61-ю, 269-ю и 254-ю немецкие пехотные дивизии в узкий, шириной всего двадцать километров, лишенный коммуникаций аппендикс, вытянувшийся от Киришей до уже взятой советскими войсками Мги. Все это, при категорическом приказе Гитлера «Ни шагу назад» создавало командованию 18-й армии дополнительную головную боль. Тем более что непосредственно у стен Ленинграда в такую же ловушку в Синявинском мешке попали 374-я, 227-я и 223-я пехотные дивизии.
Командование группы армий «Север» начало скрести по сусекам, пытаясь собрать силы на то, чтобы восстановить положение. Ради этого еще раз была ограблена 16-я армия, а также взяты резервные части и полицейские батальоны из оккупированной немцами Прибалтики.
Но скоро сказка сказывается, но не скоро дело делается, Советское командование готовило эту операцию полтора месяца, а вот немцам пришлось мастерить свой ответ на коленке, в условиях крайнего дефицита сил и средств. В результате завязались затяжные, как застарелая зубная боль, оборонительные бои в районах Мги, Любани, Полянки и Трегубова, то есть везде, где немцы имели под рукой коммуникации для переброски резервов. Но все это для немцев было уже безнадежно.
В отличие от прошлого раза, этот вариант Любанской операции был подготовлен куда лучше. Советское командование не ставило перед войсками нереальных задач, а сами войска имели за спиной восстановленную железную дорогу, а не узкие болотистые тропки. Артиллерия при этом не испытывала недостатка в снарядах, а пехота и кавалерия – в патронах, продовольствии и фураже. Успевшие окопаться советские войска, под истеричные приказы Гитлера восстановить положение, отбивали не поддержанные бронетехникой немецкие атаки, перемалывая и без того скудные резервы группы армий «Север»
А не растраченные на этот раз на юге советские резервы продолжали все сильнее и сильнее менять стратегический баланс в пользу Красной армии. Назревал коренной перелом в войне. Основные события, ставящие точку в зимней кампании 1941/42 годов, должны были развернуться чуть позже и несколько южнее. Для того чтобы узнать о приготовленном для них командованием Красной армии сюрпризе, немцам оставалось подождать всего несколько дней.
24 февраля 1942 года, поздний вечер.
Молотовский судостроительный завод № 402
«ТАНКИ РЕШАЮТ ВСЁ» – вот что было написано на красном транспаранте, растянутом поперек цеха, отданного судостроительным заводом под производство опытной бронетехники. Прочитав транспарант, Берия покачал головой и полюбовался на стенгазету, где кроме статьи о передовиках производства была заметка «Освобождена Мга! Ура, товарищи!» и, попросив сопровождающих остаться на месте, прошел дальше один в это работающее в три смены царство рабочих, кующих оружие победы. В цеху лязгало, свистело, гремело. Завод, после остановки строительства линкора «Советская Белоруссия» перешедший на достройку подводных лодок, а с начала войны в основном выпускавший небольшие корабли типа «морской охотник» снова менял свой профиль.
Первый танк, стоявший в углу цеха, показался Лаврентию Павловичу очень похожим на Т-34. Похожим, да не очень. Более короткий, чем у Т-34, корпус, крупная башня, сдвинутая к центру, что позволило перенести люк механика-водителя с лобового листа на крышу корпуса. Покряхтев, генеральный комиссар госбезопасности вскарабкался на броню и заглянул в открытый командирский люк. Точно, это он, средний танк Т-44, который на 75 % должен был быть совместим с уже освоенной промышленностью тридцатьчетверкой, но в то же время был лишен ее детских болезней и недостатков.
Так уж сложилась жизнь, что главный советский чекист по совместительству был пусть и не состоявшимся, но инженером. И вот сейчас, когда товарищ Сталин назначил его ответственным за выпуск «новых образцов техники» это инженерное образование очень помогало в работе. Самым главным сейчас для Страны Советов было пресечь распустившийся пышным цветом технический авантюризм и идиотизм и направить конструкторскую мысль по единственно верному пути. А еще должна была быть унификация, унификация и еще раз унификация. Сменив модель, танковые заводы должны были, не останавливаясь, гнать на фронт танки. Возможно, что в этой войне танки действительно решали всё. После потерь минувшего лета и осени танков нужно было много, очень много.
Нельзя сказать, что в цеху никто не заметил появления неожиданного гостя. Но кто и что скажет человеку, чей портрет известен всем и каждому! Просто стоящий у одного из рабочих на подхвате фэзэушник молнией метнулся вглубь цеха, и не успел Лаврентий Павлович спрыгнуть с брони, как, на ходу вытирая руки ветошью, к нему подошел сам хозяин этого железного царства.
– Здравствуйте, Николай Федорович, – запросто поздоровался Берия и кивнул в сторону танка, с которого только что слез: – Это Т-44?
– В принципе да, – ответил Николай Федорович Шашмурин, – только по документам машина проходит как Т-42.
– Погодите, погодите, – заинтересовался Берия, – вроде танк с таким наименованием уже был? Или я ошибаюсь?
– Был, – подтвердил конструктор, – только тот пятибашенный стотонный монстр помер, даже не родившись, и мы сочли возможным позаимствовать его название.
– Очень хорошо, – Берия стал обходить танк по кругу. – Как я понимаю, подвеска торсионная? – генеральный комиссар госбезопасности попинал сапогом гусеницу.
– Да, товарищ Берия, торсионная, – кивнул конструктор, – практически без изменений взятая с серийного танка КВ-1. За счет изменений в трансмиссии и того, что Т-42 в полтора раз легче, чем КВ-1, надежность ходовой части значительно увеличилась.
– Очень хорошо, – Берия задрал голову, – пушка 85 миллиметров, но это не зенитка, которая была в задании, или я не узнаю орудия?
– Это танковая и противотанковая пушка Ф-30, спроектированная товарищем Грабиным и прошедшая заводские испытания еще год назад, – ответил танковый конструктор, – за все это время ГРАУ так и не удосужилось провести ни государственных, ни тем более войсковых испытаний. У товарища Кулика любимый противотанковый калибр – 45 миллиметров, а все остальное имеет «избыточную бронепробиваемость» Даже 57-миллиметровую пушку ЗИС-2 с производства сняли. Наверное, некоторые товарищи хотят, чтобы наши противотанкисты рубили немецкие танки саперными лопатками.
– С товарищем Куликом и прочими его коллегами мы поговорим отдельно, – криво усмехнувшись, сказал Берия, – но сейчас, товарищ Шашмурин, очень хорошо, что столь нужная нам машина уже изготовлена. Скажите, этот танк готов к испытаниям?
– Да, товарищ Берия, – кивнул конструктор, – готов.
– Очень хорошо, – сверкнул стеклами пенсне Берия. – Со мной прибыли танкисты, так что завтра с утра и приступим. Сначала здесь, потом в Кубинке. Фронт ждет новую технику. И, кстати, что это у вас за транспарант в цеху? Типа «танки решают всё»
– Товарищ Берия, – устало сказал Шашмурин, – люди недоедают, работают по двенадцать часов в день. Они должны быть уверены, что делают очень важное дело. Немцы, скорее всего, сейчас готовят свой ответ на наши КВ и Т-34. Но когда они увидят это, – он похлопал по броне Т-42, – и наши новые тяжелые танки, то сказать им будет уже нечего.
– С этого момента поподробнее, пожалуйста, – оживился Берия, – у вас что, и тяжелый танк готов?
– К сожалению, нет, – вздохнул конструктор, – тяжелый танк под условным названием «НС» под танковое орудие 107 мм ЗИС-6 товарища Грабина полностью готов у нас пока только в чертежах. По расчетам машина выходит массой между сорока пятью и пятьюдесятью тоннами, и поэтому до получения форсированного танкового дизеля в семьсот пятьдесят – восемьсот лошадиных сил мы занимаемся этим проектом, так сказать, по остаточному принципу.
Для этого проекта главное – мощный двигатель и надежная, устойчивая трансмиссия. В противном случае это будет не танк, а ползающая по полю боя со скоростью черепахи мишень для вражеских орудий. Для этой машины пока отрабатываются отдельные технические решения, вроде монолитной отливки башни и лобовой части корпуса, которые мы планируем применить и при дальнейшей модернизации Т-42. Но кроме танков у нас готовы и другие боевые машины, о которых так просили товарищи из тяжелой механизированной бригады генерал-майора Бережного…
– Ну, и что же вы молчали, – оживился Лаврентий Павлович, – показывайте, показывайте, что у вас тут еще есть!
– Пожалуйста, – Николай Федорович Шамшурин обогнул Т-42, и они с Берией оказались перед машиной, сильно смахивающей на БМП-2 своим острым носом-«стамеской» и длинной тонкой пушкой с дульным тормозом в небольшой башне.
– Знакомьтесь, товарищ Берия, боевая машина пехоты, наиболее близкая по справочным ТТХ к БМП-2 наших потомков. Каюсь, не желая изобретать велосипед, делали ее со справочником в руках, по возможности используя местные комплектующие. Двигатель – дизельный В-2В от тягача «Ворошиловец» трансмиссия и механизмы поворота – от Т-34, все доработано с учетом замечаний уже известных вам товарищей. Пушка наша, автоматическая, авиационная – НС-37У, со стволом, удлиненным до восьмидесяти калибров. Боевая масса машины с десантом в одно отделение – около пятнадцати тонн.
Берия застыл перед боевой машиной пехоты как вкопанный.
– И это вы успели сделать всего за месяц…
Николай Федорович Шашмурин устало вздохнул.
– Еще раз повторяю: мы фактически скопировали переданный нам готовый проект, приспособив его под уже производящиеся в СССР комплектующие. Самое трудоемкое было сделано за нас и до нас, а нам оставалось лишь списать все без помарок, если вам будет угодна подобная школьная аналогия. При заводских испытаниях в условиях местной архангельской зимы машина показала результаты по проходимости значительно выше средних. Плевать она хотела на любые сугробы. Что же касается боевой машины пехоты как боевого инструмента, то ни у одной армии в мире сейчас нет ничего подобного.
Берия молча обошел вокруг машины, потом посмотрел на конструктора:
– Вы сказали, что она уже сама ездит?
– И стреляет, – кивнул тот, – так что сейчас, для того чтобы выявить и устранить огрехи, для этой машины в первую очередь необходимо провести полный цикл государственных и войсковых испытаний.
Берия кивнул.
– Испытания в Кубинке мы вам обеспечим, а в войска ваши изделия в первую очередь поступят вашим старым знакомым. Если они дадут добро, будем считать, что и войсковые испытания прошли успешно. Это все?
– Из полностью готовых изделий пока все, – сказал Николай Федорович.
– А это что? – Берия показал в сторону нескольких облепленных рабочими корпусов, внешне весьма напоминающих БМП без башни.
– Это наш следующий этап, – ответил конструктор, – на основе уже готовой ходовой части БМП мы решили изготовить самоходную 122-мм гаубицу, самоходную противотанковую 85-мм пушку с орудием Ф-30 от танка Т-42 и самоходные зенитные установки в вариантах: с двумя пушками НС-37У или четырьмя авиационными пушками ВЯ-23. Для упрощения производства и обслуживания в войсках мы хотим добиться наибольшей унификации различных изделий. Поэтому оставляя ходовую часть у отделения механика-водителя абсолютно неизменной, мы меняли только конфигурацию башни и боевого отделения.
– Это вам даже очень хорошо хочется, – потер руки Берия, – даже очень хорошо. А то у нас некоторые товарищи любят оригинальничать, кто во что горазд. Вам бы сюда некоторых на обучение… Что-то еще, товарищ Шашмурин?
– Пока все, товарищ Берия, – пожал плечами конструктор, – тяжелые самоходные установки под пушку-гаубицу МЛ-20 калибром 152 миллиметра, противотанковую пушку Ф-42 калибром 107 миллиметров и безбашенную установку под гаубицу Б-4 калибром 203 миллиметра планируется делать на едином шасси уже после завершения государственных испытаний среднего танка Т-42… И только потом мы будем готовы сделать по-настоящему тяжелый танк прорыва.
– Единое шасси – это вы хорошо придумали. – Генеральный комиссар госбезопасности принялся протирать платком свое пенсне. – Мало ли что еще сконструируют наши артиллеристы или ракетчики. Не вдаваясь в подробности, скажу, что не вас одного, как это там у них говорят, «озадачили»
– С единым шасси – это не я придумал, – честно признался Шашмурин, – товарищи подсказали. У них там, в будущем, такая штука в ходу, называется «единая боевая платформа» Получается как бы три весовых категории: легкая, единая с БМП, в пятнадцать-двадцать тонн весом; средняя, единая с танком Т-42 в двадцать пять – тридцать тонн весом; и тяжелая, единая с тяжелым танком, в тридцать пять – пятьдесят тонн весом…
– Тем лучше, – кивнул Берия, возвращая пенсне на место, – как там говорится, умный учится у других, а дурак – на своих ошибках? – главный чекист СССР пожал конструктору руку. – Значит, так… Завтра с утра, Николай Федорович, с двумя вашими готовыми изделиями я жду вас на заводском полигоне. Там и поговорим. Надеюсь, хорошо поговорим…
25 февраля 1942 года, 21:05. Севастополь, Северная бухта
Ударное соединение Черноморского флота в составе крейсеров «Молотов» и «Красный Крым» эсминца «Адмирал Ушаков» и всех четырех БДК, с недавно сформированным ударным механизированным полком морской пехоты на борту, покидало Северную бухту Севастополя. Эскорт соединения составляли эсминцы-«новики» еще дореволюционной постройки: «Железняков» «Шаумян» «Дзержинский» «Незаможник» – и построенные уже в советское время эсминцы серий «7» и «7-У» «Бодрый» «Бойкий» «Безупречный» «Бдительный» «Свободный» «Способный» «Смышленый» «Сообразительный»
На борту каждого эсминца помимо штатной команды находилось по усиленной штурмовой роте морской пехоты. Каждая такая рота состояла из ста двадцати пяти бойцов, специально обученных с учетом опыта боев в Сталино и Славянске и вооруженных пистолетами-пулеметами Шпагина, самозарядными винтовками Токарева и автоматическими винтовками Симонова.
Огневую поддержку штурмовым группам должны были оказывать два трофейных пулемета МГ-34 на одно отделение, полученных Черноморским флотом после разбора трофеев, оставшихся от 11-й армии вермахта. Ротный взвод огневой поддержки включал в себя четыре батальонных 82-мм миномета БМ-37 и столько же тяжелых 12,7-мм пулеметов ДШК, переведенных с колесного хода на трехногие станки, изготовленные на Севастопольском 201-м морзаводе по образцу станков от пулемета НСВ.
Задачей ударного соединения Черноморского флота в ходе запланированной на 26–28 февраля 1942 года операции «Черноморский экспресс» было внезапным ударом захватить и полностью уничтожить инфраструктуру румынского порта Констанца, восстановительные работы в котором после рейда, проведенного Черноморским флотом 10 января, были в самом разгаре. По данным советской разведки, на разбор завалов в Констанцу румыны согнали большое количество советских пленных, в основном из числа тех, что еще в самом начале войны попали в знаменитое окружение под Уманью. После ухода из Черного моря эскадры особого назначения румынское и немецкое командование стало потихоньку расслабляться и даже позволило себе снять некоторые части береговой обороны на усиление других участков фронта. А вот это безобразие советское командование решило полностью пресечь.
Страх получить еще один десант в мягком Черноморском подбрюшье должен был сковать высшее немецкое командование не меньше, чем ужас перед рейдами знаменитой тяжелой механизированной бригады генерала Бережного. Таким образом, операция «Черноморский экспресс» приобретала еще и характер очередной показательной порки вермахта, а заодно и румынской армии.
Кстати, с точки зрения стратегии и геополитики «Черноморский экспресс» должен был стать для засевших в Проливах турок очевидным напоминанием о том, что все они смертны, а русские только-только начали показывать, на что они способны. Не Констанцей единой, как говорится…
Покинув пределы оборонительных минных полей Севастопольской базы, где-то в 21:35 по московскому времени соединение развернулось в походный трехколонный ордер. Среднюю колонну под флагом командующего ЧФ вице-адмирала Ларионова возглавлял эсминец особого назначения «Адмирал Ушаков» как корабль соединения, имеющий самое совершенное радиолокационное и акустическое оборудование. За ним следовал крейсер «Молотов» а в середине ордера находились все четыре БДК. Замыкал колонну крейсер «Красный Крым»
Эсминцы сопровождения составили правую и левую колонны ордера, причем старички «новики» замыкали походный порядок. Крейсерская скорость соединения по плану составляла восемнадцать узлов, время в пути – девять с половиной часов.
26 февраля 1942 года, 05:15 СЕ. Констанца
На ближних подступах к Констанце ударное соединение начало готовиться к десантированию, перестраиваясь из походного порядка. Флота у румын не осталось еще с прошлого визита советских кораблей, восстановить береговые батареи румыны тоже не успели, так что, повинуясь командам с нащупывающего минные поля «Адмирала Ушакова» эсминцы направились вслед за ним прямо в гавань. В воздух с «Адмирала Ушакова» поднялся вертолет дальней радиолокационной разведки, а на крымском аэродроме в Саках изготовилась к вылету переброшенная туда с вечера авиагруппа особого назначения в составе всех десяти Су-33. В общем, визит лисы в курятник со словами: «Не ждали?»
В предутренней тьме орудийные залпы советских кораблей прозвучали громом с ясного неба. Одновременно с первыми выстрелами на «Адмирале Ушакове» включили систему радиоэлектронного подавления, а городская телефонная станция была выведена из строя артиллерийским огнем в самом начале вторжения.
Тем временем все двенадцать эсминцев подошли к пирсам и под прикрытием пулеметно-артиллерийского огня разом выбросили в порту десант. На флангах, у городков Текиргол на юге и Лумина на севере, с БДК высадились по два батальона механизированного полка морской пехоты. При первых лучах восходящего солнца танки БТ-7В с десантом на броне с двух сторон начали обходить Констанцу, блокируя город со стороны суши. В самом городе штурмовые роты морской пехоты под прикрытием корабельной артиллерии завязали бой с румынским гарнизоном и охраной импровизированных лагерей для пленных и жандармерией.
Единственно, чего им не хватало для правильного ведения уличного боя с точки зрения военной науки конца XX – начала XXI века, было отсутствие у них на вооружении ручных, подствольных и станковых гранатометов. Попытки использовать в качестве подствольника советский 37-мм миномет-лопату наталкивались на крайнюю громоздкость этого девайса для данного применения, довольно большую отдачу и невозможность произвести выстрел при малых возвышениях ствола для стрельбы по настильной траектории. Хотя, как говорят, на безрыбье и рак рыба, и некоторое количество таких минометов у бойцов штурмовых рот имелось.
Но и без этих дополнительных средств усиления советская морская пехота быстро задавила плохо организованное сопротивление гарнизона Констанцы, и к полудню, выйдя на западную окраину города, соединилась с механизированным полком морской пехоты, занявшим оборону по линии объездной дороги.
Свою роль сыграло и то, что пригнанные на работы советские военнопленные, размещенные во временных лагерях как раз на западной окраине города, взбунтовались при приближении советских танков и тем самым окончательно дезорганизовали оборону города. Бежать разбуженным конвоирам и остаткам разбитого гарнизона сразу стало некуда. Пленных тут не брали.
Фактически адмирал Ларионов повторил схему вполне удачно прошедшей Евпаторийской операции. Единственным отличием была значительно меньшая неразбериха. Иной была и задача. Город надо было удерживать в течение двух-трех суток, а потом, произведя обратную амбаркацию, эвакуировать десант в Севастополь. За это время было необходимо по возможности отправить на Большую землю всех освобожденных советских военнопленных, а также захваченных при штурме немецких и румынских специалистов, привлеченных к восстановительным работам.
Кроме того, саперы должны были подготовить к взрыву все восстановленные портовые сооружения, НПЗ, железнодорожный вокзал и депо, а также все имеющиеся в городе каменные строения, в которых находились казармы и государственные учреждения. Привет, так сказать, маршалу Антонеску.
Поэтому захватившая город морская пехота сразу после завершения зачистки Констанцы от остатков гарнизона начала окапываться, отрывая по линии объездной дороги сплошную траншею. А БДК в сопровождении четырех эсминцев-«новиков» взяв на борт около двухсот раненых десантников и более двух тысяч освобожденных пленных, пошли в свой первый челночный рейс на Севастополь. Обратно из Севастополя через сутки они должны были доставить боеприпасы для продолжения операции, саперов и взрывчатку для минирования в Констанце. При отсутствии в распоряжении румынского командования механизированных частей, держаться под прикрытием корабельной артиллерии десантники могли очень долго.
Разрозненные попытки румынской авиации и отдельных истребительных частей люфтваффе атаковать десант и флот пока не приносили ничего, кроме потерь. Me-109 и Хе-112 – это все, что немецко-румынское командование могло задействовать для ударов с воздуха. Перебазирование в Румынию бомбардировочных эскадр, хоть с Восточного фронта, хоть с Греции или Крита, требовало не менее недели. Также дополнительного времени требовал сбор к Констанце всех находящихся на территории Румынии боеспособных частей румынской армии. Времени, которого у немецко-румынского командования уже не было.
Слова, которыми в телефонном разговоре, случившемся по этому поводу, обменялись Адольф Гитлер и румынский диктатор (кондукатор) маршал Ион Антонеску, никогда не публиковались ни в немецких, ни в румынских словарях. Особую пикантность этой истории придало то, что в Констанце попала под удар советского десанта и бесследно сгинула группа высококвалифицированных немецких инженеров, прибывшая пять дней назад в Констанцу для скорейшего проведения пусконаладочных работ на местном НПЗ. Бензиновый голод, продолжавший терзать фашистскую Германию, с каждым днем лишь усугублялся. И конца ему пока видно не было.
Советский вождь, напротив, получив известие об успешном начале операции, находился в наилучшем расположении духа и, поздравив адмирала Ларионова, попросил его лишь:
– Не поддавайтесь эйфории, товарищ Ларионов, и не зарывайтесь. Как говорил Владимир Ильич Ленин, лучше меньше, да лучше.
Лучший друг советских физкультурников знал, о чем говорил. Зимняя кампания 1941/42 годов, начавшаяся контрнаступлением Красной армии под Москвой и продолжившаяся разгромом группы армий «Юг» должна завершиться еще одним сокрушающим ударом по немецко-фашистским захватчикам. Вызволить из блокады Ленинград и на полную мощь использовать для достижения победы его промышленный потенциал – вот та задача, которая в первую очередь стоит сейчас перед РККА.
А Констанца… Констанца – это всего лишь отвлекающий удар и полигон для отработки «современных» высокотехнологических десантных операций. Когда-нибудь Красной армии пригодится и этот опыт. Поэтому, выполнив задачу, десантное соединение должно отойти, по возможности без потерь…
26 февраля 1942 года, вечер. Восточная Пруссия. Объект «Вольфшанце» ставка фюрера на Восточном фронте
Присутствуют: рейхсканцлер Адольф Гитлер, рейхсмаршал Герман Геринг, глава ОКБ генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель, министр вооружений Альберт Шпеер, министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп, министр пропаганды Йозеф Геббельс
Возмущенные вопли рейхсканцлера оглушили всех приглашенных к нему на аудиенцию. Истерика фюрера была вызвана неблагоприятным развитием событий на фронте. С самого начала кампания на Востоке пошла не так, как планировалось. Но в последнее время высшее руководство рейха было окончательно сбито с толку.
Немецкой разведке никак не удавалось установить место будущего зимнего наступления большевиков, последнего перед началом весенней распутицы. А в том, что такое наступление неминуемо, не сомневался никто. По данным абвера, после завершения наступления под Москвой и ликвидации окруженных частей группы армий «Юг» у большевиков оставалось еще достаточно резервов для того, чтобы осуществить как минимум одну наступательную операцию фронтового масштаба. Но пока ничего подобного не происходило, Красная армия перегруппировывалась и чего-то выжидала. И чем дольше длится предгрозовое затишье, тем ужасней будет грядущая буря. Вопрос «где» становился для Гитлера ключевым. Вермахт, понесший в Восточной кампании ужасные потери и теперь вытянувшийся в нитку от Херсона до Петербурга, был не в состоянии отразить русский удар наличными силами без дополнительных резервов.
К тому же немецкая армейская разведка неожиданно обнаружила, что из поля их зрения исчезла тяжелая механизированная бригада генерала Бережного, сыгравшую роковую роль в окружении немецких армий под Сталино. Исчезла, растворилась, растаяла в воздухе, а в ее полевом лагере как-то вдруг внезапно обнаружилась отведенная с Волховского фронта 4-я танковая дивизия, не имеющая в своем составе ни одного танка.
– Вы идиот, Кейтель! – кричал Гитлер на начальника Верховного командования вермахта. – Большевики готовят наступление, но вам даже не дано понять – где именно. Русские в который раз бьют ваших генералов, а вы только разводите руками! Как долго это будет продолжаться?! Что могут означать русские удары под Петербургом, приковавшие к себе столько наших резервов?! Что может означать, черт вас побери, русский десант в Констанце? Линдеманн просит подкрепления, Антонеску просит подкреплений, фон Бок тоже просит подкрепления. Если дела так пойдут и дальше, Кейтель, то скоро у нас уже не останется резервов для того, чтобы их можно было перебросить к месту прорыва русских по их отвратительным дорогам.
– Мой фюрер, – попытался оправдаться Кейтель, – измученные голодом и холодом немецкие солдаты сражаются как львы, отражая бешеный натиск большевистских орд.
– Сколько у вас боеспособных танков, Кейтель?! – крикнул Гитлер, наставив на своего фельдмаршала указательный палец. – Двести, сто, десять, или ни одного? Или вы думаете, что я не знаю истинного положения дел? Большевики творят на фронте все, что хотят, потому что вы, мои генералы, не сумели подготовиться к зимней кампании. Вы обещали мне лично и всему немецкому народу взять Москву в сентябре и закончить войну Вы, а не немецкие солдаты, по полной программе обделались в России, и теперь вы же говорите мне, что не можете предугадать направления следующего русского удара! Где ваши коллеги: Манштейн, Гудериан, Клейст, Гот? Они разгромлены русскими! Кто мне говорил, что Красная армия – это колосс на глиняных ногах? Где ваша хваленая разведка, где ваш сухопутный адмирал Канарис? Вы, Кейтель, постоянно дезинформировали меня, и теперь Германия вынуждена вести тяжелую изнуряющую войну на уничтожение. Молчите, Кейтель? Молчите и дальше… Думаю, что на скамье подсудимых военного трибунала вы будете более разговорчивыми!
Пока ошарашенный Кейтель прилагал все силы, чтобы не грохнуться в обморок, Гитлер повернулся к Толстому Герману, следующему фигуранту разноса.
– Скажите, Геринг, почему я ежедневно получаю с Восточного фронта жалобы на неоправданную пассивность люфтваффе? Почему наши солдаты порой сутками не могут увидеть над головой немецкий самолет? И что это за история с прекращением полетов к нашим окруженным солдатам под Демянском? Что значит «неоправданный риск» Семь наших дивизий, в том числе дивизия СС, взяты русскими в кольцо и гибнут из-за отсутствия боеприпасов, продовольствия и медикаментов, а вы говорите о неоправданном риске! Раненые немецкие солдаты умирают прямо в госпиталях из-за невозможности обеспечить им соответствующий уход, а храбрые немецкие летчики отказываются лететь за ними в Демянск. Второй армейский корпус удерживает важнейший узел шоссейных дорог, Геринг, а вы отказываете его доблестным солдатам в помощи!
– Мой фюрер, – заплывшая жиром туша рейхсмаршала возмущенно колыхнулась, – мы прекратили помощь Демянску только после того, как потеряли там больше сотни транспортных самолетов. Оба аэродрома на Демянском плацдарме разбиты русской артиллерией, а в воздухе свирепствуют их ночные истребители. Надо учесть, что часть наших сил отвлечена на помощь 9-й армии Модели, которую русские точно так же зажали в Ржевской мышеловке.
Кроме того, русские неоднократно наносили бомбовые удары своими новейшими бомбардировщиками по аэродромам под Псковом и Смоленском, с которых осуществляются полеты нашей транспортной авиации к Демянску и Ржеву. При этом, как докладывают зенитчики, эти самолеты совершенно невозможно сбить, потому что летают они быстрее скорости звука.
Оправдания Геринга только сильнее разозлили Гитлера.
– Что значит, что вы потеряли больше сотни самолетов? Вы болтун и бездельник, Геринг. Почему русские, а не немецкие самолеты летают быстрее скорости звука? Где прославленный гений немецких авиаконструкторов, где наши «Мессершмитты» «Фокке-Вульфы» «Хейнкели» и «Юнкерсы» Где ваша воздушная разведка? Если эти тупицы из абвера не могут ответить на вопрос, где начнется русское наступление, то почему этот ответ не могут дать пилоты люфтваффе? Чем занимается эскадрилья Ровеля, Геринг? Где вообще само люфтваффе?
Почему немецкие солдаты в окопах на Восточном фронте вдруг оказались один на один с большевистскими ордами? Почему русские смогли высадить десант в Констанце, а вы не смогли направить против них ничего, кроме нескольких истребителей? Возьмите бомбардировочные части из Италии и с Крита и перебросьте туда хоть что-нибудь! Русские, укрепившиеся в Констанце, угрожают нефтеносному району Плоешти, так что этот десант должен быть сброшен в море любой ценой. Берите, где хотите и кого хотите, хоть с Восточного фронта, но поддержите румын, которые штурмуют сейчас русские полевые укрепления вокруг Констанцы.
Начните перебазирование немедленно. Чтобы через неделю русский десант был уничтожен вместе с их Черноморским флотом. Вам ясен приказ, Геринг?
– Так точно, мой фюрер, – вытянулся в струнку рейхсмаршал, машинально пряча за спиной свой украшенный драгоценностями жезл.
– То-то же, – проворчал немного успокоившийся Гитлер и посмотрел на министра иностранных дел: – Вы, Риббентроп, так до сих пор и не смогли добиться того, чтобы наши японские союзники начали наступление против России на Дальнем Востоке. Вместо этого они начали совершенно не нужную нам войну с США. А для нее очередь должна была подойти позже.
Теперь же из Сибири к Сталину дивизия за дивизией идут свежие подкрепления. Это ваш провал, Риббентроп, и вам за него отвечать. Теперь, когда наши солдаты сражаются и умирают на Восточном фронте, вы должны надавить на всех наших союзников в Европе. Пусть свои войска на восток пошлют Италия и особенно Испания. Намекните Франко, что долг красен платежом, и поэтому раз немецкие солдаты помогли ему справиться с испанскими большевиками, то теперь он должен помочь нам справиться с русскими большевиками.
Озаренный неожиданной мыслью, Гитлер, до этого бегавший по кабинету, вдруг остановился как вкопанный:
– Кстати, пригрозите шведам вторжением наших войск, пусть вступают в наш антикоминтерновский пакт. Кейтель, достаньте из своих архивов план «Поларфукс» И намекните этим вечным нейтралам, что нельзя бесконечно отсиживаться, прикрываясь своим нейтралитетом. Сейчас, когда решается судьба Европы, потомки викингов не могут безучастно смотреть, как лучшие сыны Германии гибнут в сражениях с большевиками.
Кто не с нами, Риббентроп, тот против нас. Сейчас, когда русский большевизм и англо-американская плутократия готовы удушить арийскую цивилизацию, не может быть нейтральных и безучастных. Объявите шведам, испанцам и португальцам, чтобы они побыстрее определились со своей позицией в этой великой битве. Следующий год будет решающим для судеб рейха и Европы. Вам все ясно, Риббентроп?
– Да, мой фюрер, мы немедленно займемся выполнением вашего поручения, – ответил министр иностранных дел рейха, уже попавший в историю благодаря заключению пакта, получившего его имя.
– Теперь вы, Йозеф, – с Геббельсом Гитлер был уже не так официален, – нам нужна самая неистовая пропаганда, направленная на датчан, голландцев, бельгийцев и прочих норвежцев, по злой иронии природы числящихся арийскими народами. Нам требуется возместить наши потери на Восточном фронте, и немцев уже не хватает. Именно поэтому нам нужны добровольцы. Причем добровольцы не только для вспомогательных войск, но и в части ваффен СС, которые формирует рейхсфюрер Генрих Гиммлер.
Не забывайте про латышей, эстонцев и литовцев. Пусть они и недочеловеки, но ненавидят русских, а значит, мы тоже можем и должны их использовать. Пообещайте им, что после войны мы признаем всех солдат СС истинными арийцами – тех, кто выживет, конечно. И не морщитесь так, Йозеф, вы же знаете, обещание, данное унтерменшу, ничего не значит. Тем более что ставить эти части ваффен СС мы будем на самые опасные участки фронта, предварительно повязав их всех кровью русских пленных.
Такую же активную пропаганду, Йозеф, вы должны развернуть среди французов и поляков. Пусть думают, что они тоже смогут стать когда-нибудь рядом с нами, истинными арийцами. Ха! Чем больше их погибнет на Восточном фронте, тем больше жизней немецких солдат мы сохраним. Не забывайте то, что я только что говорил, и пусть знают в Европе: Германия в России сражается не только за германскую расу, но и за всю европейскую цивилизацию. Поэтому вся Европа должна напрячь свои силы в борьбе с азиатскими ордами. Те, кто не вступит добровольно в ваффен СС, будут мобилизованы для работы в германской промышленности. Сейчас, когда остро не хватает рабочих рук, на счету каждый.
Я говорю это и для вас, Альберт, к первому апреля у вас должна быть готова программа: когда и сколько рабочих вы сможете задействовать в интересах рейха. Если французские, чешские, бельгийские, голландские заводы и так работают на нас, то рабочих надо будет всего лишь перевести на казарменное положение. Если же нет, то вы вольны распоряжаться этими предприятиями и рабочей силой по своему усмотрению. К черту адвокатов, журналистов, художников, писателей и театральных критиков, если они не немцы. Никто в Европе не имеет права бездельничать, когда немецкая армия истекает кровью на Востоке. Пусть все запомнят: война с большевизмом – это тотальная война… Все наши силы должны быть брошены на Восток!
После этих слов у Гитлера пересохло в горле, потому что он вдруг замолчал и обвел выпученными глазами присутствующих. Кейтель, первым сообразивший, что случилось, пшикнул из стоявшего на столике сифона воду в стеклянный стакан и подал его фюреру. Гитлер сделал несколько глотков, благодарно кивнул фельдмаршалу и махнул рукой:
– На сегодня все, господа, вы свободны. И вы, Кейтель, тоже. Идите и думайте – что вы еще можете сделать полезного для рейха и немецкого народа. Я вас больше не задерживаю…
26 февраля 1942 года, поздний вечер. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего Сталина
Присутствуют: Верховный Главнокомандующий Сталин Иосиф Виссарионович, генеральный комиссар ГБ Берия Лаврентий Павлович, начальник Генштаба Василевский Александр Михайлович
– Товарищи, – Верховный Главнокомандующий медленно, чуть вразвалку прошелся по кабинету, – что мы имеем на текущий момент? Начнем с вас, товарищ Василевский, докладывайте.
– Товарищ Сталин, – начал свой доклад начальник Генерального штаба, – обстановка на фронтах следующая… Отвлекающие операции, проводимые в полосе 54-й и 2-й Ударной армий, вызвали перегруппировку частей группы армий «Север» в нужном нам направлении. По данным радиоперехвата, генерал-полковнику Кюхлеру, командующему группой армий «Север» верховным германским командованием было отказано в передаче части резервов от группы армий «Центр» Противник обеспокоен переброской на Западный фронт части наших сил, высвободившихся после завершения операций на юге и выводимых из Ирана. Согласно плану проведения зимней кампании, мы всячески демонстрируем передислокацию войск в направлении Москвы. Но при этом, напротив, тщательно скрываем как отвод потрепанных соединений в тыл, так и переброску свежих сил в направлении Валдая или Тихвина.
– Вы полагаете, что кампания по дезинформации немецкой разведки удалась? – спросил Сталин, прохаживаясь по кабинету.
– Так точно, товарищ Сталин, – подтвердил Василевский. – Более того, немецкое командование даже не остановило передислокацию на юг части сил, снятых для усиления разгромленной группы армий «Юг» чему, скорее всего, способствовала и отвлекающая операция Черноморского флота в Констанце. В результате Мгу и Любань сейчас остервенело штурмуют части, снятые из-под Ленинграда, а также полицейские и охранные батальоны, переброшенные из Прибалтики. В отсутствие у противника механизированных частей, сражения за Мгу и Любань приобрели позиционный характер, эдакие маленькие вердены. Немцы имеют мизерные результаты при огромных потерях в живой силе. Нашим же войскам позволяет держаться не только осознание правоты своего дела, но и своевременная разведка и нормальное снабжение продовольствием, боеприпасами и медикаментами по действующим железнодорожным веткам.
Сталин загадочно улыбнулся в усы.
– Товарищ Мерецков жаловался в ЦК на вас, товарищ Василевский, что вы отстранили его от планирования и проведения наступательных операций этих двух армий. Мы понимаем, что это было вызвано вашим стремлением сохранить режим секретности при планировании и подготовке операции, но скажите, что нам ответить товарищам из ЦК, беспокоящимся, как бы товарища Мерецкова не постигла судьба генерала Козлова и адмирала Октябрьского?
Вместо Василевского ответил Берия:
– Мы знаем о таких опасениях, товарищ Сталин. В связи с тем, что товарищ Мерецков был привлечен к планированию и проведению нескольких крайне неудачных для РККА операций, в отношении него проводится негласная проверка органами госбезопасности на предмет выяснения – были ли эти неудачи следствием измены Родине, или же товарищ Мерецков по своим деловым и моральным качествам просто не соответствует своей высокой должности. И в том и в другом случае, товарищ Василевский со мной в этом полностью согласен, было бы верхом легкомыслия допускать товарища Мерецкова к разработке операций, даже косвенно связанных с подготовкой к действиям по плану «Молния»
– Так точно, товарищ Сталин, – поддержал Берию Василевский, – освобождение Крыма и успешно осуществленный план «Полынь» уже поставили вермахт в крайне тяжелое положение и приблизили нашу окончательную победу не менее чем на полгода. План «Молния» к осуществлению которого в настоящее время все готово, может иметь для сроков завершения войны и конечного рубежа продвижения не меньшее значение, чем «Полынь» Действия противника, обнаруженные нашей разведкой, говорят о том, что наш замысел остается неизвестен противнику, и тот до сих пор ожидает нашего наступления на Смоленск и начала ликвидации блокированной в Ржеве группировки генерала Моделя.
– Я понимаю ваше желание не рисковать, – задумчиво сказал Сталин, – также мне известно и то, что наше преимущество над немцами, связанное с наличием подготовленных резервов, может закончиться в самое ближайшее время.
Гитлер просто зарвался и, начав войну против СССР, не рассчитал наличия живой силы, запасов топлива и ресурса техники. В тот раз наши командиры не смогли грамотно воспользоваться этим обстоятельством и, за исключением контрнаступления под Москвой, бездарно растеряли все преимущества. Этого ни в коем случае не должно повториться. Кроме того, мы не сможем выиграть всю войну с помощью техники бригады товарища Бережного, какой бы мощной и совершенной она ни была. Товарищ Берия, вы только что вернулись из Молотовска, как там продвигается работа у товарища Шашмурина?
– Вот, – Берия раскрыл большую кожаную папку, достал из нее стопку фотографий и передал их Сталину. – Танк Т-42, в прошлой жизни известный как Т-44. Вооружен 85-мм танковой пушкой конструкции Грабина, бронирование относительно Т-34 усилено в самых поражаемых местах. По комплектующим и технологиям на восемьдесят процентов совместим с Т-34, на десять процентов с КВ-1. Готов к массовому производству. Прошел заводские испытания, в настоящий момент моим распоряжением направлен на полигон в Кубинке. Обкатку машины на заводском полигоне производил имеющий боевой опыт экипаж, прибывший на завод вместе со мной. Отзывы о танке самые превосходные.
– Красавец, – сказал Сталин, перебирая фотографии, – думаю, что при массовом появлении этих машин на фронте немецкие танкисты будут неприятно поражены. Это все?
– Нет, товарищ Сталин, не все, – Берия вытащил из папки новую пачку фотографий. – К государственным испытаниям готова полностью изготовленная из советских комплектующих боевая машина пехоты образца 1942 года. То есть БМП-42. Прототипом для этой машины послужила компоновочная схема и обводы корпуса разработанной в конце 70-х годов советской БМП-2. Двигатель от тягача «Ворошиловец» ходовая и трансмиссия от Т-34, пушка НС-37, забракованная нашими авиаторами как слишком мощная и имеющая чрезмерную отдачу. Но как показали первые испытания, для пятнадцатитонной машины, твердо стоящей на гусеницах, эта пушка подходит как нельзя лучше. Экипаж машины два человека – водитель и командир-наводчик. В десантном отделении помещается восемь стрелков. Единственный минус машины – из-за низкого потолка десантного отделения стрелки желательно должны быть вооружены оружием, имеющим длину без примкнутого штыка не более одного метра.
– Очень хорошо, – только и смог сказать Сталин и повторил: – Это просто очень хорошо. А вы как думаете, товарищ Василевский?
– Я тоже так считаю, товарищ Сталин, – согласился начальник Генерального штаба РККА. – В Крыму я видел такие машины в действии и думаю, что они очень пригодятся нашей Красной армии при проведении наступательных операций. Все части РККА мы ими вооружить не сможем, но вот механизированные и танковые соединения осназа должны получить такую технику обязательно. В механизированных частях на один танк – три-четыре БМП, а в танковых – наоборот. В бригаде Бережного ресурса трофейных полугусеничных транспортеров должно хватить только на одну операцию…
Сталин опять прошелся по кабинету.
– Товарищ Василевский, вы же планировали после завершения плана «Молния» развернуть бригады товарищей Бережного и Катукова в полноценные механизированный и танковые корпуса осназа?
– Так точно, товарищ Сталин, планировали, – подтвердил Василевский.
– Ну, вот и хорошо, – кивнул Сталин. – Товарищ Берия, вы уверены, что новый танк и БМП пройдут государственные испытания без особых замечаний? Подумайте хорошенько, такие машины нам очень нужны, и чем быстрее мы приступим к их производству, тем будет лучше.
– Да, товарищ Сталин, – немного подумав, кивнул Берия, – риск внесения изменений в конструкцию на ходу стоит упреждающего развертывания производства.
Сталин снова прошелся по кабинету.
– Очень хорошо, товарищи. Тогда есть мнение чертежи и прочую техдокументацию срочно отправить в Сталинград. Танки будем делать на тракторном, а БМП на судоверфи… Кстати, товарищ Василевский, сколько техники понадобится для оснащения одного танкового и одного механизированного корпуса осназа?
Василевский прокашлялся.
– Для комплектования механизированного корпуса потребуется двести сорок танков и пятьсот десять БМП, для танкового корпуса наоборот. Кроме танков и БМП при комплектовании понадобятся самоходные зенитные установки, гаубицы и противотанковые пушки, а также большое количество грузовых автомобилей или гусеничных транспортеров для обеспечения снабжения соединения.
Сталин кивнул:
– Совершенно верно, товарищ Василевский. Товарищ Берия, так как обстоят дела у товарища Шашмурина с разработкой самоходных орудий и зенитных установок?
– С использованием шасси БМП-42 разрабатываются 122-мм самоходная гаубица, 85-мм самоходная противотанковая пушка, гусеничный транспортер и два вида ЗСУ, – ответил Берия, доставая из своей, казалось, бездонной папки фотокопии эскизов и фотографии находящихся в работе корпусов.
– Хорошо, товарищ Берия, – кивнул Сталин. – Значит, пока пусть завод освоит выпуск БМП, а потом его будет можно переключить на производство другой самоходной техники. Есть мнение, что, по аналогии с тем вариантом истории, гитлеровцы к середине июня соберутся с силами и попробуют перехватить у нас стратегическую инициативу. Этого ни в коем случае нельзя допустить.
Поэтому к тому времени мы должны будем иметь в резерве как минимум полностью оснащенные два танковых и два механизированных корпуса осназа. Это не считая прочих танковых и механизированных частей, которые тоже нуждаются в пополнении новой, качественной техникой. Имейте это в виду, товарищи, мы ни в коем случае не должны снова отдать инициативу немцам. Любой ценой нужно будет выяснить направления их ударов и разгромить их ударные группировки. Вам все ясно, товарищи?
– Так точно, товарищ Сталин, – кивнул генерал-лейтенант Василевский, – мы приложим к этому все усилия.
– Приложите, – сказал Сталин и повернулся к Берии: – А вас, товарищ Берия, я попрошу взять под свой особый контроль процесс испытаний и принятия на вооружение любой новой техники, а не только танков, БМП и самоходных орудий. Надо сделать так, чтобы принятию на вооружение и внедрению в производство по-настоящему хороших образцов не мешали бы ничьи интриги, замешанные на шкурном интересе и узковедомственном эгоизме, – Сталин кивнул в сторону заваленного книгами стола: – А то я тут читаю – столько полезного загубили наши интриганы, что волосы дыбом встают. Как говорится, не танком единым должна быть выиграна война. Тому же осназу и штурмовым батальонам крайне нужны единый пулемет, автомат и гранатомет. Кроме того, нужно обратить внимание на авиацию, а то, как мне доложили, товарищ Яковлев в личных интересах слегка превысил полномочия порученца товарища Сталина. Вы поняли меня, товарищ Берия?
– Так точно, товарищ Сталин, – ответил лучший менеджер всех времен и народов, – я немедленно займусь этим вопросом.
Вождь аккуратно сложил фотографии и чертежи новой бронетехники в папку, сказав:
– Товарищи, спасибо, на сегодня всё.
Часть 2
Операция «Молния»
28 февраля 1942 года, полночь.
Новгородская область, Северо-Западный фронт, 11-я армия РККА, поселок Вороново
Командир ГОТМБ-1 осназ РГК генерал-майор Бережной
Я лежал и курил в темноте. Простите, нервы разыгрались. Рядом, обняв меня, сопела в плечо Алена. Она только что сказала мне:
– Слав, знаешь, кажется, я беременна.
Сказала так просто, как будто для нее это обычное дело – быть беременной.
Теперь, после завершения операции, Алену надо демобилизовать. Беременной женщине не место на фронте, даже в медсанбате. Очень жаль, что невозможно сделать это сейчас, слишком поздно она мне это сказала. А еще через шесть-семь месяцев у меня здесь появится сын или дочь. Мое продолжение, которое будет ответственно за все, что я не смог или не успел сделать. Я уже почти забыл все то, что было в прошлой жизни, все подернулось туманом и стало нереальным, как давно виденное кино. Там у меня уже были жена и выросшие взрослые дети, но теперь до них так же далеко, как до соседней галактики.
Иногда мне кажется, что я родился прямо на «Кузнецове» когда надевал свою снарягу перед знаменитой охотой на Манштейна. И прошло-то всего ничего, меньше двух месяцев, а оглядываешься назад и думаешь: ни хрена себе, ребятки, сходили за хлебушком.
Я осторожно освободился из Аленкиных объятий, встал с постели и стал быстро одеваться. За занавеской, на печи беспокойно завозились хозяева. Накинув бушлат, я вышел из избы на мороз и полной грудью вдохнул чистый зимний воздух. Возле избы, переминаясь на морозе, стоял парный пост. У одного часового «калаш» у другого ППШ. В последнее время Санаев при охране места дислокации стал прибегать к смешанному комплектованию караулов. Откозыряв командиру, бойцы, как мне показалось, с завистью посмотрели на тлеющую в моей руке папиросу. На посту им курить не положено, вот сменятся, тогда в караулке и подымят вволю.
Все вокруг кажется затихшим и замершим. Но это впечатление обманчиво. Сегодня, после наступления темноты, сюда, в район сосредоточения бригады, прибыли последние части бригады, обеспечивавшие прорыв на вспомогательных направлениях. Самыми последними были выведенные из-подо Мги две батареи Нон-С. Части, участвующие в прорыве на Любань, и «Солнцепеки» соединились с нами еще сутками ранее.
Плацдарм между Старой Руссой и Ильменем сейчас кишел тщательно замаскированными войсками, и только пониженная активность люфтваффе и бдительность лыжных батальонов СМЕРШа не дают немецкому командованию вскрыть нашу дислокацию.
Тут и наша механизированная бригада, наконец получившая новую технику, бригада Катукова, пополненные и усиленные легкими танками Т-60, гвардейские кавалерийские корпуса Исы Плиева и Павла Белова. Сила немалая, тем более что приготовившаяся штурмовать Старую Руссу 11-я армия генерала Захарова также пополнена и усилена выведенными с юга штурмовыми батальонами. Все готово к тому, чтобы ровно через сутки попробовать еще раз изменить историю.
Никаких шапок набекрень, никакого разбазаривания резервов, только точные и сильные удары по самым уязвимым для противника местам.
Докурив папиросу, бросил ее в сугроб. Возвращаться в постель к Алене не хотелось. Сразу за хатой под завесой маскировочных сетей стояли штабные кунги. Разведка, связь, оперативный отдел. Чувство какого-то внутреннего беспокойства само понесло меня в ту сторону. Может, мне просто захотелось очутиться среди людей, занятых своим делом, а может, я слишком перенервничал перед началом операции.
Разведка и связь – это альфа и омега при планировании военной операции любого масштаба. Если ты не имеешь понятия о замыслах и действиях противника и не имеешь связи со своими подразделениями, не владеешь обстановкой и не можешь ими управлять, то никакой ты не полководец, а самый обыкновенный дилетант. Трагедия сорок первого года по большей части и была замешана на таком дилетантизме. Части Красной армии сражались каждая сама по себе, не зная положения противника, своих соседей справа и слева, а также обстановки в тылу. И то, что при этом бойцам и командирам сорок первого фактически удалось сорвать немецкую «Барбароссу» вечная им слава и вечная память. Но мы так воевать не будем, просто не имеем права. Не наши еще не целованные мальчики должны ложиться в мерзлую землю за свою Советскую Родину и товарища Сталина, а их белокурые бестии должны толпами подыхать за фюрера и фатерлянд…
В оперативном отделе мне сразу же предоставили журнал донесений. Обстановка в частях, доклады наблюдателей, еще неделю назад выдвинутых к линии фронта на направление прорыва, донесения разведывательных и диверсионных групп из вражеского тыла. Вроде бы все нормально, все готово, подразделения на своих местах, и нет никаких признаков, что немцы разгадали наш план. Но все-таки тревога не отпускает. Может, это просто я старею? Меньше чем через сутки наша бригада, «гремя огнем, сверкая блеском стали» опять рванет во вражеские тылы – добывать стране чести, а себе славы.
От успеха этой операции зависят жизни сотен тысяч ленинградцев: женщин, детей и стариков. Говорят, с высот у Мги просматриваются немецкие позиции на двадцать километров во все стороны, и вытащенные туда вопреки всем канонам полки артиллерии РВГК месят немцев непрерывным огнем днем и ночью от поселка Ивановское до Шлиссельбурга включительно. И это приводит немцев в бешенство, заставляя раз за разом штурмовать позиции Федюнинского. Но танков у них нет, а осадная артиллерия не очень эффективна против развитой системы полевой обороны. Тем более что с возвышенности ее позиции видны как на ладони. Да и с контрбатарейной борьбой в 54-й армии все более-менее налажено. Сейчас, и на 54-ю армию под Мгой, и на 2-ю Ударную армию под Любанью немцы давят изо всех своих сил, бросая в атаку резервы, которые Кюхлер смог наскрести по сусекам со «спокойных» участков фронта. Сейчас ему не до деблокирования Демянского котла и не до вызволения из западни его доблестных сидельцев. Похоже, эти семь дивизий уже списаны как неизбежные жертвы войны.
По данным радиоперехвата и сведениям наших разведчиков, в эти две горячие точки стянуты даже полицейские и охранные части. А это значит, что завтра, когда мы вступим в игру, противник сперва какое-то время будет очень сильно удивлен, а потом его измотанным непрерывными атаками частям, после спешной переброски на новый участок фронта, придется опять выполнять невыполнимые приказы своего командования, типа «любой ценой восстановить положение»
И вот тогда-то Федюнинский с Черняховским, используя нерастраченные резервы своих армий и их выгодное положение, смогут одним мощным ударом прорвать блокаду Ленинграда и разгромить осаждавшие город на Неве части вермахта.
Надо подумать, как одновременно с командующим группой армий «Север» Кюхлером и командующим 16-й армией генералом Бушем нейтрализовать и генерала Линдеманна, командующего 18-й армией. Мы, дети XXI века, никогда не пренебрегаем ударами по штабам. Немецкая армия во главе с командующим и без оного, по силе сопротивления – это две совершенно разные субстанции. Всех немецких командующих не переловишь, но к этому надо стремиться.
А потом, сдавив 18-ю армию кольцом окружения, мы начнем уничтожать ее медленно и мучительно – так же, как немцы уничтожали наши части, окруженные в «котлах» под Смоленском и Вязьмой, и как они планировали уничтожить все население Ленинграда. Долг платежом красен, и до начала выплаты этого долга осталось уже меньше суток.
Пока я читал документы, дежурные офицеры нацедили мне в кружку из термоса крепкого сладкого чаю и сделали бутерброды с колбасой. А вот это лишним не будет. Надо будет сейчас как следует подкрепиться и еще раз пройтись по всем пунктам завтрашней операции. И сделать это надо именно сию минуту, ибо когда войска выйдут на исходные позиции, то менять что-либо будет уже поздно.
28 февраля 1942 года, поздний вечер. Новгородская область, Северо-Западный фронт, 11-я армия РККА, район поселка Вороново
С наступлением темноты вдоль всей линии фронта, дугой охватывающей Старую Руссу, от деревни Нагово на севере до деревни Утошкино на юге, постепенно стала разгораться артиллерийская канонада. Редкий, но мерный обстрел передовых позиций ни в коем разе не должен был вызывать у противника подозрений. Последние дней десять такое тут случалось регулярно, и немцы привыкли.
Параллельно с артиллерийской канонадой начинались пулеметные дуэли, имеющие своей целью выявить систему пулеметного огня в обороне противника. Примерно за полчаса до полуночи обстрел стихал, чтобы на следующую ночь начаться вновь.
Действующая после наступления в районе Лычково – Выдерцы железная дорога позволяла 11-й армии дышать полной грудью и не экономить снаряды. Но на этот раз на участке фронта в районе Вороново огонь, пусть и редкий, но велся последними управляемыми снарядами, имеющимися в боекомплектах самоходчиков, танкистов и мотострелков, пришедших на эту войну из другого мира.
Задача была поставлена – взломать вражескую оборону, не привлекая к прорыву внимания вражеского командования и перепахивая все артогнем крупных и особо крупных калибров. С целью дезориентации вражеского командования, советские разведовательно-диверсионные группы, часть из которых была подтянута почти непосредственно к линии фронта, с наступлением темноты приступили к нарушению проводной связи между полками и штабами 81-й и 18-й пехотных дивизий, а также между дивизиями и штабом 16-й армии вермахта. В используемом немцами радиодиапазоне завыла, заголосила широкополосная система постановки помех, причем аппаратура была уже местного производства. Фиг вам, херрен генерален, а не нормальная радиосвязь на этой войне. Вой помех в наушниках немецких радистов смешивался с грохотом разрывов советских тяжелых снарядов и мин.
В основном этот огонь был беспокоящим. Гаубичный снаряд, пролетевший двенадцать – пятнадцать километров, мог угодить в блиндаж или пулеметное гнездо лишь случайно. Но на направлении прорыва мехбригады осназа, чудесным для немцев образом прямо в цель попадали каждый второй снаряд или мина. С другой стороны фронта советские диверсанты – щелк, щелк, щелк! – резали немецкую проводную связь, изымая десятки, а порой и сотни метров провода, и ставили на пути у германских связистов минно-взрывные ловушки типа «растяжка»
Отважные советские десантники, в той истории героически, но бесполезно погибшие в десантах под Вязьмой и Демянском, в этом варианте истории, пройдя дополнительную разведывательно-диверсионную подготовку, стали для германского командования настоящей головной болью, наряду с пресловутым генералом Морозом и не менее знаменитым русским механизированным осназом.
Тем более что в январе-феврале 1942 года, когда в немецких тылах впервые массово появились советские РДГ, лишних частей, которые можно было бы снять с фронта для поимки диверсантов, у немецкого командования не было. Немногочисленные же полицейские части, сформированные из изменников Родины, после кровавого разгрома так называемой Локотьской республики, при одном упоминании о советских диверсантах впадали в ступор, и их начинала бить мелкая дрожь. Ибо попавших в их руки изменников советский спецназ вешал на месте после недолгого разбирательства. Поэтому и действовали советские диверсанты в немецких тылах уверенно и решительно. Сейчас, получив по радио сигнал «готовность ноль» они начали резать связь, отлавливать посыльных и пускать под откос поезда с немецкими войсками и техникой.
Таким образом, последняя, завершающая советская наступательная операция зимней кампании 1941—42 годов началась. Но об этом пока никто не знал, за исключением ее разработчиков и непосредственных исполнителей. Примерно через час после того, как начался беспокоящий огонь вдоль линии фронта, на направлении главного удара 11-й армии на Старую Руссу наконец-то заговорили подтянутые сюда особо крупные калибры, а штурмовые батальоны приготовились к рывку вперед.
Тем временем в районе Вороново непосредственно к линии фронта вышли и передовые части мехбригады осназа. Когда в небо взметнулись ленточные заряды системы дистанционного разминирования «Тропа-2» немецкая сторона линии фронта представляла собой жуткое зрелище. Вывернутые наизнанку воронки на месте блиндажей и выжженные дотла пулеметные гнезда, развороченные взрывами амбразуры дзотов.
Как только стихла серия взрывов на минных полях и проволочном заграждении, уцелевшие к тому времени немецкие солдаты увидели выдвигающиеся из леса, расположенного сразу за советскими окопами, размытые силуэты длинноствольных тяжелых танков, окрашенных в бело-зеленый зимний камуфляж.
Снабженные противоминными тралами десяток Т-72 с ротой десанта на броне должны были окончательно расчистить проходы в минных полях и создать условия для ввода в прорыв основных сил. Следом за ними, можно сказать, гусеница в гусеницу, двинулись в прорыв так же облепленные десантниками двадцать КВ-1 и столько же Т-34-76, принадлежавших все тому же танковому батальону мехбригады осназа.
Генерал-майор Бережной в этот момент находился на наблюдательном пункте стрелкового полка, державшего оборону под Вороново весь последний месяц. Сейчас он вслушивался в разгоревшуюся со стороны Старой Руссы артиллерийскую канонаду, наблюдая одновременно за форсирующими нейтральную полосу танками подполковника Деревянко.
– Ну, товарищи, с почином нас! – сказал он командиру 1-й гвардейской танковой бригады генерал-майору Михаилу Катукову и командующим 1-ми 2-м гвардейскими кавалерийскими корпусами генерал-лейтенантам Павлу Белову и Иссе Плиеву.
– Одиннадцатая армия Василия Морозова тоже начала свою партию как по нотам, – сказал Бережной. – Стрельба и взрывы в районе Старой Руссы, штурм которой начали войска армии, как и планировалось, должны были скрыть начало основной операции.
Войска в прорыв вводим согласно предварительному плану, – продолжал он, – сперва идут мои орлы, а следом за ними танки товарища Катукова. Мы с ним будем бить немцев двумя кулаками. За нами, двумя колоннами пойдет кавалерия. У вас, товарищи, тоже все по плану… – генерал-майор Бережной еще раз прислушался к звукам боя и со вздохом сказал: – Ну, все, кажется, нам пора… По коням, товарищи.
Тем временем первые танки Т-72 дошли до линии немецких окопов, и в редкую винтовочно-пулеметную перестрелку влилась частая автоматная трескотня. Несколько выстрелов почти в упор из противотанковых «колотушек» были просто проигнорированы, не БМП, чай. А пару минут спустя пушки были вмяты танковыми гусеницами в мерзлую землю.
На исходных позициях мехбригады, прогреваясь, истошно взревели дизеля БМП-3 и трофейных полугусеничников. Несколько минут спустя в тон им отозвались «тридцатьчетверки» и КВ-1 первой гвардейской танковой бригады.
А канонада под Старой Руссой все не утихала. Наоборот, к голосу шестидюймовых пушек-гаубиц МЛ-20 добавился хриплый рев восьмидюймовых гаубиц Б-4, со всей дури крушащих немецкие шверпункты. На остальных же участках фронта, в том числе и под Вороново, артиллерийский огонь почти одновременно затих, как бы намекая немецкому командованию, что все это «жу-жу-жу» было лишь для отвода глаз, а главная цель наступающих – Старая Русса.
Тем временем, отрезанный от связи со своим командованием, был полностью уничтожен узел немецкой обороны в деревне Нагово. Тем самым 81-я пехотная дивизия оказалась рассеченной надвое. Еще четверть часа спустя советские танки перерезали железную и шоссейную дороги Старая Русса – Новгород, а вошедшие в прорыв вслед за танками Бережного и Катукова кавалеристы превратили узкий пролом фронта в широкую кровоточащую рану Первый гвардейский кавалерийский корпус генерал-лейтенанта Белова, сразу после ввода в прорыв, повернул на юг, отрезая обороняющуюся в Старой Руссе 18-ю пехотную дивизию вермахта. Второй гвардейский кавкорпус, напротив, свернул на север и, вдоль дороги Старая Русса – Новгород, нацелился в тылы блокирующей Ленинград 18-й армии противника.
Дальше, как это обычно бывало у генерала Бережного, счет пошел не на часы, а на минуты. Задача была проста, как мычание – через десять часов после прорыва фронта и за час до рассвета головная застава бригады должна была войти во Псков и захватить врасплох штаб группы армий «Север» Пятью часами ранее, в глухую зимнюю полночь, та же судьба должна была постигнуть штаб 16-й немецкой армии, расположенный на железнодорожной станции Дно. Теперь все – успех или неудачу – решало время, выиграть которое можно было только за счет организации.
Поэтому часть заброшенных в немецкий тыл РДГ, с задачей заранее разведать пути движения, стояла сейчас цепью живых маяков, не дающих передовому механизированному батальону гвардии майора Рагуленко сбиваться с дороги в хитросплетении просек и проселков. Эти люди были способны идти вперед, и только вперед. А уже вслед за ними катилась бронированная лавина советских механизированной и танковой бригад. Ночь, снегопад, даже метель – что может быть лучше для советского механизированного рывка по немецким тылам?
К десяти часам вечера стало очевидно, что удар мехбригады осназа пробил немецкий фронт на всю глубину оперативного развертывания. План «Молния» сработал, и судьба группы армий «Север» была предрешена.
1 марта 1942 года. Час ночи. Станция Дно
Станция жила своей обычной прифронтовой жизнью – принимала и отправляла воинские эшелоны, составы со снарядами и санитарные поезда. И вдруг на подъездных путях внезапно появились русские танки. Шок сменился ужасом, а ужас – паникой.
Артиллерийская канонада грохотала в семидесяти километрах восточнее. Зарницы, словно молнии, метались по горизонту. Но дислоцированный на станции штаб 16-й немецкой армии чувствовал себя в полной безопасности, так как никаких сообщений о прорыве русскими фронта не поступало, а «греметь посудой» русские пробовали уже не один раз.
Собственно говоря, вот уже три часа ни от 18-й, ни от 81-й дивизий не поступало никаких сообщений. Но непрекращающийся артиллерийский огонь русских внушал командующему 16-й армией генерал-полковнику Эрнсту Бушу надежду, что немецкие войска удерживают свои рубежи. На всякий случай генерал-полковник приказал собрать сводную кампф-группу из солдат тыловых учреждений: писарей, обозников, а также выздоравливающих из числа раненых. Надо было срочно погрузить весь это сброд в вагоны и отправить в качестве подкрепления в Старую Руссу. Опытному вояке было совершенно очевидно, что если большевики сумеют овладеть этим, пусть и не самым значительным городом, то перед ними откроется возможность для удара во фланг и тыл блокирующей Петербург 18-й армии. Такого развития событий необходимо было избежать любой ценой. Только вот ему мешало в этом лишь одно – нехватка резервов и боеприпасов. Шестнадцатую армию ограбили дважды. Нет, даже трижды.
Первый раз это было осенью, когда ОКБ собирало ударный кулак для наступления на Москву. Второй раз генерал-полковник Буш был ограблен в конце января, когда понадобились резервы для заделывания огромной бреши, образовавшейся после краха группы армий «Юг» Третий раз – неделю назад, его грабил уже собственный командующий группой армий «Север» генерал-полковник фон Кюхлер. Русские начали наступление под Петербургом, и опять понадобились резервы для блокирования новых прорывов. И вот сейчас – русское наступление под Старой Руссой. Как раз там, где вермахт полностью обескровлен и обезжирен.
Генерал-полковник Буш только что связался со своим начальством, тем самым командующим группой армий «Север» генерал-полковником фон Кюхлером, и сделал при этом два взаимоисключающих поступка. Он заявил, что завтра утром русское наступление непременно будет отбито с большими потерями для противника, а далее командующий 16-й армии попросил у начальства подкреплений. Первое его заявление было воспринято с пониманием и поддержкой, а вот второе вызвало у генерал-полковника фон Кюхлера нотки протеста.
– Эрнст, – сказал командующий группой армий «Север» – вы думаете, только вам одному тяжело?
Постарайтесь продержаться с тем, что у вас есть, снимайте войска со спокойных участков фронта. У меня резервов нет.
– Но, Георг… – попробовал возразить командующий 16-й армией.
– Никаких но, Эрнст! Я же сказал – резервов нет! Хайль Гитлер! – резко возразил ему фон Кюхлер и бросил трубку.
– Хайль Гитлер! – машинально ответил генерал Буш коротким гудкам, абсолютно не понимая, что именно он должен сейчас предпринять для достижения победы… Резервов нет, связь с дивизиями пропала, обстановка неизвестна, отход без приказа равносилен измене и влечет расстрел, несмотря ни на какие прошлые заслуги. Связисты тоже ничем не могут помочь. В эфире на немецких частотах царит настоящая свистопляска, а проводная связь изрезана диверсантами в клочья.
Но семьдесят километров до линии фронта – это семьдесят километров. И поэтому лично для себя генерал Буш посчитал, что он находится в полной безопасности. Отдав распоряжение дежурному офицеру немедленно доложить, когда будет восстановлена связь со штабами дивизий, генерал-полковник уже было направился в спальный вагон своего штабного поезда. Но заснуть ему в эту ночь так и не довелось.
Стрельбу, которая внезапно вспыхнула на восточной окраине пристанционного поселка, немцы сперва посчитали каким-то недоразумением, на худой конец набегом группы дерзких диверсантов-лыжников, о которых все уже были наслышаны. Но когда среди пулеметных и автоматных очередей несколько раз громко выстрелила пушка немалого калибра, боевой клич «русские диверсанты!» тут же сменился паническим воплем: «Русские танки!»
А вот и они – черные силуэты (они же были вроде выкрашены в белый маскировочный цвет?) в ночной темноте, стреляющие то из автоматической трехсантиметровой пушки, то из десятисантиметрового орудия главного калибра. Единственная боеспособная и бодрствующая часть на станции – это зенитчики. Но и им необходимо время, чтобы привести стволы своих «эрликонов» и Flak-36 в горизонтальное положение и прицелиться.
Но этого времени им как раз никто давать и не собирается. Пулеметные очереди, орудийные выстрелы, гусеницы давят пушки вместе с расчетами. Русская пехота, кажется, повсюду и ведет редкий, но точный огонь по мечущимся в лучах прожекторов немецким солдатам. А с восточной окраины на станцию врываются все новые и новые русские танки, которые сплошной колонной идут и идут дальше на запад, на Порхов и Псков.
Очнувшийся от ступора и пока никем в этой суете не замеченный, генерал Буш бросился в вагон к связистам. Надо немедленно предупредить начальство, сообщить о русском прорыве генералу фон Кюхлеру. Они там, во Пскове, еще ничего пока не подозревают. И лишь потом можно будет разбираться, где, чего и как было упущено, и что это за русский внезапный прорыв в стиле лихих рейдов полугодовой давности танкистов Клейста, Гудериана, Гота и Гепнера.
Но никого и ни о чем генерал Буш предупредить уже не успел. В вагоне у связистов кисло воняло сгоревшим порохом, аппаратура была вся изрешечена пулям и осколками, провода искромсаны умелой рукой, а на полу повсюду валялись живые еще или уже мертвые штабные связисты. Генерал понял, что тут явно поработали русские диверсанты, так как танков поблизости видно не было. Вдобавок ко всему в спину оцепеневшему от такого ужасного зрелища немецкому генералу уткнулось что-то твердое, и хриплый голос с рязанским акцентом произнес:
– Хенде хох, герр генерал, и без глупостей…
Эрнст Буш был обезоружен, а его руки связаны за спиной. В таком виде, нахлобучив до ушей ему фуражку на голову, русские солдаты вывели его на мороз и повели куда-то на окраину села.
Бой уже закончился. Уцелевших и побросавших оружие немецких солдат русские сгоняли в кучу, как баранов. Генерал впервые видел такую форму и в первый раз столкнулся с русскими, которые действовали с такой уверенностью и решительностью. Весь бой на станции длился меньше пяти минут, а сопротивление уже было подавлено, и основные силы противника без задержки ушли на запад. А там находились ничего не подозревающий штаб группы армий «Север» тылы и склады. Генерал Буш уже кое-что начал подозревать и подумал, что если все обстоит именно так, то его сейчас же расстреляют… Но пока он понял лишь одно – что его жизни ничто не угрожает…
По взмаху руки одного из солдат большая грузовая автомашина остановилась рядом с ним, в кузове открылась дверь, и генерала Эрнста Буша грубо втолкнули в небольшой, ярко освещенный штабной фургон. Едва он оказался внутри, как машина тронулась с места.
– Доброй ночи, герр Буш, – обратился к нему на довольно хорошем немецком языке невысокий худощавый человек с волевым лицом профессионального военного. – Кто вы такой, мы уже знаем, так что давайте знакомиться. Я – генерал-майор сил особого назначения Вячеслав Николаевич Бережной.
Услышав это, Буш вздрогнул. Дело в том, что о русском осназе и его командире генерале Бережном среди германских генералов уже ходили жутковатые легенды, имеющие под собой вполне реальные основания. Манштейн, Гудериан, Гот… Рассказывали, что похищение Гейдриха и генерал-полковника Клюге тоже было делом рук головорезов генерала Бережного.
Неделю назад немецкая разведка потеряла из виду как самого его, так и его овеянную жуткой славой механизированную бригаду. Потом их находили, снова теряли, и снова находили совсем уже в другом месте. И вот наконец русский осназ в полном составе неожиданно объявился здесь, ночью, в глубоком немецком тылу. Это была железная лавина, неудержимо рвущаяся на запад.
Эрнст Буш понял, что группа армий «Север» обречена, так же, как после прорыва этой же бригады из Крыма была обречена группа армий «Юг» Тут даже нет своего Гудериана, который с двумя свежими танковыми дивизиями мог хотя бы попытаться затормозить эту массу танков. Пока группа армий «Центр» догадается прийти на помощь, все уже будет кончено. Кроме того, наступит русская весна, и все здесь утонет в грязи и болотах. До следующей зимы. А лично для него, генерала Буша, все уже кончено раз и навсегда. Теперь ему на собственной шкуре придется узнать, что такое ужасный русский плен.
Немецкий генерал поднял голову и задал, может быть, немного глупый в данной ситуации вопрос:
– Герр Бережной, скажите, а что со мной будет дальше?
В ответ он увидел улыбку на лице русского генерала. Похоже, что никакого «дальше» у генерала Буша уже не будет. Его ждал русский плен, черное небо и белый сибирский снег, чистый воздух лесоповала и строй таких же, как он, пленных высших офицеров вермахта. И ожидание неизбежного разгрома Германии, который, как понял Буш, неизбежен, как утренний восход солнца.
1 марта 1942 года, 01:35. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего И. В. Сталина
– Товарищ Сталин… Товарищ Сталин, – Поскребышев старался будить вождя по возможности осторожно, опасаясь вызвать неудовольствие Красного монарха. – Товарищ Сталин, проснитесь.
– Да, – нехотя раскрыл глаза Верховный Главнокомандующий, – в чем дело?
– Вы просили разбудить, – осторожно сказал секретарь, – радиограмма от товарища Бережного…
– И что там? – Сталин рывком сел на кушетке. – Читай.
Поскребышев развернул бланк радиограммы, с треском сорвав бумажную заклейку секретного отдела, и, откашлявшись, произнес:
– «Линию фронта форсировали согласно плану. Внимание противника отвлечено штурмом Старой Руссы, вследствие чего тот был застигнут врасплох и серьезного сопротивления не оказал. В час ночи выходом на коммуникации захвачена станция Дно, где был разгромлен штаб шестнадцатой армии. В ходе боя захвачен генерал Буш. Генерал Линдеманн в Пскове, пока ничего не подозревает, противодействие противника рейду практически отсутствует. Продолжаем операцию по плану. Генерал-майор Бережной»
– Так, – сказал Сталин, надевая сапоги, – значит, у товарища Бережного все получилось?
– Так точно, товарищ Сталин, – послушно подтвердил Поскребышев, – все получилось…
– Вот, а кое-кто не верил… – вождь вышел в кабинет и подошел к висящей на стене карте советско-германского фронта и минут пять изучал обстановку. – Позвони Василевскому и Берии, – сказал он. – Думаю, что в эту ночь они тоже не спят, так что пусть едут немедленно. Будем ковать железо, пока горячо. И вызови ко мне товарища Голованова.
После того как руководитель секретариата вышел, Сталин подошел к письменному столу и зачем-то подвигал по кругу три стоящих на краю обыкновенных швейных наперстка.
– Так, значит, вот оно как, – пробормотал вождь себе под нос, – наперстки, полезная вещь, надо запомнить.
1 марта 1942 года, 02:15. Ленинградская область, город Порхов
Забывшаяся тяжелым сном после очередного трудного военного дня страна еще не знала, что в два часа десять минут ночи советские танки вошли в Порхов. Посты фельджандармерии на въезде в город были расстреляны в упор из бесшумного оружия людьми, одетыми в обмундирование, очень похожее на полевую форму войск СС, и умерли почти мгновенно. Из подъехавшего к посту легкового автомобиля вышел чем-то похожий на итальянца человек в щегольской офицерской шинели и, сунув правую руку за отворот, с кошачьей ловкостью вытащил длинноствольный пистолет с глушителем и – хлоп, хлоп, хлоп – мгновенно завалил всех трех фельджандармов. Три выстрела – три трупа. Секунду спустя с остановившегося чуть поодаль полугусеничного транспортера прямо на снег начали спрыгивать люди в белых камуфляжных куртках, осматривая позиции фельджандармов. И вот он сигнал – все чисто.
Капитан Бесоев посмотрел на часы – два часа пятнадцать минут, Порхов – это еще один промежуточный финиш. А за поворотом дороги уже рычат моторы танков и БМП. Железная лавина мехбригады осназа катилась на запад, не останавливаясь ни на мгновение. Несколько минут спустя разведчики уже вытряхивали из теплой постели жирного порховского коменданта и его шлюху из местных. Страшен ночной набег диверсантов, заранее знающих, где и что находится. Но еще страшнее, когда они чувствуют у себя за спиной силу накатывающейся в ночи железной лавины.
У Порховского отделения ГФП сначала пристрелили из бесшумной снайперки стоящего под фонарем часового, а потом, бросив внутрь пару светошумовых гранат, взяли всех находившихся внутри здания живьем. Повязали скотчем в интересных позах и оставили прямо на рабочих местах дожидаться коллег из СМЕРШа. Адреса, пароли, явки, провокаторы, осведомители, сочувствующие «новому порядку» – ведомству товарища Берии все это будет очень интересно.
С расквартированной по соседству айнзацкомандой, напротив, обошлись без всяких церемоний. Как говорится – без суда и следствия! Заряд из «Шмеля» в выбитое ударом локтя окно – и деревянный, еще дореволюционной постройки домик вспыхнул, как факел.
А город уже дрожал от слитного шума моторов и лязга гусениц. Голова механизированной колонны, растянувшейся почти на пятнадцать километров, уже вползала в Порхов. Разбуженные этим неистовством металла и заревом пожара горожане тихонько выглядывали в щели меж ставен и никак не могли понять, то ли это Красная армия вернулась, то ли опять немцы куда-то свои танки перебрасывают. И почему именно ночью, а не днем? А танковое стадо все шло и шло, и нежно звенели чудом уцелевшие в окнах стекла, а также чайные сервизы в старинных, еще дореволюционных буфетах.
Утром огромная страна проснется и услышит ликующий голос Левитана: «От Советского Информбюро…»
1 марта 1942 года, 02:40. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего И. В. Сталина
Ни Василевский, ни Берия в эту ночь действительно не спали. Каждый из них по своим каналам внимательно следил за ходом битвы, развертывающейся под Старой Руссой. К половине третьего стало ясно, что не только бригадам Бережного и Катукова удалось прорвать фронт, но и Северо-Западный фронт генерала Горбатова сумел окружить Старую Руссу и, при поддержке тяжелой артиллерии и минометов, начать ее штурм.
Корректировщики артполков РВГК особой мощности шли вместе со штурмовыми батальонами, и по их наводке огромные гаубицы Б-4 и пушки-гаубицы МЛ-20 в пыль разносили огневые точки немцев. В прошлой реальности до такой тактики Красная армия дошла только к Будапешту, Вене и Берлину, а тут – почему бы и нет. Опробованная при штурме Сталино и Славянска, под Старой Руссой смычка «царицы полей» и «бога войны» была доведена до совершенства. А где-то шли по вражеским тылам кавалеристы Павла Белова и Иссы Плиева.
Удара под основание прорыва можно было не опасаться, узкий прокол с первых же часов превратился в зияющую рану Дальше все упиралось в разблокирование проходящей через Старую Руссу железной дороги и восстановление по ней движения поездов. И самое упорное сопротивление фашисты оказывали как раз в районе железнодорожного вокзала, и там же советские войска были наиболее скованы в применении знаменитых «сталинских кувалд»
Обо всем этом и доложил Верховному смертельно уставший и хронически не высыпающийся Василевский. Держали его на ногах только осознание своей причастности к еще одной грандиозной победе и то природное упорство, с которым русский мужик держится на ногах в страду лишь потому, что один такой день кормит целый год.
Лаврентий Берия был утомлен и вымотан не меньше начальника Генштаба, но в общем-то недоумевал, почему и его вызвали на это ночное совещание в узком кругу. Его основной деятельностью уже давно была не борьба с изменниками и вредителями, а разработка и внедрение в производство новых видов вооружения, появившихся в РККА вместе с пришельцами из будущего. В настоящий момент Берия занимался не только Шашмуриным с его «бронированной семейкой» но и автоматом АК с подствольным гранатометом, пулеметом ПК, аналогами реактивного гранатомета РПГ-7 и реактивного огнемета «Шмель» вакуумными и напалмовыми бомбами, будущим истребителем Ла-5 и многим другим.
Под его руководством работали десятки институтов, сотни лабораторий, тысячи ученых, и только единицы из них знали конечные цели и задачи. Конечно, все это было очень важно, но практически ничего из вышеперечисленного еще не было готово к практическому применению. За одним маленьким исключением. Вот об этом исключении и зашла речь, когда в кабинет Сталина вошел чуть запоздавший генерал-майор Голованов.
– Товарищ Василевский, – неожиданно спросил Сталин, отвлекшись от обсуждения планов развития наступления, – если Гитлер решит деблокировать окруженную под Ленинградом группировку силами группы армий «Центр» то каким именно путем будет осуществляться переброска его механизированных войск?
– Товарищ Сталин, – ответил генерал-лейтенант, – расстояние от Смоленска, где сосредоточены резервы группы армий «Центр» до Пскова составляет примерно триста пятьдесят километров. По дорогам – в полтора раз больше. Пусть даже немецкие танки и лучше наших, довоенных, но такое расстояние своим ходом по зимнему бездорожью им не преодолеть.
Соответственно, можно ожидать железнодорожных перевозок через Витебск, Невель, Новосокольники с выгрузкой в пятидесяти или тридцати километрах от станции Дно. Например, в Дедовичах. И уже оттуда наступление механизированных частей на Дно и Псков. Это чуть ли не единственный маршрут с юга на север, прочие коммуникации в этом районе в основном имеют направление запад – восток. Для удара непосредственно по Пскову немцам придется добираться аж через Прибалтику. Кроме того, скоро весна, а реки, являющиеся для нас естественные рубежами обороны, тоже текут с востока на запад…
– Очень хорошо, – кивнул Верховный Главнокомандующий, – значит, если мы нарушим немецкие перевозки от Витебска к Дедовичам, то никакого удара во фланг Бережному у немцев не получится?
– Так точно, товарищ Сталин, – кивнул Василевский, – с началом немецкой перегруппировки мы планировали резко увеличить активность наших разведывательно-диверсионных групп в районах железнодорожных узлов Невель и Новосокольники…
– Отлично, – кивнул Сталин, – но этого недостаточно, так можно лишь замедлить и ослабить удар, но не предотвратить его. У нас есть средство куда лучше, – вождь повернулся к Берии, – Лаврентий, ты говорил, что твои люди закончили работу по этому, как его, напалму…
– Так точно, товарищ Сталин, закончили, – подтвердил «лучший менеджер всех времен и народов» – только наши специалисты говорят, что это оружие эффективно лишь при значительных концентрациях войск противника.
– Концентрацию войск противника мы создадим, – Сталин подошел к висящей на стене карте, – вот тут, в окрестностях Невеля, наши диверсанты взорвут мосты севернее станции и создадут пробку. Когда железнодорожный узел будет забит немецкими войсками, наши летчики устроят оккупантам настоящие Содом и Гоморру. Слышите, товарищ Голованов? Авиагруппа особого назначения подавит на станции зенитную артиллерию, после чего задача вашей дивизии – сжечь эту станцию вместе с немцами в пепел. Чем больше их там соберется, тем сильнее будет эффект…
1 марта 1942 года, раннее утро. Псков
Утро 1 марта 1942 года выдалось для генерал-полковника фон Кюхлера полным хлопот. Как раз в стиле древнекитайского проклятия: «Чтоб ты жил в интересное время» Где-то на востоке, в районе Старой Руссы глухо грохотали тяжелая артиллерия русских, здесь же в Пскове, в месте дислокации штаба группы армий «Север» было тихо, подозрительно тихо. Псков находился в глубоком тылу, в ста пятидесяти километрах от линии фронта. И лишь глухое ворчание «сталинских кувалд» подсказывало его жителям, что фронт еще есть и Красная армия пока еще воюет.
Древний Псков, построенный по типичному для древних славян принципу основания крепостей при слиянии двух рек, видел многое за свое тысячелетнее существование. Под его стенами побывали литвины князя Ягайло и немецкие крестоносцы, в злосчастную двадцатипятилетнюю Ливонскую войну его осаждали войска польского короля Стефана Батория, а чуть позже мушкетеры и драгуны шведского короля Густава Адольфа.
А сейчас по улицам древнего русского города мерно вышагивали обутые в подкованные сапоги патрули оккупантов. Ночь. Новый порядок. Комендантский час. Любого застигнутого вне своего жилища горожанина ждал в лучшем случае арест и заключение в концлагерь, а в худшем – расстрел. Концлагерь, кстати располагался тут же, на восточной окраине города у поселка Кресты. «Оставь надежду всяк сюда входящий» – опутанный колючей проволокой забор, бараки, пулеметные и наблюдательные вышки… Все как положено, для полноты привычной картины не хватает только крематория.
Но не каждый концлагерь мог похвастаться таким замечательным техническим творением сумрачного германского гения. В большинстве лагерей трупы казненных и погибших от голода и болезней узников просто закапывали. В зимнее же время, когда мерзлая земля требовала даже не лопаты, а лома с киркой, тела погибших просто складывали в жуткую поленницу Кажется, в античности это и называлось гекатомбами.
Охрану по периметру лагеря несли литовские националисты. Не то сейчас время, чтобы отвлекать немецких солдат, которых и так не хватает на фронте, на охрану концлагерей.
Разведгруппа капитана Бесоева, свернув с Ленинградского на Крестовское шоссе, проскочила концлагерь в Крестах не задерживаясь. Легковая машина неизвестной марки не привлекла к себе внимания часовых. Тем более что следовавший за ней полугусеничный транспортер был вполне немецким и нес опознавательные знаки дивизии СС «Мертвая голова» находившейся в составе 16-й армии вермахта.
Следом за ними с разрывом в десять минут в ордере походной колонны следовал передовой батальон гвардии майора Рагуленко с приданной в его состав танковой ротой. А товарища Слона хлебом не корми, дай чего-нибудь раздавить. К тому же танк Т-72 и БМП-ЗФ под немецкую технику не маскируются никак – слишком длинные у них стволы орудий.
При виде приближающейся танковой колонны, когда в ночной полутьме стали уже видны силуэты боевой техники, охрана в концлагере всполошилась и забегала. Но было уже поздно. Головная «семьдесятдвойка» прибавила газу и, вырвавшись вперед, прорвала проволочное заграждение и сбила лобовой броней угловую пулеметную вышку. Крутой разворот на месте, и вот уже танк идет вдоль Крестовского шоссе прямо по линии проволочного заграждения. С хрустом ломаются деревянные столбы, а колючая проволока собирается перед танком эдакой гармошкой.
С треском на землю рухнула еще одна вышка. Когда буйствуют сорок две тонны и восемьсот лошадей силы, то лучше не попадаться на пути.
– Вторая рота, – скомандовал комбат, – противник слева. Охрану в плен не брать. За Родину, ребята, за Сталина! Остальные роты прямо.
Вторая рота в первом батальоне за глаза числилась «янычарской» и была укомплектована людьми, преданными своему командиру, но бедовыми по характеру, в том числе и прошедшими через немецкий плен… Таких же им подобрали и сержантов с инструкторами. Майор Рагуленко знал, что уж эти выполнят его распоряжение «пленных не брать» без всякого сомнения.
В то время как танки и БМП-ЗФ первой роты повернули направо, двигаясь в направлении вокзала, следующие за ними десять полугусеничных тягачей проскочили через сорванную «колючку» и, как много раз до того делали на учениях, сбросили десант.
Охрана концлагеря не была обучена противодействию «механизированному, хорошо вооруженному противнику силами до роты» А вот в бригаде Бережного во время переподготовки тема освобождения пленных хоть и не была основной, но все же несколько раз отрабатывалась на занятиях. К тому же одно дело охранять истощенных безоружных людей, по сути живые трупы, и совсем другое – столкнуться во встречном ночном бою с хорошо укомплектованными, оснащенными, тренированными и донельзя злыми советскими бойцами. К тому же за полгода войны и за два месяца специальных тренировок ставшими настоящими профессионалами, повидавшими всякое. Встреча с такими, как они, в бою для любой западной армии – это полный кирдык.
А тут даже была не армия, а просто литовские националисты из отрядов «Гележинас вилкас» («Железный волк», мобилизованные Третьим рейхом для борьбы с большевизмом. Всякое подобие организованного сопротивления было сломлено в первую же минуту, когда меткий выстрел снайпера из темноты заставил заткнуться оживший на дальней вышке пулемет. Всего и дел-то – не суетиться и целиться чуть выше и правее вспышек пламени. Не надо даже никакого ПНВ.
Дальше пошла просто резня, о которой потом вам не смогут рассказать даже ее непосредственные очевидцы, потому, что человеческий мозг устроен так, что просто не сохраняет такие воспоминания в памяти, чтобы потом не спятить. Если кто-то говорит, что помнит все свои рукопашные, то этот человек, мягко говоря, выдает желаемое за действительное.
Чисто военный итог этой схватки выражался сухими цифрами. Потеряв трех человек убитыми и двенадцать ранеными, рота уничтожила пятьдесят два охранника и освободила более полутора тысяч заключенных. Тем временем, раз уж тревога была поднята, танкисты и первая – третья роты батальона майора Рагуленко устроили хорошенький кордебалет на железнодорожном вокзале. Те из немцев, кто сумел выжить, запомнят этот «танковый биатлон» надолго.
Вообще-то Псков – это узел железных дорог: на Остров – Вильнюс, на Ригу, на Ленинград и на Старую Руссу. По линии Остров – Псков – Сиверская шло основное снабжение осаждавшей Ленинград 18-й армии генерала Линдеманна. Эшелоны с боеприпасами, продовольствием, зимним обмундированием – туда, и санитарные составы, и вагоны с награбленным из музеев и царских дворцов имуществом – обратно.
И в эту-то кашу, когда диспетчера и так не знают, как разрулить трафик, вломился в своем фирменном стиле с неполным батальоном и приданными десятью «семьдесятдвойками» гвардии майор Слон. Там, собственно, и воинских частей на станции не было, а были возвращающиеся к месту службы выздоравливающие из госпиталей и солдаты, прибывающие из учебных подразделений – сборная солянка. Как раз про такие команды, только на советской стороне фронта, писали «одна винтовка на пятерых»
Так вот, тут картина была такой же, только стороны поменялись местами. Прорвались советские танки, а безоружные немецкие солдаты пытались от них спастись, кто как мог. Ну и санитарные поезда, естественно, куда же без них. Только, конечно, тут никто пленных раненых гусеницами не давил и врачей с медсестрами не насиловал.
Минуты за две до того, как начался шум на железнодорожной станции, к зданию штаба группы армий «Север» подкатила легковая машина в сопровождении полугусеничного транспортера. Если бы охрана успела понять, что происходит, и занять оборону, то возможно, разведчикам пришлось бы отступить и дожидаться подхода «больших парней с большими пушками» Но все обошлось, и они успели.
Стрельба в районе концлагеря, расположенного в двух с половиной километрах от штаба, хоть и привлекала внимание, но не была чем-то из ряда вон выходящим. К тому же она быстро утихла. Поэтому начальник караула даже не разбудил отдыхающую смену… Придет время, и немцы будут пугаться тени от куста и дуть на воду. Но сейчас они пока еще считают себя юберменшами и покорителями Европы, к тому же находящимися в глубоком тылу. Поэтому и захват штаба группы армий «Север» советским осназом прошел легко и свободно.
Надо, конечно, помнить, что подразделение капитана Бесоева было обучено в совсем другие времена и совсем под других противников. Новички же, вступившие в бригаду после боя под Евпаторией, по своим морально-деловым и боевым качествам ничем не уступали ветеранам и требовали лишь практической обкатки.
Вспомните советского разведчика Николая Кузнецова. То-то же. Нахальство – второе счастье, а смелость берет города.
Короче, генерал-полковник Георг фон Кюхлер, прикорнувший на уютном диване после резкого разговора с командующим 16-й армии, проснулся от того, что в грудь ему уткнулся ствол автомата.
– Вставайте, герр генерал, вы мой пленник, – отстраняя солдата, на неплохом немецком языке сказал ему молодой офицер в пятнистом мундире, чем-то похожем на мундир ваффен СС. – Сейчас сюда подъедет мой командир, генерал Бережной, и я думаю, что вам будет, о чем с ним поговорить. Должен вам также сообщить, что механизированная бригада особого назначения, в которой я имею честь служить, только что освободила Псков. Вверенные вам силы дезорганизованы и подавлены, и еще до рассвета будут пленены или уничтожены. Честь имею!
Немецкий генерал-полковник, кавалер Железного креста 1-й и 2-й степени, кавалер Рыцарского креста с дубовыми листьями, награжденный медалью в память об оккупации нацистами Мемеля 22 марта 1939 года, награжденный британским орденом Рыцаря Справедливости ордена Святого Иоанна, стоял посреди собственного кабинета в расстегнутом мундире и с болтающимися у колен подтяжками, обезоруженный и до конца еще не пришедший в себя. Он понимал только то, что если большевики вдруг начали воевать так, то для Германии уже все кончено. Безумный ефрейтор завел немецкий народ в ловушку, из которой нет выхода.
А за окнами занимался тусклый серый рассвет. И гремел над огромной страной голос Левитана: «От Советского Информбюро…» Скоро эту новость узнают и в Берлине, Риме, Стокгольме, Лондоне, Вашингтоне и Токио. И тогда на немецкую армию и на него лично ляжет несмываемый позор такого поражения. Он бы застрелился, если б мог, только оружие у него отобрали, а вешаться или вскрывать вены – это не по-солдатски. Теперь ему до конца придется испить эту горькую чашу позора.
1 марта 1942 года, вечер. Старая Русса
Генерал Горбатов вместе с сопровождающими его штабными шел по Старой Руссе. Темнело. В южной части города еще громыхал бой, ухали орудия и заливались длинными очередями пулеметы. Но здесь, в районе железнодорожного вокзала, все уже стихло. Среди воронок и разбитых станционных строений бойцы штурмовых групп уже разожгли небольшие костры из валяющихся повсюду обломков вагонов и ящиков, и по очереди грелись возле них.
В сторонке аккуратными рядами лежали убитые – отдельно наши, отдельно немцы. Похоронная команда уже начала свою скорбную работу, стараясь не пропустить никого из погибших. Седой пожилой сержант откинул в сторону брезент, и генерал Горбатов снял папаху. Жизнями этих мужиков, среди которых были русские, татары, украинцы, белорусы, казахи, узбеки, армяне, оплачена победа над группой армий «Север»
С одной стороны, побед без потерь не бывает. Но в память генерала Горбатова запали слова генерала Бережного, сказанные позавчера: «Наша армия должна иметь возможность расстреливать противника с безопасного расстояния. Не мы должны заваливать своими трупами немецкие позиции, а как раз немцы должны отважно тысячами умирать под нашими пулеметами за своего любимого фюрера и рейх. Если им так нравится героическая смерть во имя фатерлянда и за будущие поместья с русскими рабами, то кто мы такие, чтобы им в этом мешать? Пусть идут на смерть, вперед и с песней»
Собственно на железной дороге и на обломках моста через реку Полнеть работали саперы и бойцы железнодорожного батальона, стремясь как можно быстрее восстановить движение по временной переправе. Рядом с мостом, восстановление которого тоже уже началось, рельсы временно укладывались прямо поверх армированного клетями из бревен специального ледяного моста. Самое главное – как можно скорей, пока немецкое командование не очухалось, пустить первый поезд в направлении станций Дно и Псков. Находящиеся сейчас в резерве на станции Валдай стрелковые бригады должны быть срочно переброшены на запад для развития успеха и закрепления результатов операции.
Чуть в стороне от железнодорожных путей экипаж штурмового танка КВ-2 чинил сбитую в бою гусеницу. Танкистам помогали несколько бойцов штурмового взвода. Еще несколько человек варганили немудреный ужин из пшенных концентратов НЗ и мяса убиенной немецкой обозной лошади. Тылы, как это всегда бывает в наступлении, отстали, а конина, тем более в зимнее время, еще долго сохранит свою пригодность к пище. Аж до самой весны.
Кашевар следил за булькающим в котле мясным варевом, время от времени помешивая его поварешкой. Удары кувалды, загоняющей пальцы в гусеничные траки, перемежались с громким русским матом, без которого, как известно, не совершается ни одно великое дело.
Махнув танкистам рукой, чтоб не отвлекались на начальство и продолжали заниматься гусеницей танка, генерал Горбатов подошел к КВ. Даже в слабых отсветах костра было видно, как испещрена его бронированная шкура следами попаданий немецких снарядов и пуль из противотанковых ружей. Часть их была уже заварена и грубо зашлифована. Но этот бой добавил немало новых отметин. Если бы не до предела слабая для такой массы трансмиссия, эта машина стала бы кошмаром на гусеницах для врага. И хоть таких танков в Красной армии оставались считаные единицы, именно на них отрабатывалась тактика будущих сражений. Несмотря на все свои недостатки, ничего подобного этому танку не было ни в одной из армий мира.
Именно этот тяжелый механизированный штурмовой батальон, выгруженный из эшелона в Пыталово перед самым началом наступления, и решил исход боя за станцию. Вся идея была построена на взаимодействии тяжелого, неуязвимого для немецкой противотанковой артиллерии танка КВ-2 и взвода специально обученной пехоты. Танк огнем своей крупнокалиберной пушки должен подавлять огневые точки противника, а бойцы штурмового взвода не должны были подпустить близко к танку немецких отморозков со связками гранат, а уж тем более с ведрами бензина. Особый упор делался именно на взаимодействие солдат и бронетехники при штурме населенных пунктов и укрепленных позиций.
После того как первая волна атакующих под прикрытием артиллерийского огня затемно сумела форсировать реку и отбросить противника от берега, саперы тут же приступили к наведению ледово-бревенчатых переправ через замерзшую Полнеть в районе взорванного железнодорожного моста. К полудню залитые водой гати уже могли выдержать вес 55-тонных танков. Тяжелые КВ-2 вместе с пехотой наконец пошли в бой.
Именно этому батальону удалось разгромить глубоко эшелонированный узел немецкой обороны вокруг вокзала и обеспечить успех всей операции. При этом один танк все-таки немцы сожгли, и восстановлению он не подлежал. А еще один вышел из строя по причине поломки трансмиссии из-за излишней спешки мехвода, и две машины получили боевые повреждения, вполне устранимые в полевых условиях. Примерно сопоставимыми были и потери батальона в живой силе: из двухсот пятидесяти бойцов, числившихся в строю до боя, тридцать пять человек погибли и семьдесят восемь были ранены.
С рассветом отведенный от линии соприкосновения с противником и отдохнувший батальон продолжит зачистку узлов сопротивления немцев в южной части Старой Руссы. Сражение за город, точнее за то, что от него осталось, еще не завершено.
«Это отдавать города было легко, – подумал Горбатов, – а брать их у немцев обратно очень трудно»
Еще многим и многим советским бойцам и командирам придется сложить головы для того, чтобы товарищ Левитан мог торжественно объявить на всю страну: «От Советского Информбюро! После упорных и кровопролитных боев наши войска разгромили противника и полностью освободили древний русский город Старую Руссу»
Генерал Горбатов тогда еще не знал, что это был первый механизированный штурмовой батальон такого типа. После успеха боев в Старой Руссе, когда именно эта часть смогла решить задачу, поставленную перед 11-й армией и всем Северо-Западным фронтом, создадут еще множество подобных механизированных батальонов прорыва. Конечно, они уже будут вооружены принципиально иной техникой. Но тактика останется той же, что была отработана в последних боях.
А впереди было еще много таких городов. И враг еще успеет поумнеть и заматереть. Но именно сейчас в зимнюю кампанию 1941/42 годов был заложен фундамент будущих побед. Именно эти стриженые вчерашние мальчишки, которых лишь случай уберег от смерти во время бессмысленных наступлений и плена в безнадежных окружениях, именно они, вооруженные самым лучшим на свете оружием, сокрушат фашизм, пройдут всю Европу из края в край и водрузят красное знамя на берегах Атлантики, для того чтобы больше никогда на земле Европы не началась очередная мировая бойня.
А он, генерал Горбатов, будет ими командовать. Северо-Западный фронт, затем Прибалтийский, потом 2-й Украинский, потом 1-й Пиренейский – и так до скал Гибралтара. И тогда народы Европы смогут сами решать, без заокеанского дяди, что есть хорошо, что есть плохо, и навечно забыть о том, что такое война.
Но все это и у него, и у них еще впереди… А пока новый бой, новые победы и новые потери…
2 марта 1942 года, раннее утро. Станция Сиверская, штаб 18-й армии вермахта
В ночь с 1-го на 2 марта на правом берегу Невы, за плацдармом у Невской Дубровки немецкими наблюдателями была обнаружена подозрительная активность советских войск. В ночи стучали топоры саперов, рычали двигатели и лязгали гусеницы тракторов и танков. Это насторожило немецкое командование. Началась переброска войск на помощь 1-й пехотной дивизии, державшей оборону против советского плацдарма.
Собственно командование 18-й армии событиями последних нескольких дней было деморализовано и дезориентировано. Прорывы русских на Мгу и на Любань оказались хорошо спланированными отвлекающими ударами, в пользу чего говорило быстрое закрепление на выгодных рубежах и, несмотря на наличие значительных резервов, отсутствие попыток развить дальнейший успех. Кстати, захват высот в районе Мги и расположенного там железнодорожного узла поставил находящийся в Шлиссельбургско-Синявинском выступе 28-й армейский корпус на грань поражения. И хоть формально немецкие части там не были окружены, но уже почти неделю подвоз к ним всего необходимого был ограничен. Русская артиллерия открывала огонь даже по отдельным грузовикам. Ведь в самом узком месте, напротив Невской Дубровки, коридор был шириной всего около пяти километров.
Несколько попыток отбить Мгу не привели ни к чему, кроме огромных потерь. Русские, имеющие в своем тылу действующую железную дорогу, вцепились во Мгу мертвой хваткой и с каждым часом совершенствовали оборону, наращивая там свою группировку Еще тяжелее обстановка была под Любанью. Там к Ленинграду угрожала прорваться свежая армия, которая опять же, наступая вдоль железной дороги, имела нормальное снабжение и пополнение. Она тоже закрепилась на выгодных рубежах и отбивала одну немецкую атаку за другой.
По данным разведки, в резерве у молодого русского командарма Черняховского оставался еще целый кавалерийский корпус. А русский кавкорпус, усиленный к тому же легкими танками и введенный в прорыв в той ситуации, когда немецкие танковые и механизированные части из-за огромных потерь в технике практически перестали существовать – это по-настоящему страшно.
Все это было пока просто неприятно – до самого вчерашнего дня. Вчера русские, внезапно объявившись в глубоком немецком тылу, взяли Псков. Генерал-полковник Кюхлер, непосредственный начальник Линдеманна, или погиб или попал в плен. То же самое можно сказать и о командующем 16-й армией генерал-полковнике Буше. Его штаб русские разгромили походя – во время движения походной колонны от Старой Руссы к Пскову.
Новые русские механизированные части, выходя в рейд, движутся быстро, очень быстро. Кажется, Сталин опять достал из рукава свой любимый джокер, который один раз уже принес ему победу на юге. А когда в игре находится джокер, молчать вынуждены даже козыри.
Линдеманн еще раз посмотрел на карту с нанесенными на ней обозначениями предполагаемого расположения русских войск. Они вызывали даже не пессимизм, а тихую панику. Связь с группой армий «Центр» потеряна окончательно, русские уже перерезали обе рокадные дороги, изолируя 18-ю армию под Ленинградом. По сообщениям авиаразведки, от Пскова их танки движутся на север к Ивангороду и Ямбургу Пару часов назад последний раз вышел на связь гарнизон Гдова – города, расположенного на полпути к Финскому заливу Разгромленные остатки левого фланга 16-й армии в беспорядке отступают к Новгороду, который русские почему-то называют Великим. Какой он Великий – в Германии даже обычная деревня выглядит куда культурнее.
Где сейчас находятся части правого фланга 16-й армии, отброшенные на юго-запад, не знает, наверное, и сам дьявол. Но это должно быть интересно командованию группы армий «Центр» Короче, одним сильным ходом на этой огромной шахматной доске большевики поставили его армии шах, с последующим матом в три хода.
Связавшись с Берлином, командующий 18-й армией получил только одно вполне ожидаемое указание: удерживать занимаемые позиции, без приказа не отходить, ждать помощи.
Только какая, к черту, помощь? Сейчас еще можно, если немедленно начать отход с занимаемых позиций, быстро закрепившись под Ямбургом, не дать большевикам захлопнуть мышеловку и создать условия для отвода 18-й армии в направлении на Ревель. Но увы, такого приказа отдать генерал Линдеманн не мог. Все прекрасно помнили печальную участь командующего 18-м армейским корпусом графа фон Шпонека, тоже отступившего без приказа и спасшего корпус от окружения и уничтожения. Теперь этот талантливый командир и честный генерал сидит в тюрьме Моабит, и ему грозит расстрельный приговор.
Кроме того, наличие значительных резервов во вторых эшелонах русских армий может означать то, что в ближайшее время ими планируется возобновить наступление. Причем как раз в тот момент, когда немецкие части начнут отход к Ямбургу Чем это все может закончиться, генерал знал – всеобщей неразберихой, переходящей в панику, и бегством. Дороги будут забиты отступающими, на плечах которых повиснут русские кавалеристы. Немецким войскам придется бросить обозы и тяжелую технику.
Все это генерал Линдеманн уже видел прошлым летом. Только тогда это были русские солдаты, спасавшиеся от победоносных частей наступающего вермахта. Тем более что 38-й армейский корпус под Новгородом уже наполовину охвачен русскими легкими кавалерийскими частями, и если дать ему приказ на отход, то это ни к чему, кроме полного разгрома, не приведет.
Помощь в виде удара во фланг прорвавшейся русской группировке может оказать только группа армий «Центр» имеющая значительные резервы, в том числе и боеспособные механизированные части. Ведь в ОКХ русского наступления ожидали именно на центральном направлении.
Но что сможет сделать в такой ситуации эсэсовец Генрих Гиммлер? Георг фон Линдеманн задумался. «А что я сам мог бы сделать, чтобы помочь 18-й армии?» Ровным счетом ничего. От Смоленска до Пскова семьсот пятьдесят километров, до Ленинграда – почти тысяча. Никаких крупных соединений, которые можно было бы развернуть на север, в этих забытых богом местах нет. Для того чтобы принять решение, погрузить танки и солдат в эшелоны, перевезти их в достаточном количестве под Псков и Дно, выгрузить, накопить, заправить и загрузить боеприпасами и бросить в бой, у Гиммлера уйдет не меньше месяца.
Генерал еще раз посмотрел на карту За этот месяц большевики смогут как следует укрепиться. А через месяц наступит весна, все поплывет, и тогда ни о какой маневренной войне речи уже не может быть. Соответственно, и помощь к 18-й армии не подойдет. А тут еще и явная подготовка большевиков к прорыву блокады. Если это произойдет, то стратегическое положение 18-й армии станет совсем невыносимым. Уже не она будет давить на Ленинград, а русские войска в Ленинграде, получив подкрепления, станут давить на нее. Так, может быть, так и сделать? Немецкий генерал склонился над картой с карандашом, но продумать пришедшую в голову мысль ему не удалось…
Где-то далеко на севере загремела нарастающая с каждой минутой артиллерийская канонада.
Встревоженный фон Линдеманн еще не знал, что в северной столице русских часы отсчитали последние минуты до начала операции «Искра» Еще два дня назад, по каналу, пробитому ледоколом в невском льду, на позиции между мостом Лейтенанта Шмидта и Дворцовым мостом, напротив Медного всадника, буксиры привели крейсера «Максим Горький» и «Киров» Для уменьшения их осадки, из топливных танков откачали почти весь мазут, а на берег выгрузили все, что не нужно было для ведения артиллерийского огня главным калибром. За счет этого осадка кораблей уменьшилась почти на метр. В 05:55 стволы 180-миллиметровых орудий главного калибра крейсеров поползли вверх.
Ровно в 06:00 оглушительный грохот орудийного залпа возвестил ленинградцам о начале прорыва блокады. Восемнадцать 180-миллиметровых «чемоданов» ушли в сторону немецких позиций в район поселка Ивановское. По той же цели били и орудия батареи № 1 Научно-исследовательского морского артиллерийского полигона, в том числе и единственное в СССР 16-дюймовое (406-мм) экспериментальное орудие Б-37, каждый снаряд которого весил 1186 килограммов. Как раз для этой операции для «самой большой кувалды СССР» была изготовлена партия из двадцати пяти опытных осколочно-фугасных снарядов, несущих по 450 килограммов специальной тротил-гексоген-алюминиевой смеси. Взрыв одного такого снаряда делал в мерзлом грунте воронку глубиной в десять и радиусом в тридцать метров. По тем же целям били и расположенные на высотах у Мги полки РГК. Дал один залп и полк гвардейской реактивной артиллерии, вооруженный установкой БМ-13.
Одновременно по целям в Урицке и Красном Селе, а также по позициям и тылам 212-й и 68-й пехотных дивизий вермахта из Торгового порта открыли огонь двенадцатидюймовки линкора «Октябрьская Революция» и две башни линкора «Марат» а также тяжелые орудия «хранителей Ораниенбаумского пятачка» – фортов «Красная Горка» и «Серая Лошадь»
Несколькими минутами позже советские орудия и минометы загрохотали уже по всему фронту, уничтожая заранее разведанные цели на позициях немцев и в тылу врага. Особенно впечатляли единичные разрывы 16-дюймовых снарядов, сотрясающие землю на километры вокруг и выбрасывающие в небо подсвеченные огнем столбы земли высотой с десятиэтажный дом. Там, под тяжелыми снарядами советских морских орудий, сейчас умирали немецкие солдаты.
Выйдя из штабного вагона и в отчаянии наблюдая это феерическое зрелище, Георг Линдеманн еще не знал, что за ним и его штабом тоже уже пришли. С южного направления на предельно малой высоте к станции Сиверская уже приближалась авиагруппа особого назначения. На этот раз под крыльями Су-33 были подвешены не авиационные кассетные боеприпасы XXI века, а стандартные для этого времени ФАБ-500 и экспериментальные стокилограммовые зажигалки, начиненные местной версией напалма.
Именно по причине меньшей мощности применяемых боеприпасов для уничтожения штаба 18-й армии были задействованы все десять Су-33. Еще два МиГ-29К должны были выйти к цели чуть позже и произвести контрольную съемку результатов бомбометания.
Удар идущих со скоростью звука бомбардировщиков оказался неожиданным для немецкого ПВО. Грохот, стремительные острокрылые силуэты, мелькнувшие в небе, и вслед за ними сплошная полоса разрывов, накрывшая станцию. И вспыхнувший при этом яростный, неистовый пожар, охвативший не только личный поезд генерала Линдеманна, но и стоящие на запасных путях эшелоны с топливом и боеприпасами.
Штаб 18-й армии вместе со своим командующим погиб почти мгновенно. Были уничтожены находящиеся в вагонах армейские запасы горючего, снарядов и патронов, огромные потери в живой силе и технике понесла находившаяся на свою беду на станции 18-я мотодивизия, являющаяся главным мобильным резервом армии.
Пожар на станции бушевал несколько часов. В огне сгорело все, что могло гореть. Потеряв командующего и штаб, 18-я армия на время превратилась в своего рода «всадника без головы»
2 марта 1942 года, раннее утро. Ленинград
Советская артиллерия еще выпускала снаряд за снарядом, перенеся огонь вглубь обороны противника. А в серой предрассветной мути над окопами, окаймляющими измученный, но непобежденный Ленинград, уже зазвучало громовое «ура» Матерящейся волне пехоты в рыже-серых шинелях нужно было пробежать по перепаханному снарядами полю два километра, чтобы соединиться со своими товарищами, наступающими от Мги. Атаку поддерживало несколько танков КВ-1, производства Кировского завода. Но даже они вынуждены были сбавить ход перед полосой земли, вдоль и поперек изрытой во время артподготовки. Участок три километра по фронту и километр в глубину огнем морской и сухопутной артиллерии был превращен в лунный пейзаж.
Чуть больше месяца назад генерал-лейтенант Хозин неожиданно был снят с должности командующего Ленинградским фронтом и убыл в распоряжение Главного управления кадров Наркомата обороны. Вместо него приказом Верховного Главнокомандующего был назначен бывший командующий 5-й армией генерал-лейтенант артиллерии Говоров Леонид Александрович. Практически на полгода раньше, чем в прошлой версии истории. Перед убытием в Ленинград генерал-лейтенант Говоров имел длительную беседу с Верховным Главнокомандующим. Три часа с глазу на глаз за закрытыми дверями. О том, что именно поведал советскому генералу товарищ Сталин, точно никто не знает. Но вышел Леонид Александрович из того кабинета изрядно уставшим, но просветленным. Теперь он знал, что мы обязательно победим, только сделать это надо быстрее и с меньшими потерями.
К задаче нанести решающее поражение группе армий «Север» Сталин подошел серьезно. Именно поэтому генерал Хозин, пухлый любитель сочных телеграфисток и водки, поехал в глубокий тыл, на ничего не значащую, фактически интендантскую должность. А в Ленинграде его сменил генерал Говоров, волевой и грамотный командующий, артиллерист от бога, умеющий переломить в свою пользу самую безнадежную ситуацию. Артиллерия при проведении операции «Заря» решала многое, если не все.
Базирующийся в Кронштадте Балтфлот был до особого распоряжения передан в полное подчинение Ленинградскому фронту. Именно командующий фронтом решал – по какой цели и сколько снарядов должен выпустить тот или иной корабль.
Одновременно с прибытием генерала Говорова на ленинградские аэродромы перелетели две эскадрильи самолетов-корректировщиков артиллерийского огня Су-2. Несколько таких машин под прикрытием истребителей сейчас кружились над полем боя. И пусть им было еще очень далеко до беспилотников из будущего, но свою роль дирижеров огненного концерта они выполняли успешно.
Командир 1-й пехотной дивизии, державший оборону напротив Невского пятачка, понял смысл всего происходящего и срочно направил к месту предполагаемого прорыва несколько свежих батальонов пехоты из резерва. Но не успели немецкие пехотинцы пройти и треть пути, как попали под ураганный артиллерийский огонь из Ленинграда и с высот у Мги, что заставило их рассыпаться и залечь. «Чемоданы» крейсеров туда уже не долетали, поэтому с правого берега Невы работала артиллерия Невской оперативной группы. Из района Мги били орудия артиллерии 54-й армии, а из района Колпино орудия 55-й армии. Треугольник: Невская Дубровка – Мга – поселок Ивановское превратился для солдат вермахта в настоящий огненный мешок.
Чуть позже со стороны Ленинграда к месту прорыва, чтобы поддержать огнем пехоту, подошел бронепоезд «Балтиец» вооруженный среди прочих одним 130-мм орудием, снятым с легендарной «Авроры» Его огонь был направлен против частей 122-й пехотной дивизии вермахта, пытавшихся контратаковать прорывающиеся советские войска с юга, от Ям-Ижоры в направлении поселка Ивановское.
В призрачном свете занявшегося утра серые шинели немецких пехотных цепей были хорошо видны на фоне белого снега. По параллельной ветке к Ям-Ижоре выдвинулся бронепоезд «Народный мститель» обстрелявший атакующие немецкие цепи с фланга и тыла. Несмотря на этот убийственный обстрел, немецким солдатам несколько раз удалось сойтись врукопашную с защитниками Ленинграда и солдатами 54-й армии. Но сегодня был не их день, и эти схватки только увеличили счет немецких потерь, не принеся атакующим ощутимого результата. Примерно к полудню стало ясно, что блокада прорвана, войска 54-й и 55-й армии соединились, а Шлиссельбургско-Синявинская группировка немецких войск полностью окружена и изолирована.
Линия фронта проходила в десяти – двенадцати километрах южнее железной дороги Мга – Ленинград, которая полностью контролировалась частями РККА. Несмотря на ожесточенные контратаки немецкой пехоты, Красной армии удалось успешно перейти к обороне, не дав противнику восстановить положение. Еще не стихли бои, а железнодорожные и саперные батальоны уже приступили к ремонту путей. Вместе с железной дорогой в город должна была прийти жизнь.
Одновременно с прорывом блокады, после массированного обстрела немецких позиций в районе Петергофа и Красного Села 12-дюймовыми орудиями линкоров и фортов с Ораниенбаумского плацдарма, вдоль берега Финского залива навстречу друг другу ударили части Приморской оперативной группы войск и 42-й армии. Флотская артиллерия стреляла не жалея снарядов, что называется, на износ стволов. Шквал огня и металла буквально перепахал немецкие позиции. Весящие почти полтонны 12-дюймовые фугасные «чемоданы» выворачивали из земли, разносили вдребезги немецкие укрепления.
В ночь на 2 марта, по приказу тогда еще здравствующего генерала Линдеманна, находящаяся в резерве в районе Красного Села дивизия СС «Полицай» начала переброску в район Нарва – Ямбург (Кингисепп). Дело в том, что по расчету немецких штабистов, к полудню туда должны были выйти танки бригады Катукова с десантом на броне. Таким образом, 50-й армейский корпус, оборонявшийся на этом участке, в решающий момент оказался без оперативных резервов.
Находящиеся же на направлении главного удара 42-й армии и Приморской оперативной группы войск 68-я и 212-я пехотная дивизии были сильно измотаны и обескровлены в боях и изрядно «раскулачены» для ликвидации многочисленных прорывов немецкой обороны. И потому, не выдержав артобстрелов и натиска советской пехоты, немцы отошли до линии Пушкин – Красное Село – Оржицы. К полудню бои затихли и здесь. Советские и немецкие войска, обессиленные боями, торопливо окапывались на новых позициях. Советские – закрепляя успех сегодняшнего дня, немцы – стремясь предотвратить новые поражения.
В наступившей вдруг тишине стала слышна далекая канонада на западе, востоке и на юге. Для немецких солдат и офицеров это был очень плохой знак – они были полностью окружены. Под ударами советских войск к исходу 2 марта лишенная централизованного управления 18-я армия разделилась на несколько почти не связанных между собой частей.
Тридцать восьмой армейский корпус в районе Новгорода был с одной стороны полуокружен Гвардейским кавалерийским корпусом Белова, а с другой стороны – 2-й Ударной армией Черняховского. Приказа на отход 38-й корпус не получил и вряд ли получит, вследствие чего уже через несколько дней он окажется в глубоком тылу советских войск.
Если учесть тот факт, что всю последнюю неделю самые боеспособные части 38-го АК были сосредоточены против 2-й Ударной армии, активно ее атакуя, то можно себе представить, какое отчаяние вызвал у немецких солдат прорыв в их глубокий тыл советской кавалерии. Несмотря на это, корпус еще сохранял боеспособность и некоторое время мог сражаться в полном окружении.
В районе Киришей были полностью окружены остатки разгромленной 254-й пехотной дивизии вермахта, а в районе Шлиссельбург – Синявино – части 1-й, 374-й, 227-й, 223-й пехотных дивизий. И если судьба 254-й дивизии должна была решиться уже в ближайшее время, то Шлиссельбургско-Синявинская группировка могла еще некоторое время посопротивляться.
Основная же часть 18-й армии, состоящая из остатков 1-го, 28-го и 50-го армейских корпусов, оставаясь на ближних подступах к Ленинграду пыталась выполнить директиву ОКХ «Об удержании существующих позиций» Временным командующим 18-й армией был назначен командир 50-го армейского корпуса генерал кавалерии Филипп Клеффель.
В районе Ямбурга (Кингисеппа) дивизия СС «Полицай» и присоединившаяся к ней чуть позже сборная кампфгруппа с переменным успехом вели маневренные бои с танковой бригадой Катукова за контроль над железной дорогой Гатчина – Кингисепп – Нарва– Таллин. Теперь это была «дорога жизни» 18-й армии. У нее есть шанс, что если в ОКХ очнутся, дав разрешение на отход, эта дорога позволит немецким войскам, хотя бы частично сохранив боеспособность, отступить в Прибалтику.
Советское же командование могло констатировать, что хотя осада с Ленинграда и не была снята, но кольцо вражеской блокады оказалось разорванным, и город теперь имел прямое транспортное сообщение с Большой землей. Потери – примерно десять тысяч бойцов и командиров убитыми и тридцать тысяч ранеными – были сочтены советским командованием сравнительно умеренными.
Шел двести пятьдесят третий день войны…
3 марта 1942 года, утро. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего И. В. Сталина
Присутствуют: Верховный Главнокомандующий Сталин Иосиф Виссарионович, генеральный комиссар ГБ Берия Лаврентий Павлович, начальник Генштаба Василевский Александр Михайлович
С утра Верховный Главнокомандующий находился в особенно приподнятом настроении, появившемся после прослушивания утренней сводки Информбюро. Левитан, сообщивший стране о прорыве блокады Ленинграда, был особенно хорош. Страна, только сутки назад узнавшая об освобождении Старой Руссы и Пскова, теперь ликовала при известии о прорыве блокады Ленинграда.
– Товарищ Василевский, – сказал вождь, – докладывайте. Как дела у товарищей Говорова, Федюнинского, Черняховского, Горбатова и Бережного?
– Товарищ Сталин, – начал генерал-лейтенант Василевский, – если сказать просто, то немцы попались. Основную роль в успехе операций по прорыву блокады Ленинграда и окружению основных сил группы армий «Север» сыграли мероприятия по стратегической дезинформации противника, внушившие вражескому командованию ложную уверенность в том, что наше генеральное наступление начнется в полосе Западного фронта и станет продолжением контрнаступления под Москвой.
– Товарищ Жуков, – заметил Сталин, – тоже считал, что наступать придется именно его фронту. И это правильно – в противном случае он бы не смог так хорошо сыграть свою роль перед некоторыми товарищами, в лояльности которых мы, честно говоря, теперь сомневаемся. Но, товарищ Василевский, продолжайте. Ваша мысль о важности сохранения в тайне наших стратегических планов и проведения мероприятий по дезинформации противника нам понятна. Скажите, что собирается предложить Генштаб. Ведь окруженные немецкие армии – это что-то вроде тигра, пойманного за уши. И не дать немецким солдатам вырваться из окружения – это отдельная и очень важная задача.
– Мы, товарищ Сталин, уже думали над этим вопросом, – ответил Василевский, – поскольку противник растерян и пока не оказывает почти никакого давления на Псков и на Дно, мы предлагаем развернуть бригаду генерала Бережного в общем направлении на Лугу, в тыл основной группировки 18-й армии. На смену частям осназа туда уже начали прибывать стрелковые бригады из резерва фронта. Также для развития и закрепления успеха мы можем использовать дислоцированные сейчас в районе Москвы две резервные армии полного штата: 44-ю и 47-ю, которые в январе-феврале 1942 года были выведены из Ирана.
Первоначально планировалось использовать эти части для освобождения Крыма. Но товарищи Бережной и Ларионов оставили их без работы. Сорок четвертая армия приняла участие в завершении разгрома 1-й танковой армии противника. Но серьезных потерь в ходе операции она не понесла и в пополнении не нуждается.
Передислокация двух этих армий в зону ответственности Западного фронта была отчасти вызвана стремлением создать мощный резерв, а отчасти стремлением дезинформировать противника. Части 44-й армии мы предлагаем перебросить на Ленинградский фронт к товарищу Говорову, а дивизиями 47-й армии укрепить Северо-Западный фронт товарища Горбатова, который уже начал занимать оборону по линии Старая Русса – Дно – Псков.
– Очень хорошо, – Сталин прошелся по кабинету, – товарищ Василевский, если я вас правильно понял, вы считаете, что если мы используем эти две резервные армии при ликвидации окруженных немецких частей, то успех операции будет гарантирован?
– Да, товарищ Сталин, – ответил генерал-лейтенант Василевский – мы в Генштабе так считаем. В любом случае одна из наших основных задач – не дать немецкой группировке, осаждавшей Ленинград, вырваться в Прибалтику Судя по тому, что происходит в настоящий момент под Ленинградом, приказ на отход от Гитлера пока еще не поступил, и вряд ли такой приказ вообще будет. Позиции танковой бригады Катукова вчера безуспешно атаковали всего лишь дивизия СС «Полицай» и сводная, собранная с миру по нитке кампфгруппа.
Сегодня с утра атаки не возобновились, а противник занял оборону по восточному берегу реки Луги. Остальные немецкие части спешно укрепляют свои позиции, очевидно готовясь к боям в полном окружении.
Напротив, в расположении частей противника, расположенных во втором эшелоне группы армий «Центр» авиаразведка засекла действия, которые не могут трактоваться иначе, чем подготовка к переброске механизированных войск и пехоты железнодорожным транспортом на другой участок фронта. По данным агентурной разведки, по всей цепи станций от Смоленска до уже предсказанных нами как исходный рубеж для наступления Дедовичей, интендантская служба срочно развертывает полевые пункты по обеспечению перебрасываемых войск горячим питанием. У немцев война войной, но обед пока еще строго по расписанию.
На данный момент немецкое командование ведет себя точно так, как мы и предполагали два дня назад. Шок и неверие в произошедшую катастрофу сейчас сменились запоздалыми лихорадочными действиями, имеющими целью восстановление исходного положения на фронте.
Мы, например, не уверены, что задача переброски на исходные позиции 2-й танковой армии до начала весенней распутицы в принципе решаема, даже при отсутствии противодействия с нашей стороны. А противодействовать переброске войск противника мы будем изо всех сил, используя как авиацию, так и диверсионные действия на вражеских коммуникациях.
– Хорошо, – сказал Сталин после некоторого молчания, – есть мнение, что переброска 44-й и 47-й армий на Ленинградский и, соответственно, Северо-Западный фронты, а также удар механизированной бригады товарища Бережного в тыл осаждающих Ленинград немецких войск позволят быстрее ликвидировать немецкую группировку и ускорить нашу окончательную победу над фашистскими захватчиками.
– Так точно, товарищ Верховный Главнокомандующий, – ответил Василевский, устало улыбнувшись, – мы немедленно выполним решение Ставки.
– Выполняйте, – задумчиво сказал вождь, машинально шаря по столу в поисках своей знаменитой трубки. Вот уже больше месяца железная воля этого человека боролась со старой дурной привычкой и понемногу ее побеждала.
Немного помолчав, Сталин спросил:
– Товарищ Берия, вы что-то хотите нам сказать?
– Так точно, товарищ Сталин, – ответил генеральный комиссар госбезопасности, – я не силен в стратегии и не взялся бы командовать не то что фронтом, но и даже обычным батальоном, но в людях я разбираюсь, – тут Берия неожиданно улыбнулся. – Это я по поводу назначения Гиммлера командующим группы армий «Центр»
С этой стороны нас ждет еще немало приятных моментов. Мои сотрудники, совместно с подчиненными товарища Василевского, уже разрабатывают планы стратегической дезинформации противника, в которых немалая роль отводится именно этому человеку.
Но это еще не все. Есть и неприятные моменты, которые могут быть связаны с личностями наших некоторых генералов. Конечно, кое-кого мы наказали по всей строгости закона, а иные честным трудом в местах лишения свободы искупают свою вину перед народом. Но все равно человеческую натуру не переделаешь, и головокружение от успехов неизбежно. Из усвоенного мной прошлого варианта истории следует, что как раз такое головокружение и шапкозакидательские настроения у некоторых товарищей и привели СССР к стратегическому поражению в весенне-летней кампании 1942 года.
Мы не должны повторить ошибок прошлой реальности, тем более что мы о них уже знаем. Германия и работающая на нее Европа пока еще превосходят СССР по возможностям промышленного производства. Я и мои сотрудники твердо уверены, что Гитлер, восстановив резервы, неизбежно запланирует новое крупное наступление на одном из участков советско-германского фронта. Наша основная задача – разгадать время и место нанесения немецкого удара и суметь подготовиться к нему.
Сталин мгновенно посерьезнел и спросил:
– А вы что скажете по этому поводу, товарищ Василевский?
– Мы полностью согласны с товарищем Берией, – ответил начальник Генерального штаба, – шапкозакидательские настроения среди некоторых наших товарищей присутствуют. Многие командиры и генералы до сих пор пренебрежительно относятся к разведке и не знают, да и, если сказать честно, знать не хотят о том, что происходит у противника прямо у них под носом. Они считают, что немецкая армия уже разгромлена и деморализована. Но это далеко не так.
Неизбежная оперативная пауза, которая возникнет в конце марта из-за весенней распутицы, даст немецкому командованию возможность выйти из шока и привести себя в порядок. Мы сейчас не можем знать, что думают Гальдер, Кейтель и сам Гитлер, но мы знаем примерно, в каком направлении они будут мыслить. Им нужны две вещи: во-первых, реванш за поражения, понесенные этой зимой, а во-вторых, нефть, дефицит которой может самым серьезным образом сказаться на боеспособности их армии. Удары, нанесенные в январе по германской нефтяной индустрии, оказались очень тяжелыми. И сейчас немецкая военная машина снабжается горючим, что называется, прямо с колес.
К примеру, 1-й воздушный флот, части которого были нацелены на поддержку группы армий «Север» сразу же после освобождения нами Пскова, из-за нехватки авиабензина, был вынужден снизить свою активность до минимума. И так везде…
– Как сообщили наши товарищи в Америке, – добавил Берия, – нефтяная компания «Стандарт Ойл» не собирается возобновлять поставки горючего для Третьего рейха через Лиссабон. Показательная порка, которую товарищ Верещагин устроил американским танкерам, возымела свое действие, и Рокфеллеры больше не хотят рисковать ценным имуществом. Так что определенная фора у нас есть. Мы тоже думаем, что Гитлера потянет на запах нефти. Хотя не исключены и другие варианты.
– Очень хорошо, – сказал Верховный Главнокомандующий, – только не спускайте глаз с этого мерзавца. Ну, и с некоторых наших товарищей, которые так любят помахать шашками. На сегодня все, все свободны. До свиданья.
3 марта 1942 года, поздний вечер. Дорога Псков – Луга
Генерал-майор осназа Вячеслав Николаевич Бережной
Мы снова на марше. На разбитой фронтовой дороге покачивается штабной кунг, а за окнами воет мартовская метель. Погода та самая, наша, когда немцы носа не высунут из своих гарнизонов. А мы, неугомонные, идем вперед, оставляя позади километр за километром. Впереди, скорее всего, новые бои. То, что нам с малыми потерями удалось взять Псков, удивило даже меня. Расслабились немцы, расслабились. Теперь, наверное, больше так уже не будет. Хотя кто его знает.
Мы оставили Псков на кавалеристов Исы Плиева и стрелковых бригад, прибывающих из резерва Ставки. И, воспользовавшись паузой для технического осмотра и дозаправки техники, поздно вечером 3 марта, по приказу Верховного выступили в направлении Луги. Попавшего в капкан зверя надо добить. Где-то далеко впереди глухо ворчала канонада, шли бои. Там сражались и умирали советские воины.
Именно там решалась судьба сражения, карта которого лежала сейчас передо мной. Гвардейский кавкорпус генерала Белова, взяв Шимск, обошел с юга озеро Ильмень и начал охват с фланга и тыла позиций 38-го АК вермахта. Входящий в состав 2-й Ударной армии 13-й кавкорпус генерал-майора Гусева ударил не от Любани на Тосно, как предполагало немецкое командование, а двинулся от станции Сустье Полянка к узловой станции Еглино. Там он сегодня в полдень и перешел к обороне основной своей частью, разбросав по округе конные разъезды. С этого момента немецкие части в районе Новгорода оказались в так называемом техническом окружении… То есть сплошного кольца вокруг них еще не было, но все основные транспортные магистрали оказались надежно перехваченными.
Командующий корпусом генерал пехоты Фридрих Вильгельм фон Хаппиус, попробовал развернуть 58-ю пехотную дивизию фронтом на северо-запад и выбить из Еглино советских кавалеристов. Но несколько поспешных атак окончились неудачей. Последние десять дней эта дивизия провела в таких же изнуряющих атаках на советские позиции под Сустьем и Спасской Полистью и теперь была укомплектована личным составом от силы на треть от своей штатной численности. К тому же 158-й артполк, входящий в ее состав, не смог оказать атакующим огневую поддержку, поскольку в ходе ряда безуспешных попыток ликвидировать Любаньский выступ были истрачены практически все боеприпасы.
Нынешнее положение немцев можно было сравнить с произошедшей в прошлом варианте истории Харьковской катастрофой Красной армии в начале лета 1942 года. И результат, скорее всего, будет тот же – техническое окружение и последующая попытка вывести из котла хотя бы часть личного состава при полной утрате материальной части. И не факт, что немцам удастся это, ибо их бредущая по лесным тропам пехота сильно уступает в маневренности нашей кавалерии.
Но хуже всего было положение другой дивизии корпуса, занимавшей позиции в районе Новгорода – 250-й пехотной, она же – «Голубая дивизия» испанских добровольцев. Оказавшиеся в мешке испанцы потеряли последний шанс снова увидеть родину В Россию их никто не звал, и пощады франкистам ждать не приходилось. Тем более что передовые разъезды двух советских кавкорпусов уже должны были встретиться и, оседлав проселочные дороги, сформировать фронт окружения. А вслед за кавалерией вскоре должна подтянуться и пехота.
Прямо перед нами обстановка не менялась уже больше суток – с того момента, как была прорвана блокада и части Ленинградского фронта соединились с войсками, находящимися на Ораниенбаумском плацдарме. На левом от нас фланге, в междуречье Луги и Нарвы, периодически продолжались попытки немецкого 50-го армейского корпуса пробить коридор в Прибалтику через боевые порядки танковой бригады Катукова. Не имея возможности держать сплошной фронт, Михаил Ефимович одним батальоном занял Кингисепп, блокировав тем самым железнодорожный узел, а остальными частями начал маневренную войну по своим правилам с превосходящим его по численности противником. Целью этой игры в кошки-мышки был не захват и удержание какой-либо территории, а нанесение противнику максимального ущерба в живой силе и технике, выход из-под ответного удара и последующая атака в другом месте.
Подобным же образом в октябре бригада Катукова остановила и заставила попятиться танкистов Быстроходного Гейнца под Мценском. Сейчас же надежды немцев вырваться из мешка под Ленинградом тают с каждым часом, но при этом потери бригада Катукова несет тяжелые, по большей части из-за недостаточного количества пехоты и отсутствия в составе бригады самоходной артиллерии. Как говорится, товарищи генералы, делайте выводы. Для глубоких прорывов и рейдов пригодны только механизированные части, где органически сочетаются танки, мобильная пехота, самоходная артиллерия и такое же ПВО, а также мощный автопарк, способный снабдить все это хозяйство топливом и боеприпасами.
Позади нас, в пятнадцати – двадцати километрах южнее линии Псков – Дно – Старая Русса – Холм развертывается Северо-Западный фронт под командованием генерала Горбатова. Насколько мне понятно из сводок, кавалеристы Исы Плиева выдвинуты в качестве боевого заслона к Острову на юге и к Печорам – на самой границе с Эстонией – на западе. Если немцы начнут наступление большими силами, то Плиев должен будет, не ввязываясь в затяжные бои, определить направление главного удара, а затем отступить за линию обороны Северо-Западного фронта. В настоящий момент он у Горбатова занимается что-то вроде силовой мобильной разведки.
Сегодня днем перед нашим выходом из Пскова мы с товарищами немного поговорили… Ну, в общем, провели обмен опытом. Просто удивительно, год вроде еще не сорок четвертый и не сорок пятый, а командиры уже вполне компетентны и все понимают. Скажу честно, это в основном их и только их победа, а мы тут сработали только как детонатор, инициировавший процесс.
Еще когда мы стояли под Москвой, Александр Михайлович Василевский шепотом и по секрету поделился словами Сталина, сказанными в тот момент, когда вождь прочел положенный ему на стол список возможных «гинденбургов» проходящих сейчас службу в РККА на разных должностях. Потому и Горбатов оказался на Северо-Западном фронте вместо Курочкина, и Черняховский на 2-й Ударной вместо Власова, и Говоров попал на Ленинградский фронт на полгода раньше. Кстати, Горбатов в наше время выше командарма так и не поднялся – слишком уж он был самостоятелен и резок на язык. Но тут он вместе с Говоровым – победоносные командующие фронтами, решившие главную задачу операции. А Сталин, что бы о нем ни говорили, уважает как раз именно тех, кто умеет добиваться реального результата.
Кстати, как говорит армейское «шу-шу-шу» про самого Александра Михайловича, маршал Шапошников уже после того, как выйдет из нашего госпиталя в Евпатории, станет начальником Академии Генштаба, а исполняющий его обязанности генерал-лейтенант Василевский будет окончательно утвержден в должности начальника ГШ. Скорее всего, это правильно. Теория – это его призвание.
Есть у Бориса Михайловича при всех его достоинствах один маленький недостаток, полностью отсутствующий у Василевского. Нельзя при планировании операции не учитывать наличие транспортных коммуникаций и личности исполнителей. Такие ошибки дорогого стоят. Война-то не на картах идет, а на местности, а местность – штука суровая, ошибок не прощает.
Загнали тогда 2-ю Ударную по уши в болота, где вместо путей снабжения – две тропки. Вот и получили в итоге Мясной бор и тысячи трупов. А тут еще Власов, не к ночи будь помянут.
А сейчас сменили Власова на Черняховского, сдвинули полосу наступления на двадцать километров к северу, оседлав железную дорогу, и вместо трагедии 2-й Ударной получили вполне успешное наступление.
После Луги, где нас, скорее всего, ждет 285-я охранная дивизия – если ее еще не сняли под Мгу или Любань, – мы пойдем на Гатчину А вот там уже начнутся настоящие танцы с саблями. Будем отсекать 50-й корпус от 28-го. Как сказал мой НШ, «пополам, потом еще раз пополам, потом еще… и так пока противник не будет тонко нашинкован» По дороге полюбуемся на то, что осталось от Сиверской и от штаба Линдеманна. Там, говорят, хорошо поработала наша авиация.
Все-таки сидит во мне диверсант. Старшие командиры противника в полосе моей операции должны быть или пленными, или мертвыми. Врожденный немецкий пиетет в отношении начальства и чинопочитание имеют свою обратную сторону в виде полной утраты инициативы при непредвиденном изменении обстановки и потере связи. До получения первого осмысленного приказа сверху нижестоящее командование будет находиться в полном ступоре. Ничего, нам так проще. Правда, получив накачку из Берлина, немецкие генералы начнут метаться как наскипидаренные, но как правило, к этому моменту уже ничего изменить нельзя. Вот так.
Сворачиваю карту и зеваю. Невыносимо хочется спать. Я заметил, что во время операций отсутствие нормального сна – это главная проблема. Времени в сутках катастрофически не хватает, и я все опасаюсь, что случится что-то важное как раз тогда, когда ты спишь. Вот и сейчас, пусть даже мы и на марше, но где-то впереди головной дозор уже мог столкнуться с немецким заслоном. Поднимаю глаза. Напротив меня так же героически сражается со сном, по-бабьи положив подбородок на ладони, Алена. По ней видно, что и она гордится мной, и любит, и немного жалеет. Как говорится, все сразу.
В груди становится горячо. Господи, все мы под тобой ходим! Впереди еще многие месяцы войны, хотя мы и будем изо всех сил стараться сделать ее как можно короче. Господи, если меня убьют, пусть у нее все будет хорошо!
4 марта 1942 года, 02:15. Станция Луга Майор осназа Сергей Александрович Рагуленко
В Лугу, где располагался штаб немецкой 285-й охранной дивизии, мы ворвались около двух часов ночи. К нашему счастью, укрепления на въезде в город были противопартизанскими – обычный блокпост фельджандармерии, сложенный из мешков с песком, усиленный двумя пулеметными гнездами. На этот раз без боя не обошлось. Немцы уже знали, что с юга к ним сегодня мог прийти только веселый полярный зверек, то есть мы. Едва головная машина приблизилась к немецкой заставе метров на сто, как оба пулемета блокпоста ударили по ней длинными очередями. Немного погодя к ним присоединился припаркованный чуть поодаль полугусеничный БТР. По броне моей командирской машины противно зацокали пули. Ну, если нас тут так встречают…
– Кандауров, – скомандовал я своему наводчику, – заткни их!
Старший сержант у меня мастер: два 100-мм осколочных снаряда – два разбитых вдребезги пулеметных гнезда. Правда, пылающий, как факел, БТР, который после первого нашего ответного выстрела попытался развернуться и удрать, это была уже не его работа. Следующая за нами машина приняла чуть влево, выйдя на встречную, и всадила немецкой жестяной коробке 100-мм осколочный снаряд в борт. Извращенцы. Там же броня такая, что со ста метров ее мосинка пробивает. А уж после нашего главного калибра… Кому-то довелось видеть консервную банку, по которой рубанули топором? Так вот, этот немецкий БТР был точь-в-точь как та консервная банка.
Но мы не поперли дальше парадным ходом. Кто так поступает, тот до Победы не доживет и Александерплац не увидит. Засядет в руинах блокпоста какой-нибудь арийский герой с противотанковой гранатой или «теллер» миной, и большего вам уже не надо.
Машины остановились метрах в двадцати от цели, за пределами дальности броска противотанковой гранаты, и матерящиеся парни в белых маскхалатах под прикрытием орудий и пулеметов попрыгали на снег – размять ноги.
Пара выстрелов в блокпост, короткая перестрелка, и путь дальше был свободен. Против регулярной армии, вооруженной артиллерией и минометами, годятся только траншеи полного профиля, и никаких баррикад. Основные потери фрицам нанес третий снаряд, тот самый, который раскурочил бронетранспортер. Его осколки хлестнули по героям рейха с обратной директрисы в незащищенные спины. Да и было там этих героев не больше отделения, и ни у кого из них противотанковых гранат и мин не нашлось.
Обидно, однако – зря, выходит, останавливались, но береженых и бог бережет. А нам надо двигаться дальше. Смотрю на карту – блокпост немцы устроили там, где дорога проходит меж двух озер и раздваивается – левый путь ведет прямо в центр города на железнодорожную станцию, а правый обходит Лугу по восточной окраине и снова соединяется с трассой на Гатчину километрах в пяти севернее станции.
Нам налево. Докладываю обстановку генералу и получаю добро. Пехоту на броню, в голову колонны становится приданный батальону Т-72. Подбить его из местного ПТО – это все равно, что подстрелить слона из мелкашки. Но отдаю на всякий случай приказ смотреть в оба и вперед. Наша артиллерийская стрельба наверняка уже переполошила весь немецкий курятник, и теперь те, кому положено, спешат навстречу, а остальные с визгом удирают в сторону Гатчины, и нам их уже не догнать.
Танк лобовой броней сворачивает в сторону обломков бронетранспортера, и вот мы снова идем дальше, готовые в любой момент вступить в бой. Но ничего пока не происходит.
У въезда в город на железнодорожном переезде через линию Луга – Новгород еще один блокпост, пара больших грузовиков и суета вокруг них. Мне это не нравится, и ради разнообразия я приказываю открыть по противнику огонь первыми, не дожидаясь, пока они изготовятся. Один из грузовиков вспыхивает, как факел, от второго немцы прыснули во все стороны, словно тараканы. А вот и ПТО – при ярком свете видно, что к грузовикам прицеплены две небольшие пушки, которые немцы сейчас лихорадочно отцепляют и пытаются развернуть в нашу сторону. А вот фиг вам! Очередь из автоматической пушки, следом несколько пулеметных, и уцелевшие фрицы начинают, отстреливаясь, отходить, бросая такой важный рубеж обороны, как железнодорожная насыпь.
Сборная солянка, что с них возьмешь: местные полицаи, пехота – небось, маршевая рота со станции, противотанкисты тоже сами по себе – переброшенные с фронта «на усиление» Читал я в мемуарах наших ветеранов, как в 1941 году немцы легко сбивали передовыми отрядами вот такие наши сборные заслоны. Сейчас происходило то же самое, только наоборот. Плюс на нашей стороне была родная земля, а значит, проводники из местных партизан, темное время суток и свирепствующий вовсю генерал Мороз.
Наши, в свою очередь заняв эту позицию, выпустили в небо несколько немецких же осветительных ракет, в изрядном количестве захваченных нами во Пскове, и немного постреляли отступающим фрицам в спину, в том числе не только из наших АК-74 и советских СВТ-40, но и из трофейных пулеметов МГ-34. В магниево-белом свете серое фельдграу на фоне снега – очень хорошая мишень, а били мои ребята прицельно, на выбор. Так что далеко не все немцы, отступившие с позиции, смогли укрыться между домами.
Вступив в город, я приказал десанту спешиться. Впереди техники я пустил веером пеший дозор из бойцов, пришедших с нами из XXI века. У них – спецподготовка, персональная связь, ПНВ и «ксюхи» с ПБС, что давало им дополнительный шанс в скоротечных ночных стычках на городских улицах. И поэтому хоть скорость нашего передвижения теперь значительно снизилась, но небольшие группы противника наши дозоры находили и уничтожали раньше, чем противник в свою очередь сам мог обнаружить их. А уже затем вперед двигались приданные танки и БМП…
Когда мы уже почти достигли городского вокзала и нам осталось пройти всего пару кварталов, вспыхнула заполошная пальба правее и чуть позади нас. Это второй батальон, обходящий город по объездной дороге, начал сбивать немецкие посты на восточной окраине Луги. Шума было предостаточно, растерянность от внезапного ночного нападения переросла в панику…
Скажу одно – штаб 285-й охранной дивизии мы застали в момент лихорадочной погрузки всего ценного на имеющийся в наличии транспорт.
Могу представить себе: я командир немецкой охранной дивизии, барон Вольфганг Мориц фон Плотто, и вдруг меня среди ночи будят и орут в ухо: «Герр генерал, русские в городе!» – или: «Русские танки прорвались!»
И тут следом пушечная стрельба из калибров, наводящих на мысль даже не о танках, а о чем-то размером с крейсер. И при этом большая часть дивизии не охраняет тыл, как ей это положено, а не спеша и со вкусом перемалывается в мясорубке под Любанью. Нужно добавить к этому растерянность от внезапного ночного нападения и от той скорости, с которой приближается стрельба. А потом лязг гусениц совсем рядом, орудийный выстрел, от которого вылетают стекла из окон, и русский танк-монстр, как картонки одну за другой давящий припаркованные у штаба легковые машины.
Немцы – прекрасные солдаты, но от неожиданности и непредвиденных действий противника они впадают в ступор, и вывести их из этого состояния можно только хорошим пинком. Генерал-лейтенант, лихорадочно застегивая мундир, с ужасом смотрел на перебегающих внизу русских солдат в белых зимних балахонах и на разбросанные на снегу тела немецких воинов. Начальник штаба дивизии подполковник Герхард фон Арнтзен выбил оконное стекло и открыл по русским солдатам огонь из МП-40. Затем был взрыв и темнота. Навсегда.
Но это, так сказать, лирика. Труп немецкого генерала в залитом кровью мундире мы нашли в развалинах его штаба, когда бой уже кончился. А от начальника его штаба осталась только фуражка с вышитой монограммой GA. Истинный ариец, блин, с автоматом решил повоевать против взвода наших орлов, поддержанного БМП-3.
Бригада ушла вперед, обойдя город по восточной объездной дороге. А наш батальон остался удерживать Лугу как важный узел коммуникаций. Ну и зачистка, само собой, вкупе с восстановлением советской власти.
Поставив нам эту задачу, генерал-майор добавил, что именно через нас может попробовать вырваться из окружения на соединение с главными силами испанская добровольческая «Голубая дивизия» и что товарищ Сталин будет очень доволен, если мы окончательно прищучим здесь этих «борцов с большевизмом» отправленных Франко в Россию… Очень многообещающее заявление – батальон против дивизии. Хотя где наша не пропадала. Пусть эти испанцы дадут мне пару дней на подготовку, и тогда еще надо посмотреть, кто кого. А быстрее у них и не получится, потому что пешим порядком от Новгорода к Луге – это налегке два-три дня. А если с обозом, то и все четыре-пять. Да еще кавалеристы Белова у испанцев на хвосте повиснут. Людей бы еще подбросили, окопы копать, но думаю, что так и так успеем! Или я не майор Слон?
4 марта 1942 года, ночь. Станция Луга Сергеева Дарья Васильевна, 22 года, воспитатель детского дома
Мамочки родные, страшно-то как! Сама я уже устала бояться, но детишки плачут тихо-тихо. Прижались, как птенчики, друг к другу от холода, а мне снова становится страшно. Все мы уже, считайте, что мертвые. Наши на фронте снова начали наступление, у фашистов большие потери, и для их госпиталя нужна кровь, детская кровь. Так хочется жить, а еще больше хочется, чтобы жили эти детишки. Проклятые фашисты! Проклятые немцы! Сколько они людей уже убили и все им мало! А деток отбирали специально, все белокурые и синеглазые – «арийская кровь» говорят.
В вагоне темно, только чуть тлеют угли в буржуйке. Холодно. Второй день вагон стоит на станции Луга. От пожилого немецкого солдата, который вчера вечером приносил нам еду и немного говорил по-русски, я узнала, что наши прорвали фронт под Старой Руссой и освободили Псков. По нему было видно, что этот немец был сильно напуган.
– Фройлян Дарья, – сказал он, беспокойно оглядываясь, – наша армия окружена, ваши войска взяли Псков и Дно. Я простой солдат, фройлян, и воевал с вами еще в ту войну. Фройлян Дарья, я… – в этот момент позади него раздались чьи-то шаги, и немец, умолкнув, быстро сунул мне ведро с жидким супом и мешок с несколькими буханками черного хлеба. Дверь вагона-теплушки захлопнулась. Через тонкое дерево было слышно, как подошел еще один немец. Я затихла, стараясь не дышать. В школе по немецкому языку у меня было только «хорошо» и «отлично» Живой разговор, конечно, отличается от того, что нам преподавали, но немцев я все-таки понимала…
– Дай закурить, Курт, – сказал подошедший. – Ты должен мне еще две сигареты.
– Помню, Франц, – отозвался немец, который со мной разговаривал, – Держи пока одну. Давай скорее, пока Ворчун не видит.
Было слышно, как чиркнула и зажглась спичка.
– О чем ты болтал с этой русской, Курт? – спросил Франц, очевидно сделав одну или две затяжки. – Неужели договорился с ней по-доброму? У меня давно не было женщины, так, может, ты и за меня замолвишь словечко? У меня есть одна надежно припрятанная железная корова…
– Заткнись, Франц, – беззлобно ответил Курт. – Эта русская девочка так похожа на мою Лотхен…
– А ты у нас сентиментален, – засмеялся немец, которого звали Францем, – хотя, может, ты и прав. Многие местные больше похожи на истинных арийцев, чем некоторые наши – например, этот засранец Петер.
– Да ну его, – ответил тот, которого звали Куртом, – лучше скажи, что нам сегодня сорока на хвосте принесла?
– Плохи наши дела, Курт, – Франц сплюнул, – прибежали наши, те, что успели унести ноги из Пскова. Сейчас этих парней допрашивают в ГФП, но наболтать всякого они успели…
– Ну, – нетерпеливо переспросил Курт.
Ответ Франца последовал так тихо, что я едва расслышала:
– В Пскове не просто русские, Курт. В Пскове их танковый осназ. Это тот самый, который расколошматил 11-ю армию, а потом мимоходом раздавил кампф-группу быстроходного Гейнца. Начальство в панике, пакует чемоданы…
– Откуда они там взялись? – удивленно спросил Курт.
– А черт их знает! Парни говорят, что эти проклятые русские просто появились из темноты перед самым рассветом. Кто не успел убежать – был тут же убит. Это уже не те деревенские увальни, с которыми мы имели дело летом, – Франц сплюнул. – Ну ладно, пошли, а то Ворчун Шульц опять разорется.
Лейтенант говорит, что у командования уже есть приказ – завтра утром расстрелять всех пленных и заложников, поджечь город и отступать на север к основным силам. Против русских танков мы тут не продержимся и получаса. Так что я думаю, что зря все-таки мы принесли еду этим русским. Все равно утром их расстреляют…
– Это же дети, Франц, – ответил Курт.
Честно говоря, этот пожилой дядечка нравился мне все больше и больше, несмотря на то что он был немец.
– Это унтерменши! – убежденно сказал Франц. – Ты думаешь, что они принесут еду твоим детям, если и в самом деле когда-нибудь ворвутся в рейх, как об этом кричит их пропаганда?
Что ответил Курт, я уже не слышала, потому что, подобрав свои ведра, немцы пошли дальше вдоль вагонов, и их голоса уже не были слышны.
Я села на пол. Зачем я их подслушивала? Не знаю, наверное, просто женское любопытство и желание узнать хоть что-нибудь. Ведь немцы старались держать нас в полном неведении… Теперь я знала, что жить нам оставалось всего лишь до утра. Надежды, что придут наши и спасут, у нас не было никакой. Но комсомолка не должна предаваться отчаянию. До утра еще было время, а значит, оставалась и надежда…
Я собрала вокруг себя плачущих детей, как могла, успокоила их. Прижавшись друг к другу, мы постарались уснуть. Хорошо, что они не понимали того, о чем разговаривали немцы.
Проснулись мы глубокой ночью. Где-то совсем рядом шел бой. Стреляли не только из винтовок и пулеметов, но и из пушек, причем близко. При каждом таком выстреле старый вагон вздрагивал, и с потолка сыпалась какая-то труха. Случилось невероятное – нас вот-вот должны были освободить. И было бы совсем обидно погибнуть за минуту до спасения. Бабушка, темный человек, говорила, что Бог помогает тому, кто сам стремится себе помочь.
– Мамочки! – взвизгнула я. – Дети, быстро на пол, под нары!
Едва только мы растянулись на холодных досках, как по вагону простучала пулеметная очередь – будто палкой провели по забору. Потом еще раз, и еще. Пули крошили доски примерно на уровне моего пояса. Если бы мы не легли на пол…
Взрыв снаряда где-то совсем рядом… Вагон качнуло, и мы услышали жуткий нечеловеческий вопль умирающего человека. Топот ног, ругань по-немецки, и где-то уже совсем неподалеку шум моторов и пулеметные очереди.
Теперь пули летели вдоль вагона и значительно ниже. Я лежала, сжав зубы, и молча просила Бога, в которого я никогда не верила: «Только бы никого не задело, Господи, только бы никого не задело. Прошу Тебя – они же еще дети, Ты же их почти спас. Господи, ну еще немножко…»
Прогремел еще один выстрел из пушки, еще один разрыв снаряда, теперь уже не у нашего вагона, а значительно дальше. Немцы отступали, только слышно было, как где-то совсем рядом стонет умирающий.
Теперь выстрелы и топот ног с другой стороны. Мимо нашего вагона проехал танк… Еще один выстрел из пушки, только теперь кажется, что прямо над самым ухом. Вагон вздрагивает, сверху опять сыплется всякая дрянь. И вдруг, к моему удивлению, внезапно наступает тишина.
Неужели бой закончен и мы живы? Мотор танка работает где-то рядом, и я слышу, что кто-то совсем близко говорит по-русски…
Вскакиваю, бегу к двери и начинаю отчаянно колотить в нее кулаками и ногами:
– Товарищи, родненькие, выпустите нас, пожалуйста! Мы наши, русские, советские, выпустите нас!
Я стояла, кричала, колотила, снова кричала и снова колотила, пока наконец дверь со скрипом не сдвинулась в сторону, и я от неожиданности чуть не упала наружу. В глаза мне ударил яркий электрический луч, а в затхлую духоту вагона ворвался свежий морозный воздух.
Я зажмурилась и только повторяла:
– Товарищи, миленькие, тут дети, дети тут, пожалуйста, миленькие, товарищи…
– Да поняли мы уже, поняли, – пробасил чей-то голос, – не немцы, чай. Давай их сюда, – и тут же, похоже, куда-то в сторону: – Товарищ лейтенант, здесь дети в вагоне, санинструктора позовите.
Открыв глаза, я увидела… Ужас! Лица солдат, столпившихся у вагона, были размалеваны косыми черными полосами. С непривычки на них было страшно смотреть. Прямо черти какие-то, вырвавшиеся прямиком из пекла.
А еще мне показалось, что все они были буквально увешаны оружием с ног до головы. Но на их шапках я увидела красные звездочки, а значит, несмотря на устрашающий вид, это были свои. На перроне валялись убитые немцы, и это было хорошо. Они хотели убить невинных детишек и меня саму, а теперь уже никому не причинят зла.
Так вот ты какой – ужасный осназ, подумала я, подавая из вагона детишек, одного за другим, вниз, в руки наших солдат. По моим щекам текли слезы, и я никак не могла остановиться. Но это было не стыдно, ведь я же женщина, мне можно и поплакать…
4 марта 1942 года, утро. Станция Луга
Сергеева Дарья Васильевна, 22 года, воспитатель детского дома
Ну, вот и кончились мои страдания. Бойцы, которые спасли меня и моих деток от верной смерти, действительно оказались из механизированной бригады особого назначения, подчиненной лично товарищу Сталину. Молодые, крепкие парни, вооруженные до зубов и видевшие на войне всякое, приняли меня и моих детишек как родных. Говорят, что люди на войне черствеют. Это неправда, наш советский боец наоборот – становится еще более чутким ко всем слабым и беззащитным. Надо было видеть, как осторожно бойцы брали на руки самых маленьких, как они боялись их уронить или сделать нечаянно больно. И как в ответ детки доверчиво прижимались к своим спасителям. Одно лишь слово «наши» заставило оттаять маленькие сердца.
Нам выделили протопленное еще немцами помещение начальника станции, где я и мои детки смогли наконец согреться, туда же бойцы принесли чистых, не завшивленных матрасов из немецкой караулки. После того как детей накормили – правда, еды для начала им дали немного, после длительной голодовки это опасно, – их уложили спать. Впервые с момента нашего пленения детки заснули спокойно, не голодные, в тепле и под защитой наших бойцов. Развязав платок, прикорнула рядом и я, тут же провалившись в глубокий черный сон без сновидений.
Но поспать от души мне так и не пришлось. Под утро меня разбудил боец осназа, красноармеец или командир, не знаю. Ну, не разбираюсь я в их званиях. Подождав, пока я окончательно проснусь, этот товарищ сказал, что со мной хочет побеседовать начальство. Помню, что как раз в это время в той стороне, где Ленинград, началась сильная артиллерийская стрельба.
Идти, правда, пришлось совсем недалеко. Рядом со зданием вокзала стояла большая машина, вроде грузовая, а на самом деле как дом на колесах. У машины стоял часовой, но когда мой провожатый сказал ему несколько слов, тот пропустил меня внутрь без проволочек.
В кузове машины, похожем на маленькую комнату, сидели два командира. Один из них сразу мне понравился, высокий и чернобровый. Улыбнувшись и подмигнув, он назвался бригадным комиссаром Леонидом Ильичом Брежневым. Второй, хмурый, сильно уставший, чернявый, похожий больше не на русского, а на кавказца, сказал, что он старший майор госбезопасности Иса Георгиевич Санаев.
Посмотрев на меня, он сказал, чтобы я ничего не боялась и говорила ему все как есть. Потом товарищи командиры начали задавать мне вопросы. Их интересовало то, как жили детки в немецком лагере под Вырицей. Оказывается, товарищ Сталин отдал приказ – тщательно документировать все зверства, которые творили и творят на нашей земле фашистские нелюди. Это, чтобы потом, после Победы, судить всех виновных судом народа и покарать их строго и справедливо.
Прикрыв глаза, я начала вспоминать все, что с нами было, и рассказывать товарищам командирам. Сначала про то, как летом 1941 года наш детский дом пытался уехать в Ленинград из-под Пскова, но по дороге пассажирский состав разбомбили в районе Луги. Часть детей погибли, а оставшихся в живых красноармейцы посадили на полуторки, которые шли в Ленинград.
Но далеко нам уехать не удалось. Где-то в районе Вырицы 30 августа 1941 года нас догнали немецкие мотоциклисты. Они расстреляли наши полуторки, убив больше половины ехавших в них детишек. Оставшиеся в живых разбежались по кустам. После того как немцы уехали, я собрала тех, кто уцелел, и повела дальше пешком.
Нас поймали через два дня. Немцы к тому времени уже заняли все деревни и поселки вокруг. Их патрули отлавливали детей, запирали их на ночь в сараи, а днем выводили к железной дороге и заставляли сидеть на насыпи, когда по рельсам шли поезда с горючим и боеприпасами. Это они делали для того, чтобы наши самолеты не бомбили немецкие составы. Тех, кто пытался сбежать, немцы избивали палками, а некоторых детишек постарше расстреляли.
Потом, когда уже стало холодно и дети начали замерзать, сидя на насыпи, немцы отправили всех уцелевших в детский концентрационный лагерь. Он находился в бывшем доме отдыха на берегу реки Оредеж. Большой двухэтажный каменный дом превратили в жилой барак, а рядом, в деревянном коттедже жили немцы и комендант лагеря.
– И что же вы там делали, Даша? – спросил у меня комиссар Брежнев, давно уже переставший улыбаться и с трудом сдерживая себя слушавший мой рассказ. – Просто жили?
– Если бы, – мне стало даже смешно, хотя при воспоминании о тех днях у меня сердце кровью обливалось. – У немцев просто так не посидишь. Для начала они нас всех остригли наголо и поместили в бараки, где были старые ржавые железные койки с какими-то бумажными матрацами, без подушек и без одеял. А потом нам сказали, что мы должны работать, если хотим жить.
– И где вас заставляли работать? – хриплым, простуженным голосом спросил меня Иса Санаев.
– Ну, где прикажут, там и работали, – ответила я. – Из лагеря нам выходить запрещалось. На работу нас гоняли под конвоем. Дети старше десяти лет должны были работать под надзором немецких солдат: в овощехранилище, в лесу – где прикажут.
К обеду всех нас приводили в лагерь. Мы усаживались за длинные деревянные столы. Три раза в день нам выдавали турнепсовую похлебку, едва подбеленную мукой, иногда с кусочком протухшей конины.
Детки быстро научились сначала съедать жидкость – это было первое, потом гущу – это было второе. А на третье они сосали маленький кусочек хлебца как конфету. Все были голодными, но надо было идти на работу, потому что если не выполнишь определенную норму, то тебя лишат пайки.
– А если кто-то все же не выходил на работу? – спросил комиссар Брежнев. Он сидел за столом с окаменевшим лицом, и было видно, как по его щекам ходили желваки.
– Отказы от работы принимались за саботаж против германского правительства. Норму должен выполнять каждый рабочий. Не исполняющий норму будет привлечен на более длительную работу, обложен штрафом или арестован, так говорил нам комендант лагеря, – ответила я.
– А как вас наказывали? – спросил меня старший майор Санаев.
– По-разному, – сказала я, – чаще всего били плеткой и сажали в бункер. – Заметив вопросительный взгляд комиссара Брежнева, я добавила: – Это такой погреб в бараке, где всегда было холодно и спать приходилось на голой земле.
– Даша, а тебе приходилось попадать в этот бункер? – спросил меня комиссар.
– Да было один раз, – ответила я ему. – Помню, как работая на картошке, мы решили взять несколько картофелин для малышей. Когда возвращались мимо немецкой комендатуры, несколько немцев вышли и стали нас обыскивать. За украденную картошку нас и отправили в холодный бункер. Помню тот ужас, когда мы ожидали, что с нами теперь будет, думали, что самое худшее. Но вскоре нас выпустили и погнали на работу, ведь наш труд был нужен германскому командованию.
А у самых маленьких немецкие врачи брали кровь для своих раненых офицеров. Я слышала, как они говорили между собой, что детская кровь самая лучшая. Приезжали они в лагерь раз в неделю, а если было много раненых – то и чаще. А детки были голодные, кровь плохо у них шла, и врачи за это давали им пощечины… Как раз из-за крови меня с детишками и хотели отправить в Смоленск, немцы говорили, что ждут там большого советского наступления и что будет много раненых.
– А откуда ты это знаешь? – спросил меня товарищ старший майор.
– В школе у меня по немецкому были только пятерки, – ответила я, – а потом, сами понимаете, товарищ старший майор…
– Понимаю, – кивнул он и спросил: – А кто из немцев больше всех лютовал?
– Был там такой Бруно или Адольф – так его звали, имя у него двойное, – сказала я и тут же вспомнила перекошенное от злости лицо этого изверга. – Он ходил по лагерю, такой весь холеный, в пенсне и с кожаной плеткой, и, как стервятник, выискивал тех, кого можно было наказать за малейшее нарушение. Бруно-Адольф стегал плеткой даже самых маленьких деток и приговаривал при этом: «Швайн! Русиш швайн!»
Старший майор не спеша разложил передо мной несколько фотографий немцев и попросил меня посмотреть – нет ли среди них Бруно-Адольфа.
Я этого гада сразу узнала. Ткнула в фотографию пальцем и сказала:
– Вот он, товарищ старший майор, я его морду на всю жизнь запомнила.
А потом я спросила:
– Товарищ старший майор, а вы его найдете?
– Уже до нас нашли, девочка, – недовольно буркнул Санаев, – пристрелили этого Бруно-Адольфа наши бойцы вот здесь совсем рядом, сегодня ночью. Хотел удрать на машине, но от наших ребят еще никто не уходил. Жаль, что так вышло, надо было за все злодейства публично повесить этого Бруно-Адольфа на первом же столбе.
– А еще была такая надзирательница, звали ее Вера – русская была, сволочь, – сказала я и покраснела. Ну, не люблю я ругаться вслух, а тут не выдержала. – Помню, как утро у нас начиналось с того, что по бараку бежит надзиратель Вера в черной форме с широким ремнем, осматривает постель, и кто провинился, того нещадно бьет плеткой. Некоторые детки, застудившие почки, писались по ночам. Но разве можно было их за это так избивать?
Когда эта Вера пробегала по бараку, все стояли вдоль стены, прижавшись, каждому из деток хотелось, наверное, врасти в эту стенку, скрыться в ней. Так все ее боялись, так было страшно. Некоторые прятались еще до обхода. Помню, как к Рождеству Вера всех заставляла учить на немецком языке песню о елочке «О, Танненбаум» а кто плохо запоминал, била плеткой.
И потом голодные детишки развлекали немецких солдат и офицеров, распевая эту песенку. А те гоготали и бросали им под ноги кусочки колбасы и сало. Им было смешно наблюдать, как бедные детки бросались на пол и совали в свои рты немецкие объедки.
Тут я не выдержала и расплакалась, как маленькая.
Товарищ Брежнев дал мне стакан воды и начал успокаивать:
– Даша, ты больше ничего уже не бойся. Немцев прогнали, и мы больше никогда вас им не отдадим. А всех виновных мы обязательно накажем. И эту сволочь Веру мы найдем. Она за все ответит.
– Товарищ Сергеева, – добавил старший майор, – вот распишись в протоколе. Мы записали все, что ты нам рассказала. А теперь, девочка, иди к своим деткам. Отдохни. А мы будем дальше освобождать нашу землю от таких вот Бруно-Адольфов и разных там Вер. Спасибо тебе за помощь и до свидания.
– Спасибо и вам, товарищ комиссар и товарищ старший майор, – сказала я. – Желаю вам дойти до Берлина и добить там фашистов, чтобы о них больше никогда и нигде слышно не было.
– Иди, иди, – махнул рукой старший майор и повернулся к комиссару: – Ты, Леня, только Бережному не говори о том, что Даша сейчас рассказала. А то он и так уже на пределе. Будет лютовать так, что эту самую проклятую Восемнадцатую армию всю здесь закопаем.
– Да знает он уже, Иса, – отмахнулся комиссар.
– Просто знать – это одно, Леня, – ответил старший майор, – а вот так, как рассказала Даша… Через душу – это совсем другое. Не знаю, не знаю.
Выйдя из машины, я поспешила к своим любимым деткам. Пусть пока они поспят, отдохнут и как можно быстрее забудут все то, что им пришлось пережить в немецком плену. Теперь все будет хорошо.
4 марта 1942 года, утро. Дорога Сиверская – Гатчина
На рассвете головные подразделения гвардейской механизированной бригады осназа сбили заслоны 18-й мотодивизии вермахта и, обойдя разгромленную два дня назад авиаударом железнодорожную станцию Сиверская, двинулись в направлении Гатчины. Впервые с начала войны и вермахту и РККА был продемонстрирован мастер-класс наступательной операции с использованием танков, мотопехоты, самоходной и реактивной артиллерии, БПЛА и систем радиоэлектронной борьбы.
Гатчина была выбрана целью удара не только потому, что там дислоцировался временный штаб 18-й армии – теперь им стал штаб 50-го армейского корпуса, но и потому, что этот узел коммуникаций в окрестностях Ленинграда служил фашистам главным логистическим узлом. Именно в Гатчине по большей части осуществлялась перевалка грузов из железнодорожных вагонов на автотранспорт, именно там, а не в Сиверской, находилось интендантское управление 18-й армии, и именно в окрестностях Гатчины располагались склады армейского подчинения.
Главной особенностью построения оборонительных порядков немецких войск в окрестностях Ленинграда было то, что все их рубежи были ориентированы для обороны фронтом на север. О том, что противник может подойти с юга, до самого недавнего времени никто и не задумывался. Как и о том, что механизированная часть большевиков может за одну ночь пройти больше двухсот пятидесяти километров и с ходу вступить в бой. Теперь немцы уже знали, что может, но толку от этого знания для них было мало…
Когда в два часа ночи в штаб армии поступило паническое сообщение из Луги о прорыве в город крупной механизированной части, предпринимать что-то было уже поздно.
Конечно, генерал кавалерии Филипп Клеффель пытался предпринять отчаянные меры. Были срочно подняты по тревоге дислоцированные в окрестностях Сиверской батальон моторизованной пехоты и батарея 75-мм пушек из 18-й механизированной дивизии. Кстати, это было все, что оставалось в армейском резерве после потерь в предыдущих боях и растаскивания на заплатки командованием армии и вышестоящим начальством.
Этой, с позволения сказать, кампфгруппе был отдан запоздалый приказ занять позиции у деревни Выра, там, где дорога Луга – Гатчина пересекала речку Вырку. Успей они вовремя, возможно, немецкому командованию удалось бы выиграть час или два. Тем более что со стороны Гатчины к рубежу Вырки уже спешили подкрепления. Но реакция немецких генералов безнадежно запоздала. Механизированная бригада осназа передвигалась по дорогам вчетверо быстрее, чем механизированные соединения РККА, с которыми немцы имели дело прежде.
Когда немецкие солдаты еще грузились в деревне Межно в свои «бюссинги» первый танк бригады уже проследовал через Выру. Как говорится, поздно запирать конюшню, из которой уже украли лошадь. Ситуация для немцев получилась даже хуже, чем если бы они попытались укрепиться на месте или просто отступить.
Второй батальон мехбригады под командованием гвардии майора Франка, следовавший сразу за головным танковым дозором, у деревни Выра свернул направо и двинулся по дороге в сторону Сиверской. Русские и немцы неизбежно должны были столкнуться лоб в лоб.
Было около шести утра, по местным понятиям для марта еще глубокая ночь. Встречный ночной бой на узкой дороге – это страшно. Особенно в том случае, когда противник не выдает себя светом фар, поскольку пользуется приборами для ночного вождения. Сколько советских стрелковых полков и батальонов уничтожили таким образом танкисты германских панцерваффе!
Но в этот раз карта для немцев легла плохо. Майор Франк был заранее предупрежден, что по дороге навстречу ему движется противник. В тот момент над районом операции в воздухе находились два беспилотника бригады и один Су-33, работающий как высотный разведчик. Приближалась развязка трагедии всей 18-й армии.
В шесть часов семь минут утра на полдороги между Вырой и Межино, там, где дорога огибает холм, в полной темноте противники столкнулись, внезапно сойдясь на дистанции около пятидесяти метров. Командир немецкого батальона, дремавший в кабине водителя, успел увидеть лишь пульсирующее пламя на дульном срезе автоматической пушки. Спустя секунду несколько тридцатимиллиметровых осколочно-фугасных снарядов разорвали его машину на части.
Вторая БМП в колонне приняла вправо и очередью из автоматической пушки поразила грузовик, следующий за головным. А потом положила один 100-мм осколочно-фугасный снаряд в хвост колонны. На дороге вспыхнул еще один факел.
С этого момента начался форменный ад. Застигнутые врасплох немецкие водители, пытаясь развернуть свои машины, сталкивались, попадали под пушечные и пулеметные очереди, их сталкивали в кювет лобовой броней и давили гусеницами. Единственная пушка, которую расчет под командой не потерявшего голову фельдфебеля вручную попытался развернуть на дороге, была разбита очередью автоматической пушки.
Немецкие солдаты были опытными бойцами, прошедшими французскую кампанию и лето сорок первого года. Но сейчас против них играли ночь, внезапность нападения и превосходящая огневая и броневая мощь противника. Ведь истребляющие их БМП-3 по огневой мощи и броневой защите превосходили любой танк вермахта, существовавший в 1942 году. Если бы пехота смогла занять оборону, а артиллеристы успели бы развернуть свои орудия, то разговор мог получиться совсем иным, но… Советский командир, грамотно пользуясь более высокой подвижностью своего соединения, застал противника в самое неудобное для того время и в самом неудобном месте.
Вот так и делается победа, когда используя разные тактические приемы, своим войскам создаются все преимущества, а противнику не оставляют никакого шанса.
Не выдержав этого побоища, остатки немецкой пехоты обратились в бегство. Им нужно было перевалиться через кювет и со всех ног мчаться через поле к спасительному, близкому – всего метров пятьсот – лесу. Это был самый очевидный, но в то же время самый безнадежный путь. Зажглись фары БМП и трофейных полугусечных тягачей, в небо взлетели немецкие же осветительные ракеты, и солдаты вермахта в своих серых шинелях на фоне ослепительно-белого снега оказались живыми мишенями в этом тире.
Пулеметы ПКТ, «Печенег» и трофейные МГ-34, автоматические пушки БМП-3, автоматы АКС морских пехотинцев из XXI века и самозарядные винтовки СВТ-40 их коллег из 1942 года; минут десять сплошной прицельной стрельбы людьми, которые не были приучены тратить патроны попусту – одним словом, бойня.
А против них действовали маузеры Каг-98 и МР-40 унтеров и офицеров. Хорошая подсказка снайперам, или точнее, старшим стрелкам, которые в осназе были в каждом отделении. С автоматом? Размахивает руками и командует? Вали его, гада!
Короче, до леса не добежал никто. Батальон имел потери в виде одного убитого шальной пулей и пятерых раненых. Среди брошенного бегущими хлама были подобраны семь исправных пулеметов, десять пистолетов-пулеметов и четыре легких полевых 75-мм орудия LelG-18.
Сказать честно, комбата-2 просто душила жаба бросать вот так, в чистом поле, готовую к действию и исправную боевую технику, к которой к тому же имелись снаряды. Его смешанная русско-немецкая натура говорила, что кашу маслом не испортишь, а огневой мощи слишком много не бывает. И что прежде чем пусть в дело невосполнимые БМП-3, лучше сначала раскрыть врагу позиции трофейных пушек и лишь после исчерпания их возможностей выкладывать на стол козыря.
Жаба победила, причем с разгромным счетом. Ведь задачей второго батальона было, пройдя через Сиверский, выйти в район Вырицы и, заняв там оборону, не допустить контрудара со стороны частей 28-го немецкого армейского корпуса во фланг основным силам мехбригады, атакующим Гатчину. Через полчаса короткоствольные пушки-«окурки» были прицеплены к тягачам, десант был изгнан на крыши, а все свободные места в десантных отделениях загружены ящиками со снарядами. После чего батальон двинулся дальше, стремясь увеличенной скоростью наверстать упущенный график.
Тем временем основные силы бригады, легко сминая выставляемые против них заслоны, приближались к Гатчине. Временному командующему 18-й армией надо было решать – снимать ли дополнительные силы из-под Ленинграда, и в каком количестве.
Но времени ему на это не дали. Ровно в семь ноль пять, дивизион МСТА-С, развернувшийся у той самой деревни Выра, открыл огонь по цели на территории Гатчины, идентифицированной как штаб армии или штаб корпуса. А нефиг было собирать в одном месте все штабные машины и пищать оттуда морзянкой в десяток раций, да так, что слышно было аж в Москве.
Разведывательная аппаратура, висящая в контейнере под крылом Су-33, вообще все видит. Так что тщательнее надо, господа генералы, тщательнее. Когда в окрестностях штаба армии рвутся русские «чемоданы» командующему сразу становится не до стратегических построений, и он, если его еще не накрыло шальным фугасом, тут же стремится сменить позицию, перебравшись в более надежное место. При этом возникает определенное количество как потерь ценных штабных офицеров, так и нелюбимого немцами, но неизбежного бардака.
Пока все переберутся, расположатся, наладят связь, противник, если он не дурак, конечно же попробует изменить диспозицию в свою пользу. Положение усугубилось и тем, что спустя десять минут к налету артиллерии мехбригады осназа подключились орудия крейсеров Балтфлота, которые к утру 4 марта уже успели вернуться на свою якорную стоянку в Торговой гавани. На максимальной дальности они доставали центр Гатчины. Имевшие меньшую дальнобойность 12-дюймовки линкоров пока молчали. Их время придет позже.
4 марта 1942 года, утро. Ленинградский фронт. Окрестности Красного Села. Временный НП 42”й армии на высоте у поселка Дудергоф
Только что рассвело. Генерал-лейтенант Говоров через стереотрубу обозревал поле сражения, которое должно было начаться с минуты на минуту. В глубине немецкой обороны, за Гатчиной, там, где Киевское шоссе огибает поросшую лесом возвышенность, из-за леса у села Никольское в серое небо поднимались несколько столбов жирного черного дыма. У немцев там что-то горело, и горело хорошо. Потом из-за леса на Киевском шоссе появились герои дня…
– Раз, два, три, четыре, пять… – вполголоса считал генерал Говоров покрытые бело-зелеными пятнами приземистые коробочки. Одновременно с их появлением в окрестностях Большого Гатчинского дворца взметнулись в небо дымные султаны разрывов фугасных снарядов примерно шестидюймового калибра. Там, по достоверным данным разведки, в правом крыле на первом этаже располагался штаб 50-го армейского корпуса и временный штаб 18-й армии вермахта.
Две минуты спустя, почти на пределе дальности, по той же цели из Торговой Гавани отработали главным калибром крейсера Балтфлота. Надо было намекнуть немецким штабистам, что бессмысленно прятаться в подвал, а лучше попробовать сменить дислокацию. Все, скоротечная операция «Гатчина» началась.
Когда сутки назад генералу Говорову сообщили план этой операции, то он сначала посчитал ее откровенной авантюрой. Механизированная бригада, пусть и полного штата, атакует, по сути, целую армию… Но бригада Бережного подчинялась не Ленинградскому фронту, а напрямую Ставке, и у товарища Сталина на эту операцию были свои резоны. Тем более что Ленинградскому фронту для завершающего этапа по снятию блокады тоже были выделены дополнительные силы.
Из-под Москвы под Ленинград по «зеленой улице» уже были переброшены 157-я, 236-я стрелковые дивизии и 74-я бригада морской пехоты, ранее входившие в состав 44-й армии. Выгруженные в районе Красного Села, эти части должны были составить ударный кулак, с помощью которого будет нанесен удар навстречу прорывающейся к Ленинграду бригаде Бережного.
Вчера генерал выбрал время и съездил на станцию глянуть на выгружающееся пополнение. В основном это были уже обстрелянные, уверенные в себе бойцы, принимавшие участие сначала в Феодосийском десанте, а потом в уничтожении окруженной армии Клейста. Они собственными глазами видели, как сдаются окруженные немцы, и этот опыт стоил дорогого. Да и экипированы прибывшие были очень даже неплохо: теплые, не сковывающие движений «осназовские» бушлаты, поверх которых были надеты белые маскировочные чехлы. Такими же матерчатыми чехлами были обшиты каски, а вместо шапок-ушанок имелись вязаные круглые шапочки по типу лыжных, хорошо подходящие для ношения вместе со шлемом. Командиры своей экипировкой ничем не выделялись среди бойцов, если не считать кубари и шпалы в петлицах. Вооружены прибывшие были тоже по принципу «кашу маслом не испортишь»
Особо бросалось в глаза наличие двойного комплекта пулеметов во взводах, включая ДШК на новых треногих станках и имеющиеся в каждой роте взводные штурмовые группы, полностью вооруженные автоматами ППШ. Было видно, что для того, чтобы добить попавшего в капкан фашистского зверя, Ставка отдала Ленинградскому фронту лучшие части.
Сейчас вся эта сила, две дивизии и бригада, уже выдвинуты на исходные позиции для атаки в передовые окопы, где сменили утомленных полугодовой битвой за город Ленина и истощенных блокадой бойцов 42-й армии. Так что Ленинградскому фронту было чем ударить навстречу штурмующей Гатчину мехбригаде осназа. Осталось совсем немного.
Тем временем бой, за которым генерал Говоров наблюдал через стереотрубу, развивался по своим законам. Танки начали сходить с шоссе, развертываясь в боевой порядок, а на окраинах Гатчины, в районы поселка Большие Колпаны, куда и было нацелено острие ударной группировки, началось шевеление гитлеровцев, которые стали лихорадочно окапываться. Кроме того, с высоты НП было заметно оживление во второй линии окопов 121-й и 68-й пехотных дивизий противника. Немцы явно занимались своим любимым занятием – собирали сводные камфгруппы для отправки на угрожаемый участок. Бисмарк называл это «попытками настричь шерсти со своих яиц» но кто же из немцев сейчас помнит про Бисмарка. Он им и в Россию советовал не соваться ни в коем случае. И вот надо же, второй раз за полвека, и на те же грабли.
Когда от ударной группировки мехбригады, развернувшейся в боевой порядок, до немецких позиций у Больших Колпанов осталось всего километра два, от Никольского беглым огнем по немцам ударили самоходные 120-миллиметровые минометы. По крайней мере, генерал Говоров, посчитал минометами эти маленькие юркие машины с круто задранными вверх стволами. В том, что огонь по немцам ведется именно минами, тоже не было никаких сомнений. Уж больно характерная, почти отвесная, траектория падения снарядов. Говоров, кадровый артиллерист, в этом не сомневался. Только ни о чем подобном он никогда раньше не слыхал.
В огневом налете участвовали две батареи – двенадцать машин, и ад на недостроенных немецких позициях продолжался минут пятнадцать. За это время на поле боя трофейные полугусеничные тягачи на расстоянии примерно километра от немецкого переднего края сбросили десант и отступили в тыл, а танки с ходу начали бить прямой наводкой по каким-то только им известным целям. Немецкие солдаты стали покидать позиции и отходить в тыл…
И их можно было понять. На доблестных солдат вермахта неудержимо прут малоуязвимые для немецкого ПТО два десятка тяжелых танков КВ-1 и столько же средних Т-34. Причем все русские танки вооружены новыми длинноствольными пушками.
Но и это еще не все. Вместе с уже знакомыми немцам советскими танками вперед движутся еще какие-то неизвестные машины. Среди них были и такие монстры, рядом с которыми даже КВ кажутся недомерками. На перекресток у Больших Колпанов нацелилось не менее семидесяти советских танков разных типов и до тысячи человек пехоты. Пехоты, хорошо обученной и одетой в зимнюю маскировочную одежду. Надо очень сильно напрячь зрение, чтобы заметить отдельного бойца.
А еще ураганный обстрел из минометов и пушек, страшный вой мин, свист снарядов и грохот разрывов, переворачивающих небо и землю. Своя легкая артиллерия молчит, ибо на почти необорудованных позициях ей досталось не меньше, чем пехоте. Ржут раненые кони, задрала колесо в небо перевернутая пушка. Все тяжелые батареи при этом нацелены на Ленинград, и чтобы развернуть громоздкие орудия на сто восемьдесят градусов, для которых к тому же не было тягачей, нужно много времени, которого у немецких артиллеристов как раз и не было. Еще совсем немного, и советские танки, ворвавшись на огневые позиции, уничтожат их. Вот они неумолимо надвигаются железной стеной, и нет от них никакого спасения.
Неизвестно, кто первый из немецких солдат, вскочив, помчался в тыл, петляя, как заяц, но вскоре таких были уже десятки. От блокпоста фельджандармов на железнодорожном переезде в Малых Колпанах по беглецам ударил пулемет, чуть позже к нему присоединился второй. Попав меж двух огней, бегущие с поля боя немцы залегли, чтоб больше уже никогда не подняться. Смерть была со всех сторон. Часть беглецов попыталась отойти с шоссе вправо и укрыться в развалинах деревни. Нескольким из них посчастливилось, подняв руки, своевременно сдаться в плен, бормоча о том, что, дескать, когда-то они голосовали за коммунистов.
Тем временем минометный обстрел перекрестка прекратился, советские танки и мотострелки сблизились с немецкими позициями на критические двести метров, и самоходным минометам было уже пора менять позиции. Говоров понял, что еще несколько минут, и Бережной ворвется в Гатчину всем своим бронированным кулаком. Наступил тот момент, когда немецкое командование находится в достаточной степени на взводе, чтобы от отчаяния начать делать глупости. Ведь в вагонах на станции и пристанционных пакгаузах хранятся армейские запасы продовольствия, амуниции и боеприпасов, без которых немецкие солдаты превратятся в толпу голодных оборванцев. Смутить, сбить с толку и нанести разящий удар – сейчас или никогда.
– Георгий Федотович, – сказал Говоров стоящему рядом с ним командующему артиллерией Ленинградского фронта генерал-майору Одинцову, – пора. Давайте, как договаривались, с дымком.
Одинцов снял трубку полевого телефона, связывающего НП и штаб артиллерии.
– Иванов! Зрители в сборе, начинайте концерт, вариант «Сосна»
– Вас понял, товарищ генерал, вариант «Сосна» – ответил Иванов и отключился.
Подобно нервным импульсам, по телефонным проводам помчались команды, приводящие в действие сложный план артподготовки. Сведенная в единое целое артиллерия Ленинградского фронта разом выдохнула в первом залпе сотни снарядов, через несколько секунд обрушившихся на передний край противника. Даже крейсера отвлеклись от обстрела Большого Гатчинского дворца и окрестностей штаба армии, чтобы отсыпать «гостинцев» немецким воякам.
Среди снарядов, засыпавших немецкие позиции, каждый третий был дымовым. Вскоре между Пушкиным и Красным Селом расплылось бесформенное серое облако, скрывающее все происходящее там от глаз немецких наблюдателей. Кроме того, фронт тут установился совсем недавно – всего два дня назад, – и немцы еще не успели привести инженерные заграждения к своим обычным стандартам. Тут не было ни сплошных минных полей, ни линий проволочных заграждений и прочих фортификационных изысков. Они успели лишь отрыть первую и вторую линию траншей и оборудовать пулеметные гнезда. А пулемет – это альфа и омега пехотной обороны. Именно пулеметчики наносят наступающим цепям самое большое опустошение, прижимая атакующих к земле и заставляя устилать каждый метр поля боя своими телами. Но если пулеметчик не видит ни цели, ни местности, ни даже линии горизонта, то его эффективность резко падает.
Когда советская артиллерия перенесла огонь вглубь немецкой обороны, то немецкие солдаты, занявшие свои места в окопах, до рези в глазах вглядывались в серое дымное облако. Видимость в десять– двадцать метров – слишком малая для пулемета. На такой дистанции уже эффективны ручные гранаты и пистолеты-пулеметы штурмовых групп.
Немцы не знали, что сразу же после того, как немецкие позиции затянуло дымом, советские части разом поднялись из окопов и быстрым размашистым шагом, молча, без криков «ура» пения гимнов или стрельбы двинулись в сторону немецких позиций. Впереди шли штурмовые группы, за ними следом остальная пехота, выставившая перед собой токаревские самозарядки с примкнутыми штыками.
Противники увидели друг друга одновременно с расстояния тех самых пятнадцати метров. В немецкие окопы и в пулеметные гнезда градом полетели тяжелые «феньки» А отдельные выстрелы немецких карабинов утонули в безумном реве, где слилось все: и «ура» и «полундра» и самый забористый русский мат. Сразу после взрыва гранат первую траншею затопила людская волна. Пленных не брали, и даже успевший поднять руки немецкий солдат тут же падал, прошитый очередью из ППШ, проколотый штыком или с головой, раскроенной саперной лопаткой.
Бой сразу же переместился во вторую траншею. Часть подкреплений немцы уже успели отправить под Гатчину, но больше половины солдат, предназначенных для формирования кампфгрупп, были еще на месте.
Через полчаса генералу Говорову доложили, что в результате ожесточенного боя атакующие советские войска понесли потери, но полностью прорвали фронт противника. Почти не встречая сопротивления, 157-я стрелковая дивизия форсированным маршем продвигается в направлении Гатчины, где ведут бой на уничтожение вражеского гарнизона механизированные батальоны бригады Бережного.
Танковый батальон той же бригады обошел Гатчину по объездной дороге и сейчас движется по Киевскому шоссе навстречу авангарду 157-й дивизии. Сражение было выиграно, командование противника явно потеряло управление войсками и не предпринимало каких-либо осмысленных действий. Восемнадцатая армия вермахта, утратив штаб и интендантскую службу, прекратила свое существование как боевая организованная единица, превратившись в десятки окруженных и изолированных друг от друга групп, капитуляция которых была лишь вопросом времени.
Часть 3
Заря победы
5 марта 1942 года, вечер. Восточная Пруссия. Объект «Вольфшанце» Ставка фюрера на Восточном фронте
Присутствуют: рейхсканцлер Адольф Гитлер, рейхсмаршал Герман Геринг, глава ОКБ генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель, рейхсфюрер СС и командующий группой армий «Центр» Генрих Гиммлер, министр пропаганды Йозеф Геббельс
– Мой фюрер, – дрожащим от волнения голосом сказал Кейтель, – сегодня днем была окончательно потеряна связь с двадцать восьмым армейским корпусом. Последнее сообщение, полученное нами в час дня, гласило, что со стороны Гатчины к Ульяновке подходят русские тяжелые танки. Потом связь прервалась. Мы предполагаем, что генерал артиллерии Херберт Лох и его штаб геройски пали в бою за рейх. Никаких достоверных данных о том, что командование корпуса попало в плен, у нас нет.
– Кейтель, что это! Разгромлена еще одна моя армия, а вы говорите об этом так, будто потеряли на улице ваш кошелек, в котором пусто, как и в вашей голове! – Гитлер орал и брызгал слюной. – Как вы вообще могли пропустить очередное успешное наступление большевиков?! Как вообще такое могло случиться?! Еще три дня назад вы уверяли меня, что в недельный срок восстановите положение под Псковом. А теперь сообщаете, что большевики не только сняли осаду с Ленинграда, но и уничтожили две наших армии! Две армии ветеранов, прошедших Польшу, Францию, летне-осеннюю кампанию в России! Вы понимаете, чем нам грозят такие невосполнимые потери в солдатах и офицерах, уже имеющих боевой опыт? Молчите, Кейтель?! Вам нечего сказать! Сколько мы уже безвозвратно потеряли наших солдат с начала русской кампании?
– Примерно около миллиона солдат и офицеров, мой фюрер, – заметил Гиммлер, мрачно нахохлившийся за столом, словно сыч, – причем большая часть этих потерь пришлась на период с декабря прошлого года по настоящий момент.
Гитлер резко обернулся.
– Да, Генрих, ты прав, мы действительно понесли большие потери. Необъяснимо большие. Ты можешь что-либо еще сказать по этому вопросу? Ведь мы не просто терпим поражения – каждое наступление русских стоит нам одной, а то и двух армий!
Гиммлер, как талантливый актер, немного помолчал, подчеркивая драматизм ситуации.
– Мой фюрер, с контрнаступлением русских под Москвой мне уже все понятно. Там мы просто зарвались, как наши генералы, шагавшие победным маршем на Париж в ту войну. Как и французы в четырнадцатом, русские подтянули последние резервы и начали контрнаступление, отбросив наши войска примерно на столько же – на сто километров. Не нужно было тогда рваться к Москве из последних сил, и все было бы нормально.
Мы, немцы, всегда побеждали, опираясь на тщательную подготовку и точный расчет. Войска в обороне в землянках и блиндажах куда лучше переносят холод, чем те же солдаты, находящиеся в чистом поле. Лично побывав на Восточном фронте, я понял, что такое Россия и как жестока и беспощадна к нам, немцам, эта суровая холодная земля. Немецкие солдаты, сражающиеся там за будущее нашего рейха – настоящие герои.
– Продолжайте, Генрих, – кивнул Гитлер, – а вы, Йозеф, слушайте внимательно. Ведь именно вам придется объяснять германскому народу, как и почему так обгадились их генералы.
– Мой фюрер, – сказал Гиммлер, – я не армейский офицер и не имею опыта командования войсками. Поэтому как только я был назначен командующим группой армий «Центр» то сразу начал подбирать себе нужных специалистов. Разумеется, мой фюрер, все офицеры, привлеченные мною для сотрудничества, являются стопроцентными арийцами и преданными идее национал-социализма членами партии. При этом все они начали свою службу с нижних чинов и понимали то, что не всегда понимали титулованные ничтожества, кичащиеся своим происхождением. Сказать честно, мне не хотелось разделить судьбу Манштейна, Клейста или несчастного Гота.
– Почему вы называете его несчастным, Генрих? – заинтересованно спросил Гитлер.
– Его нет ни у нас, ни у русских, это уже известно точно, – ответил Гиммлер. – Также известно, что штаб семнадцатой армии был застигнут врасплох и полностью уничтожен в скоротечном ночном бою механизированной бригадой генерала Бережного. У этого большевика просто безумная страсть к нашим генералам.
Начиная свои операции, он в первую очередь стремится тем или иным способом уничтожить или взять в плен наших командующих и тем самым нарушить управление войсками. Но сейчас разговор не об этом…
– А о чем же, Генрих? – нервно переспросил Гитлер.
– Мой фюрер, – сказал Гиммлер, – отчаявшись искать причину поражений в наших собственных генералах, я решил обратить внимание на русских. Конечно, следственная комиссия, выявляющая случаи измены, разгильдяйства, халатности и непрофессионализма в рядах нашего армейского командования, продолжает свою работу. Но этой рутиной я попросил заняться партайгеноссе Мюллера. Тем более что большая часть следственных бригад и так состоит из его людей.
Если заговор генералов существует, то люди Мюллера его выявят, по крупинкам просеяв ту кучу навоза, которую представляет собой наш прославленный генералитет. Меня же в первую очередь интересовал вопрос, который вы, мой фюрер, только что задали генерал-фельдмаршалу Кейтелю. Почему русские, совершенно не блиставшие в ходе летне-осенней кампании тысяча девятьсот сорок первого года, вдруг, совершенно неожиданно для нас, начали побеждать с таким разгромным счетом…
– Ну, и к чему пришли эти ваши расово чистые специалисты? – спросил Гитлер, нервно меряя шагами кабинет. – Генрих, вы же понимаете, что для рейха ответ на этот вопрос может быть жизненно важен.
– Поражение под Москвой было вполне объяснимо, – сказал Гиммлер, – как я уже говорил, моя следственная бригада сделала вывод, что мы просто зарвались. Но вот потом начались события, необъяснимые с точки зрения материалистических взглядов на окружающий мир.
– Что вы имеете в виду, Генрих? – встрепенулся Гитлер.
– Два месяца назад, вечером четвертого января, – мрачно начал Гиммлер, – наша воздушная разведка засекла в Черном море авианосец под Андреевским флагом. Связь с разведчиком почти немедленно прервалась. Все дальнейшие невероятные события, которые можно было задокументировать, детально изложены в докладе, находящемся этой папке.
Могу сказать лишь одно: ни один из кораблей так называемой эскадры Ларионова не был построен ни на одной верфи мира. Этого мира. Американская версия продержалась дольше всего, но совсем недавно и оттуда были получены совершенно достоверные сведения, что ничего подобного на верфях США не строилось.
Мой фюрер, невозможно скрыть постройку авианосца трехсотметровой длины, особенно в Америке, где из-за продажной и болтливой прессы все и все знают обо всех. Это было бы нонсенсом.
Но самое главное не в кораблях, а их боевых возможностях. Исходя из опыта летчиков люфтваффе, которые несколько раз пытались атаковать эту эскадру и в базе, и в походе, можно сказать, что если бы в Перл-Харборе седьмого января вместо эскадры Киммеля находилась бы эскадра Ларионова, то адмиралу Нагумо пришел бы конец. Американцы же таких сверхвозможностей не демонстрируют, даже когда речь идет об их жизни и смерти.
И так во всем, начиная с самолетов, демонстрирующих удивительную скорость, дальность полета и огневую мощь, и кончая неуязвимыми для нашего ПТО тяжелыми танками. Но это все, что называется, железо. Прошлым летом мы разгромили большевиков, даже несмотря на то, что в их распоряжении уже были тяжелые неуязвимые для нас танки типа КВ и Т-34, которые ведомство Канариса, между прочим, преступно прозевало.
На стороне вермахта были боевой опыт, тщательное планирование и организация операций, высокий воинский дух и уверенность в победе. В то время как противник был растерян, дезорганизован и откровенно слаб духом. Доказательством тому являлись миллионы русских, находящихся сейчас в нашем плену. Меня интересовало – стали ли русские после четвертого января воевать по-другому? Ответ, который дала моя комиссия, был однозначным: да, стали!
Гиммлер перевел дух.
– Мой фюрер, самые большие чудеса показывает все та же механизированная бригада Бережного. Их тактика не просто копирует немецкую, в ней есть нечто, что делает ее на голову лучше нас. Но дело не только в тактике, которой у большевиков не было еще совсем недавно, и даже не в начавшейся в самых верхах большевистского руководства перетасовке генералов.
Собрав воедино все факты, я обратился в Анненербе за разъяснением. Ответ был довольно пространным, но трактуемым однозначно. В данном случае мы имеем дело с пришельцами извне, не настолько чуждыми нам, как уэллсовские марсиане, но все-таки во многом иными, чем обыкновенные русские. Также есть сведения, что об этом факте кое-что знают и в Лондоне и в Вашингтоне. По нашим сведениям, британский Боров скончался от удара как раз в тот самый момент, когда начальник СИС делал ему доклад по все той же эскадре адмирала Ларионова…
– Говорите яснее, Генрих, – обеспокоенно сказал Гитлер, – я вас не понимаю.
– Мой фюрер, – бесстрастно сказал Гиммлер, – адмирал Ларионов, генерал Бережной, а также все их офицеры, солдаты, матросы, корабли, самолеты, танки, боевые машины для перевозки пехоты и все прочее – все они пришли в наш мир из будущего. В этом будущем нет Третьего рейха. Он был разгромлен, смят, уничтожен, повергнут в прах союзом Советской России, Великобритании и США, и русские считают себя главными победителями в той войне. Именно этот дух грядущей победы, который сейчас так стремительно утрачивает вермахт, есть у каждого русского, который хотя бы раз соприкоснулся с пришельцами. Не заметить это могут только слепцы. Мой фюрер, Сталин уже заранее знает, что победит, и теперь со всем своим азиатским коварством будет играть с нами, как кот с мышью. Жестоко и неумолимо он будет загонять нас в угол, из которого нам уже не будет выхода. Мой фюрер, мы должны или найти какое-то гениальное решение, или опять уйти в небытие…
Гиммлер закончил говорить, и наступила гробовая тишина. У всех присутствующих появилось чувство, что перед ними разверзлась бездонная пропасть. Путь, которым они так уверенно шли за фюрером, вел их прямиком в ад. За своим столиком тихонько попискивала стенографистка. Особенно неуютно было Кейтелю, который, в отличие от молодой девушки, понимал, что он-то совершенно точно может не дожить до конца Третьего рейха. Так сказать, в целях сохранения государственной тайны.
– Генрих, вы абсолютно уверены в том, что сейчас сказали? – нервно спросил Гитлер, когда прошел первый шок.
– Мой фюрер, – спокойно ответил Гиммлер, – стопроцентную гарантию дать невозможно. Но это единственная версия, более или менее разумно объясняющая все происходящее. В версию большевиков о том, что они втайне от всех обогнали все мировые державы по уровню техники, я просто не верю.
– Генрих, а как же их новые танки Т-34 и КВ? – взвился Гитлер. – Они тоже ведь были сделаны втайне от всего мира, и наша разведка их прозевала.
– Мой фюрер, – сказал Гиммлер, – эти танки – совершенно другой случай. В них гениальные технические находки сочетаются с низкой общей культурой проектирования и производства, что влечет за собой крайне низкую надежность и живучесть русской техники.
В начале кампании много новых русских танков оказались брошенными из-за массовых технических неисправностей и элементарных поломок, говорящих как о крайне низком техническом уровне производства, так и недостаточной грамотности механиков-водителей. По этому поводу у меня есть заключение инженеров фирмы Порше, исследовавших захваченные нами образцы.
С бригадой же генерала Бережного все совершенно иначе. Его совершенная с нашей точки зрения техника не ломается. По крайней мере, нами не были зафиксированы такие случаи. Хотя, по заключению комиссии, состоявшей из опытных офицеров панцерваффе, одна установка на средний танк длинноствольной пушки калибром в десять сантиметров должна была повлечь за собой множество пока еще не решенных проблем. А ведь в этой бригаде есть танки с пушкой калибром в двенадцать сантиметров. Такое для нас вообще удивительно! Непонятен и смысл такого авангардизма, когда, по мнению все тех же офицеров, для решения любых разумных задач в современных условиях хватило бы пушки калибром в семь с половиной сантиметров, или в крайнем случае – восемь-восемь.
– И к какому же выводу пришли эти ваши специалисты? – спросил Гитлер.
– Мой фюрер, – сказал Гиммлер, – вывод может быть только один – они там все такие. Наши офицеры опасаются, что это понимание войны пришельцы будут внушать местным большевикам. Это же касается авиации и флота, только в значительно большей степени. Например, конструкторы Вилли Мессершмитта, занимающиеся у нас в Германии реактивными истребителями, говорят, что самолеты пришельцев демонстрируют недоступный для нас сейчас технический уровень, примерно соответствующий будущему тысячелетию.
– Хорошо, Генрих, – Гитлер устало опустился в кресло, – вы меня убедили. Скажите, что мы должны сделать, чтобы победить в этой невыносимо тяжелой борьбе с большевизмом? То, что вам удалось узнать, только увеличивает нашу ответственность за будущее немецкого народа. Большевики, получившие в свои руки такую мощь, не остановятся ни перед чем, чтобы превратить в развалины всю Европу. Будущее цивилизации в наших руках.
Гитлер презрительно посмотрел на Кейтеля:
– Не стойте, как болван, фельдмаршал, партайгеноссе Гиммлер только что подтвердил вашу невиновность. Наконец выдохните и, будьте любезны, принесите мне воды.
– Ну, Генрих, – Гитлер снова посмотрел на Гиммлера, – скажи мне – мы можем что-нибудь предпринять, или сопротивление бессмысленно?
– Мой фюрер, – ответил Гиммлер, протирая платком пенсне, – как я уже говорил, у большевиков крайне слабая промышленная база и мало хороших инженеров. Поэтому мы надеемся, что они не сумеют в полной мере воспользоваться достижениями своих потомков. Для этого им понадобится не меньше десяти лет. Десятком танков и самолетов, какими бы совершенными они ни были, войну не выиграть…
– Генрих! – взвизгнул Гитлер. – Вы же сами сказали, что один раз они выиграли эту войну с Германией без всяких подсказок извне. Что может помешать проделать им это еще один раз?
– Мой фюрер, – ответил Гиммлер, – по некоторым имеющимся у нас сведениям, англосаксы ударили Германии в спину, высадив во Франции несметные армии с Британских островов. Германия, как и в ту войну, была вынуждена сражаться на два, или даже три фронта. В первую очередь мы любой ценой должны предотвратить такое развитие событий… Если мы будем уверены, что не получим удар в спину, то сможем, объединив против угрозы большевизма силы всей Европы, полностью сосредоточиться на борьбе с Советами.
– Что вы имеете в виду, Генрих? – встрепенулся Гитлер. – Вы же знаете, что у нас не хватит сил, сражаясь с большевиками на Востоке, одновременно провести десантную операцию против Англии.
– Мой фюрер, – ответил Гиммлер, – я думаю, что нам и не потребуется там высаживаться. После весьма своевременной смерти Черчилля британское правительство ослабло духом. Я предлагаю объявить англосаксов арийским народом и, используя влияние наших сторонников, вернуть на трон вашего доброго друга, бывшего короля Англии Эдуарда VIII, сделать премьером одного из наших многочисленных почитателей и, наконец, склонить Англию к выходу из войны и ее вступлению в Антикоминтерновский пакт. Еще раз повторяю, то, что было безумием в мае сорок первого года, становится абсолютно реальным сейчас, после смерти британского Борова. Мы же понимаем, что это настоящая трагедия, когда Германия и Великобритания, две арийские страны, вынуждены сражаться друг с другом за интересы московских жидобольшевиков и нью-йоркских плутократов.
– Хорошо, Генрих, – было видно, как Гитлер повеселел, – в какие сроки вы планируете осуществить эту… э-э-э-э… дипломатическую операцию?
– Поскольку определенные круги в Лондоне уже и так встревожены столь неожиданными успехами Сталина, то думаю, что к началу летней кампании на Восточном фронте нам уже нечего будет беспокоиться об ударе в спину и о бомбардировках наших промышленных центров. К тому моменту мы должны будем объединить вокруг себя всю Европу и, объявив священную войну против большевизма, погнать эти толпы недочеловеков в кровавую мясорубку Восточного фронта. В конце концов, у нас в лагерях сидит вся французская, голландская и бельгийская армии. Поставим их перед выбором – или расстрел, или Восточный фронт. В конце концов, даже такие солдаты лучше, чем никакие.
Гитлер пригладил растрепавшиеся волосы.
– Генрих, это замечательная идея! Возможно, что такой ход действительно спасет Германию. Дикие восточные варвары просто не выдержат натиска западной цивилизации и падут, несмотря на все их ужасные танки и самолеты. Но вот скажите, что нам делать с Америкой? Пока янки помогают русским, мы не можем спать спокойно.
Гиммлер вскинул голову блеснув стеклами пенсне.
– Мой фюрер, с Соединенными Штатами Америки все гораздо сложнее. Нападение Японии на Перл-Харбор привело их в такую ярость, что они не успокоятся, пока не вбомбят японцев обратно в средневековье. Франклин Делано Рузвельт, сильный духом, но слабый телом, за лишних десять лет жизни продаст душу самому дьяволу, или тому же Сталину, что в принципе одно и то же.
По нашим данным, у пришельцев очень хорошая медицина, и старина Фрэнки уже получил предложение, от которого нельзя отказаться. Увы, нам нечего предложить ему, а посему Америка для нас пока недосягаема. Мы, конечно, будем стараться решить и эту задачу, но не ждите скорого успеха. Скорее уж наши солдаты встретятся с японской армией где-нибудь на Урале. Без плацдарма и непотопляемого авианосца в виде Британских островов Америка нам не опасна. И эту проблему вполне можно пока отложить на будущее.
– Очень хорошо! – воскликнул Гитлер. – Я утверждаю ваш план, Генрих, приступайте!
Гиммлер кивнул, и фюрер повернулся к Геббельсу:
– Йозеф, вы все слышали. Немедленно разверните самую активную пропаганду по вопросу принадлежности британцев к арийской расе, о едином европейском рейхе и о кровавой сущности жидобольшевиков и плутократов. При этом не жалейте ни елея, ни дерьма. Ну, вы поняли.
– Да, мой фюрер, – кивнул Геббельс. – Министерство пропаганды сделает все так, как вы сказали.
– Ну, а вы, Кейтель, – сказал Гитлер, недовольно посмотрев на генерал-фельдмаршала, – должны через неделю положить мне на стол план летней кампании. Удара второй танковой армии на Дно я пока не отменял. Мы должны попытаться спасти все, что возможно. Весь мир должен увидеть, что немцы своих не бросают. Всем войскам, находящимся в окружении, приказ держаться до последнего солдата и ждать, когда их деблокируют.
Вы, Герман, назначаетесь ответственным за скорейший ввод в строй реактивных истребителей. Делайте, что хотите, но у Германии должна быть своя скоростная авиация. На этом пока все, господа. Я верю в нашу победу!
5 марта 1942 года, поздний вечер. Деревня Раковно в десяти километрах восточнее города Луга Майор осназа Сергей Александрович Рагуленко
Почти сутки испанская «Голубая дивизия» она же 250-я пехотная дивизия вермахта, подобно упорному дятлу, долбилась в оборонительные позиции нашего батальона. Дорога от Новгорода до деревни Раковно, находящейся примерно в девяти километрах от центра Луги, стала для благородных донов настоящей дорогой смерти. Выбитая в предыдущих боях до примерно трети полного состава, испанская дивизия растянулась на марше в длинную нитку. Когда первые испанские части уже уперлись в наши передовые позиции на правом берегу одноименной речки, последние подразделения только-только покидали Новгород. Ориентиром им служила узкая накатанная лента дороги, сойдя с которой, человек проваливался в снег по пояс, а то и по уши.
Зима 1941/42 годов была особенно сурова и безжалостна к пришельцам с теплого Иберийского полуострова. Метели, морозы, глубокие снега. А в общем-то, их сюда никто и не звал.
Позицию у деревни Раковно я выбрал для главного оборонительного рубежа потому что здесь, пересекая одноименную речушку почти в одной точке сходились шоссейная и железная дороги из Новгорода в Лугу Правый фланг позиции у меня упирался в слияние речки Раковны и реки Луги, а левый фланг упирался в деревню Сырец, через которую проходила объездная проселочная дорога. Вот, собственно, опорный пункт на левом фланге и был главной фишкой позиции. Для того чтобы просто пройти к мостам, испанцам понадобилось бы примерно два – два с половиной километра идти по совершенно открытой местности на расстоянии около восьмисот метров от наших позиций у Сырца. При том количестве пулеметов, которое имелось у нас на вооружении, это было самоубийством.
Там же, у Сырца, были сосредоточены и шесть из десяти имевшихся в наличии БМП-3 моего батальона. Еще три боевые машины занимали временную передовую позицию, выдвинутую примерно на полтора километра от мостов прямо по главной дороге, там, где у озера Гольтяево входит в лес шоссе Новгород – Луга. В случае же если противник начнет выдвигаться к мостам по линии железной дороги, то гарнизон временной позиции должен был быстро отступить к Раковно, предварительно поставив на боевой взвод несколько размещенных вдоль дороги МОНок.
Если же испанцев не удастся удержать на основной позиции, примерно в полутора километрах позади Раковно протекала еще одна похожая речка со странным названием Удрайка. В случае чего, там у нас с генералом Августином Муньос Грандесом ожидался второй раунд «корриды»
В принципе, несмотря на почти пятнадцатикратное численное превосходство, я испанцам не завидовал.
Вступать в бой их дивизия будет вынуждена по частям, прямо с марша по зимней дороге без возможности отдохнуть и обогреться. А с левого фланга их колонны уже начали беспокоить конники генерала Белова на маленьких лохматых монгольских лошадках. Ну, и партизаны, само собой.
Сами по себе эти небольшие отряды из десятипятнадцати человек, вооруженные в основном дедовскими охотничьими ружьями и трехлинейками, регулярным частям испанцев большой угрозы не представляли. Их роль заключалась в другом.
Взаимодействуя с нашим батальоном, беловскими кавалеристами или севшими испанцам на хвост частями 52-й армии, местные лесовики, знающие каждую просеку, каждый ручей и даже пень, становились глазами и ушами регулярной Красной армии. Так что испанским фашистам надо было поторапливаться, пока их прямо на дороге не начали рвать на части.
Один такой отряд вышел и в наше расположение. Командовал им некто с никнеймом Дед Семен. Угу, если я не буду бриться полгода и отпущу такую же рыжую бороду лопатой, то тоже стану «дедом» без каких-либо дополнительных усилий. На двадцать четыре бойца и Фросю-повариху в отряде имелось восемь винтовок Мосина, две СВТ-40, дюжина гладкоствольных охотничьих двустволок и однозарядных берданок и четыре револьвера системы Нагана. Кроме того, имелся один пулемет «Максим» без щитка, установленный на сани со смирной рыжей лошадкой. Такая вот северная «тачанка» в зимнем варианте.
Судя по отсутствию в отряде трофейного оружия, даже завалящего «вальтера» или винтовок Каг 98, которых вокруг как грязи, никаких особых героических подвигов отряд не совершал, а лишь занимался вопросами собственного выживания.
И что мне прикажете с ними делать? Ни от его «максима» ни от бойцов с допотопным оружием в предполагаемом бою толку никакого не предвиделось… Разве что заманить в засаду головной кавалерийский дозор испанской колонны. Правда, для этого дела весь отряд был не нужен, хватало и саней с пулеметом, а также троих-четверых самых бедовых из этих горе-партизан.
Пойти вызвались сам Дед Семен, один из молодых партизан по прозвищу Васька-балалаечник и, что самое удивительное, Фрося-повариха. Дед у пулемета, Василий – второй номер, а Фрося за ездового. Была там еще лошадь с незатейливым именем Рыжуха, но ее согласия, разумеется, никто не спрашивал. А вот Фросю я бы не пускал – хватает там здоровых лбов и без нее. Но не моя епархия, там свой командир есть, и похоже, этот командир – предмет Фросиного сердца. Ах, скажете вы, военная мелодрама. Они любили друг друга так сильно, что умерли в один день и час. И так бывает, но только нам этого совсем не надо.
– Сделаем как надо, товарищ майор, – хмуро сказал Дед Семен, выслушав мои детальные указания, – не беспокойтесь, выполним ваш приказ в лучшем виде. Самое главное, что по целине им нас не обойти, а в остальном – лишь бы патронов хватило.
Дальше дело было так. Еще с вечера четвертого числа партизаны на санях с пулеметом отправились в деревню Жегжичино, что стоит у дороги на выезде со станции Батецкая. От нашей позиции до деревни километров десять-одиннадцать. Час рысью на лошадях или полтора часа на санях. Примерно через полчаса после того, как рассвело, в утренней тишине раздалось едва слышное татакание пулемета. Игра на выживание началась.
Время от времени «максим» замолкал, и были слышны резкие, как щелчок кнута, винтовочные выстрелы. Это Дед Семен делал вид, что в пулемете закончились патроны, и они с Василием брались за свои СВТ. Горячие испанские кабальеро, настегивая лошадей, пытались сблизиться накоротко, и тут снова оживал пулемет, роняя в придорожные сугробы самых дерзких. На самом деле стреляя из карабина со спины скачущего коня, ну метров с двухсот, попасть во что-то можно только в американском вестерне. Карабины даны кавалеристам в основном для того, чтобы они могли спешиться и после этого вести бой.
Пулемет «максим» на тех же двухстах метрах действует, как фирменная газонокосилка, особенно если догоняющий противник ограничен в маневре глубоким снегом по обочинам дороги. Тут главный вопрос, что кончится быстрее – преследователи или патроны у преследуемых. И хоть патронов у Деда Семена должно быть вполне достаточно, но червячок беспокойства меня все равно точил. А вдруг?
Но обошлось. Примерно через час после первого выстрела из-за поворота дороги показались наши герои, мужественно отстреливающиеся от изрядно прореженного разведывательного эскадрона испанцев. То есть эскадроном это подразделение было в момент формирования, в настоящий же момент сани Деда Семена преследовало чуть более двух десятков всадников, то есть менее взвода. Если хотя бы часть этих потерь на совести сегодняшнего дня, то горячие испанские парни сейчас не думают ни о чем, кроме как о «догнать и отомстить» ненавистным русским бородачам. Я бы на их месте отстал, но я не они, и этим все сказано.
Уже на наших глазах Дед Семен срезал еще двух преследователей, один из которых мешком свалился наземь, а второй рухнул в снег вместе с конем. Развязка первого акта приближалась, мои парни в засаде, прикрывшись маскировочными сетями, затихли, как мыши под веником. Сани, вроде бы и не спеша, проехали мимо нас и скрылись от взглядов испанцев за опушкой леса. Успел заметить, что у Василия левый рукав в крови, рука висит плетью, но он по-прежнему продолжает подавать ленту в пулемет. Остальные вроде целы.
Вроде и знаю их меньше суток, и совсем это не мои люди, а вот дал им задание и теперь переживаю, как за родных. Нам с тобой, Дед Семен, еще Берлин брать и Европу от фашизма освобождать. Придем еще в эту Испанию и спросим – чего им понадобилось на чужой для них войне.
Испанцы, не глядя по сторонам и поддавшись азарту, нахлестывают коней, пытаясь сблизиться с ускользающими санями. Еще минута, другая, третья, и они на полном скаку влетают в лес, где для них приготовлен особый сюрприз, на русском языке именуемый «спотыкач» В один момент перед скачущими во весь опор всадниками как бы сами собой возникают несколько веревок, туго натянутых на высоте тридцати-сорока сантиметров. Избежать такой ловушки невозможно, и из преследователей с их конями в один момент образуется куча-мала. Выживших и сохранивших возможность сопротивляться мои ребята взяли в ножи.
По замыслу операции не должно было прозвучать ни одного лишнего выстрела, и они не прозвучали. Для командования пешей передовой испанской колонны, слышащего звучащие в отдалении короткие пулеметные очереди из «максима» и одиночные выстрелы из немецких винтовок, передовой кавалерийский дозор по-прежнему продолжал преследовать наглых русских партизан, не встречая при этом советских войск. Никакого лишнего шума, все тихо и спокойно.
А у нас уже все было готово ко второму акту драмы испанской «Голубой дивизии» который должен был наступить примерно через час с небольшим. Ничего не подозревая, испанский авангард шел прямо в ловушку.
Минут через сорок после того, как мы уничтожили головной дозор, из-за поворота дороги показалась походная колонна пехотного полка: три батальонные коробки, возглавляемые восседающими на лошадях командирами, и конные упряжки, волокущие за собой четыре 75-мм легкие полевые пушки с зарядными ящиками.
Походный порядок был довольно плотным, испанцы на ходу не растягивались, но боже мой, что это было за воинство! Когда колонна немного приблизилась, в бинокль стало хорошо видно, что солдаты, что называется, «утеплены по возможности» и больше напоминают толпу уже сдавшихся пленных, чем доблестную испано-германскую армию. Разномастные немецкие и русские шинели, гражданские пальто и ватники придавали испанцам вид какого-то сброда. Мне вспомнилась фраза генерала Гальдера, сказанная им про бойцов «Голубой дивизии» «Если вы увидите немецкого солдата небритого, с расстегнутой гимнастеркой и выпившего, не торопитесь его арестовывать – скорее всего, это испанский герой»
Только не стоит забывать, что эти «герои» были одеты в штатскую одежду, которая была не пожертвована сердобольными бабушками, а насильно отнята у наших женщин и стариков, обрекая их на смерть от холода. Мародеры, одним словом.
Шаг за шагом голова испанской колонны приближалась к нашей засаде. Мы все напряглись, стараясь не выдать себя. А за спинами испанцев в серое зимнее небо поднимались дымные столбы от горящих деревень. До конквистадоров XX века осталось триста метров, двести, сто… Уже слышен скрип снега под множеством ног, передние ряды испанцев слились в одну сплошную серую массу на фоне проходящей через заснеженное поле дороги, белые пятна лиц, закинутые башлыками, поднимающийся вверх пар от дыхания. Приказ открыть огонь по головному батальону я дал, когда было уже можно разглядеть поблескивающие стеклышки на носу у офицера, восседающего на худой, как «конь блед» лошади.
Огневой удар механизированной роты осназа страшен, особенно если он ведется в упор. Три 30-мм автоматические пушки БМП, один 12,7-мм пулемет «Утес» один 30-мм АГС-30, три 7,62-мм пулемета «Печенег» и столько же трофейных 7,92-мм МГ – и все это, не считая трех десятков автоматов Калашникова, полусотни симоновских самозарядок и двух десятков ППД, ударило в упор по головному батальону.
Благородные идальго, по-моему, даже удивиться не успели. Наши тоже. Впервые они вели огонь не по развернутым для атаки цепям, а брали в огневой мешок походную колонну, идущую плотным строем.
Две-три минуты сплошного ураганного огня, и батальон, покрошенный в фарш, лег на месте. С дороги на обочину почти никто не успел отбежать. Не буду вам рассказывать, что способен сделать при прямом попадании с человеком 30-мм осколочный снаряд из автоматической пушки или такая же граната из АГС-30. Результат же больше напоминал не верещагинское поле сражения с грудами мертвецов, а мясную лавку.
Секунду спустя после первого нашего выстрела, по соблюдающим при движении положенные интервалы второму и третьему батальонам испанского головного полка, ударили наши бойцы с фланговой позиции под Сырцом. Дистанция у них была от километра и более, поэтому Сырец работал только из тяжелого вооружения. Зато им можно было применять главный калибр БМП 100-мм орудие 2А70, чем они и воспользовались, с первой же минуты боя превратив всю испанскую артиллерию в груду исковерканного железа. Досталось и пехоте, по которой прошлись крест-накрест очередями из автоматических пушек, крупнокалиберных пулеметов и станковых гранатометов.
Правда, стопроцентных потерь нанести противнику не удалось – расстояние было побольше, да и отсутствие в «концерте» стрелкового вооружения сказалось. Понеся потери примерно на треть от первоначальной численности личного состава и до ста процентов техники, испанцы храбро залегли в придорожных канавах. Пушки и пулеметы свой огонь прекратили, и одни лишь агээсы упрямо пытались нащупать навесным огнем испанцев, чтобы отсыпать прячущимся донам дополнительную порцию русских пряников.
И вот после примерно десяти минут обстрела, когда одна особо удачная очередь, – бах, бах, бах, бах, бах, бах – все же легла прямо по испанской пехоте, у какого-то храброго идальго из Ла-Манчи все-таки что-то, похоже, перемкнуло в заднице, и он решил повоевать со зловредными ветряными мельницами.
Уцелевших от первого обстрела испанцев он поднял в лобовую атаку на Сырец. Степень идиотизма такого решения зашкаливала. Атакующим нужно было пройти тысячу – тысячу двести метров по слегка пересеченной открытой местности, покрытой примерно метровым снежным покровом, под перекрестным огнем хорошо вооруженного противника, сидящего в окопах полного профиля.
Ну, сперва было даже интересно посмотреть, как, повинуясь команде, испанские солдаты встали и пошли в направлении Сырца, выставив перед собой ножевидные штыки немецких винтовок. Рассредоточенные цепи – это не плотные походные колонны, и пулеметы с автоматическими пушками не могли снимать такую же богатую жатву, как и в первые минуты боя. Конечно, ребятам в Сырце было неудобно вести огонь по развернутым к ним фронтом испанским цепям. Зато наша позиция оказалась у противника точно на фланге, и мы сумели вволю пострелять из автоматических пушек и АГС, вправляя мозги пришельцам с Пиренеев.
Тут уж прямых попаданий почти не было, так что количество раненых у испанцев резко превысило количество убитых. А раненый, как известно, не только сам выбывает из боя, но требует для своей транспортировки в тыл еще двух здоровых солдат. Короче, лишь когда испанцы прошли полпути до Сырца, они поняли всю глубину своих заблуждений. Дело в том, что с дистанции в полкилометра ребята, сидящие у Сырца, прицельным огнем подключили к делу все свои СВТ и АКС.
От такого афронта, а они, наверное, думали, что в Сырцах вообще нет пехоты, испанские вояки тут же залегли. В снег. Что называется, с головой. А в их обмундировании на «рыбьем меху» да еще без какого-нибудь завалящего коврика долго не полежишь – верная смерть от холода. Кто на ноги поднялся, того – цвик-цвик, цвик-чпок – тут же подстреливают.
Бойцы наши, кроме тех, что пришли из XXI века, были в основном из морской пехоты Черноморского флота. Тактически грамотные, обстрелянные, мотивированные, имеющие солидный боевой опыт по обороне Одессы и Севастополя. В смысле выдержки в бою и отсутствия пощады к врагу будут они куда жестче наших современников. Конечно, не боевые терминаторы, но все же. Мы дали им броню, огневую мощь и тактические схемы XXI века. Получившийся сплав, скорее всего, загрузит военную науку напряженным трудом примерно так лет на пятьдесят.
Но это все лирические отступления. Немного полежав на холодке пусть под редким, но дьявольски точным огнем, испанские герои начали потихоньку пятиться. В бинокль было хорошо видно, что отступающие почти не выносят раненых, предпочитают спасаться сами. Судьба тех, кто потерял подвижность и не может идти или хотя бы ползти, была незавидна. В ближайшие два-три часа они должны истечь кровью или замерзнуть насмерть. И мне их ничуть не жалко, сюда их никто не звал.
Отползали уцелевшие не обратно к дороге, а почти параллельно ей, к опушке леса, где они, скорее всего, планировали закрепиться и попросить помощи. Ну а мы прекратили огонь. Из примерно тысячи двухсот человек пехоты при четырех легких орудиях, вышедших на наши позиции утром, к полудню боеспособными оставалось не более трех сотен испанцев.
Примерно в три часа дня к противнику подошел еще один пехотный полк. Наученный горьким опытом своих предшественников, его командир попробовал устроить с нами артиллерийские пострелушки.
Результат был понятен сразу Дистанция в две тысячи метров для немецкой пехотной пушки, имеющей ствол длиной в одиннадцать калибров, была почти на пределе прицельной дальности. Нет, максимальная дальность пехотного орудия составляла три с половиной километра, но тут уж, как говорится, на кого бог пошлет. Дозвуковой снаряд, на максимальном заряде вылетающий из ствола со скоростью двести двадцать метров в секунду, сносится ветром так, что мама не горюй.
Короче, несколько пристрелочных выстрелов с опушки леса вынудили нас всерьез заняться этими пушечками и ответить им из 100-мм орудий БМП. В результате одно уцелевшее орудие испанцы откатили вглубь леса и примерно через час попробовали примерно одним батальоном атаковать Сырец по обходной дороге.
Результат был известен заранее. Примерно полчаса активной перестрелки, и испанцы снова откатились на ту же самую опушку, откуда пришли. Наступила мрачная тишина, прерываемая лишь одиночными выстрелами полевой пушечки противника, которая на максимальной дальности пыталась нащупать наши позиции.
Первый день обороны подступов к Луге прошел довольно удачно. Но я помнил, что в составе «Голубой дивизии» был и артполк полного штата характерного для вермахта состава – сорок восемь 105-мм легких полевых гаубиц и тридцать шесть 150-мм тяжелых полевых гаубиц. Когда дон Августин Муньос Грандес подтянет их в окрестности деревни Ташино, нам реально станет не до смеха. Поэтому каждую свободную минуту бойцы занимались тем, что совершенствовали оборону. Чем глубже и извилистее окоп, тем длиннее жизнь – можете мне поверить.
Испанская артиллерия подтянулась незадолго до заката. Пока не спеша, через пень-колоду, враги оборудовали позиции, окончательно стемнело. Наказывать нас благородные идальго, не приученные воевать ночью, видимо, решили уже с утра. Я знал, что отправиться на ночевку они могли только в одно место – стоящую прямо у дороги деревню Ташино. И тут у меня возник план…
06 марта 1942 года, 03:30. Деревня Раковно в десяти километрах восточнее города Луга
Майор осназа Сергей Александрович Рагуленко
Еще с вечера прошлого дня два десятка моих орлов из батальонного разведвзвода встали на лыжи и в сопровождении местных партизан отправились в поиск на Ташино в гости к испанцам. Задача, которая перед ними была поставлена, заключалась в изучении системы охраны места расквартирования испанских частей и выяснении возможности нанесения по ним внезапного ночного удара. Еще одна разведгруппа отправилась из Сырца прощупать испанские позиции на опушке леса. В случае успеха они должны были дойти до деревни Щепы, расположенной в том самом месте, где объездная дорога на Сырец отходит от трассы Новгород – Луга.
На стороне наших разведчиков были опыт, ночь, приборы ночного видения, индивидуальная радиосвязь, бесшумное оружие, а также то, что, по воспоминаниям немецких очевидцев, испанские солдаты относились к караульной службе, мягко выражаясь, формально, а если быть более точным, то просто наплевательски. И у нас, и у немцев солдат, который ушел с поста, моментально загремел бы под трибунал, а вот у испанцев это было в порядке вещей.
Из-за того, что на главном направлении соприкосновения с противником напуганные нами испанцы все время кидали в небо осветительные ракеты, разведгруппа, вышедшая из Раковно, обошла испанские позиции с юга по опушке леса, а группа, вышедшая из Сырцов, взяла по полям далеко к северу, чтобы потом войти в лес за пределами контролируемой испанцами зоны.
Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Разведгруппы идут на лыжах, а не летят на крыльях. Был бы я интеллигентом, давно бы ногти сгрыз до локтей, но простите, невместно сие гвардии майору осназа по прозвищу Слон. Командир должен быть невозмутим, спокоен и уверен в окончательной и бесповоротной победе. Ведь если мы сами не предпримем что-нибудь этакое, то завтра с утра нас начнут давить мясом при поддержке стоящего на закрытых позициях гаубичного артполка. А это совсем не тот вид боя, который мне нравится.
Наши пушки с БМП-3 для контрбатарейной борьбы не предназначены. Бригадная артиллерия сейчас вся под Ленинградом, у станции Ульяновка вместе с основными силами добивает 28-й армейский корпус, и будет здесь не раньше чем три-четыре дня. На 52-ю армию рассчитывать сложно. В ее составе нет ни лыжных, ни аэросанных батальонов, а ее командарм генерал-лейтенант Яковлев Всеволод Федорович проходит у нас по статье учета как ни рыба ни мясо.
По данным нашей разведки, задержка с форсированием Волхова после оставления испанцами своих позиций, а также крайне вялое продвижение вперед стрелковых дивизий позволили «Голубой дивизии» оторваться от преследования со стороны 52-й армии на целых двадцать-тридцать километров. Такими темпами – это сутки или двое ленивого продвижения измотанной предыдущими боями советской пехоты. Кавалеристы Белова, конечно, охватили южный фланг испанской дивизии, но никакой серьезной помощи нам они оказать не смогут в силу своей малочисленности и отсутствия тяжелого вооружения. Пока что они зачищают район южнее дороги Новгород – Луга, уничтожая и выдавливая на север полицейские гарнизоны, зондеркоманды, фуражиров и прочую оккупационную шушеру. С другой стороны, представляю, сколько этого дерьма прибилось бы сейчас к испанцам.
Вывод из всего этого один – наши проблемы нам придется решать самим, без всякой поддержки извне. Постараемся сделать все по суворовским заветам – не числом, а умением. Ну, еще кое-где внезапностью, огневой мощью, опытом и техническим превосходством.
Около часу ночи пришло сообщение от южной группы: младший лейтенант, в прошлом прапорщик, Селиверстов, позывной «Гроза» сообщал, что обходу испанских позиций бронетехникой с юга препятствует глубокий овраг, проходящий параллельно реке Удрайке. Поскольку перекинутый местными через препятствие мостик не вызвал доверия у командира, то группа выдвигается на север, для того чтобы форсировать овраг под прикрытием лесного массива. Овраг ломал все мои планы обходного удара бронетехникой. Нужно было снова на ходу изобретать велосипед.
Минут через десять после Грозы на связь вышел командир северной группы старшина Кафтанов с позывным «Ветер» и доложил, что пересек речку Черную и вошел в лесной массив примерно на полкилометра севернее испанского блокпоста.
Еще полчаса спустя Гроза сообщил, что форсировал овраг в лесном массиве, прямо напротив Ташино, обнаружены позиции вражеской артиллерии на поле за лесом. Судя по силуэтам, это 105-мм легкие пехотные гаубицы. Орудия частично окопаны и приведены в боевое положение. От окраины деревни до огневых примерно метров сто. Ящики с боеприпасами складированы прямо у орудий. Охраняется позиция четырьмя часовыми, больше на огневых никого нет. Дисциплина у часовых низкая, собрались вместе, курят и болтают.
Передал Грозе, чтобы он пока не трогал артиллеристов, а выдвинул бы группу к главной дороге. Необходимо выявить расположенные в том районе испанские позиции. То, что они там есть, было понятно по постоянно взлетающим в небо осветительным ракетам. Там же должны находиться и уцелевшие в дневном бою пехотные орудия, которые испанцы могли использовать в качестве ПТО.
Почти сразу же как Гроза ушел с канала, на связь вышел Ветер. Они тоже вышли в тыл передовой испанской позиции и обнаружили дивизион 150-мм тяжелых полевых гаубиц, стоящий на поле напротив деревни Щепы. Отдал Ветру приказ – разведать ПТО и охранение испанцев по дороге на Сырец. Если разведчики и там и там смогут снять посты и обезвредить пехотные пушки, то задуманная мною авантюра вполне может и прокатить.
Ожидание – нервотрепка страшная. Лучше бы пошел сам, причем в оба места сразу. Почти ровно в три связь, сначала с Ветром, потом с Грозой. Не обманула меня чуйка. Вся испанская, с позволения сказать, «оборона» была сосредоточена у дорог. Там были кое-как отрытые пулеметные гнезда и даже не окопанные, а просто замаскированные еловыми ветвями пехотные пушки. Поля и леса из-за глубокого снежного покрова испанцы явно считали непроходимыми.
У обеих наших групп были при себе тепловизоры, а с ними зимой, а особенно ночью, искать вражеские посты и секреты – одно удовольствие. И там и там солдаты, чуть отойдя от дороги в лес, развели небольшие костерки и грелись у них. Причем не только у огня, но и, судя по всему, местным самогоном, который они называли «русским газолином» Партизаны рассказывали, что поначалу испанцы не могли поверить, что это можно пить. А потом ничего, втянулись, акклиматизировались.
На переднем крае оставалось по два-три сменяемых солдата-наблюдателя, время от времени пускавших в небо осветительные ракеты. Перерезать этих баранов моим разведчикам было ну как два пальца об асфальт.
Ровно в три двадцать команда:
– Батальон, подъем, механикам – запустить печки и начать прогревать движки.
Не лето, чай. Только, запустив дизель, сразу вперед не двинешься. На позициях началась та сдержанная суета, которая обычно предшествует началу любого большого дела.
Механики-водители полезли на свои места, и на БМП приглушенно заурчали печки. Столбы сконденсировавшегося от выхлопов пара белыми струйками поднялись над машинами. Но те испанцы, которые могли бы их увидеть, были в тот момент уже мертвы. Здесь к такому бесшумному ночному бою еще не привыкли. Хлоп-хлоп-хлоп-хлоп, и хрип из перерезанного от уха до уха горла – все произошло так быстро, что испанцы даже и не поняли, что их убивают. А тот, кто понял, не успел скинуть с плеча винтовку.
Дальше все понеслось в темпе вальса – на раз, два, три. Оставив по одному человеку пуляться ракетами вместо покойников, чтобы расквартированные в деревнях испанцы ничего не заподозрили, разведчики обеих групп подхватили трофейные МГ с запасом патронов, попутно выматерив испанцев за ржавое оружие, и бегом помчались к расположению испанских артдивизионов. А БМП уже выруливали из своих капониров с десантом на броне, готовясь совершить рывок вперед.
Дальше все происходило на автомате. Когда БМП уже вышли на дорогу, вдали раздался винтовочный выстрел, потом один за другим гулко заработали пулеметы. Наши успели, почти успели. Один из часовых на артиллерийских позициях у Ташино заметил непонятное шевеление и успел поднять тревогу. Он даже выстрелил вверх из винтовки. Но было уже поздно.
Набегающая волна испанских артиллеристов огнем трофейных пулеметов в упор была остановлена и опрокинута обратно. На вторую атаку времени у них уже не было, поскольку по дороге уже мчались наши БМП с десантом, за которыми кое-как ковыляли немецкие трофейные полугусеничники. Еще несколько минут, и так и не начавшийся ночной бой перешел в беспорядочный разгром не успевшего очухаться противника.
Выгнанные из домов в чем были, дезориентированные и частично безоружные испанцы с первых же минут ночного боя сначала по одному, а потом пачками начали сдаваться в плен. До последнего отстреливались только члены испанской Фаланги, пошедшие на войну против СССР из идейных соображений, да и некоторые ухари, которым сам черт был не брат.
А в одном из домов деревни Щепы отчаянное сопротивление нам оказали приставшие к испанцам части добровольческой эстонской полиции. Выяснив у пленных, кто это там такой храбрый, и убедившись, что выгнанные ночевать в хлев хозяева дома огородами покинули опасное место, я, не желая зря терять своих людей, приказал расстрелять бревенчатую избу из 100-мм пушек БМП. Ну, а если кто выживет – в плен не брать. Ибо нефиг ходить потом маршами ветеранов СС. Собакам – собачья смерть.
В результате этого боя мы взяли в плен больше тысячи испанцев, в том числе и командиров 263-го пехотного и артиллерийского полков «Голубой дивизии»
Выделив для конвоирования одну роту – ох, как бы сейчас пригодились мне здесь кавалеристы Белова! – я приказал гнать это стадо в Лугу. Сто метров быстрым шагом, сто метров бегом. Тут всего десять километров, доберутся за полтора часа и не замерзнут. Бежать им некуда, безоружного, да еще в немецкой форме, в любой деревне мужики моментом на вилы поднимут. Евроинтеграция тут нынче не в моде, народ отсталый и дремучий. А всех бойцов и командиров моего батальона ждал рывок на Батецкую. Пора бы познакомиться поближе и с героем испанской Гражданской войны генералом доном Грандесом.
6 марта 1942 года, вечер. Ленинградский фронт, станция Ульяновка
Фельдмаршал Кейтель отчасти ошибался, докладывая пятого марта фюреру о предполагаемой гибели командующего и штаба 28-го армейского корпуса.
Внезапный артиллерийский налет полностью уничтожил корпусной узел связи. Большие потери были и среди штабных офицеров. Но командующий корпусом генерал артиллерии Герберт Лох в этот момент выезжал на позиции 122-й пехотной дивизии, а потому уцелел вместе с частью своего штаба.
После перехода 2-й ударной армии в наступление утром пятого марта от Любани общим направлением на Тосно положение 28-го армейского корпуса стало просто безнадежным. Остатки частей корпуса оказались сжатыми со всех сторон на насквозь простреливаемой советской артиллерией территории, напоминающей по форме бублик. Восемнадцать километров с юго-запада на северо-восток от Форносова до Войтолова и двенадцать километров с юго-востока на северо-запад от Тосно до Феклистово. И все.
Центром же позиции была все та же станция Ульяновка, которая к утру 6 марта уже находилась под круговым артиллерийским обстрелом.
Самым страшным врагом немецких тылов оказалась сосредоточенная в районе станции Горы и подчиненная 54-й армии Мгинская сводная артгруппа PB ГК. Сначала ее целью была оборона Мгинского выступа, потом непосредственное обеспечение прорыва блокады. Ну, а далее – поддержка артогнем штурма Синявинских высот. С каждым днем мощность сосредоточенного там артиллерийского кулака только увеличивалась. Бригады РВГК, вооруженные семьюдесятью двумя 122-мм гаубицами М-30 каждая, сейчас вели огонь по передовым позициям германских войск, поскольку их максимальная дальнобойность не превышала одиннадцати километров.
В то же время артиллерийские полки РВГК, вооруженные 152-мм пушками-гаубицами МЛ-20, были уже по-настоящему «длинной рукой» советского командования, так как были способны поражать цели, пусть и не особо точно, на дистанции до двадцати километров. Кроме того, обстрел Ульяновки и немецких оборонительных позиций со стороны Колпино вела артиллерия 55-й армии, а со стороны Тосно били тяжелые орудия артгруппы РВГК, подчиненные 2-й ударной армии.
Эта изматывающая и изнуряющая душу артиллерийская канонада длилась уже сутки, и немецким солдатам казалось, что ей не будет конца. Время от времени по особо важным целям на переднем крае отрабатывали полки гвардейских реактивных минометов, вооруженные установками БМ-8 и БМ-13. Именно так, удар полком, а то и двумя.
Наиболее опасным для командования окруженной германской группировки был открытый левый фланг в районе станции Форносово. Именно там сосредотачивались для удара на Ульяновку тяжелая механизированная бригада осназа и 157-я стрелковая дивизия, только что выполнившие задачу по очистке Гатчины от остатков немецко-фашистских оккупантов.
Генерал Лох не зря выезжал в район Форносово. Спешно создаваемый там шверпункт был еще слабо укреплен и имел малочисленный гарнизон. А сосредоточенная напротив него группировка русских выглядела более чем внушительной.
В тот самый момент, когда залп «Смерчей» множил на ноль штаб корпуса и узел связи, генерал наблюдал в бинокль несколько русских танков, покрытых белозеленым зимним камуфляжем. На этот раз русский генерал, уже прославившийся своими стремительными действиями, чего-то выжидал и не рвался в бой с ходу, вместо этого подвергая и так плохо оборудованные немецкие позиции прицельному обстрелу из минометов, танковых орудий и гаубиц. Причем ночью огонь был не менее прицельным, чем днем. Командир сводной кампфгруппы, оборонявшей шверпункт, оберстлейтенант Ганс Шойбле, доложил генералу, что когда ночью немецкие саперы произвели несколько взрывов с целью закладки котлованов под дзоты и блиндажи, то места работ были незамедлительно обстреляны из русских крупнокалиберных минометов.
Самое ужасное было в том, что как только немецкие солдаты возобновляли земляные работы, так тотчас с русской стороны возобновлялся прицельный минометный огонь. И так всю ночь, ни минуты покоя. Кроме того, абсолютно не установлена точная численность противостоящей русской группировки. Две группы опытных разведчиков, посланные ночью в тыл к большевикам, сгинули бесследно. Зато русским в своем поиске удалось уничтожить пост передового охранения и утащить к себе командовавшего им фельдфебеля. Про тела убитых солдат вермахта заминированные гранатами с мгновенными взрывателями оберстлейтенант и вовсе не знал, что сказать. А еще снайперы, стреляющие ночью на огонек зажженной спички или тлеющей сигареты. Варварская страна, господин генерал.
Тогда, уезжая назад в избиваемую артиллерией Ульяновку, генерал Герберт Лох на мгновение вдруг ощутил на левой стороне шеи неприятный холодок. Будто подул прохладный сквознячок, или кожи невзначай коснулось отточенное до бритвенной остроты лезвие меча. Генерал Бережной за большое количество плененных и уничтоженных немецких генералов получил прозвище Охотник за головами. Достоверно известно то, что это его люди похитили и отправили в Москву главу РСХА Гейдриха и генерала Клейста. Когда этот русский головорез поблизости, ни один немецкий генерал не может спать спокойно, ибо может проснуться или в подвале Лубянки, или в аду.
Вернувшись в Ульяновку, генерал Лох узнал об уничтожении штаба корпуса и центра связи и понял, что чудом избежал очной встречи с апостолом Петром. Кроме того, была утрачена связь не только с Берлином, но и с обороняющимися на фронте дивизиями. Уцелевшие радиостанции не могли никуда пробиться, на всех каналах стоял оглушительный вой, а проводную связь регулярно повреждали русские снаряды.
На самом деле задача, поставленная Верховным Главнокомандующим командующему Ленинградским фронтом генералу Говорову, а также взаимодействующим с ним командармам Федюнинскому, Черняховскому и командиру мехбригады осназа Бережному, была проста, как коровье мычание. В кратчайшие сроки, при минимальных потерях личного состава и материальной части подавить организованное сопротивление остатков 18-й армии и приступить к переброске высвободившихся сил в район Псков – Дно – Старая Русса для отражения ожидающегося контрнаступления 2-й танковой группы.
Переброска на север частей германских 24-го и 47-го моторизованных и 53-го армейского корпуса была подтверждена как данными воздушной разведки, так и немецкими офицерами, взятыми в плен партизанами и советскими РДГ.
Путем расшифровки радиоперехвата, а также при помощи данных, полученных оперативным путем, советскому командованию стало известно, что 2-я танковая армия должна завершить сосредоточение на исходных позициях к двадцатому марта. Двадцать четвертому моторизованному корпусу назначена станция выгрузки Дедовичи. Перед командиром корпуса, генерал-лейтенантом бароном Вилибальдом фон Лангерманом унд Эрленкампом была поставлена задача нанесения таранного удара в направлении станции Дно; 47-му моторизованному корпусу под командованием генерала танковых войск Иоахима Лемельзена было назначено выгружаться на станции Остров с последующим ударом на Псков.
Там же, в Острове, должен был выгрузиться из эшелонов и 53-й армейский корпус под командованием генерала пехоты Хайнриха Клёсснера, которому была поставлена задача наступать в направлении Порхова. Операция «Медвежий лес» должна была начаться не позднее 21 марта, поскольку в случае наступления весны немецкие танки утонут в тамошних болотах по самые башни, а может, еще и глубже.
Не зря же летом сорок первого года немецкие офицеры назвали район между Псковом и Старой Руссой «медвежьим углом, где Господь позабыл разделить землю и воду» По обе стороны фронта верховное командование понимало, что любая задержка с передислокацией ставит операцию на грань срыва. И если в ОКХ надеялись на немецкую пунктуальность и отлаженную логистику, то в Ставке В ГК рассчитывали на действия партизан, разведывательно-диверсионных групп и массированные удары с воздуха.
Кроме того, советское командование заставлял торопиться тот факт, что мелкие группы немецких окруженцев части НКВД и истребительные батальоны – в прошлом партизанские отряды – могут вылавливать по лесам хоть до весны, но движение по основным железным дорогам из Ленинграда в направлении Москвы должно быть восстановлено как можно скорее. Город Ленина, колыбель Октябрьской революции, должен был в ближайшие сроки полностью восстановить свой научный и промышленный потенциал. Война была далеко еще не закончена, и многочисленные заводы и институты помогут приблизить ее окончание.
9 марта 1942 года, полдень. РСФСР, город Невель
Длинный и худой, как палка, генерал танковых войск Иоахим Лемельзен с отчаяньем издали смотрел на забитую немецкими воинскими эшелонами станцию Невель-1. Его штабной поезд отогнали в лес на полу-кольцевую ветку, и вышедший размять ноги генерал получил возможность без помех подумать о дальнейших планах.
В этой проклятой России все пошло наперекосяк, и теперь кадровый прусский офицер находился в состоянии, близком к отчаянию. Да, он прошел от начала до конца всю Первую мировую войну, участвовал в Польской кампании в должности командира 5-й танковой дивизии, громил французов и англичан в сороковом году.
На Восточном фронте 47-й моторизованный корпус, которым командовал тогда еще генерал артиллерии Лемельзен, находился с самого первого дня. В составе 2-й танковой группы Гудериана он форсировал Сан, сражался с большевистскими танковыми армадами в приграничных сражениях, брал Минск, Бобруйск, Смоленск. А потом, повернув в сторону Киева, помог этим бездельникам из группы армий «Юг» разгромить полчища Буденного. Это были славные денечки…
Потом лето кончилось, опали пожелтевшие листья, и Россия явила пришельцам всю свою мерзкую сущность. Холодные дожди превратили дороги в непроходимые болота, в которых по самые оси вязли немецкие грузовики. Корпус барахтался в грязи под Брянском. Моторесурс техники стремительно таял, и к боевым потерям добавились многочисленные технические – техника не выдерживала эксплуатации в варварских русских условиях. Не хватало всего: запчастей, горючего, теплого обмундирования и многого другого. Германия была не готова к так любимой русскими войне «на износ»
Но все это были лишь цветочки. Ударили лютые морозы, и как раз в тот момент, когда вермахт попытался совершить последний отчаянный рывок к Москве. Наверное, в этот раз ефрейтор, ранее считавшийся непогрешимым, все же ошибся. Холод и метели останавливали немецких солдат не хуже русских укреплений. Хотя были и сами укрепления, спешно возведенные во время распутицы, и неизвестно откуда переброшенные резервы, и ярость большевистских фанатиков, сражавшихся до последнего патрона.
Русские больше не сдавались тысячами в плен, как это было в Белоруссии. Они дрались, словно дьяволы бросались на танки с гранатами и коктейлями Молотова в руках. В этих боях 47-й корпус таял, как кусок сахара в стакане кипятка. Но надежда на победу Германии еще жила. Казалось, еще одно, последнее усилие, еще один рывок, и победоносные части немецкой армии ворвутся в Москву.
Жуков ударил 4 декабря, точно подловив момент кризиса наступления. И вермахт покатился от стен Москвы на запад. На горизонте замаячила тень погибшей Великой армии Наполеона. Сорок седьмому корпусу повезло – он находился на дальнем фланге русского наступления и смог отступить в относительном порядке.
Другие отделались не столь легко. Соседи из 24-го моторизованного корпуса под Тулой были разгромлены, потеряли большую часть техники, и вскоре они убудут в рейх на переформирование. Заводы работают, танки выпускаются, еще несколько месяцев, и потери будут восполнены.
Тогда, празднуя новый 1942 год, еще никто не знал, что наступление под Москвой – это только увертюра в задуманной Сталиным большой и грозной симфонии. Массированные десанты русских в Крыму опрокинули прежнюю уверенность в том, что худшее уже позади. Каким-то образом, буквально за одну-две ночи, русские смогли уничтожить прямо на аэродромах сначала 4-й авиакорпус люфтваффе, а потом почти весь 4-й воздушный флот. Лишившись поддержки с воздуха, армия Манштейна полегла под натиском русских десантов, освободивших Крым, – «непотопляемый авианосец» на Черном море.
К середине января 1942 года командованию вермахта показалось, что вражеское наступление выдохлось. Но это было далеко не так. Русские имели на этот счет особое мнение. Их механизированная кампфгруппа вдруг вырвалась на оперативный простор, по пути легко разгромив численно превосходящие силы вермахта, спешно собранные для того, чтобы под командованием опального Быстроходного Гейнца вернуть Крым. Вернули… Гудериан и Клейст в плену, Гот пропал без вести, русские освободили Донбасс, установив сухопутное сообщение с Крымом, а фон Бок спешно перенес свою ставку из Полтавы в Кривой Рог.
Дальше было еще веселее. Умники в Цоссене почему-то решили, что после побед на юге большевики постараются еще дальше отодвинуть фронт от Москвы и ударят на Вязьму – Смоленск. Возможно, этому способствовали вопли избиваемого в Ржевском котле Модели, которого русские молотили всем подряд, вплоть до поставленной на железнодорожные платформы артиллерии чуть ли не линкорных калибров.
Правда, с точки зрения генерала Лемельзена, у этого решения был несомненный плюс. Его 47-й корпус пополнили боевой техникой и личным составом, снабдили запасными частями, новыми моторами, и уже к концу февраля он вновь представлял собой грозную силу. Хотя не все было так радужно, ведь чуть больше половины танков его корпуса были средние Pz Kpfw III и Pz Kpfw IV. Остальные были легкими: Pz Kpfw II и чешские Pz Kpfw 38(t). И на этих консервных банках танкисты должны были выходить против русских КВ?
Хотя удалось убедить некоторых твердолобых в том, что ему необходимо заменить пехотные 7,5-сантиметровые пушки на батареи штурмовые орудия Stug III, более пристойные для моторизованного соединения. Тем более что с кумулятивными снарядами они могли сражаться и с новыми русскими танками. Впрочем, уже дошли слухи о появлении у противника быстроходного сверхтяжелого танка с двенадцатисантиметровой пушкой и непробиваемой броней. Они вгоняли в панику немецких танковых генералов.
Сосредоточенный у Рославля 47-й моторизованный корпус со дня на день ожидал начала русского наступления и приказ о контрударе. Впрочем, и тут умники из Цоссена и абвер оказались в дерьме. Русские ударили в указанные в разведданных сроки, только не на Смоленск, а сначала два раза на Ленинград, потом на Старую Руссу и Псков. А потом снова на Ленинград… Ранее обобранная до нитки в пользу московского направления и для затыкания дыр на юге группа армий «Север» крякнула и развалилась на части.
Когда вечером 2 марта генерал Лемельзен получил приказ грузить свои танки в эшелоны, еще теплилась надежда на то, что удастся деблокировать окруженную 18-ю армию. От Рославля до Дедовичей, которые были назначены в качестве станции выгрузки, более семисот километров по железным дорогам через Смоленск, Бобруйск и Невель. Для перевозки корпуса вместе со всем тыловым хозяйством потребуется более полутора тысяч вагонов и не менее недели времени. Если гнать танки своим ходом, то расстояние увеличится до тысячи километров, а сам марш займет две недели. Все это сожрет моторесурс техники, только что прошедшей капремонт. Нет, никакой альтернативы железной дороге не было. Надо было только решить, что отправлять в первую очередь.
Недолго думая, генерал Лемельзен выделил в передовую кампфгруппу разведывательные батальоны обеих дивизий на «двойках» танковые роты на «тройках» и «четверках» все три батареи «штугов» и первые батальоны мотопехотных полков, посаженные на бронетранспортеры. Кроме того, было необходимо взять с собой обоз, запас боеприпасов, продовольствия и топлива из расчета ведения боев в течение двух недель. Все остальное железнодорожники должны были подвезти по мере возврата в Рославль порожняка. Командовать остающимися в Рославле частями, а также руководить погрузкой второй волны, был назначен начальник штаба корпуса полковник Генштаба Рудольф Бамлер.
Сейчас, когда стало понятно, что спасать под Петербургом уже фактически некого, передовая кампф-группа во главе с генералом Лемельзеном плотно застряла в этом проклятом Невеле.
С самого начала все пошло не так. Перевозимый по железной дороге корпус неожиданно подвергся нападениям лесных бандитов. Диверсии, обстрелы, подрывы путей, мелкие пакости вроде песка, насыпанного в вагонные буксы. За Витебском два эшелона были пущены под откос, а место крушения обстреляно из пулеметов и снайперских винтовок. Попытка преследования бандитов завела солдат в глубокие, незамерзающие даже самой лютой зимой болота. И немало истинных арийцев упокоилось там навечно. По счастью, тогда пострадала только пехота со своими бронетранспортерами, но еще никто не знал, что те происшествия были только вестниками большого несчастья, вроде полуночного крика баныни.
В Невеле эшелоны корпуса встали – большевистские бандиты взорвали мост через одну из многочисленных речушек. Мост начали ремонтировать, но тут был подорван еще один, а затем еще. Невель – край лесов, озер, рек, болот, где местные чувствовали себя как дома. И даже составленным из всякой прибалтийской сволочи айнзацкомандам в кишащий партизанами и советскими парашютистами лес лучше не соваться.
Генерал Лемельзен начинал нервничать. Приближение весны грозило сделать местность абсолютно непроходимой до мая-июня и тем самым сорвать планируемую операцию. Каждый день задержки работал на большевиков, давая им подтянуть резервы, укрепить позиции, подвезти боеприпасы и еще лучше изготовиться к обороне. Кроме того, пользуясь слабостью того, что осталось от 16-й армии, русские совершили рейд на Дедовичи, сожгли станцию, взорвали водокачку, уничтожили стрелки и специальным устройством поломали шпалы на всех станционных путях.
Тем временем на станциях Невель-1 и Невель-2 накапливались прибывающие один за другим эшелоны, в том числе с топливом и боеприпасами. Эшелонами была забита даже соединяющая обе станции полуторакилометровая ветка.
Кампфгруппа была уже почти в сборе, но до назначенной станции выгрузки оставалось еще почти двести километров. Несмотря на это, генерал уже подумывал о том, чтобы осуществить выгрузку здесь, а дальше гнать технику уже своим ходом. Тем более что сообщение о взрыве мостов в направлении Полоцка, Витебска и Великих Лук вызывало острое, почти физическое предчувствие ловушки, готовой захлопнуться в любой момент. Вся эта возня с взорванными мостами неспроста.
Но что им смогут сделать русские вдали от фронта? Пусть люфтваффе последние два месяца было в глубоком нокауте, но у русских с авиацией тоже очень плохо, Невель хорошо прикрыт зенитной артиллерией, и бояться налетов отдельных русских самолетов совершенно не следовало.
Внезапно, будто в ответ на его мысли, раздался гул множества авиационных моторов. Судя по звуку, это были русские самолеты, и шли они где-то на заоблачной высоте. Гул нарастал. Казалось, он шел сразу со всех сторон. На станции забегали расчеты зениток, приводя к бою свои 20-, 37– и 88-миллиметровые орудия.
Но все было бесполезно. То, что генерал Лемельзен увидел в следующие несколько минут, он запомнил на всю жизнь. Внезапно, с ужасным грохотом, прямо над ним, одна за другой пронеслись две тройки стреловидных самолетов. Секунда-другая, и позиции открыто стоящих зенитных орудий вскипели сотнями разрывов мелких осколочных бомб. Не успел генерал отвести глаза от творящегося на земле ужаса, как, пробив облака, над его головой появились большие русские четырехмоторные бомбардировщики, которые вывалили вниз крупные цилиндрические бомбы, которые, взрываясь, разметали вокруг себя жидкий огонь.
Как завороженный, генерал смотрел на новые Содом и Гоморру, на пылающие танки, на разлетающиеся со стоящих на платформах грузовых машин горящие бочки с бензином и с дикими криками катающихся по земле, охваченных пламенем немецких солдат. После того как отбомбилась первая волна русских самолетов, огонь зениток прекратился. Лишь было слышно, как рвались в огне снаряды и патроны.
Вслед за первой волной русских самолетов пришла вторая. На этот раз бомбили двухмоторные самолеты. Они уже не заливали огнем все подряд, а прицельно бомбили то, что чудом уцелело. Досталось и штабному поезду. Но главным было то, что большая часть корпуса, включавшая в себя сто восемьдесят танков Т-III, тридцать танков T-IV, сто двадцать танков Т-II, тридцать самоходок Stug III и почти двести бронетранспортеров, а также почти три тысячи солдат и офицеров, была уничтожена полностью.
Контрудар вермахта на Дно был сорван окончательно и бесповоротно. С этого дня в лексикон военных всего мира вошло понятие «напалм» он же «сталинский кисель»
А генерал танковых войск Лемельзен, отделавшийся лишь легким испугом и несколькими царапинами, угодил в госпиталь с нервным расстройством, и в дальнейшем ближе чем на сотню километров к Восточному фронту не приближался.
Ему еще повезло – многие из чудом выживших при этом налете солдат и офицеров вермахта испытали такой психологический шок, что никакие усилия медиков так и не смогли вылечить их. Пропаганда Геббельса трубила про ужасное бесчеловечное оружие большевиков. Но советский народ знал, что нет ничего ужасней и бесчеловечней самого фашизма и в борьбе с ним хорошо любое оружие.
10 марта 1942 года, полдень. Норвежское море, трасса арктических конвоев, неподалеку от острова Медвежий
Флотилия германских эсминцев выскочила из Тромсё вечером 9 марта, после того как в полдень того же дня патрульный Хейнкель-115С принес сообщение об обнаружении западнее острова Медвежий большого конвоя союзников. Самое главное, что капитан цур зее Пениц понял из расшифрованной радиограммы, было то, что эскорт конвоя состоял только из легкого крейсера, нескольких эсминцев и противолодочной мелочи. Отсутствие в составе эскорта линкоров, тяжелых крейсеров или, упаси боже, авианосцев внушало немецким морякам здоровый оптимизм. Операция «Волчья охота» могла оказаться успешной и, в силу подавляющего превосходства сил кригсмарине, должна была обойтись без больших потерь.
В то же время выход из Мурманска ударного соединения Северного флота остался незамеченным для командования Арктического флота Третьего рейха, что впоследствии и привело к срыву операции и катастрофическим потерям для кригсмарине.
Одной из причин такой оплошности стало то, что покинув Мурманск, корабли под Андреевским и флагами РККФ легли на курс норд-ост, как бы удаляясь от района предполагаемых боевых действий. И только в пять утра 8 марта, выйдя на широту Медвежьего, соединение легло на курс вест, навстречу конвою.
Кроме того, в составе советского соединения находились профессиональные убийцы субмарин и корабли, для которых проще пареной репы было обнаружить подлодку в надводном положении.
Рано утром 7 марта, почти сразу после выхода из Мурманска, радарами крейсера «Москва» была обнаружена находящаяся на расстоянии двадцати пяти миль, почти прямо по курсу, надводная цель небольшого водоизмещения. Никаких своих или британских надводных кораблей и подлодок в данный момент в районе Кольского залива не должно было находиться, поэтому цель была опознана как вражеская субмарина. Это был находящийся на позиции в надводном положении немецкий подводный минзаг U-214, выдвинутый командованием 11-й флотилии непосредственно к Мурманску для наблюдения и постановки минного заграждения.
Затем крейсер «Москва» сблизившись с U-214 на дистанцию двенадцать миль, обстрелял ее артиллерийским комплексом АК-130. Вероятность прямого попадания была незначительной, но нужный эффект был достигнут. Когда вокруг начали рваться снаряды, командир U-214 капитан-лейтенант цур зее Гюнтер Редер, не успев отправить радиограмму в штаб, скомандовал срочное погружение. Тем временем два советских эсминца и один лидер, получив приказ адмирала Головко, форсировали котлы и разгонялись с крейсерских пятнадцати узлов до боевых сорока. Больше субмарину U-214, для которой этот боевой поход был первым, никто и никогда не видел.
Минут через десять прилетел противолодочный вертолет Ка-27ПЛ и сбросил в месте ее погружения несколько мелких глубинных бомб, вынуждая немецкую подлодку оставаться на глубине. Потом, еще через какое-то время, подобно паровому катку, над несчастным минзагом промчались эсминцы «Гремящий» «Сокрушительный» и лидер «Ташкент» которые, ориентируясь по командам с вертолета, в два захода втоптали немецкую субмарину в глубины Баренцева моря. Сильный взрыв, произошедший после второго бомбометания, совсем не похожий на взрывы глубинных бомб, подтвердил, что с вражеской субмариной покончено.
Самолет-разведчик Хейнкель-115С, случайно обнаруживший советское соединение днем 9 марта, был сбит ракетой зенитно-ракетного комплекса «Кинжал» с «Североморска» так и не сумев что-либо передать на свою базу в Бардуфоссе из-за поставленных помех.
Напротив, немецкая флотилия эсминцев, покинувшая Тромсё вечером 9 марта, сразу после выхода на большие глубины за линией минных полей, не только была обнаружена противником, но и подверглась атаке неизвестной подлодки. Сначала немецкие гидроакустики на эсминцах услышали шум приближающихся торпед. В то время как ДЭПЛ «Алроса» выставленная на позицию у Тромсё ради такого случая, уже нырнула на запредельную для местных средств обнаружения глубину, шесть торпед 53-65К, модернизированных незадолго до отправки соединения адмирала Ларионова в Сирию, на сорокапятиузловой скорости веером влетели в строй немецких эсминцев, следующих тремя кильватерными колоннами. Интервал между колоннами – миля, дистанция в колонне – пять кабельтовых.
Пересекая кильватерные следы немецких эсминцев, торпеды захватили их своими ССН. Надо было видеть лица немецких сигнальщиков, когда как бы промахнувшиеся торпеды начали закладывать циркуляции, вихляя, словно полицейские овчарки, идущие по следу, и по синусоиде начали догонять свои жертвы.
Панические крики «алярм! алярм!» были заглушены грохотом взрывов. Следующие в правой колонне эсминцы проекта 1936А – Z-23, Z-24, Z-25, Z-26, Z-27 и Z-29 – получили попадания с интервалом в несколько секунд. Ведь после того, как головки самонаведения торпед взяли след, сбросить их с хвоста было уже невозможно. А полтонны взрывчатки, причем сработавшей не у борта, как это было принято в те времена, а под днищем, не оставляли никакого шанса остаться на плаву кораблям, полное водоизмещение которых было три с половиной тысячи тонн.
Из всех кораблей этой новейшей серии уцелел только эсминец с номером Z-28, возглавлявший среднюю кильватерную колонну, поскольку он был достроен по особому проекту, и как на лидере отряда эсминцев именно на нем был размещен штаб флотилии.
Первым и самым верным решением капитана цур зее Пеница, решившего, что его флотилия была атакована целой группой советских или британских подводных лодок, было решение дать команду «полный вперед» с приведением источника угрозы прямо за корму. Конечно, потеря шести эсминцев из семнадцати имеющихся в наличии ставила весь план под угрозу. Но об отмене операции «Волчья охота» не могло быть и речи.
Катера-шнельботы, обеспечивавшие вывод из базы эсминцев, рванулись туда, где должна была бы, по мнению их командиров, притаиться стая подводных хищниц. Но они так ничего и не обнаружили.
Пока одни катера глушили глубинными бомбами норвежскую треску, другие вылавливали из воды уцелевших моряков из экипажей потопленных эсминцев. К тому времени уже наступила ночь, до крайности осложнившая спасательные работы, и катера, еще немного покрутившись на месте катастрофы, ушли на базу. А море потом еще долго выбрасывало на берег исклеванные чайками трупы в униформе моряков кригсмарине с надетыми на них пробковыми жилетами. Из почти двух тысяч немецких моряков, числившихся в командах потопленных эсминцев, спасти удалось только двести пятьдесят два человека, из которых тридцать пять позже скончались от переохлаждения. Норвежское море в начале марта еще неласковое: десять минут в ледяной воде – и готов покойник.
Несмотря на успешную атаку, подлодка из будущего не спешила возвращаться на базу. Дождавшись, пока в прилегающих к Тромсё-фиорду водах утихнет нездоровая суета, «Алроса» снова вышла на боевую позицию. Это было сделано на случай, если хотя бы одному из немецких эсминцев все-таки удастся вырваться из расставленной западни. И хоть эти ожидания не оправдались, без добычи бывшие российские, а ныне советские подводники тоже не остались.
Впоследствии, когда стало ясно, что возвращаться некому, подводная лодка из будущего развязала на морских коммуникациях армии генерала Диттля настоящий террор. Она вернулась к причалам Ваенги только после окончания срока автономности, и при этом имея в остатке всего семь торпед. По совокупности за этот поход все члены команды ДЭПЛ «Алроса» были награждены орденами Красной Звезды, а его командиру, капитану 2-го ранга Павленко было присвоено звание Героя Советского Союза.
К полудню 10 марта 1942 года конвой PQ-12 находился в точке с координатами 74 градуса северной широты и 18 градусов восточной долготы, двигаясь курсом ост, со средней скоростью в двенадцать узлов, как раз в направлении находящихся на удалении тридцати-сорока миль позиций субмарин 11-й арктической флотилии.
В двенадцати милях от конвоя в направлении на северо-запад находился остров Медвежий. Ударное соединение СФ, двигаясь на удалении двадцати пяти миль от конвоя в том же северо-западном направлении, в настоящий момент огибало с севера все тот же остров Медвежий. Уже изрядно прореженная немецкая флотилия эсминцев «Арктика» развернутая строем фронта, находясь в пятнадцати милях северо-западнее, догоняла конвой, держа при этом скорость тридцать пять узлов, и ориентировалась на повисший над горизонтом шлейф густого черного дыма из труб множества кораблей, некоторые из которых были ровесниками еще русско-японской войны. Игра в пятнашки началась.
Капитан цур зее Пениц с мостика лидера Z-28 прекрасно видел конвой, который, как он надеялся, станет его добычей. Но он даже не подозревал о надвигающейся на него с востока опасности.
Контр-адмирал Головко с главного командного пункта ракетного крейсера «Москва» прекрасно видел и флотилию «Арктика» и настигаемый ею PQ-12. А благодаря данным, полученным от противолодочных вертолетов с «Североморска» «Ярослава Мудрого» и «Сметливого» он знал – где именно расположены позиции немецких подводных лодок 11-й флотилии. Одну, самую нахальную субмарину U-101 под командованием кавалера Рыцарского креста обер-лейтенанта Карла-Гейнца Марбаха, вертушки из будущего уже успели отправить на дно с помощью гидроакустической аппаратуры, точного расчета и глубинных бомб. Взрыв, пузырь воздуха, лопнувший на поверхности, расплывающееся по воде нефтяное пятно и, как подтверждение, звук разрушения прочного корпуса. Несчастная U-101 занимала самую западную позицию, наиболее опасную для конвоя.
Сам же конвой, точнее его охрана, возглавляемая легким крейсером «Кения» даже и не подозревала о готовившемся на них нападении. Гордо шествовали в ближнем эскорте крейсер и эсминцы, густо дымили трубами корветы ПЛО и ПВО. Машины у них были обычными, паровыми, такими же, как и на гражданских судах. В трюмах же транспортов находился бесценный груз. И пусть сам исход войны был предрешен еще 22 июня 1941 года, но то, что везли эти неказистые с виду пароходы, могло заметно сократить время, оставшееся до Победы, и уменьшить потери.
Когда американцы очнутся и поймут – что именно они продали Советам… появятся КОКОМ, Джексон с Веником и прочие изобретения времен Железного занавеса. Не продавали же американцы Сталину в нашей истории, несмотря на все его просьбы, бомбардировщики Б-17 и прочие высокотехнологичные образцы вооружений и приборов. Нет, все корабли конвоя PQ-12 в этот раз до Мурманска должны дойти обязательно.
10 марта 1942 года, 13:25. Норвежское море, ГКЦ гвардейского ракетного крейсера «Москва»
Командующий Северным флотом контр-адмирал Арсений Григорьевич Головко
Бывают такие минуты, когда в виски бьет не ток крови, а пульс времени. Арсений Григорьевич помнил тот шок, который он пережил, когда в Кольский залив вошли корабли эскадры особого назначения и нарком Военно-морского флота товарищ Кузнецов коротко и четко объяснил ему, командующему Северным флотом контр-адмиралу Головко, про Андреевский флаг, международную обстановку, положение на фронтах, текущие задачи и новую политику партии…
Объяснил, конечно, в рамках текущей боевой задачи, не более того. Но и от этой малости голова шла кругом. Северный флот совсем недавно был самым малочисленным флотом в составе советских ВМС. В случае массированных попыток проникновения немецких кораблей в советскую зону ответственности, сдержать их натиск было возможно только с помощью союзного британского флота.
Все изменилось с приходом эскадры особого назначения. Теперь перед контр-адмиралом Головко были поставлены совсем иные наступательные задачи. Не немцы должны прерывать арктические коммуникации, по которым шли в СССР полярные конвои, а напротив, советский Северный флот, завоевав господство в Баренцевом и Норвежском морях, должен был не только обезопасить северные трассы арктических конвоев, но и заблокировать морские коммуникации армии генерала Диттля.
Как стало известно советской разведке, немцы собрали в Арктике все, что смогли. Не далее как пару месяцев назад Гитлер сказал, что любой немецкий корабль находится не на своем месте, если он находится не в Арктике. «Тирпиц» базирующийся в Тромсё с начала января, был для нас огромной угрозой. Ни нам, ни британцам нечего было бы ему противопоставить, даже если бы только он один вошел в Баренцево море. Но наша авиация наконец до него добралась на защищенной якорной стоянке в Тромсё.
Конечно, нам ничего заранее не сообщали, но однажды ночью на аэродроме Ваенга в обстановке абсолютной секретности приземлились для дозаправки и подвески бомб два сверхсекретных самолета из эскадрильи особого назначения. А еще через два часа нас оповестили об уничтожении главного военно-морского пугала Гитлера.
Что там и как было, что это за самолеты и какими бомбами был потоплен «Тирпиц» – тайна особой важности. Причем охраняют ее, как я понял, не столько от немцев, сколько от наших британских и американских союзников. НКВД как с цепи сорвался. Секретность и меры безопасности на аэродроме при подготовке к этой операции были такими, что кое-кто в моем штабе всерьез предположил, что к нам должен прилететь сам товарищ Сталин.
Вся эта секретность и буквы «осназ» в наименовании эскадрильи наводят на мысли о том, что те самые самолеты, которых никто и не видел, зато отлично слышал, взялись оттуда же, откуда и пришедшие в Мурманск корабли под Андреевским флагом.
Как бы то ни было, почин положен и даже продолжен. Подлодка «Алроса» доложила о потоплении предположительно шести вражеских эсминцев на выходе из Тромсё-фиорда. Для кого-то из наших «щук» или «катюш» лезть туда было слишком опасно. А вот потомки справились с эти делом на отлично. Нарком Кузнецов уже пообещал нам, что скоро и у нас появятся торпеды, наводящиеся на звук винтов или на кильватерный след. Но это не сейчас, чуть позже. Пока же мы будем воевать тем, что у нас есть, и тем, что принесли к нам из будущего потомки. Тем более что гвардейский ракетный крейсер «Москва» и как штабной корабль, и как боевая единица, на голову превосходит мой предыдущий флагман. Плохо только то, что у него всего четырнадцать тяжелых противокорабельных ракет, и когда они будут израсходованы или закончится гарантийный срок их эксплуатации «на носителе» убийца линкоров и авианосцев превратится просто в хороший штабной корабль. Но сейчас не их час, в прицеле дичь не для этого калибра.
– Рубеж ракетной атаки, товарищ контр-адмирал. Цели распределены, «Сметливый» и «Ярослав Мудрый» доложили о готовности, – доложил стоящий рядом со мной командир «Москвы» и добавил не по уставу: – Пора, Арсений Григорьевич.
Я кивнул:
– Отдавайте приказ на корабли, Василий Васильевич.
– Не так-то и просто сразу разобраться во всей этой премудрости. Словно я тренькал всю жизнь на балалайке, а сейчас передо мной концертный рояль. Вы рассказывали, что где-нибудь в XXI веке, когда цели подсвечены космическими спутниками и висящими в воздухе самолетами ДРЛО, залповую стрельбу ПКР «Уран» можно было произвести и с втрое или впятеро большего расстояния. Но и тридцать миль, разделяющих сейчас советские и германские корабли, это очень и очень много.
Я посмотрел влево. Там, за покрытым мелкой моросью остеклением рубки, взрывая седые волны Норвежского моря, выстраивались в отдельную кильватерную колонну корабли противолодочного дивизиона Северного флота, целиком укомплектованного кораблями из будущего. Большой противолодочный корабль «Североморск» – по нынешним меркам почти крейсер в семь тысяч тонн водоизмещением, из состава еще того, 2012 года, Северного флота, и два фрегата, то есть сторожевика – «Ярослав Мудрый» и «Сметливый» один с Балтики, другой с Черного моря. Все трое – убийцы подводных лодок. Но кроме того, на «Ярославе Мудром» и «Сметливом» установлено оружие, которое могло бы сделать честь любому линкору. Противокорабельные ракеты Х-35 «Уран» были предназначены для поражения небронированных надводных кораблей водоизмещением до пяти тысяч тонн. В общем…
Открылись крышки пусковых контейнеров, и с «Ярослава Мудрого» с оглушительным ревом пороховых ускорителей, от которого заложило уши, стартовала первая ракета. После набора скорости, где-то далеко впереди, пороховой ускоритель отделился и, кувыркаясь, упал в море. За первой ракетой последовала вторая, за ней еще одна, и еще. После того как свои пять ракет отстрелял «Ярослав Мудрый» в дело вступили пусковые установки «Сметливого» Одна за другой уходили вдаль противокорабельные ракеты, чтобы поставить точку на господстве фашистского флота в Северных морях.
Залповая стрельба «Уранами» – это зрелище, которое не часто можно видеть, и в XXI веке лишь на учениях. А уж для 1942 года это вообще нечто фантастическое. Поэтому все свободные от вахты командиры и краснофлотцы еще долго провожали растаявшую в нависшей серой хмари последнюю стартовавшую ракету.
Самое главное, чтобы этой картины не увидели наши «заклятые друзья» – англичане. По плану «Антарес» вышедшая на охоту за кораблями арктического конвоя флотилия немецких эсминцев, должна была бесследно исчезнуть. Еще было рано демонстрировать всему миру новые возможности советского военноморского флота.
Как только последняя ракета, выпущенная со «Сметливого» легла на курс, «Североморск» заложил налево крутую циркуляцию и, увлекая за собой «Ярослава Мудрого» и «Сметливого» пошел наперерез конвою завершать разгром затаившейся на его пути «волчьей стаи» субмарин адмирала Деница. Здесь им больше делать было нечего – со своими 100– и 76-миллиметровыми пушками эти корабли будут излишни для добивания покалеченных германских эсминцев. Зато вражеские субмарины для них – лакомая дичь. Остальные же корабли соединения начали разворачиваться из кильватерных колонн в строй пеленга.
Ракетный удар настиг немецкие эсминцы в тот момент, когда на горизонте уже были видны верхушки мачт судов конвоя и аэростаты ПВО, висящие над транспортами, словно воздушные шарики. Из всех немецких эсминцев радар был только на флагманском Z-28. Но и он большую часть времени был неисправен. Ракета «Уран» атакует свою цель на скорости 950 километров в час, скользя на высоте всего четыре – пять метров над гребнями волн, ниже любого торпедоносца или топмачтовика. Так что не имеющая дымного хвоста ракета с диаметром корпуса всего сорок сантиметров и идущая прямо на свою цель, почти незаметна невооруженным глазом. Смерть, пришедшая из ниоткуда…
Первой ее жертвой стал Z-16 «Фридрих Экольдт» получивший удар со стороны левого борта в районе мидельшпангоута, прямо напротив котельного отделения. Взрыв, к которому присоединились боеголовки четырех торпед в левом аппарате, облако дыма и пара – это все, что осталось от эсминца…
Несколько секунд спустя другая ракета ударила в кормовую часть эсминец Z-20 «Карл Гальстер» Шестьдесят мин заграждения, рядами стоящие на минных салазках, и восемнадцать глубинных бомб в бомбосбрасывателях – это такой груз, который сможет отправить на дно даже линкор. Рвануло так, что по поверхности моря побежала рябь, а корма пораженного германского эсминца просто исчезла.
Пока команды остальных кораблей пытались понять, что же произошло, очередной «Уран» достал один из самых старых эсминцев в составе флотилии «Арктика» – Z-4 «Рихард Битзен» Опять взрыв, огромная пробоина в полубаке, в которую тут же на полном ходу начала захлестывать вода. В котельном отделении от сотрясения разошлись паропроводы, и пар давлением в семьдесят атмосфер и температурой пятьсот градусов Цельсия вырвался на свободу, обварив находившихся на своих постах моряков.
И опять удар был нанесен со стороны левого борта. Накренившийся на правый борт по причине контрзатопления отсеков, эсминец вывалился из строя и, теряя скорость, стал понемногу отставать от флотилии.
И тут, наконец, сигнальщики разглядели в сером небе мелкую сыпь быстро приближающихся черных точек. Крики «алярм!» отчаянные попытки развернуть и нацелить зенитные автоматы… Но уже не было ни времени, ни шансов отразить нападение.
Стая ракет настигла то, что осталось от флотилии «Арктика» Далеко не всегда попадание ракеты уничтожало немецкий эсминец, и даже не все из них потеряли боеспособность. Строили свои корабли немцы крепко, на совесть, чего-чего, а этого у них было не отнять. Но даже избежавшие полного уничтожения немецкие эсминцы, еще совсем недавно бывшие грозными боевыми единицами, превратились в полуинвалидов, отчаянно сражающихся за свое спасение.
Погиб Z-28 со всей командой, капитаном цур зее Пеницем и штабом флотилии при взрыве артпогребов. И теперь шесть оставшихся на плаву эсминцев были предоставлены самим себе.
Где-то в стороне чадным пламенем полыхал потерявший ход Z-16 «Фридрих Экольд» и отчаявшаяся команда уже сбрасывала за борт плоты и пыталась спустить на воду шлюпки. Накренившись, боролся с поступающей водой Z-4 «Рихард Битзен» На Z-7 «Германе Шёмане» удар пришелся в баковую надстройку. Уничтожен носовой КДП, рубка, искорежена первая труба, сильный пожар угрожает погребам. При этом корабль пока оставался частично боеспособным.
В Z-14 «Фридрих Инн» ракета попала в баковую часть корпуса, перед носовым орудием. Оторванный нос – не самая страшная потеря. Но корабль теперь мог двигаться только кормой вперед. И упаси боже ему было открыть огонь. Сотрясения от выстрелов в таком положении были не менее опасны, чем вражеские снаряды.
В корпус под вторую трубу получил ракету Z-8 «Бруно Хайнеманн» Взрыва торпед не случилось, но повреждения все равно были тяжелыми. Отчаянные усилия команды были направлены лишь на устранение повреждений паропроводов и локализацию распространяющегося в кормовую часть пожара. Инженер-механик доложил командиру, что оборудование левого турбозубчатого агрегата сдвинулось с фундаментов, и что хода более двенадцати узлов он не обещает. Во всем прочем этот эсминец оставался частично боеспособным, если не считать того, что расчетам трех кормовых артустановок сильно мешали дым и жар от полыхающего на корме пожара.
Принявший на себя командование командир наименее пострадавшего эсминца Z-8 «Бруно Хайнеманн» корветтен-капитан Герман Альберте понимал, что ни о какой внезапной атаке конвоя теперь уже не может быть и речи – настолько велики были потери флотилии. В придачу ко всему пропала связь, и в эфире творилось что-то невообразимое – он был забит каким-то мяуканьем и кваканьем.
Самым лучшим выходом мог стать приказ снять команды с наиболее поврежденных кораблей из числа тех, кто не сможет самостоятельно дойти до берега, и незаметно отползать в сторону норвежского берега, молясь о том, чтобы англичане не заметили эту толпу подранков. Вопрос о том, кто и чем их так приложил, Герман Альберте решил оставить на потом. Сейчас самым главным для него было спасение для рейха того, что еще можно было спасти.
Но едва только немцы пришли в себя и начали снимать с изуродованных эсминцев команды, как на горизонте показалась новая угроза… Ракетный крейсер, два лидера и шесть эсминцев пришли довести дело до конца – полностью уничтожить флотилию «Арктика»
11 марта 1942 года, полдень. Норвежское море, Конвой PQ-12, пароход «Анепрострой»
Журналист, писатель, авантюрист Эрнест Миллер Хемингуэй
Идущий северными морями конвой выглядит со стороны огромной силой. Три колонны транспортов, затягивающих горизонт дымами, корветы и вооруженные траулеры, готовые забросать бомбами нацистскую субмарину, рискнувшую приблизиться к конвою. Спасательные суда, морские буксиры, а также находящийся чуть в стороне британский военный эскорт, состоящий из крейсера и шести эсминцев, вызывали уважение своей мощью… Мы шли в Мурманск. Но давайте все по порядку…
Все началось в Гаване, в один из первых дней февраля, когда я готовил к выходу в море мой катер «Пилар» Сразу после начала войны мне пришла в голову отчаянная идея – и я присоединился к компании таких же сорвиголов, которую называли «хулиганским патрулем» На своих личных катерах мы охотились за германскими подлодками, забрасывая их ручными гранатами, перехватывали суденышки контрабандистов, спасали моряков с торпедированных кораблей. Что поделать, если наше правительство, как это всегда бывает, оказалось не готовым к массовому нашествию в наши воды германских субмарин.
Количество потопленных в водах Мексиканского залива торговых кораблей было ужасающим. Только в январе от рук нацистских пиратов погибло более тридцати кораблей, и пышнотелые красотки в вызывающих купальниках недоуменно смотрели на распухшие трупы утонувших моряков, которые прибой выбрасывал на пляжи Флориды.
Пострадала даже всемогущая «Стандарт-Ойл» – жемчужина в короне американской нефтяной империи Рокфеллеров. Несколько ее танкеров были потоплены в Атлантике, а нефтяные вышки и перегонные заводы в окрестностях Каракаса обстреляны с моря артиллерией нацистских субмарин. Потом, уже в России, я узнал, что немцы назвали эту операцию по террору против американских танкеров Paukenschlag – «Удар в литавры»
Так вот, в тот день я привычно возился на своем катере с мотором, который, как всегда, не вовремя начал барахлить. Чернокожий бой с причала на жуткой смеси испанского и английского языков крикнул мне, что какой-то «белый масса» просил передать для меня письмо… Когда я вышел из кабины, вытирая руки ветошью, того «белого массы» уже и след простыл. По невнятным описаниям мальчишки, это был среднего роста и без особых примет мужчина, с явно выраженной военной выправкой. Больше ничего толком от мальчишки, путающего испанские и английские слова, мне добиться не удалось. Пожав плечами, я взял у него конверт и спустился в каюту.
Конверт из белой плотной бумаги, предназначался мне – на нем было написано «Мистеру X. М. Хемингуэю» Для защиты от влаги он был обернут в целлофан и заклеен липкой лентой. Я сорвал заклейку, вытащил конверт из пакета и вскрыл его деревянным ножом для разрезания бумаг. Мне вдруг пришла в голову мысль, что странный джентльмен, несомненно, моряк. Ни одному сухопутному человеку подобный способ предохранения корреспонденции от влаги, скорее всего, не пришел бы в голову.
Сам лист бумаги, на котором было написан текст письма, оказался разделен пополам, сверху вниз. Текст слева был напечатан по-русски, справа – по-английски.
Я начал читать письмо. Вот, что в нем было написано:
«Дорогой мистер Хемингуэй.
Помня о вашем писательском таланте и благожелательном отношении к нашей стране, Советское правительство приглашает Вас посетить СССР в качестве военного корреспондента в любое удобное для Вас время. Надеемся, что узнав поближе наш народ и нашу страну в годину страшных испытаний, Вы полюбите их еще больше. Надеемся на дальнейшее плодотворное сотрудничество.
Председатель Совета труда и обороны, Верховный Главнокомандующий Иосиф Сталин»
Внизу листа стояли большая печать и подпись, сделанная красным карандашом: «И. Ст.»
Кроме письма, из конверта выпал еще маленький прямоугольник белого картона с напечатанным на нем нью-йоркским телефоном и фамилией человека в советском торгпредстве, с которым я должен был выйти на контакт, если соглашусь на эту поездку.
Ясно, подумал я, на горизонте нарисовался милейший дядюшка Джо. Я и так собирался отправиться куда-нибудь поближе к фронту, изначально выбрав в качестве такого места Лондон. Только вот после смерти старины Уинни британский лев стал выглядеть весьма уныло и больше не показывает бойцовых качеств. Клемент Эттли, при всем к нему уважении, скорее парламентский демагог, чем вождь воюющей страны. При нем в Англии снова подняли голову сторонники сепаратного мира с Гитлером и Муссолини, считающие, что Британия должна выйти из войны или даже присоединиться к Третьему рейху в его антибольшевистском походе на Восток. Отвратительная идея.
Русские же, напротив, как только настала так любимая ими зима, сумели несколько раз нокаутировать джерри, да так, что всем сразу стало ясно, что эти парни, что бы с ними ни случилось недавно, будут стоять на ринге до полной победы. Это вам не хлипкие французы и не наши островные самодовольные кузены. Недаром все американские газеты сейчас забиты фотографиями огромного количества сожженной нацистской техники, разгромленных с воздуха аэродромов и бредущих на восток несметных колонн пленных, конвоируемых раскосыми казаками на маленьких монгольских мохнатых лошадках.
«Интересно, интересно, – подумал я, откинувшись в кресле, – интерес к России сейчас огромный, а сведений о происходящем в ней фактически никаких» И если уж дичь сама бежит навстречу охотнику, то я не откажусь от возможности пострелять. Об этой поездке я напишу книгу и назову ее, допустим, «Война на Востоке» или «Неизвестная война» Действительно, а что рядовой американец знает о русских, кроме того, что все они бородатые, играют на балалайках, дрессируют медведей, носят красные рубашки и черные мешковатые штаны в полоску? Решено – я еду в Россию!
Позвонив из гостиницы в Нью-Йорк по оставленному мне телефону, я узнал, что через неделю в Мурманск идет пароход «Днепрострой» с грузом для воюющей Красной армии, и что, если я успею к его отходу, то место мне обеспечено.
«За дело! – решил я, поднимаясь в номер, для того чтобы собрать вещи. – Пусть мой визит в Россию начнется прямо в Нью-Йорке…»
На следующий день я сел в пассажирский DC-3 авиакомпании «Пан-Ам» и он быстро перенес меня из Гаваны сначала в Майами, затем в Чарльстон, потом в Ричмонд, и вот я в Нью-Йорке. Почти двое суток изматывающей болтанки, промежуточных посадок для дозаправки и прочей прелести.
Пароход «Днепрострой» оказался старой американской паровой галошей постройки 1918 года, до 1930 года носивший название «Даллас» Несмотря на свой изрядно потрепанный вид, он был в довольно хорошем состоянии, тем более что совсем недавно – около трех лет тому назад, прошел полную переборку механизмов на одном из судоремонтных заводов. А сейчас портовые краны опускали в его трюмы большие ящики с упакованными в них разобранными американскими истребителями Белл Р-39 «Аэрокобра» Мне сказали, что английские летчики были весьма разочарованы этой машиной, зато русские просили таких самолетов – чем больше, тем лучше.
«Отлично! – подумал я. – Это будет просто замечательно – американский писатель отправится в Советскую Россию вместе с американскими боевыми самолетами»
В нью-йоркской гавани мы были не единственным пароходом, отправляющимся в Мурманск. Не менее десятка судов под советскими, американскими, британскими, панамскими, голландскими, норвежскими флагами принимали на себя самые различные грузы, чтобы отправиться затем в далекую Россию. Как мне сказали, то же самое творилось и в других американских портах: Филадельфии, Бостоне, Балтиморе, а также в канадском Галифаксе. Это все носит название «ленд-лиз» Как сказал в свое время один полководец, война требует трех вещей – денег, денег и еще раз денег… А русские уже доказали, что они способны отлично отработать вложенные в них инвестиции.
Из Нью-Йорка, под охраной британских вооруженных тральщиков, к концу февраля мы добрались до Исландии. Именно там, в Рейкьявике, формировался очередной конвой в Мурманск. К моему удивлению, при ближайшем рассмотрении команда «Днепростроя» почти наполовину состояла из женщин. И справлялись они со своей работой не хуже мужчин. А что еще приходится делать, когда вся их страна воюет? Я ничуть не пожалел, что отправился в Мурманск вместо Лондона. Ну где вы еще увидите такое!
Из Рейкьявика мы вышли только 3 марта, вместо запланированного первого. Конвой ждал прибытия двух отставших пароходов с каким-то особо ценным грузом, которые русским срочно надо было провести в Мурманск, и пары эсминцев из британского эскорта. Ведь идти предстояло через контролируемые нацистами полярные воды.
Кстати, ровно через сутки после того, как мы вышли из Нью-Йорка, было получено известие, что русским еще раз удалось опечалить Гитлера. Германский линкор «Тирпиц» был уничтожен советской авиацией прямо на якорной стоянке. Уже в Рейкьявике, разглядывая в газетах фотографии, сделанные британскими самолетами-разведчиками, я понял, что теперь главное пугало британского флота годится лишь на металлолом.
Жить сразу стало легче, стало веселее. Теперь, когда с доски был снят нацистский ферзь, вероятность того, что наш конвой успешно дойдет до Мурманска, резко увеличилась. Тем более что если верить слухам, к русскому Северному флоту прибыло сильное подкрепление из Черного моря.
Поход каравана PQ-12 из Исландии в Россию, конечно же, не был безопасным морским круизом. Северные моря и в мирное время опасны. Шторма, туманы, метели, пронизывающий ледяной ветер – все это совсем не похоже ласковую синеву Мексиканского залива. И русские женщины, мужественно исполняющие свои обязанности, совсем не хуже их воюющих мужей и братьев.
Набираясь впечатлений, я каждый вечер заносил все увиденное в рабочий блокнот. Первая глава книги начала обретать более-менее четкие очертания. Единственно, чего не было, так это ожидаемых атак немецких подводных лодок и бомбардировщиков. Один или два раза прилетали, правда, немецкие самолеты-разведчики и, покружившись над конвоем, улетали обратно.
По сигналу воздушной тревоги русские мисс и миссис вставали за единственную на этом корабле зенитную пушку Лендера, стрелявшую по германским аэропланам еще в ту, Великую войну, и за пару счетверенных пулеметных установок. Но все обходилось, стервятники Геринга не рисковали напасть на конвой, и тревогу отменяли.
Зато вчера где-то далеко за нашей кормой гремела канонада и вздымались в небо столбы дыма. Несколько раз рвануло так сильно, что весь мой предыдущий фронтовой опыт подсказал мне – там идет нешуточное сражение.
Сегодня утром нас нагнали победители – два слегка потрепанных русских легких крейсера и шесть эсминцев. А немецкие корабли, первоначально числом почти вдвое превосходившие русскую эскадру как нам сообщили, пошли на дно. Еще один русский крейсер, водоизмещением примерно вдвое крупнее предыдущего, шел в арьергарде на значительном удалении от конвоя. На таком расстоянии было трудно разглядеть что-либо даже в мощный бинокль.
Говорят, что группа германских эсминцев собралась атаковать конвой, подкравшись сзади, и узнавшие об этом русские устроили им классическую засаду, превратив охотника в жертву. Интересно, как можно устроить засаду в море? Как только окажусь в Мурманске, так сразу займусь этой историей. Надеюсь, что лежащее у меня в бумажнике приглашение Сталина откроет передо мной любые двери…
12 марта 1942 года, поздний вечер. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего И. В. Сталина
Присутствуют: Верховный Главнокомандующий Сталин Иосиф Виссарионович, генеральный комиссар ГБ Берия Лаврентий Павлович, начальник Генштаба генерал-лейтенант Василевский Александр Михайлович, командующий АДД генерал-майор Голованов Александр Евгеньевич
– Все в сборе? – Верховный Главнокомандующий, бесшумно прошелся по пушистому мягкому ковру. – Товарищ Василевский, доложите обстановку.
Генерал-лейтенант Василевский кивнул.
– Положение на фронтах складывается для нас достаточно благоприятно. Наша стратегическая дезинформация по поводу наступления Западного фронта вполне удалась.
– Гитлер и его хваленые генералы опять остались в дураках, – заметил Сталин, – и это очень хорошо. Должен напомнить, что еще совсем недавно в дураках оставались наши генералы, и нам даже пришлось решать, что это – случайность или чей-то злой умысел. Не так ли, товарищ Берия?
– Так точно, товарищ Сталин, – ответил генеральный комиссар госбезопасности, – некоторые сомнения не рассеялись и по сей день. Показания, данные следствию бывшим адмиралом Октябрьским и генералом Козловым, недвусмысленно указывают на нездоровые настроения среди некоторой части высшего командного состава РККА и РККФ. Могу сказать, что…
– Погоди, Лаврентий, – прервал Верховный Берию, – не сейчас. Не надо торопиться с выводами. Следствие должно быть одновременно скрупулезным и, как бы это сказать – незаметным. С одной стороны, мы должны вычистить из рядов Красной армии всех дураков и предателей, а с другой стороны – нельзя нанести вред боеспособности наших армии и флота. А то, ты ведь знаешь, есть у тебя любители арестовывать всех подряд, а уж потом разбираться. Так и передай своим держимордам, что в случае выявления фактов нарушения социалистической законности карать их будем беспощадно. – Сталин посмотрел на начальника Генерального штаба: – Продолжайте, товарищ Василевский. Каковы ваши дальнейшие планы?
– Кхм, – только и смог сказать генерал-лейтенант, – товарищ Сталин, после успешного проведения контрнаступления под Москвой, а также Крымской, Донбасской и Ленинградско-Псковской наступательных операций мы израсходовали почти все стратегические резервы. Кроме того, в тылу наших войск до сих пор остаются значительные окруженные группировки немецких войск, сковывающие значительные наши силы. Генеральный штаб считает необходимым в первую очередь заняться ликвидацией 9-й армии генерала Модели, окруженной на стыке Калининского и Западного фронтов…
– Хорошо, – Сталин взмахнул рукой с зажатой в ней трубкой и снова прошелся по кабинету. – Интересно, какие аргументы вы, товарищ Василевский, приведете в пользу именно такого варианта развития событий? Почему, к примеру, не начать с Демянского, или Шлиссельбургско-Синявинского котлов? Кроме того, большое количество «диких» немцев до сих пор бродит в треугольнике между Новгородом, Любанью и Гатчиной.
Василевский на минуту задумался, потом ответил:
– Контроль над Ржевским железнодорожным узлом значительно улучшит позиции Калининского фронта, и в то же время другие окруженные группировки находятся в стороне от нужных нам транспортных узлов и не оказывают серьезного влияния на наше фронтовое снабжение. За исключением Шлиссельбургско-Синявинской группировки, остальные немецкие окруженцы не имеют снабжения со стороны своего командования и вскоре будут вынуждены капитулировать. Операция по ликвидации Ржевского котла должна предотвратить растаскивание сосредоточенных под Смоленском немецких резервов. Пусть думают, что после ликвидации группировки Модели наше наступление на Смоленск все-таки состоится. Это развяжет нам руки на других участках фронта.
– Хорошо, товарищ Василевский, – кивнул Верховный. – Пусть будет Ржев. Но… – Сталин сделал паузу, – необходимо так провести линии разграничения между фронтами, чтобы Моделем занимался кто-то один, или Жуков, или Конев. А то, как известно, у двух нянек дитя все время будет без глазу.
– Генерал Конев, товарищ Сталин, – быстро ответил Василевский.
– Пусть будет Конев, – немного подумав, сказал Верховный, – отдайте ему все части артиллерии РВГК, высвободившиеся после прорыва блокады Ленинграда. Пусть лучше выкуривает немцев артиллерией, чем несет напрасные потери. Люди нам еще понадобятся, – Сталин внимательно посмотрел на Василевского, – и все-таки, товарищ генерал-лейтенант, нам кажется, что вы что-то не договариваете…
Начальник Генерального штаба вздохнул.
– Товарищ Сталин, есть возможность нанести немцам еще одно поражение… Поскольку нам удалось предотвратить отступление 18-й армии из-под Ленинграда в направлении Таллина, в настоящий момент в Прибалтике у противника отсутствуют значительные силы, за исключением немногочисленных тыловых гарнизонов и полицейских частей.
С другой стороны, готовясь отражать немецкие контрудары на Псков и Дно, мы несколько дней назад вывели во вторые эшелоны 1-й и 2-й гвардейские кавалерийские корпуса, а также танковую бригаду Катукова и мехбригаду Бережного. В связи с полным успехом воздушной операции «Огненный шторм» – спасибо товарищу Голованову – переброска каких-то серьезных резервов противника на этот участок фронта в ближайшее время маловероятна. По данным разведки, Невельский железнодорожный узел выведен из строя как минимум на месяц. В сложившихся условиях сами собой напрашиваются удары конно-механизированного соединения из состава 1-го и 2-го гвардейских кавкорпусов генералов Белова и Плиева, при поддержке мехбригады Бережного от Пскова на Ригу и 13-го кавкорпуса генерала Гусева от Нарвы на Таллин…
Верховный подошел к висящей на стене карте и какое-то время молча изучал нанесенные на ней пометки.
– Товарищ Берия, – задумчиво сказал он, повернувшись к присутствующим, – что вы думаете по поводу предложенной нам сейчас авантюры?
– Товарищ Сталин, – ответил генеральный комиссар госбезопасности, – сведения, полученные по моей линии, в общем совпадают с тем, что сказал сейчас товарищ Василевский. Железнодорожный узел Невель надолго выведен из строя, а потому переброска противником резервов в северном направлении серьезно затруднена. А среди оккупационных частей и националистических формирований в Прибалтике преобладают панические настроения.
Сталин покачал головой.
– Кроме военных аспектов здесь есть еще и некоторые политические нюансы, которые нельзя не учитывать при планировании подобного рода операций. Вы меня понимаете? В отличие от других районов СССР, в Эстонии и Латвии не все местное население видит в Красной армии освободителей. Есть немало и тех, кто думает совсем наоборот.
Я ничуть не сомневаюсь в том, что генерал Бережной, при поддержке кавалеристов, сумеет взять Ригу, а Катуков – Таллин… Но взять города мало, надо их еще удержать, и это при ожидаемом враждебном настроении местного населения. Подумайте, товарищ Берия. Как и в Крыму, чекистские мероприятия на освобожденной от немецко-фашистских оккупантов территории будут возложены на ваше ведомство. Вашим людям надо будет суметь очень четко отделить своих от чужих. Все мероприятия должны быть проработаны предельно тщательно и согласованы с армейскими товарищами. Вам понятно?
– Так точно, товарищ Сталин, понятно, – сказал Берия. – Выполним. – И от этого «выполним» вдруг так повеяло ледяным сибирским ветерком, что где-то далеко-далеко поежился еще не арестованный рядовой конного обоза Солженицын. Бывают совпадения, знаете ли…
– Очень хорошо. – Верховный посмотрел на начальника Генерального штаба: – Теперь вы, товарищ Василевский. Освобождение Риги и Таллина было бы хорошим завершением зимней кампании 1941/42 годов. Но не стоит зарываться. Товарищи генералы, немец – противник серьезный. На окончательное обдумывание вашего предложения даю вам сутки. Да – да, нет – нет. Все, товарищи, все свободны…
Присутствующие уже подошли к дверям в приемную, когда, усмехнувшись в усы, Верховный произнес сакраментальную для многих потомков фразу:
– А вот вас, товарищ Голованов, я, пожалуй, попрошу остаться…
Несколько минут спустя. Там же
Присутствуют: Верховный Главнокомандующий Сталин Иосиф Виссарионович, командующий АДД генерал-майор Голованов Александр Евгеньевич
После того как закрылась дверь за Берией и Василевским, выражение лица Сталина изменилось. Теперь перед генералом Головановым стоял не вождь, а просто пожилой усталый человек, на плечи которого лег неподъемный груз войны.
Сталин прошелся по кабинету и указал Голованову на стул:
– Присаживайтесь, Александр Евгеньевич, поговорим с вами по душам.
– О чем, товарищ Сталин? – осторожно поинтересовался Голованов.
– Об авиации, Александр Евгеньевич, об авиации, – усмехнулся вождь. – Летчики у нас есть, самолеты тоже, а вот авиации что-то не видно. Вы пока посидите, товарищ Голованов, подумайте, а я сейчас…
Сталин снял трубку одного из телефонов.
– Товарищ Поскребышев, пригласите, пожалуйста, капитана Покрышкина и полковника Хмелева. Да, и будьте добры, распорядитесь, чтобы принесли чаю и все необходимое для четырех человек. И еще, постарайтесь, чтобы никто нас не беспокоил – разговор будет долгим.
Когда разговор возобновился, Голованов попробовал возразить Верховному:
– Товарищ Сталин, наши летчики дерутся на пределе возможного.
– Знаю, – кивнул Сталин, – о летчиках, Александр Евгеньевич, речь сейчас не идет. Вечная им слава за то, что они делают все, что могут, и даже больше того, и вечная память тем, кто погиб, сражаясь за Родину. Летчики у нас в массе своей неплохие, а вот организация дела хромает на все четыре ноги. Как был бардак при Смушкевиче и Рычагове, так и остался.
Разве это порядок, когда фронтовая авиация «выводится из-под удара маневром в глубину» а дальние бомбардировщики вынуждены с бреющего полета бомбить немецкие танковые колонны? Или порядок то, что вместо объектов в глубоком немецком тылу Пе-8 бомбят линию фронта под Брянском? Так и микроскопом можно гвозди заколачивать. Он большой и тяжелый. Только вот может выйти так, что и микроскоп сломаем, и гвоздь не забьем. Вы думаете, я не знаю, чего вам, моему порученцу и чекисту, стоило организовать этот налет на Невель? Знаете, сколько доносов было написано на вас в ЦК и в НКВД? Кому вы там за пререкания по морде съездили? Молчите, товарищ Голованов? То-то же…
Сталин взял со стола трубку, нервно повертел ее в руках, борясь с желанием закурить, а потом положил обратно.
– За то, что вы и ваши летчики сделали с Невелем, большое спасибо. Только вот теперь пришло время навести в вашем хозяйстве надлежащий порядок.
Верховный Главнокомандующий помолчал, раздумывая.
– Вы, главное, не бойтесь, новый тридцать седьмой год никто устраивать не собирается. Просто надо кое с чем разобраться… – Сталин похлопал ладонью по сложенной на краю стола стопке книг. – Вот здесь вся та война во всей ее красе. Командующие армиями и фронтами, генералы и маршалы: Жуков, Конев, Василевский, Рокоссовский, Черняховский, Малиновский, Толбухин, Ватутин, Горбатов. Танковые генералы: Лелюшенко, Рыбалко, Катуков, Ротмистров… А у нас еще вдобавок и Бережной. Кавалеристы генералы и маршалы: Буденный, Белов, Плиев. Адмиралы: Кузнецов, Горшков, Головко, Зозуля, Дрозд.
Сталин снова взял в руки трубку.
– А в авиации один лишь маршал Новиков один за всех, да известный вам уже капитан Покрышкин у истребителей. Ну, и полковник Полбин у пикировщиков.
Любой, даже самый лучший самолет без подготовленного летчика – это всего лишь куча фанеры и металла. Но даже самолет вместе с летчиком ничто, если его правильно не использовать по назначению. А вот это дело, как я уже сказал, у нас хромает. Мы даже не можем вовремя определить – какие самолеты нам нужны и для чего. Конструкторы работают, средства, причем немалые, тратятся, а получается пшик. Что промышленность фронту дает, то и берем. Хвост вертит собакой. Все вместе это значит – и авиации как рода войск у нас по сути нет… – Вождь глубоко вздохнул. – Теперь вам понятно, о чем я говорю, Александр Евгеньевич?
– Понятно, товарищ Сталин, – Голованов покачал головой. – Но неужели действительно все так плохо?
– Александр Евгеньевич, возможно, что все еще хуже, чем мы думаем, – вождь похлопал ладонью по толстой книге с ворохом закладок, – вот мемуары известного вам капитана Покрышкина. Волосы дыбом встают…
Получив согласие Сталина, Голованов взял со стола книгу и наскоро пробежал глазами несколько отчеркнутых мест. По мере чтения лицо его бледнело все больше и больше.
– И что, все это правда? – спросил он, подняв глаза на Верховного.
– Лаврентий проверил изложенные здесь факты, – кивнул Сталин, – в основном все подтвердилось.
– М-да… – только и смог сказать Голованов. – Это черт знает что!
В этот момент на столе у вождя зазвонил телефон. Сняв трубку, Сталин выслушал неведомого собеседника, а потом сказал в ответ:
– Да, пусть войдут.
Генерал Голованов закрыл книгу, отодвинул ее в сторону и повернулся к входной двери. Приглашенных летчиков он уже раз иди два мельком видел на аэродроме в Кратово, где с конца января базировалась отдельная авиагруппа осназа. Конечно, кое-что об этих людях ему уже было известно. Только уровень секретности вокруг этого соединения был такой, что праздное любопытство могло дорого обойтись даже ему.
Достаточно сказать, что разрешение на каждый их боевой вылет поступало из кабинета, в котором он сейчас находился. Ресурс боевых самолетов из будущего хоть и значительно превосходил все мыслимые и немыслимые пределы, но все ж когда-нибудь должен был закончиться. Потому-то вот товарищ Сталин и давал разрешение на такие вылеты крайне неохотно, не желая тратить нежданно свалившееся ему из будущего богатство по пустякам.
– Добрый вечер, товарищи, – произнес Верховный, вставая из-за стола. – Я позвал вас сюда обсудить несколько очень важных для развития нашей авиации вопросов. Товарища Голованова вам, наверное, представлять не надо. Так что садитесь, и приступим к делу.
Следом за приглашенными в кабинет бесшумно вошли два сержанта НКВД и внесли подносы со всем необходимым для чаепития.
– Итак, – сказал вождь, когда все расселись и приготовились внимательно его слушать, – приступим. В связи с тем, что сражения зимней кампании 1941/42 годов в ближайшее время заканчиваются, а наши эвакуированные в тыл авиазаводы уже начали давать продукцию, то нам необходимо определиться с дальнейшими действиями. Я слышал, что вот вы, товарищ Покрышкин, очень хороший летчик истребитель. То, что нельзя воевать так, как мы сейчас воюем, я уже понял. Но может быть, вы нам скажете, как воевать нужно?
– Товарищ Сталин, – вскочил с места Покрышкин, на лице которого было написано выражение «а меня-то за что» – мы воюем как можем. Техника изношена, вооружение слабое, строй троек устарел, радиосвязи нет…
– А командуют вами идиоты… – подхватил мысль вождь. – Ладно, сделаем все по-другому. Скажите, каким, по вашему мнению, должен быть пусть не идеальный, а просто хороший фронтовой истребитель?
Покрышкин на секунду задумался.
– Товарищ Сталин, в первую очередь нужны скорость и маневр. Без этого истребитель не истребитель. Немцы все время навязывают нам бой на вертикалях, атакуют, имея преимущество по высоте и, закончив атаку, тут же стараются снова уйти вверх. С «МиГом» на котором я воевал, такой фокус у немцев не проходит. Но для «ишака» или «чайки» этот прием очень опасен. С другой стороны, если тот же «ишак» сумеет втянуть «месса» в виражи, то скорее всего, этот немец будет сбит. Поэтому нужен самолет, сочетающий в себе достаточно высокую скорость и горизонтальную маневренность…
Заговорив на любимую тему, Покрышкин совершенно перестал стесняться Верховного и, по авиационной привычке, начал иллюстрировать свои слова характерным движением рук. Один за другим пошли примеры из личного фронтового опыта. Голованов с интересом наблюдал, как в воздухе сталинского кабинета в отчаянной схватке сплелись «МиГи» «ЛаГГи» «Яки» «Илы» «ишаки» «мессершмитты» «юнкерсы» и «хейнкели»
– Так-так, товарищ Покрышкин, – Сталин постучал по столу карандашом, – достаточно. Насколько я понял, вас в полной мере не устраивает ни один тип наших новых истребителей?
– Так точно, товарищ Сталин, – не задумываясь, ответил летчик. – МиГ-3 труден в управлении, тяжел и неповоротлив на малых высотах. Як-1, хоть и доступен любому начинающему пилоту, но очень слабо вооружен. ЛаГГ-1 и ЛаГГ-3 – неплохие машины, но тоже слишком тяжелы для своего двигателя и недостаточно вооружены.
Сталин кивнул.
– Хорошо, товарищ Покрышкин. На днях к вам в Кратово доставят один новый самолет. Вы как боевой летчик поработайте, пожалуйста, рука об руку с товарищем Лавочкиным, чтобы уже известный вам Ла-5 появился у Красной армии на полгода раньше. В отличие от заводских испытателей, вы имеете хороший боевой опыт, и поэтому постарайтесь не забыть очевидных для вас мелочей. Товарищ Хмелев тоже окажет вам посильную помощь. В конце концов, вам и вашим товарищам потом придется воевать на этом самолете. Товарищ Покрышкин, вы ведь собираетесь вступить в ряды партии большевиков? – спросил Сталин. Увидев утвердительный кивок летчика, он продолжил: – Тогда считайте эту мою просьбу вашим первым партийным заданием. Вам все понятно?
– Так точно, товарищ Сталин, – ответил летчик.
– Ну, вот и хорошо. – Сталин обвел присутствующих внимательным взглядом. – Сейчас, товарищи, давайте выпьем чаю, после чего продолжим наш разговор об авиации. Нам еще много чего надо будет обсудить…
Когда все те же безмолвные сержанты вынесли из кабинета принадлежности для чаепития, Сталин сказал:
– Итак, товарищи, продолжим. Есть вопрос к товарищу Хмелеву, или скорее, даже два вопроса. – Вождь сделал паузу, и в кабине повисла напряженная тишина. – Нам хочется узнать у товарища Хмелева, как он оценивает причины блестящего успеха своей первой операции «Длинная рука» Мы понимаем, что решающую роль сыграло ваше огромное техническое превосходство над противником, но кроме этого было еще что-то, о чем мы и хотим сейчас услышать.
Полковник ненадолго задумался, потом начал говорить:
– С нашей стороны сыграло огромную роль послезнание. То есть, определившись с текущей датой, мы заранее знали расположение всех частей люфтваффе. Уже через неделю этот эффект сошел на нет, но имеющееся у нас разведывательное оборудование позволяет обнаруживать немецкие аэродромы, где бы они ни находились. Кстати, непосредственной доразведкой целей мы, просто на всякий случай, не пренебрегли и в первый день.
А дальше, товарищ Сталин, как вы уже правильно заметили, дело было лишь за грубым техническим превосходством и четырьмя боевыми вылетами за одну ночь. Что же касается немцев, то против них сыграло то, что в связи с неразвитостью дорожной инфраструктуры и опасением нападения партизан, они сосредоточили большую часть своих самолетов на наших же довоенных аэродромах. Немцы же никак не ожидали ночной маловысотной атаки на сверхзвуковых скоростях кассетными бомбами. Мы лишь постарались использовать все эти обстоятельства с максимальной эффективностью. Вот и все причины успеха.
– Очень хорошо, – кивнул Сталин, – значит, вы просто правильно сумели использовать особенности своей техники, места, времени и знание организационной структуры люфтваффе?
– Да, товарищ Сталин, – кивнул полковник Хмелев, – можно сказать и так.
Верховный посмотрел сначала на генерал-майора Голованова, потом снова на полковника Хмелева.
– Тогда, товарищ Хмелев, к вам второй вопрос. Что именно надо менять в советских ВВС, чтобы они по эффективности хотя бы немного приблизились к вашей авиагруппе особого назначения?
Хмелев пристально посмотрел Сталину в желтые тигриные глаза и коротко сказал:
– Товарищ Сталин, за исключением пилотов, которых надо просто учить, в советских ВВС надо менять абсолютно всё.
– Поясните свою мысль, товарищ Хмелев, – с трудом сумев сдержать себя, сказал Сталин. – Неужели у нас так все плохо?
Полковник Хмелев кивнул.
– Можно и пояснить. Товарищ Сталин, давайте, так сказать, разбор полетов начнем с процесса управления ведением боевых действий в воздухе. В отличие от боевых действий на земле, ведущихся вдоль линии фронта, война в воздухе происходит не на плоскости, а в объеме, ограниченном от пяти до семи километров по вертикали и пятью-семью сотнями километров по обе стороны фронта.
Задача по своей сложности превосходит управление наземными войсками как минимум на порядок.
И, видимо, в силу этой же причины, вообще никак не решается. Вспомните недавний внезапный массированный налет немецких бомбардировщиков на Воронеж. Удался он противнику только в силу того, что, за исключением Москвы, Ленинграда и Баку, системная организация у советской ПВО отсутствует напрочь. В силу отсутствия достаточного количества радаров и постов ВНОС, а также нормальной связи между частями, не только каждый самолет оказывается предоставленным сам себе, но и командиры авиационных полков и дивизий не имеют никакого представления о том, что происходит в воздухе.
А вот немцы, развернув вдоль линии фронта сеть наземных наблюдательных пунктов и узлов управления, имеют довольно четкое представление о том, что творится в воздухе, и могут довольно уверенно маневрировать своими силами в воздухе. Но нам надо не просто скопировать готовую немецкую схему управления силами ВВС и ПВО…
– И что вы предлагаете? – спросил Сталин. – Только, пожалуйста, конкретно.
– Конкретно? – переспросил Хмелев. – Хорошо. Необходимо разбить все протяжение линии фронта на оперативные участки, подчиненные непосредственно главному штабу ВВС в Москве. Все посты ВНОС, пункты радарного обнаружения, силы зенитной артиллерии и истребительной авиации на оперативном участке подчинить оперативным дежурным, находящимся на специально оборудованных командных пунктах.
Если подходить к вопросу наблюдения за обстановкой в воздухе со всей серьезностью, то на линии фронта наблюдатель ВНОС вместе со своими средствами связи должен присутствовать на КП каждого стрелкового полка. При проведении наступательных операций то же самое должно касаться идущих в прорыв механизированных соединений.
Необходимо обеспечить связь фронтовых оперативных командных пунктов с постами ВНОС, истребительными авиаполками, между собой и тыловыми округами ПВО.
Связь, связь и еще раз связь, товарищ Сталин. Связь поста ВНОС с командным пунктом, связь командного пункта с аэродромами и командирами находящихся в воздухе авиагрупп. Связь тех же командиров авиагрупп с постами ВНОС. Если каждый самолет будет находиться строго на своем месте, где он больше всего необходим, то потребность в общем количестве этих самолетов сократится, а ситуации, когда «наши улетели, немцы прилетели» перестанут происходить. Ни один немецкий самолет не должен проскочить за линию фронта незамеченным. Как вы уже как-то раз говорили, у каждого такого случая обязательно должны быть фамилия, имя и отчество, поскольку оперативные дежурные обязательно должны нести персональную ответственность за все, что произошло в их зоне ответственности за время дежурства.
– Очень хорошо, товарищ Хмелев, – сказал Верховный, сделав в рабочем блокноте несколько пометок. – В общих чертах я вас понял. Пожалуйста, представьте мне все то же самое, только в письменном виде и более подробно, с обоснованием необходимых для исполнения вашего плана сил и средств. Особое внимание уделите потребному количеству радаров. Будем решать вопрос увеличения их выпуска на уровне ГКО. Сколько времени вам надо для составления такого доклада?
– Трое суток, товарищ Сталин, – немного подумав, ответил полковник Хмелев.
– Передадите бумаги через товарища Голованова, – кивнул Верховный. – Но, товарищ Хмелев, истребительная авиация и силы ПВО – это, так сказать, щит нашей Красной армии, оружие сугубо оборонительное. Теперь, что вы можете сказать о советской бомбардировочной и штурмовой авиации?
После некоторой паузы полковник Хмелев ответил:
– Товарищ Сталин, успешные действия фронтовой ударной авиации невозможны без предварительной разведки целей и своевременной постановки задачи. Как и что можно бомбить, если неизвестна дислокация частей противника?
Опять же вернемся к немцам. У них воздушная разведка поставлена на должный уровень, и если самолет-разведчик обнаружил что-то стоящее бомбежки, то «юнкерсы» и «хейнкели» появляются над целью через считаные минуты.
Наши же части, оказавшись без воздушного прикрытия, несут большие потери, что возвращает нас к тому, о чем мы с вами говорили только что. Когда немецкие бомбовозы были выбиты в ходе проведения нами операции «Длинная рука» то немецкий фронт рухнул при первом же серьезном натиске.
Кстати, товарищ Сталин, воздушная разведка в прифронтовой зоне может вестись не только в интересах бомбардировочной и штурмовой авиации, но для корректировки огня артиллерии. С этой целью было бы неплохо озаботить авиаконструктора Сухого проектированием советского аналога немецкого самолета-разведчика ФВ-189, иначе именуемого еще «рамой» или «совой» В нашем прошлом такая копия под названием Су-12 появилась в советских ВВС уже после войны, когда надобность в нем уже отпала. Желательно сделать так, чтобы из-за разных бюрократических проволочек процесс проектирования и испытания опять не затянулся бы до конца войны, как было с его же штурмовиком Су-6, который так и не стал конкурентом Ил-2.
Что же касается разведки во вражеских тылах на глубину до тысячи километров, то лучше всего для этого подходит переделанное под моторы воздушного охлаждения М-82 туполевское «изделие 103» будущий бомбардировщик Ту-2Р.
Полковник Хмелев сделал паузу, собираясь с мыслями.
– Товарищ Сталин, я должен особо обратить ваше внимание на то, что разработка многих типов нужных фронту самолетов неоправданно затянулась, или была прекращена из-за того, что авиаконструкторы неоправданно делали ставку на хотя и перспективные, но еще находящиеся в стадии разработки авиадвигатели. Ненадежная работа безредукторного мотора М-88 убила истребитель Поликарпова И-180, который должен был стать наследником знаменитого «ишака» По той же причине, из-за ненадежной работы двигателя М-71, который так и не смогли запустить в серию, не были завершены разработки истребителя И-185 и штурмовика Су-6. На Ту-2 двигатель М-120ТК после долгих мучений пришлось заменить на М-82ФН, из-за чего этот очень нужный нашим ВВС самолет попал на фронт только к концу войны. То же самое коснулось и дальнего бомбардировщика ТБ-7, он же Пе-8.
Первоначально на нем устанавливались самые разные двигатели водяного охлаждения, в основном АМ-35А. При установке на эту машину двигателя М-82, дальность полета с бомбовой нагрузкой в две тонны увеличилась с трех с половиной до почти шести тысяч километров, а максимальная высота полета с девяти до одиннадцати тысяч метров.
– Вы предлагаете переоборудовать все наши самолеты на эти радиальные двигатели воздушного охлаждения, спроектированные товарищем Шевцовым? – спросил Сталин. – А что мы тогда будем делать с моторами, сделанными в КБ товарищей Микулина и Климова?
– Выпуск двигателей КБ Микулина АМ-35А можно полностью прекратить, – ответил Хмелев, – поскольку с серийного производства снят их основной потребитель – истребитель МиГ-3. Вместо них на тех же предприятиях можно выпускать совместимые с ними на восемьдесят процентов двигатели АМ-38Ф, необходимые для производства штурмовиков Ил-2, о выпуске которых, как я знаю, докладывают вам ежедневно. Кроме того, товарищ Микулин доводит сейчас двигатель АМ-42, который в нашем прошлом применяли на штурмовике Ил-10.
Что же касается климовских двигателей М-105, то их устанавливают на пикирующие бомбардировщики Пе-2 и истребители КБ Яковлева, где они никоим образом не конкурируют с двигателями М-82.
Сталин постучал карандашом по столу.
– То есть, товарищ Хмелев, вы предлагаете заранее прекратить работы по проектам, оказавшимся неудачными в вашем времени, и сосредоточиться на тех направлениях, которые у вас оказались наиболее перспективными? Например, на реактивной авиации.
Хмелев задумался.
– Можно сказать и так, товарищ Сталин. Насколько я понимаю, существует физический предел для верхней границы мощности надежной работы поршневых авиационных двигателей, что воздушного, что водяного охлаждения, который составляет в номинальном режиме 1500–1700 лошадиных сил. В основном это связано с проблемами охлаждения поршневых моторов. Возможностей мотора М-82 хватило нашей военной авиации до самого конца поршневой эры, а потом он долго и непорочно служил самолетам «Аэрофлота»
– А американцы, – неожиданно спросил Голованов, – у них, как я слышал, есть авиационные двигатели мощнее двух тысяч лошадиных сил?
– Действительно, – хмыкнул Хмелев, – только американской фирме Pratt & Whitney на своем двигателе R-2800 удалось потеснить этот барьер до 2100 лошадиных сил за счет применения сверхтонкой фрезерованной рубашки охлаждения цилиндров, вместо обычной в таких случаях литой или штампованной…
– Мы можем сделать так же? – прервал Хмелева Сталин.
– Можем, – ответил полковник, – но из-за резко увеличившейся трудоемкости производства будем выпускать один двигатель вместо четырех.
– Один вместо четырех – это никуда не годится, – покачал головой делавший в блокноте какие-то пометки вождь. – Не будем изобретать велосипед. Если двигатель М-82 так хорошо показал себя в вашем прошлом, значит, так тому и быть. А работа на будущее… Кто у нас сейчас лучший специалист по реактивным моторам? Если я не ошибаюсь, кажется, это товарищ Люлька?
– Так точно, товарищ Сталин, – кивнул Хмелев, – именно Архип Люлька. Хотел бы добавить вот еще что – сейчас в академии имени Жуковского есть молодой кандидат наук Николай Кузнецов. В нашем прошлом он оказался очень талантливым и успешным конструктором именно турбореактивных и турбовинтовых двигателей.
– Хорошо, – сказал Верховный и написал в своем блокноте, подчеркнув два раза: «Арх. Люлька + ак. Жуков. Ник. Кузнецов = реакт. двиг.» потом перелистал заполненные пометками страницы, поднял голову и обвел взглядом присутствующих. – Ну, товарищи, есть мнение, что на этом у нас всё. Товарищ Хмелев, ваш доклад по системе управления фронтовой авиацией я жду, – Сталин бросил взгляд на часы, – не позднее чем утром шестнадцатого числа. На этом все свободны.
Полковник Хмелев вдруг вскинул голову:
– Товарищ Сталин, позвольте пять минут времени для обсуждения еще одного имеющего государственную важность вопроса.
– Пять минут? – Верховный усмехнулся в усы и чуть заметно пожал плечами. – Пять минут у нас с вами, пожалуй, еще есть…
– Товарищ Сталин, – начал Хмелев, – в сегодняшнем разговоре мы совершенно не затронули АДД – авиацию дальнего действия, которой в настоящий момент командует генерал-майор Голованов. Я понимаю, что ведущий тяжелую войну СССР не имеет возможности, подобно американцам, тысячами строить тяжелые бомбардировщики Пе-8, что совсем не отменяет необходимости воздействия по глубоким тылам противника. Ведь после всех изменений, произошедших в истории за последние два месяца, англоамериканских бомбежек немецкой промышленности может и не случиться…
– Допустим, что это так, – кивнул Сталин. – И что же из этого следует, товарищ Хмелев? Стоит помнить о том, что мы не имеем возможности построить одну-две тысячи этих самых Пе-8.
Полковник Хмелев вздохнул.
– Существует оружие, которое в наше время называли высокоточным. К примеру, Пе-8 способен поднять до пяти тонн бомбового груза, а для бомб такого калибра ошибка в десять-пятнадцать метров – это не промах.
Дело в том, что еще в 1937 году, в ГИРД, делась попытка создать управляемые зенитные ракеты. Причиной неудачи стали отказы системы управления ракетами, которая нормально работала на испытательном стенде, но выходила из строя в полете, не выдерживая перегрузок. Конструктор ракет Королев тогда был осужден как вредитель и растратчик именно по той причине, что проектировщик системы управления заранее предупредил о ее неработоспособности в условиях реального полета.
Но если сделать все наоборот и установить эту уже один раз сконструированную систему управления на тяжелую авиабомбу весом от двух до пяти тонн, то конструкция должна оказаться вполне работоспособной.
Сделав короткую паузу, Верховный переглянулся с чуть заметно кивнувшим ему генералом Головановым и спросил:
– Вы, товарищ Хмелев, предлагаете сбрасывать эдакие сверхточные супербомбы с дальних тяжелых бомбардировщиков на промышленные объекты на территории Германии? Рациональное зерно в этой идее, конечно, есть, поскольку в этом случае для решения стратегических задач действительно не нужно будет строить тысячи таких самолетов. Ведь даже относительно небольшое количество самолетов Пе-8 сумеет нанести германской промышленности тяжелейший ущерб, – Сталин повертел в руках трубку, – но в этом случае возникает еще один вопрос. Германия – это очень далеко, и свое истребительное сопровождение мы с бомбардировщиками послать не сможем. Истребителей, способных сопровождать Пе-8 до цели, у нас просто нет. Как нам в таком случае защищать наши дальние бомбардировщики от атак немецких перехватчиков?
Хмелев ответил:
– Для повышения потолка и грузоподъемности на Пе-8 можно установить уже упомянутые здесь двигатели М-82. Высота в одиннадцать километров – это уже почти безопасно. Если я не ошибаюсь, то первый сданный в этом году в войска авиационной промышленностью Пе-8 как раз должен был иметь именно такие моторы.
Генерал Голованов снова чуть заметно кивнул. Он уже понял, к чему клонит потомок. Если правильно использовать его идею, то АДД из бедного родственника может превратиться в один из инструментов победы.
Хмелев же продолжил свою мысль:
– Одиннадцать километров высоты – это не предел. Можно попробовать закупить в США те самые сверхмощные двигатели R-2800. Насколько я помню, оборудованные такими двигателями американские самолеты в горизонтальном полете могли забираться на неуязвимую для зенитной артиллерии и вражеских истребителей высоту в тринадцать километров.
Верховный не спеша встал из-за стола и, медленно прохаживаясь по кабинету, произнес:
– Мы думали, что на данном этапе развития техники невозможно было создать что-то подобное вашим управляемым бомбам. Но похоже, что мы ошибались. Что ж, у нас появилась возможность исправить эту ошибку. Разумеется, в случае успеха мы получим крайне точное и очень мощное оружие. – Немного помолчав, вождь спросил: – Кстати, товарищ Хмелев, скажите, каким образом в ваше время применяли оружие подобного типа? Как там у вас оценивали мысли итальянца Дуэ о тотальных бомбежках?
– Как показала практика, доктрина Дуэ годится только против итальянцев и прочих арабов, – ответил Хмелев, и его ответ вызвал у вождя улыбку. – У немцев не получилось таким способом победить Британию и СССР, у англичан и американцев не получилось сломить сопротивление немцев и японцев. Убийства беззащитного мирного населения обычно вызывают в обороняющейся стороне только одно желание – стоять до конца.
История Второй мировой войны доказала, что наибольший эффект при наименьших усилиях достигается при точечных бомбардировках крупных транспортных узлов, железнодорожных и шоссейных мостов, нефтеперегонных заводов и предприятий по производству синтетического горючего. В случае необходимости можно избрать в качестве целей и другие объекты: например, крупные боевые корабли – линкоры или авианосцы.
– Очень хорошо, – сказал вождь, сделав еще несколько пометок в блокноте. – Как только у Красной армии появится это новое мощное оружие, то мы найдем способ намекнуть кое-кому, что для советских летчиков нет ничего невозможного. А теперь, – сказал Сталин, подняв голову, – надеюсь, что это уже действительно все. До свиданья, товарищи.
Когда пилоты вышли из его кабинета, Верховный взглянул на часы и вздохнул – почти два часа ночи. Но стоит ли жалеть время, украденное у сна, когда у него не сделано еще столько дел! Сталин взял блокнот и начал намечать список неотложных дел.
– Сперва, необходимо позвонить в ГРУ Голикову, – подумал он, – пусть еще раз уточнит насчет обстановки вокруг Риги. Окончательное решение все равно принимать не Василевскому и не кому еще, а именно ему. Потом надо связаться с Лаврентием – управляемые бомбы – это по его ведомству. Пусть он выяснит, кто это такой у него умный работал с Королевым. Самого Королева тоже давно пора привлечь к работе по профилю.
Надо выяснить, что у потомков есть по ракетам, и пусть Королев потихоньку начинает с ними возиться. Туда же Люльку с Кузнецовым. Сегодня это детские игрушки, а завтра – вполне серьезное и грозное оружие.
Пе-8 с американскими моторами – это, пожалуй, тоже к Лаврентию. Хотя и Петлякову стоит тоже позвонить – обрадовать человека. Звонок Лавочкину – чтоб скорее вез свой будущий Ла-5 в Кратово. Да, кстати, заодно и Яковлеву, что он никакой теперь, к чертовой бабушке, не референт Сталина и не замнаркома авиапромышленности. Пусть проектирует свои самолеты и не лезет в промышленность. Интриговать он вздумал. Доиграется до Магадана.
Покрутив в пальцах карандаш, вождь решил:
– Ну, вот, кажется, вроде и все, – и протянул руку к телефонной трубке.
Часть 4
Операция «Аврора»
15 марта 1942 года, вечер. Восточная Пруссия. Объект «Вольфшанце» Ставка фюрера на Восточном фронте
Присутствуют: рейхсканцлер Адольф Гитлер, рейхсмаршал Герман Геринг, главнокомандующий кригсмарине гросс-адмирал Эрих Редер, командующий подводным флотом контр-адмирал Карл Дениц
Фюрер метался по кабинету, изрыгая проклятия и ругательства, словно пьяный фурман. Встревоженные секретарши испуганно жались по углам, а личный адъютант Гитлера очень жалел, что не способен, прижавшись к стене, сделаться невидимым, словно хамелеон. В последнее время поводов для подобных вспышек ярости появлялось все больше и больше, и подбрасывали их, как правило, русские. После Нового года положение на Восточном фронте с каждым днем становилось все хуже и хуже. На этот раз почти одновременно, хоть и в разных местах, по полной обделались летчики, моряки и подводники.
Подскочив к рейхсмаршалу, Гитлер фальцетом завизжал:
– Геринг, большевики опять оставили вас в дураках. Из-за вашего разгильдяйства сорвана важнейшая наступательная операция, и тысячи доблестных солдат вермахта погибли, даже не увидев врага. Из-за вас, Геринг, полностью уничтожена передовая кампф-группа 47-го моторизованного корпуса – единственное боеспособное соединение наших панцерваффе. Это триста шестьдесят танков и самоходных орудий, двести бронетранспортеров, две тысячи отборных панцергренадеров и почти тысяча лучших танкистов.
– Но, мой фюрер… – неуверенно промычал рейхсмаршал, – потери, которые понесло люфтваффе в последнее время…
– Молчите, Геринг, – в ярости прошипел Гитлер, – слушайте, что я вам говорю, и не смейте оправдываться… Я дал вам все, сделал вторым человеком в рейхе, а вы, вы, вы не оправдали моего доверия. Я дал вам прекрасные самолеты, сделанные руками трудолюбивых немецких рабочих на наших замечательных авиационных заводах. Я дал вам храбрых и дисциплинированных немецких летчиков, способных победить даже дьявола. Где все это, Геринг, скажите мне? Где обещанные вами великие победы? Сначала вы не смогли после Дюнкерка поставить на колени британцев, а теперь вот большевики делают с вами что хотят. Спрячьте ваш дурацкий жезл, Геринг, вы с ним выглядите словно шут со своей дурацкой погремушкой!
Выкрикнув эту фразу, Гитлер неожиданно закашлялся. Пересохшее горло запершило. Адъютант фюрера схватил со стола стакан с минеральной водой и поспешно, едва его не расплескав, подал Гитлеру…
Сделав несколько жадных глотков, фюрер вернул стакан и огляделся. Приступ ярости, которых так боялись его приближенные, прошел. Весь запас злобы, ненависти и разочарования он выплеснул на беднягу Геринга. Адмиралы, можно считать, отделались легким испугом, хотя в их епархии дела тоже обстояли, мягко говоря, неважно.
Но прорвавшийся в Мурманск конвой с ленд-лизовскими грузами и потеря нескольких эсминцев и подлодок были сущей мелочью по сравнению с тем, что большевики сумели отбросить немецкую армию от Москвы, снять блокаду Ленинграда и вернуть себе промышленные районы Донбасса. Плоды летних побед оказались в значительной степени утрачены, и все это из-за тупости, косности и предательства германских генералов. А может быть, все это действительно связано с тяжелыми потерями люфтваффе, фактически тащившим на себе львиную долю военных тягот? Но важно не это, важно то, что большевики быстро учатся воевать. И вот теперь…
Русский анекдот про «пойманного медведя» Гитлер не знал, но зато он четко понимал, что результатом затеянного им похода на Восток может быть только победа или смерть. Эта смерть грозила не только лично ему, но и построенному по его замыслам тысячелетнему рейху… Поражение – это крах всей его борьбы за власть, за первенство Германии в мире, которая, скорее всего, не переживет нашествия большевиков или второго Версаля.
Геринг, стоявший в двух шагах от фюрера и чувствовавший, как струйки пота текут по жирному загривку, думал сейчас совершенно о другом. Рейхсмаршал не был глупым человеком и прекрасно понимал, что изменить сложившуюся ситуацию будет крайне сложно. В отличие от частей вермахта, получивших фактически годовую передышку между французской и русской кампаниями, люфтваффе ни на минуту выходило из ожесточенных сражений. Смешно сказать, но несмотря на действующие с полной отдачей авиационные заводы, в мае-июне сорок первого года количество находящихся в строю боевых самолетов было меньше, чем годом ранее, перед началом операции против Франции.
Один только бог знает, сколько опытных летчиков довоенной закалки сожрал тот проклятый год. И если над Францией люфтваффе теряло в основном самолеты, то во время битвы за Британию, именуемой еще Днем Орла, несли огромные потери опытные пилоты, штурманы, стрелки-бомбардиры. Британия – это остров, и у немецких летчиков, выбросившихся над ней с парашютом, не было иного выхода, кроме как сдаться в плен. А сколько первоклассных асов утонуло в холодных водах проклятого Ла-Манша? Как их потом не хватало на Восточном фронте!
Сейчас авиационные заводы работают на полную мощность, с их конвейеров каждый день сходят новенькие, постоянно модернизируемые «Юнкерсы» «Хейнкели» «Мессершмитты» и «Фокке-Вульфы» С каждой новой моделью растет мощь двигателей, а следовательно, и скорость, высота полета, бомбовая нагрузка и огневая мощь.
Но опытных ветеранов польской, французской, норвежской и критской кампаний сменяют зеленые новички, которые ранее видели противника лишь на картинке. Да и большевики тоже не стоят на месте. Вместо старых и хорошо знакомых СБ-2, И-16 и Су-2 в небе России начинают появляться совершенно новые машины, большинство из которых способно драться с «мессершмиттами» на равных.
Но самая главная проблема – это появившиеся у большевиков крылатые машины, словно вырвавшиеся из преисподней. Везде, где они появляются, люфтваффе ждет немедленный разгром. Вот и при налете на Невель они тоже отметились, нанеся первый удар и выведя из строя ПВО. Счастье только в том, что таких машин у Сталина очень мало и используют их крайне ограниченно.
Вилли Мессершмитт обещает сделать свой реактивный истребитель только через год, и то абсолютно неизвестно, насколько его изделие сможет противостоять русским реактивным монстрам, которые, по данным абвера, способны вдвое превысить скорость звука и, забравшись на высоту семнадцати километров, чувствовать себя там как дома. Из-за этого потеряна уже почти половина высотных разведчиков Ю-86. Зато большевики ведут воздушную разведку совершенно безнаказанно.
Единственное, что можно сделать – это приказать избегать контакта и не вступать с русскими реактивными истребителями в открытый бой. Что же касается потерь люфтваффе прямо на аэродромах – явно ошибочным был приказ атаковать их базовые аэродромы в Крыму и под Москвой. Большевики не дураки, и во время этих бесплодных атак было потеряно немало немецких самолетов, а самое главное, опытных летчиков. Ведь покидать сбитые самолеты пилотам приходилось над контролируемой русскими территорией, попадая прямо в объятия кошмарного русского НКВД.
Вообще же, на тот период, пока люфтваффе ослаблено, необходимо временно перейти к стратегической обороне. Тяжесть основных операций желательно перенести на Средиземное море, против англичан, а на Восточном фронте оставить заслон из примерно тысячи опытных летчиков и на самых современных машинах. Гальдер и все ОКХ, конечно, будут недовольно вопить, что мы бросаем вермахт без поддержки. Но иначе нельзя – оставить все, как есть – значит погубить люфтваффе окончательно.
Пусть зеленые новички пока набираются опыта в бою с британцами для того, чтобы в решительный момент их можно было вернуть в Россию уже настоящими экспертами. И наращивать, наращивать выпуск пилотов в летных школах. Необходимо срочно увеличить количество учебных самолетов, выделить для этого дополнительное горючее, а также перевести инструкторами в школы наиболее опытных фронтовых пилотов. Судя по общему состоянию дел, Восточный фронт – это надолго.
Геринг вздохнул и поудобнее перехватил свой жезл рейхсмаршала. Мало выработать просто план, надо еще и убедить в его истинности фюрера, в такие моменты считающего себя непогрешимым. Попытка отразить тот налет не принесла бы люфтваффе ничего, кроме дополнительных потерь. Сухопутные генералы сами залезли в эту дурацкую ловушку, а теперь виноватым пытаются сделать его, Геринга. Нет уж, нет уж… Сами влипли, сами и отвечайте.
К счастью, ни одного из этих ослов сейчас здесь нет, так что разговор вполне может получиться. Надо только дождаться подходящего момента, когда с выпустившим пары фюрером можно будет поговорить спокойно. Правда здесь моряки, но и им тоже можно бросить кость, подсказав, что не обязательно лезть в Мурманск к черту в зубы. Пока британский флот ослаблен после Лиссабонской бойни, необходимо предпринять на Западе решительные действия. Главное, чтобы это было подальше от этих бешеных русских.
Захват Фарерских островов не потребует слишком много сил и позволит в дальнейшем предпринять наступательные действия против Исландии, являющейся главным транзитным пунктом между американскими плутократами и большевиками. Один или два аэродрома, база подлодок… Если они получат базы на Фарерах, то будет проще навредить Сталину и Рузвельту и склонить Британию к миру, а возможно, и к союзу. Эттли – это не Черчилль, он долго ломаться не будет. Если же нынешнее правительство не поймет своей выгоды, то в Британии есть и другие силы, вполне готовые к тому, чтобы присоединиться к антикоминтерновскому пакту. И это тоже серьезный фактор.
– Мой фюрер, – торжественно заявил Геринг, – у меня есть план… Для победы на Востоке нужно сперва вывести из игры Запад. А потому просто необходимо заставить запросить мира Британию, нанеся ей сокрушительный удар в том месте, в котором она этого меньше всего ожидает.
Услышав слово «Британия» Дениц с Редером насторожились. Эти джентльмены с Острова туманов были для них основным противником. Постулат «Британия – главный враг» помнил каждый немецкий моряк. И если армия, кайзеровская или гитлеровская, готовилась воевать в первую очередь с Францией и Россией, то флот – только и исключительно с Британией. Ну, и немножко с САСШ.
– Ну-ка, ну-ка, Герман, – оживился Гитлер, уже забывая о своей недавней вспышке ярости, – расскажите-ка, что вы там придумали? Эти англичане и в самом деле сидят у нас как кость в горле – ни выплюнуть, ни проглотить…
16 марта 1942 года, утро. Ленинградская область, станция Ульяновка
Генерал-майор осназа Вячеслав Николаевич Бережной
– Товарищи, – я обвел взглядом присутствующих на совещании командиров, – наше временное бездействие закончилось. Ставка поставила перед нашей бригадой новую боевую задачу…
После этой преамбулы в помещении чудом уцелевшего на станционных путях немецкого штабного вагона наступила, что называется, гробовая тишина. Бои за Ульяновку были действительно ожесточенные, и впервые за все наше пребывание в этом времени бригада понесла ощутимые потери. Последний узел немецкого сопротивления был подавлен только 9 марта, несмотря на то что еще 6 марта сама станция уже находилась под контролем бригады. После потери Мги Ульяновка, расположенная в ближних тылах XXVIII армейского корпуса вермахта, оказалась для осаждающих Ленинград немцев вторым по важности железнодорожным узлом после Гатчины. Слишком много различных запасов находилось на ее территории в импровизированных складах на колесах. Утрата этих запасов сразу же ставили остатки 122-й, 96-й, 29-й пехотных дивизий в положение безоружных и голодных оборванцев.
Первым же ударом, который, собственно, и решил судьбу операции, нам удалось захватить саму станцию вместе со всеми ее запасами. Немцы отчаянно сопротивлялись, как загнанные в угол крысы. Лишь только их командование опомнилось после нокдауна, тут же контратаки пошли одна за другой. В тот раз, на юге, кровавая каша боев за Сталино обошла нашу бригаду стороной. Отчаянно сопротивляющихся солдат Клейста добивали специально сформированные штурмовые батальоны.
Теперь же, под Ленинградом, штурмовиков под рукой не оказалось, и Ульяновку пришлось брать нашей бригаде как лучше всех вооруженной и обученной. По крайней мере, во время нашего краткого отдыха в Кубинке боевые действия в городских условиях и штурм укрепленных пунктов на занятиях все же отрабатывались, а мотострелковые подразделения были вооружены куда лучше, чем линейные стрелковые части Красной армии. Наш взвод, даже без учета включенной в его состав одной БМП-3, мог создать перед своим фронтом такую же примерно плотность огня, как и полнокровный стрелковый батальон РККА.
С самого же начала боев в Ульяновке подтвердилось то, что теоретически мне было известно и ранее. Еще на полях сражений русско-японской войны стало ясно, что трехдюймовое орудие обладает совершенно недостаточной мощностью снаряда для разрушения даже простейших полевых укреплений. Кроме того, пулемет в шаровой установке у стрелка-радиста Т-34 и КВ-1 обладает очень малым углом обстрела, а тот самый стрелок-радист, считай, совсем ничего не видит. Делали, короче, товарищи танкисты что могли – и за то спасибо.
Выручили нас только Т-72, почти неуязвимые для немецкого ПТО, а также вооруженные 100-мм пушкой БМП-3. И те, и другие были способны практически с одного снаряда уничтожить любую немецкую огневую точку. Но такое применение БМП-3 было делом вынужденным – они должны были держаться подальше от вражеских позиций и стрелять издали, ибо вблизи их броня пробивалась даже немецкими «колотушками» Были, знаете ли, прецеденты. О немецких полугусеничниках в этом смысле и вовсе нельзя было сказать доброго слова. Бронирования на них считай что и не было, а поддержать атакующую пехоту они могли максимум огнем установленного на вертлюге единого немецкого пулемета.
В этих боях мы потеряли до десяти процентов личного состава безвозвратно и примерно четверть с ранениями разной степени тяжести. При этом фактически до конца был расстрелян имевшийся запас гранат к подствольным и автоматическим гранатометам, выстрелов к РПГ, а также одноразовых «Мух» и «Шмелей» Надеюсь, товарищ Берия нас не подведет хотя бы в части самого простого – 40-мм гранат и выстрелов различного назначения к РПГ.
По бронетехнике, за исключением немецких полугусеничников, безвозвратных потерь, по счастью, у нас не было. Все остальные повреждения на местной бронетехнике устранялись ремонтными бригадами, присланными в Ульяновку с Кировского завода. Правда, случилось это только после того, как бывшего товарища Зальцмана увезли в направлении Полярной звезды добрые люди из НКВД и на заводе появился новый директор.
Как мне стало известно, сейчас такие же бригады рабочих с Кировского завода под Кингисеппом в срочном порядке помогают восстановить боеспособность понесшей тяжелые потери 1-й гвардейской танковой бригады генерал-майора Катукова. Потери танкистов Катукова были куда значительнее, чем у нас, – сказалось отсутствие в составе бригады мотострелковых подразделений, самоходных крупнокалиберных минометов и гаубичной артиллерии. Это еще один аргумент в пользу использования в глубоких операциях механизированных, а не чисто танковых ударных соединений.
Насколько я помню, в нашем прошлом в течение весны-лета 1942 года советское командование снова начало формирование крупных механизированных соединений взамен разгромленных в приграничных сражениях мехкорпусов. Увы, недостаток опыта у командиров, несбалансированный состав бронетанковых частей, не устраненные дефекты техники, а самое главное – авантюризм наступательных операций не позволили тогда добиться коренного перелома в ходе боевых действий на советско-германском фронте. Дела тогда, конечно, шли лучше, чем летом 1941 года, но… В результате летних поражений под Харьковом, в Крыму и у Ростова, в степях между Доном и Волгой разразилась катастрофа, которая еще раз поставила Советский Союз на грань выживания.
На этот раз все должно быть совершенно не так. Никаких сбитых набекрень шапок, а иначе все, что мы тут уже сделали, окажется напрасным. Надеюсь, что нам удалось внушить Сталину чувство осторожности по отношению к товарищам, которые одним махом семерых побивахом. По крайней мере, Верховный достаточно долго колебался перед тем, как дать свое разрешение на эту, последнюю в зимней кампании, наступательную операцию.
Пустота, образовавшаяся в Прибалтике в результате окружения и разгрома 18-й армии вермахта, была по своей природе сродни тому положению, которое сложилось под Москвой осенью 1941 года, когда войска Западного фронта попали в котел под Вязьмой. Только вот ни на резервные войска из Сибири, ни на дивизии народного ополчения немцы, по известным причинам, рассчитывать не могли. По нашим данным, имеющиеся в распоряжении командования вермахта полицейские формирования эстонских и латышских националистов малочисленны, плохо вооружены и недисциплинированны. А тыловые гарнизоны немцев большею частью состоят из нестроевых солдат старших возрастов. Дело дошло до того, что передовым подразделениям Северо-Западного фронта удалось блокировать немецкий гарнизон города Остров.
Но если дать немцам время, фюрер еще раз поскребет по сусекам, и через три-четыре недели мы получим против себя полноценный фронт, который снова придется прорывать с большим трудом и огромными потерями. А посему…
Я отвлекся от мыслей и еще раз посмотрел на сидящих передо мной людей. Моих людей. С ними мы прошли Крым, степи Донбасса, от Старой Руссы дошли сначала до Пскова, а потом вместе приняли участие в разрыве блокадного кольца, душившего Ленинград. Рядом сидят командиры, родившиеся и в самом начале XX века, и те, что увидели свет во второй его половине. Деды и внуки – поколение победителей фашизма и их прямые наследники.
Сдержанно-невозмутимый, непробиваемо спокойный, как Чингачгук, «недреманое государево око» в нашей беспокойной компании, старший майор госбезопасности Иса Санаев.
Импульсивный, храбрый, любящий выпить и побалагурить «дорогой Леонид Ильич» бригадный комиссар Леонид Брежнев.
Мое второе я, моя тень, мой начальник штаба, точный, как компьютер, гвардии полковник Николай Викторович Ильин.
Ужас всех механиков-водителей и гроза рембата, наш технический бог и неугомонный повелитель всего, что ездит на колесах или гусеницах, военинженер 2-го ранга (гвардии майор) Марат Искангалиев.
Чем-то похожий на старшего майора Санаева, такой же гордый, невозмутимый, как вождь апачей, мой ученик и начальник разведки нашей бригады гвардии капитан Николай Бесоев, по прозвищу Охотник за головами. Чести быть объявленным личным врагом Гитлера он пока не удостоился, но это только потому, что фюрер пока что плохо информирован.
Начальник артиллерии бригады и командир сводного самоходного артдивизиона, бог войны, гвардии полковник Иса Искалиев. Командир танкового батальона, такой же основательно непробиваемый, как и его Т-72, гвардии подполковник Николай Деревянко, тот еще хохол, себе на уме.
Командир первого мотострелкового батальона, коренастый, по-немецки пунктуальный и запасливый, гвардии майор Василий Франк. Пробовали тут некоторые комиссары выступать, что, мол, немец – и майор… Ну, и что, что немец? Послал я этих «некоторых» в пешее эротическое путешествие… к товарищу Санаеву. Недобитые троцкисты – это как раз по его части.
Второй мотострелковый батальон во главе с неугомонным гвардии майором Сергеем Рагуленко, по прозвищу Слон, находится сейчас в Луге и присоединится к нам по пути во Псков. Погеройствовали ребята из второго батальона преизрядно, и потерь у них не так много, как в других подразделениях.
Тут же и командир третьего мотострелкового батальона гвардии майор Борисов, а также «врун, болтун и хохотун» командир четвертого батальона гвардии капитан Борис Хон. Ах да, вот прибыл и последний персонаж. Рядом со старшим майором Санаевым командир комендантского батальона НКВД, капитан госбезопасности Алексей Петров. Если в рейде по вражеским тылам на марше разведчики гвардии капитана Бесоева всегда идут в авангарде, то арьергард – это всегда батальон НКВД, он же охрана штаба и последний резерв. После моих первых слов, как говорят моряки-подводники, тишина в отсеках – если бы не зима, то было бы слышно, как бьются о стекло случайные мухи.
– Итак, товарищи, – еще раз повторил я, – командованием перед нами поставлена задача немедленно сняться с места и, следуя своим ходом, скрытно, форсированным маршем к рассвету семнадцатого числа прибыть в район сосредоточения в районе города Псков. Бойцам и командирам вплоть до командиров рот настоящую цель маршрута не сообщать. Ложная цель маршрута для сообщения личному составу и местному населению – станция Дно. Порядок марша: разведрота, танковый батальон, мотострелковые батальоны, самоходный артдивизион, штаб, рембат, санбат, арьергардный батальон. Марш на триста километров, так что необходимо полностью заправить машины и иметь дополнительный запас топлива в канистрах. Выступаем ровно в четырнадцать ноль-ноль.
Я еще раз оглядел присутствующих.
– Вопросы есть? Если нет, то все свободны. Времени у нас почти нет, так что работы будет много.
Тишина тут же сменилась гулом голосов, народ начал расходиться по своим подразделениям, чтобы немедленно приступить к накручиванию хвостов. За примерно шесть часов, оставшихся до выступления, надо было дозаправить машины, еще раз все проверить, прогреть моторы, чтобы ровно в два пополудни все было готово к маршу. Ну, командиры у меня не маленькие, и эта операция у меня не первая и не последняя. Брежнев тоже куда-то намылился, причем так резко, что я едва успел прихватить его за локоть. Бойцы обойдутся сейчас и без его зажигательных речей, а вот у меня к Леониду Ильичу есть вполне конкретное дело, которое проще выполнить сейчас, чем потом.
– Леня, – сказал я, – погоди, у меня есть к тебе дело.
– Да? – ответил он, тормозя, как разогнавшийся по саванне носорог.
– Леня, – снова повторил я, – моя Алена беременна.
– А, что?! – даже невооруженным глазом было видно, как в голове у нашего бригадного комиссара сцепляются шестеренки. – Так это очень хорошо, поздравляю, – наш будущий генеральный секретарь потер руки. – Кстати, Слава, после того как все закончится, это дело надо будет обмыть!
Ну вот, кому что, а Леониду Ильичу – обмыть. Потом обмоем, когда отойдем на переформирование, ибо в боевой обстановке – чревато.
– Товарищ бригадный комиссар, – сказал я строго, – обмыть мы это дело всегда успеем. Сейчас разговор о другом…
– Да? – не понял Брежнев. – О чем же?
– Леня, – сказал я, – фронт не место для беременной женщины. Мы, мужики, каждый день можем ходить туда, а потом обратно. А вот нашим женщинам, какими бы крутыми они себя ни мнили, а тем более беременным быть там не положено.
Я огляделся вокруг. Пока мы болтали, помещение опустело, и я сказал вполголоса:
– Товарищ Брежнев, скажу тебе как комиссару. Это не просто марш. Там, под Псковом, уже сосредоточились наши старые приятели, 1-й и 2-й гвардейские кавкорпуса. Как только, так сразу… Ага, «гремя огнем, сверкая блеском стали»
– Понятно, – присвистнул Брежнев, – повеселимся. Кто еще знает?
– Я, Санаев, Ильин, а вот теперь и ты, – ответил я. – Комбаты узнают об операции за шесть часов, все остальные за час.
– Понятно, – еще раз повторил Брежнев, сдвигая на затылок шапку, – только я твою Алену хорошо знаю – она в тыл не поедет.
Я прищурился.
– Даже если ты как комиссар дашь ей партийное задание сопровождать наших раненых в наш бригадный госпиталь в Евпатории? Мы тут наломали столько дров, что командование позволило мне этот маленький каприз – лечить наших раненых в нашем же госпитале. Во избежание, так сказать, неконтролируемого расползания информации. Санитарный поезд уже ждет на станции Мга, заодно он прихватит самых тяжелых из бригады Катукова. И детишек из Вырицы. Не чужие, чай, люди.
– Ясно, – сказал «дорогой Леонид Ильич» – Удружил ты мне, Слава, удружил. Свалил на меня свои семейные проблемы.
– Леня, – ответил я, – комиссар – это звучит гордо. Семейная проблемы бойцов и командиров – это и есть главная забота комиссара. Чтобы ничто не отвлекало нас от подвигов во славу Родины.
– Хорошо, – кивнул товарищ Брежнев, – приказ написал?
– Вот, – я достал из планшета лист бумаги. – Все чин чинарем: «Откомандировать военврача 3-го ранга Лапину-Бережную…» Ага, «для сопровождения ранбольных в расположение спецгоспиталя № 1» Вот дата, подпись. Ставь свою визу, что не возражаешь, и вперед.
– Ясненько, – сказал комиссар, – Иса знает?
– Да, – ответил я, – и не возражает.
Брежнев вздохнул и забрал у меня приказ.
– Пойду, Слава, попробую решить твою проблему. Только жена у тебя упрямая. Угораздило же тебя…
– Я, знаешь, тоже не подарок, – ответил я комиссару, – так что можно сказать, что два сапога пара. Один – правый, другой – левый…
С Аленой мы увиделись уже перед самым ее отъездом. Леонид Ильич поработал на славу, все прошло тихо. Обнялись, ничего не говоря, постояли пару минут. Потом я ее поцеловал в лоб и отпустил – пусть живет. А наше дело будет трудное и кровавое.
18 марта 1942 года, утро. Аэродром ЛИИ ВВС в Кратово. База авиагруппы осназа РГК
Все произошло так внезапно, что и генеральный конструктор Семен Алексеевич Лавочкин, и вся его команда из ОКБ-21, работавшая по теме, условно именуемой «ЛаГГ-5» вот уже несколько дней были в шоке. Тихое и скрытое сопротивление, оказываемое в верхах НКАП созданию варианта истребителя ЛаГГ-3 с мотором М-82, постепенно переросло в неприкрытый прессинг, за которым стоял прямой конкурент Лавочкина, авиаконструктор Яковлев, бывший по совместительству замнаркома авиационной промышленности и референтом товарища Сталина по авиационным вопросам. Своим привилегированным положением Александр Сергеевич пользовался мастерски, и от рассказываемых им вождю сказок пострадал не один Лавочкин. Досталось от него всем конструкторам: и Петлякову, и Туполеву и Поликарпову Товарищ Яковлев, расчищая производственные мощности для своих детищ, не брезговал при этом никакими грязными приемами, используя административный ресурс.
Но вот однажды где-то высоко-высоко, куда залетает не каждая увешанная звездами или ромбами птица, вдруг прогремел нежданный гром, и положение непризнанных гениев из ОКБ-21 изменилось до неузнаваемости. Еще вчера гонимые и униженные, отлученные от аэродрома и готовящиеся отправиться в ссылку на Тбилисский авиазавод, сегодня они вместе со своим детищем вдруг оказались в святая святых советской авиационной науки – на летном поле аэродрома ЛИИ ВВС в Кратово.
Предвестником перемен стал капитан НКВД Давыдченко, прибывший сутки назад на Горьковский авиазавод № 21 во главе команды из двух десятков бойцов на трех тентованных грузовиках ЗиС-5 и трофейном штабном автобусе «Мерседес» Из бумаги, предъявленной директору завода и подписанной самим товарищем Сталиным, следовало, что инженерно-конструкторский и технический состав ОКБ-21 вместе с экспериментальным изделием ЛаГГ-5 должны немедленно отбыть из Горького, но не в Тбилиси, а совсем в другом направлении – в Кратово, в распоряжение ЛИИ ВВС.
Перепуганный директор завода Паншин, конечно, тут же попытался дозвониться в НКАП Шахурину и выяснить смысл всего происходящего. Пообщавшись с секретарем наркома, он вдруг неожиданно узнал, что Алексей Иванович к телефону подойти сейчас не может, ибо в настоящий момент беседует со следователем, а его заместитель, товарищ Яковлев, отстранен от должности в наркомате авиационной промышленности и вместе со всем своим КБ уже переведен на казарменное положение.
По тогдашним советским реалиям, такой исход посещения наркомата людьми из конторы на Лубянке считался «легким испугом» ибо следственная группа расследовала широкомасштабный обман высшего руководства страны, факты очковтирательства и многочисленных приписок.
Пока перепуганный насмерть директор нервно хлебал валерьянку и глотал валидол, с ужасом вспоминая, что в свое время по поручению того же Яковлева он прессовал истребитель И-180 конструктора Поликарпова, рабочие и техники ОКБ-21, действуя под присмотром бойцов из спецгруппы НКВД, приступили к частичной разборке опытного образца самолета.
После того как рабочие отстыковали плоскости и сняли винт, хвост истребителя был погружен в кузов одного из грузовиков и закреплен за стойку хвостового колеса. Еще полчаса, и только очень опытный глаз смог бы разглядеть боевой самолет под грудой брезента. В другую машину сложили отстыкованные плоскости, винт и весь необходимый техникам и рабочим инструмент, после чего конструктора-техники-рабочие погрузились в автобус, а бойцы НКВД заняли свое место на скамейках третьего ЗиС-5.
Небольшая автоколонна выехала с территории летно-испытательной станции авиазавода № 21 на закате. По трассе через Владимир до поселка Стаханово было примерно четыреста километров. Ехали всю ночь, три раза останавливаясь для дозаправок в Вязниках, Владимире и Ногино. В тускло освещенном и промерзшем насквозь салоне автобуса, откинувшись на спинки сидений и закутавшись в полушубки, дремали инженеры и техники. Среди всего этого сонного царства сон не шел лишь к одному человеку Им был сам генеральный конструктор Семен Лавочкин. Уж слишком неожиданными и энергичными были эти внезапные ночные сборы. И еще было непонятно – к добру ли они… А если учесть, что аэродром в Кратово был помечен на немецких картах как «осиное гнездо» поскольку там базировалась авиагруппа осназа, то мысли в голову товарищу Лавочкину приходили самые разные.
Капитан НКВД Давыдченко от вопросов Лавочкина решительно уклонялся, ссылаясь на то, что его задача – лишь как можно быстрее доставить его и членов его КБ вместе со всеми их причиндалами на аэродром в Кратово. А вот конкретную задачу им будут ставить совсем другие люди. Это и радовало, и пугало. Судя по тому, что происходило сейчас в наркомате, было ясно, что всесильный Яковлев вдруг стал одним из многих. А на него, на Лавочкина и на его истребитель с мотором воздушного охлаждения сделана какая-то весьма серьезная ставка. Большинство людей пугаются неизвестного. Семен Алексеевич отнюдь не был исключением из этого правила. Да, он верил в себя, своих помощников и в созданную им машину, но как говорится, кому много дано, с того много и спросится.
На аэродром ЛИИ ВВС колонна прибыла примерно через час после рассвета. Сам Лавочкин уже один раз был здесь, примерно месяц назад, и сразу узнал встречающих. Справа и слева само собой особисты. А чуть впереди собственной персоной генерал-майор Голованов, командующий авиацией дальнего действия, и командир авиагруппы осназа полковник Хмелев. Люди, понимающие в авиации и пользующиеся абсолютным доверием товарища Сталина. Чуть позади еще двое: известные всей стране гвардии капитан, пардон, уже майор Покрышкин и подполковник Железняк, про которого штатный летчик-испытатель ОКБ-21 Василий Мищенко, увидев портрет в газете, говорил, что это никакой не Железняк, а сам сын товарища Сталина – Василий.
«Приехали! – подумал Лавочкин. – Теперь понятно, откуда ветер дует»
– Доброе утро, товарищ Лавочкин, – генерал-майор Голованов приветствовал прибывшего авиаконструктора, – а мы вас тут заждались. Как добрались, надеюсь, все нормально?
– Спасибо, товарищ генерал-майор, – ответил Лавочкин, – добрались без приключений.
– Это хорошо, – сказал Голованов и посмотрел на своего соседа. – Сейчас полковник Хмелев объяснит стоящую перед вашим КБ боевую задачу…
– Семен Алексеевич, – полковник Хмелев начал говорить неожиданно тихо, но при этом не менее внушительно, чем громогласный генерал Голованов, – с прошлого вашего визита к нам вы уже знаете, кто мы и откуда, поэтому давайте обойдемся без лишних преамбул. Договорились?
– Хорошо, товарищ полковник, – кивнул Лавочкин, уже понимая, что сейчас ему скажут нечто такое, от чего в его жизни, возможно, многое изменится. Для того чтобы известить его, что он и его ОКБ-21 бездельники и неудачники, не надо было тащить их в Кратово. Достаточно было, как и планировалось, отправить их в Тбилиси, или еще куда подальше…
– Тогда начнем, Семен Алексеевич, – полковник Хмелев достал из планшета сложенный вчетверо лист бумаги. – Первое, что я хотел бы вам сказать, это то, что установив двигатель М-82 в фюзеляж истребителя ЛаГГ-3, вы как конструктор находитесь на правильном пути. Именно такой, чисто пушечный истребитель с мощным двигателем воздушного охлаждения и нужен сейчас позарез нашей авиации. Не скрою, что именно мы с товарищем Головановым порекомендовали товарищу Сталину обратить особое внимание на ваш самолет. Требования, можно сказать, взаимоисключающие. Машина должна пойти в серию как можно скорее, и производиться должна как можно более полная модификация истребителя, наилучшим образом приспособленная к боевому применению.
Полковник перевел дух.
– Поэтому в вашем распоряжении, – сказал он, – будут все ресурсы ЛИИ ВВС, аэродинамическая труба ЦАГИ и помощь наших технических специалистов. А это, поверьте мне, дорогого стоит. Параллельно товарищ Швецов, забросив все прочие дела, будет совершенствовать двигатель М-82. Для того чтобы избежать претензий боевых летчиков на неудобство в бою, вместе с вашими штатными летчиками-испытателями новую машину будут облетывать майор Покрышкин и подполковник Железняк. Поверьте мне, товарищ Лавочкин, это очень хорошие летчики. Вот, держите, – и полковник передал конструктору тот самый лист бумаги, который держал в руках, – тут все наши предложения и пожелания по тем изменениям, которые должны быть внесены на первом этапе в первоначальную конструкцию вашего истребителя.
Лавочкин развернул бумагу и впился в нее глазами. По мере прочтения морщины на его лбу постепенно разглаживались.
– Вы сказали, что это ваши пожелания на первом этапе? – спросил конструктор. – А что, будут еще какие-то этапы?
– Да, Семен Алексеевич, – коротко ответил полковник Хмелев, – чтобы напрасно не мучить вас, скажу, что ваш цельнодеревянный Ла-5, который мы имеем честь здесь наблюдать, впоследствии за восемь лет эволюционировал в цельнометаллический Ла-11, лучше вооруженный и оборудованный более совершенной модификацией мотора М-82. Но сейчас из-за дефицита авиационного алюминия об этом пока не может быть и речи. Составляя эти требования, мы, как я уже сказал ранее, исходили из параметров «как можно более совершенный самолет за минимальное время и максимальной партией» В настоящий момент люфтваффе находится, если так можно сказать, в контуженом состоянии. Но к лету немцы снова наберут силы, и мы ожидаем большую драку за господство в воздухе. К началу июня нам нужно суметь преподнести птенцам Геринга большой и весьма неприятный сюрприз.
– К началу июня? – с недоверием переспросил Лавочкин.
– Именно так, сроки очень сжатые, – кивнул Хмелев, – но поскольку речь идет лишь о модификации уже готового истребителя, с нашими подсказками и поддержкой задание это считается вполне выполнимым. Вам все понятно, Семен Алексеевич?
– Понятно, – кивнул Лавочкин, пряча сложенный лист в карман. – Когда и где можно приступать к работе?
– Приступать к делу надо немедленно, – вместо полковника Хмелева ответил генерал-майор Голованов, – к вашему рабочему ангару вас сейчас проводят. Там уже все оборудовано. В случае каких-либо проблем или задержек обращайтесь прямо ко мне, в любое время дня и ночи. К первому апреля ваша новая машина должна уже пойти в серию.
19 марта 1942 года, полдень. Мурманск, Полярное (Североморск), лидер «Ташкент»
Командир корабля, капитан 2-го ранга Василий Николаевич Ерошенко
Да, Север – это не наше Черное море. Тут, говорят, лето точь-в-точь как наша крымская зима. Ну, почти точь-в-точь. И море тут седое, суровое, и все не как у нас. А вот Кольский залив Северную бухту в Севастополе напоминает один в один. Разве что размером побольше, и такой совсем закрытой со стороны моря якорной стоянки, как в Ваенге, в Севастополе нет. Сейчас, правда, Ваенга отдана под стоянку англичанам. После прихода конвоя там творятся самые настоящие Содом и Гоморра, а наш Северный флот теперь базируется в Полярном.
Мы теперь тоже североморцы. По крайней мере до конца войны лидеры «Ташкент» и «Харьков» получили прописку на Северном флоте. За прорыв из Черного моря на Север через Атлантику команды наших кораблей были представлены к правительственным наградам. Командиры кораблей и комиссары будут награждены орденами Ленина, прочий командный состав орденами Красной Звезды, а рядовые краснофлотцы медалями «За отвагу» И правильно. И переход через Атлантику был совсем не легким, и важная стратегическая задача усиления нашего Северного флота была решена практически без потерь.
Как и чем наградили товарищей потомков – нам неизвестно. Общаемся мы с ними в неслужебной обстановке мало. И это понятно – секретность. Находясь в оперативном подчинении командующего Северным флотом контр-адмирала Головко, по большому счету эти корабли из будущего считаются резервом Главного Командования, и решение по ним принимает лично товарищ Сталин. Таким вот особым решением были задержаны в портах Исландии и прямой конвой PQ-13, и обратный – QP-9. Метеорологи предрекают грандиозный шторм, с которым, как известно, шутки плохи и воевать бессмысленно.
Вчера вечером на борт был доставлен пакет из штаба флота. Командованием нам поручено задание особой важности. В течение ночи с 18 на 19 марта мы должны принять на борт груз специального назначения вместе с его сопровождающими, после чего доставить все в Нью-Йорк. Ну, нам не впервой, задача понятная, наш «Ташкент» в том числе и под огнем противника уже возил боеприпасы и людей и в Одессу, и в Севастополь.
Погрузка шла всю ночь. Грузом оказались небольшие, но очень уж тяжелые ящики, похожие на ящики из-под боеприпасов. Двести пятьдесят тонн всего. И мне, и моему комиссару товарищу Коновалову было очевидно – что именно грузится на борт в такой спешке и в обстановке чрезвычайной секретности. В противном случае просто не было бы смысла гонять через океан не пароход с его необъятными трюмами, а быстроходный и хорошо вооруженный военный корабль. Не все то, что нам нужно для войны с фашистами, американские буржуи готовы поставлять по так называемому ленд-лизу. Самые ценные и необходимые материалы и оборудование по-прежнему продаются Советскому Союзу исключительно за золото. Как говорил в свое время товарищ Ленин, «если мы предложим буржуям достаточно денег, то они продадут нам даже веревку, на которой мы их потом повесим»
Никаких других особых причин для нашего похода в Нью-Йорк и обратно просто нет. Наш корабль – самый современный, быстроходный и хорошо вооруженный в своем классе во всем Рабоче-Крестьянском Красном флоте, за исключением, может быть, крейсера «Молотов» на котором даже имеется своя радиолокационная станция ПВО «Редут-К» Но мы не крейсер, а всего лишь лидер эсминцев, хотя нам радар бы тоже не помешал. У потомков, говорят, мол, эти самые радары только посуду на камбузе не моют, чуть ли не у каждого орудия там своя отдельная система управления.
Именно по причине несовершенства систем управления нашей зенитной артиллерии в этот поход мы идем не в полном одиночестве. Как следует из того же пакета, с целью обеспечения нашей противовоздушной и противолодочной обороны до острова Ян-Майен нас будут сопровождать сторожевые корабли потомков «Сметливый» и «Ярослав Мудрый» Защита вполне серьезная и к тому же необходимая, ведь люфты, как выражаются потомки, тут на Севере хоть и сильно потрепаны, но до конца не уничтожены. А мы уже не раз видели эти корабли в деле. Эффект применения зенитных ракет и наводящихся радаром пушек впечатлял до глубины души и запомнился надолго, если не навсегда.
Вот и сейчас на «Сметливом» и «Ярославе Мудром» кипит такой же предпоходный аврал, как и у нас. Надо обогнать шторм, да так, чтобы корабли потомков сумели вернуться до его начала. А потому покинуть Кольский залив мы должны как можно быстрее. Девятьсот миль туда, девятьсот обратно на крейсерской скорости в восемнадцать узлов. За четверо суток с небольшим потомки должны успеть обернуться. Мы же на «Ташкенте» к двадцать четвертому марта планируем быть уже у берегов Ньюфаундленда.
Да, и еще одно событие. Ночью с места стоянки тихо и незаметно исчезла большая подводная лодка потомков «Северодвинск» Мы даже не знаем, связано ли это как-то с нашим рейсом в Америку. Секретность высочайшая, у нас эту лодку даже называют «Летучим голландцем» В штабе флота говорят, что кап-раз Верещагин получает приказы напрямую от товарища Сталина, а контр-адмирала Головко ставят в известность лишь о самом факте получения этого приказа. Правильно: чем меньше знаешь – тем крепче спишь. Да и лучший способ сохранить тайну – сократить до минимума круг лиц, ее знающих. Да и бывает этот странный подводный корабль здесь крайне редко, тихо приходит, берет на борт снабжение и так же тихо уходит. Действительно, самый настоящий «Летучий голландец»
Тогда же. Баренцево море, тридцать миль к северу от Кольского залива, АПЛ «Северодвинск»
Командир корабля капитан 1-го ранга Владимир Анатольевич Верещагин
Приказ Сталина прост и однозначен. Лидер «Ташкент» должен дойти до Нью-Йорка, несмотря ни на что. По данным разведки, не исключены вооруженные провокации со стороны американцев, и особенно англичан. Без Черчилля британскую политику ломает и колбасит. Есть даже подозрение, что во внутриполитической лондонской грызне верх смогут взять прогерманские круги, готовые заключить союз с Гитлером.
Даже сейчас, когда Британия по-прежнему считается членом антигитлеровской коалиции, не исключены приказы английским подлодкам атаковать корабли, идущие под советскими флагами. Если в нашем прошлом американцы топили советские транспорты на Тихом океане, сваливая все на японцев, то почему в Атлантике то же самое не могут проделать британцы? Ведь все будет списано на «пиратствующие в Атлантике волчьи стаи адмирала Деница»
В связи с этим мы должны обеспечить «Ташкенту» скрытное сопровождение до самой гавани Нью-Йорка и топить любую подводную лодку или надводный корабль, пытающиеся занять по отношению к «Ташкенту» позицию, выгодную для атаки. Ну, и шальные немецкие субмарины тоже нельзя снимать со счетов. Именно так, нарвавшись на торпедный залп U-456, в нашем прошлом 2 мая этого года и погиб перевозивший золото британский крейсер «Эдинбург» Сейчас количество золота на борту «Ташкента» во много раз больше, а политические риски и возможная цена неоплаты заказов значительно выше.
После того как будет выполнена задача по сопровождению «Ташкента» мы скрытно высадим на американском берегу находящуюся у нас на борту «группу бойцов невидимого фронта» и тихо удалимся на другую сторону Атлантики по направлению к Бискайскому заливу. В прибрежной зоне Европы у нас есть еще и другие, не менее секретные и ответственные с политической точки зрения задания. Причем я даже еще и не знаю, какие. В моем сейфе запечатанные сургучом пакеты лежат отдельной стопочкой, и разрешение на их вскрытие должен давать лично Сталин.
Потом, по пути домой, когда основные миссии будут выполнены, мы немножечко «похулиганим» на немецких коммуникациях у берегов Норвегии. Главное, чтобы цель стоила потраченных на нее боеприпасов. А то стоящие у нас на вооружении тепловые торпеды «Физик» и в наше время стоили бешеных денег и выпускались малыми сериями. Отчетность по расходу боеприпасов у нас строжайшая.
В нашем случае использование торпед из будущего оправдано только для выполнения основных миссий, или для потопления подвернувшегося крупного боевого корабля, большого транспорта с боеприпасами или войсками, а также груженного бензином танкера. Но, так сказать, официально мы имеем право топить немецкие корабли не далее тысячи морских миль от Мурманска, поскольку в любой другой точке Мирового океана нас никогда не было и быть не могло.
Такая вот у нас насквозь секретная жизнь, тайна, завернутая в секрет, с грифом «Перед прочтеньем сжечь» Если все остальное новоприобретенное богатство, включая танки, реактивные самолеты, дизельную подлодку и авианесущий крейсер, Сталин не стесняется показывать во время боевых действий, то атомная подлодка пока не засвечена и остается козырным тузом в рукаве… Пока «Алроса» водит за собой эскадру крейсерских лодок СФ, рвет немецкие морские коммуникации и увеличивает свой личный счет, участь «Северодвинска» – оставаться в тени. Наградами нас, конечно, тоже не обходят, но вряд ли мы когда-то сможем рассказать своим внукам, как именно и где их дедушки заработали свой «иконостас» Ибо, как я уже говорил, нас там никогда не было и быть не могло.
Хоть мы еще ни разу по-настоящему не сходили на берег, могу сказать, что дети и внуки у нас тут будут – это само собой разумеется. Вот только свернем окончательно шею германскому фашизму и сделаем так, чтобы его место потом не смог занять американский империализм. А иначе вся наша работа будет насмарку.
Все, акустики докладывают, со стороны Кольского залива шум винтов. Судя по сигнатуре, это «Ташкент» в сопровождении двух наших СКР. Началось.
20 марта 1942 года, поздний вечер. Ленинградская область, деревня Моглино
Генерал-майор осназа Вячеслав Николаевич Бережной
Псковская область. Точнее, Ленинградская область – Псковская область появится лишь в 1944 году. Леса. Болота. Редкие деревеньки. И прямое, как стрела, «шоссе» на Ригу, в наше время именовавшееся автодорогой А-212. Первого марта, когда внезапным ударом был взят Псков, советские войска основным рубежом обороны сделали протекающую через город реку Великую. При этом передовые части Красной армии продвинулись на запад еще на десять-двенадцать километров, заняв деревню Моглино и одноименную железнодорожную станцию. Ближайший немецкий гарнизон располагался в Изборске, но его пока никто не тревожил, поскольку основные силы Северо-Западного фронта были развернуты на выгодных для обороны рубежах в пятнадцати – двадцати километрах южнее железной дороги Псков – Дно – Старая Русса.
В последнюю неделю положение на фронте радикально изменилось. На левобережном плацдарме, за исключением частей 236-й стрелковой дивизии из состава Северо-Западного фронта и нашей бригады, были сосредоточены и оба гвардейских кавалерийских корпуса. Три недели назад они уже «ассистировали» нам при прорыве немецкого фронта от Старой Руссы по направлению к Пскову. Оба корпуса за последнее время понесли немалые потери в людях, конском поголовье и технике, но все еще сохраняли боеспособность. И это при том, что кавалерийские части расформированной 47-й армии были «раскулачены» как раз в их пользу Такое решение было принято для того, чтобы еще не бывавшие на фронте новички, влившись в ряды закаленных в боях ветеранов, могли как можно быстрее перенять их боевой опыт. Полнокровный кавалерийский корпус – это страшная сила. Если бы в январе, при нашем прорыве из Крыма, вместе с нами шли бы кавалеристы Белова и Плиева, то для немцев «веселья» в степях Северной Таврии было бы куда больше.
С Павлом Беловым и Иссой Плиевым я с моим начштаба полковником Ильиным встретились как старые знакомые. И я был очень рад этой встрече. Из глубоких рейдов в тыл противника не всегда возвращаются живыми даже генералы. Достаточно вспомнить хотя бы Льва Михайловича Доватора, светлая ему память. Не успели мы поздороваться и пожать друг другу руки, как вдруг в штабном кунге, подобно чертику из табакерки, появился наш «дорогой Леонид Ильич»
– Товарищи генералы, – громко и торжественно произнес он, – а знаете ли вы, что вчера вечером, 19 марта 1942 года, в Демянском котле капитулировали части 2-го армейского корпуса вермахта?
– Ну, вот и все, – подумал я, – песец котенку – то есть гитлеровской "Крепости Демянск". Похоже, что немцев окончательно добили, если не атаки частей Красной армии, то голод, холод, нехватка боеприпасов. А также постоянные артобстрелы тылов из тяжелых дальнобойных орудий. Теперь командование Красной армии, установив контроль над Демянском и окрестностями, получило в свое распоряжение важнейший узел шоссейных и железных дорог, крайне важный в этом бедном коммуникациями регионе. Опять Гитлеру половичок грызть? У него у бедного от такой диеты уже изжога, наверное. Мелочь, черт возьми, а приятно…»
Я смотрел на посветлевшие лица товарищей. В этой победе была и их доля участия. А мысли мои, тем временем бежали дальше, как говорится, от общего к частному.
Теперь, думал я, высвободившаяся 34-я общевойсковая армия переходит в резерв Верховного Главнокомандования, и после пополнения и переформирования может быть использована для последующих активных действий. Командует армией, если мне память не изменяет, хорошо известный в нашей истории генерал-майор Николай Берзарин. Да-да, тот самый генерал Берзарин, который в 1945 году стал первым советским комендантом Берлина, и чья 5-я гвардейская армия брала в столице нацистской Германии штурмом правительственный квартал, и водружала над Рейхстагом Знамя Победы.
Конечно, на обстановку в районе Пскова это, несомненно приятное, событие особого влияния не оказало. Только вот такие, с виду неосязаемые категории, как моральное состояние и боевой дух войск, по словам наших политработников, «поднялись на недосягаемую высоту»
Брежнев дотянулся до радиостанции и включил ее. Левитан, зачитывая сводку Совинформбюро, оторвался по полной программе, перечисляя номера и названия разбитых и плененных немецких дивизий. Пусть даже после кровопролитнейших боев численность каждой дивизии не превышала и полнокровного батальона – это было не важно. Важно то, что враг в очередной раз был разбит, а победа осталась за нами.
– Итак, товарищи, – сказал я после того, как Левитан окончил читать сводку и по радио зазвучали бодрые военные марши, – нас можно поздравить с успехом. Но, – я подошел к карте, которую расстелил на столе полковник Ильин, – в ближайшее время мы должны еще раз порадовать советский народ и до крайности огорчить немецкого фюрера и его прихлебателей.
– Рига? – с ходу определил генерал Белов, едва бросив на карту взгляд.
– Она самая, Павел Алексеевич, – кивнул я и задал встречный вопрос: – Готовы?
– Всегда готовы, – бодро ответил Белов, – как пионеры…
В кунге наступила тишина. Белов с Плиевым некоторое время внимательно разглядывали расстеленную перед ними карту. В принципе, грамотным командирам не надо было лишних слов – значки и линии на карте, кажущиеся непосвященным китайской грамотой, говорили им о многом. Уж я-то точно мог увидеть на карте этапы запланированной операции, привязанные к местности и некоему часу Ч.
Для проведения операции «Альтаир» были выделены мехбригада осназа и два почти полнокровных гвардейских кавкорпуса. Кроме того, на псковский аэродром Пески переброшена наша вертолетная группа, и вместе с ней десантный батальон осназа полковника Маргелова, уже отличившийся при захвате Любани. Соседи справа тоже не будут сидеть без дела. Ленинградский фронт нанесет вспомогательный удар от Нарвы на Таллин гвардейской танковой бригадой генерал-майора Катукова и 6-м кавалерийским корпусом генерал-майора Гусева.
По данным разведки, противнику пока не удалось сколь-нибудь значительно усилить свою группировку в Прибалтике. Лежащее за Изборском до самой Риги пространство на языке военных характеризовалось двумя словами – «оперативная пустота»
Но главной целью операции был все же не Таллин, а Рига. Этот город не только являлся важнейшим узлом коммуникаций, но еще и местом, где по приказу Гитлера расположилась штаб-квартира рейсхкомиссариата «Остланд» Это означало и то, что политика в предстоящей операции будет иметь едва ли не меньшее значение, чем стратегия.
Вслед за армейскими частями на территорию Латвии и Эстонии придут подразделения и следственные органы НКВД. Все будет так же, как уже было в Крыму – или я плохо понимаю товарища Сталина и Лаврентия Берию. Надо же будет весьма любознательным сотрудникам советских карательных органов разобраться и узнать – кто восемь месяцев назад встречал цветами и бутербродами с маслом немецких «освободителей» Кто вырезал семьи советских командиров, кто добивал наших раненых, кто убивал евреев, кто, высунув язык, бегал в ГФП и стучал на всех, кто сочувствовал коммунистам. И будет этим пособникам фашистов воздаяние по их кровавым делам, и да восторжествует принцип справедливости и неотвратимости наказания.
Как говорил великий Суворов, «недорубленный лес вырастает» Пусть Новая Земля заговорит по-эстонски, а остров Врангеля – по-латышски, но маршей ветеранов СС ни в Риге, ни в Таллине не будет. Как не будет бесновалищ вокруг памятника нашим погибшим воинам и истерик бывших секретарей горкомов и райкомов партии, которые, по их словам, всю жизнь ненавидели советскую власть и партию, в рядах которой они сделали карьеру.
Понятно, что именно для этого здесь понадобится товарищ Маргелов. Ни верхушка оккупационной администрации, ни местные квислинги, ни так называемая «команда Арайса» ни прочая антисоветская сволочь, которой сейчас переполнена Рига, не должны успеть сдристнуть на Запад. Отловить, осудить, привести в исполнение…
Все это было отдельно и подробно изложено в специальном секретном приложении к плану операции, о котором не следовало знать никому, кроме меня и товарища Санаева. Это была, конечно, программа-максимум. Но с учетом привлеченных средств, а также в связи с тем, что противник не располагает иными силами, кроме тыловых гарнизонов, полицейских и карательных частей, все должно получиться в лучшем виде.
Как говорил сын турецкоподданного Остап Ибрагим Сулейман Берта Мария Бендер-бей, «как в лучших домах Филадельфии»
Оставался только один вопрос, который на этот раз задал Исса Плиев:
– Когда?
– Завтра, – коротко ответил я, – время Ч назначено на двадцать ноль-ноль по Москве. Сверим часы, товарищи.
Теперь самое главное, чтобы враг раньше времени ничего не понял и не сбежал ненароком, а то ведь свинтят, гады, лови их потом по разным там америкам и канадам…
21 марта 1942 года, утро. Рейхскомиссариат «Остланд» Рига. Рижский замок
Присутствуют: рейхскомиссар рейхскомиссариата «Остланд» обергруппенфюрер СА Генрих Лозе, генеральный комиссар округа «Леттленд» оберштаффельфюрер СА Отто-Генрих Дрекслер, начальник военной администрации рейхскомиссариата «Остланд» обер-группенфюрер С С Фридрих Еккельн, бригаденфюрер СС Петер Хансен
– Я собрал вас, – туша рейсхкомиссара Лозе высилась над столом подобно неолитическому мегалиту, – для того, чтобы сообщить крайне неприятное известие – нашей 18-й армии как организованной силы более не существует. Попытка частей XXVIII армейского корпуса прорваться из окружения в направлении Ревеля закончилась его полным разгромом. Мне сообщили, что авиаразведка нашего доблестного люфтваффе, – Лозе поморщился, – или точнее, то, что от него осталось, обнаружила перемещение большевистских резервов в направлении Пскова и Ямбурга. Танки и много кавалерии. Вы не хуже меня знаете численность наших тыловых гарнизонов. Того, что мы наскребли по гарнизонам и собрали у Нарвы и Изборска, до поры до времени хватало. Но только пока против них было лишь боевое охранение, а основные силы красных были развернуты в направлении Ленинграда. Теперь все изменилось.
Лозе сделал паузу.
– Этой ночью у меня состоялся разговор с рейхсминистром по восточным территориям Альфредом Розенбергом. Войск для защиты территории рейхскомиссариата от большевистских орд нет и не предвидится. Финны тоже ничем не могут нам помочь, так как ожидают русское наступление в Карелии. После поражений этой зимы вермахт и ваффен СС обескровлены.
В связи со всем изложенным, наш фюрер сменил свою точку зрения на участие неполноценных народов в нашей эпохальной борьбе с большевизмом. Благо Советы летом так и не успели провести здесь свою мобилизацию. Нам приказано мобилизовать местный сброд и попытаться сформировать из него полноценные воинские части. Латыши, эстонцы, литовцы будут сражаться с русскими, так как возвращение комиссаров для них будет подобно смерти.
В гробовой тишине рейхскомиссар вышел из-за стола и, шаркая ногами, подошел к окну. Отдернув тяжелую светомаскировочную штору, Лозе долго смотрел куда-то вдаль. Мертвенно-серый свет пасмурного прибалтийского утра проник в кабинет.
– Тишина, царящая сейчас за окном, – сказал он, – не более чем иллюзия. Где-то там, на востоке, собираются кровожадные большевистские орды, готовые уничтожить европейскую цивилизацию. События этой зимы показали, что начиная наш поход на восток, мы, немцы, серьезно недооценили злобу и животное упорство этих недочеловеков и переоценили наши силы. Сейчас у меня такое чувство, господа, будто меня выставили голым на мороз.
А посему, – Лозе резко повернулся к присутствующим, – рейхсминистр Розенберг приказал сформировать из местного контингента добровольческий легион территориальной обороны «Остланд» Не пугайтесь слова «добровольческий» Мы должны провести тотальную мобилизацию всего мужского населения в возрасте от четырнадцати до шестидесяти лет. У этих недочеловеков будет право добровольно выбрать, где им издохнуть: на фронте от рук большевиков или в тылу на наших шахтах или рудниках. Никакой жалости и никакого снисхождения. Ни латышам, ни эстонцам, ни литовцам не будет никакого места в будущем Тысячелетнем рейхе. Лишь ничтожная часть из них пригодна для германизации. А посему чем больше мы их уничтожим в ходе этой войны, тем проще будет решать эту проблему потом. В первую очередь мы должны позаботиться об уничтожении местной интеллигенции. Журналистами, врачами, адвокатами и учителями должны трудиться только те, в чьих жилах течет истинно арийская кровь.
Лозе вернулся к своему столу и опустился в отчаянно скрипнувшее кресло.
– Положение очень серьезное, а поэтому легион «Остланд» необходимо сформировать в самые кратчайшие сроки. Директива о проведении тотальной мобилизации мною уже подписана. Руководить мобилизацией призывного контингента на территории рейхскомиссариата входит в обязанности начальника военной администрации обергруппенфюрера СС Фридриха Еккельна.
Рейхскомиссар посмотрел на своего подчиненного. Несмотря на то что уже много лет прошло с Ночи длинных ножей, в руководстве Третьего рейха все еще сохранялся глубокий и застарелый антагонизм между «коричневыми» в форме штурмовых отрядов СА и «черными» в форме отрядов партии СС. Само руководство рейха в лице Адольфа Гитлера и его ближайшего окружения мастерски пользовалось таким положением для контроля ситуации в рядах НДСАП и ведения разного рода внутрипартийных интриг. Вот и при создании рейхскомиссариатов к их руководящим кадрам, набранным из функционеров СА, были приставлены подчиняющиеся рейхсфюреру Гиммлеру опекуны и кураторы из структур С С. А посему скучать поклонникам Ницше не приходилось. Закон курятника «Пододвинь ближнего, обгадь нижнего, ибо нижний воспарит над тобой, обгадит тебя и возрадуется» был руководством к действию в партийных джунглях РСХА.
А уж уязвить представителя враждебного клана, поручив ему невыполнимое задание, считалось в порядке вещей.
– Фридрих, – с сарказмом сказал Лозе, – прошу вас немедленно приступить к делу и отнестись к этому со всей серьезностью. Полгода назад после того, как наш доблестный вермахт сумел окружить основные силы большевиков у города Вязьма, их руководство в считаные дни сумело сформировать в Москве десять дивизий из разного рода обывателей, которые и не дали нам с ходу захватить большевистскую столицу. То, с чем, пусть и с трудом, но справились большевистские комиссары, не должно вызвать у нас никаких затруднений. В конце концов, большевики при отступлении не успели уничтожить арсеналы литовской и латышской армий. Ну, а местное население ненавидит красных и боится их прихода. Осталось добавить к этому известный на весь мир талант немцев к организации всего и всех, необходимый для того, чтобы соединить одно с другим, и поставленная цель будет достигнута. Мы все надеемся на вас, потому что никаких других способов остановить вторжение большевиков у нас нет.
Рейхскомиссар перевел взгляд на Отто-Дрекслера, который с холодком в груди смотрел на Лозе.
– Должен предупредить всех, – сказал он, – что фюрер категорически запретил сдавать территорию рейхскомиссариата «Остланд» большевикам. В случае, если это произойдет, то все присутствующие здесь будут считаться изменниками, со всеми вытекающими из того последствиями. Мы можем только победить или умереть – третьего не дано. Объясните это всем вашим подчиненным. Любой, кто бросит свой пост без приказа, подпишет себе смертный приговор.
Вернемся к главному. Для создания видимости добровольности официальным командиром легиона будет назначен генерал-полковник бывшей русской и латышской армий Рудольф Бангерский, а начальником штаба – бывший русский полковник и латышский генерал Оскар Данкерс. Но, господа, не обращайте внимания на двух этих унтерменшей – это только ширмы. На самом же деле командовать легионом будет присутствующий здесь бригаденфюрер СС Петер Хансен.
В первую очередь надо взять на учет все полицейские и противопартизанские формирования, которые должны стать организационным ядром легиона. Поскольку для этих людей возвращение красных означает гарантированную смерть, то сражаться с русской армией они будут отчаянно. К несчастью, численность этих формирований довольно невелика, и большая их часть, обеспечивавшая тылы 18-й армии, также попала в окружение у Петрограда. Поэтому нам необходимо взять на учет всех отставных офицеров и унтер-офицеров бывших литовской, латышской и эстонских армий и использовать их в качестве кадровой основы при развертывании легиона. Отказывающихся сотрудничать с германским командованием немедленно арестовывать и вместе со всей семьей отправлять в концлагерь. Любой, не желающий сражаться за интересы Великой Германии, является нашим врагом и должен знать, что за этим последует немедленное наказание. В этом вопросе не должно быть никакого снисхождения. Все должны помнить о том, что те, кто не с нами, те против нас.
После того как будет создан кадровый костяк легиона, нужно будет приступить к тотальной мобилизации. Все необходимые указания в другие округа рейхскомиссариата «Остланд» мною уже отданы. Петрас Кубилюнас в округе Литауэн и Хяльмар Мяэ в округе Эстланд включатся в нашу общую работу.
– Простите, – поинтересовался обергруппенфюрер Еккельн, – а как нам поступить с находящимися на нашей территории лагерями русских пленных? Мы их должны вывезти в Германию или уничтожить?
– Хм, Фридрих, – Лозе откинулся на спинку кресла, – вопрос сложный. Ведь там, кажется, не только русские, но и всякие там татары и прочие азиаты? Да и русские тоже далеко не единая нация, особенно после того, что большевики творили во время Гражданской войны. Надо провести среди них агитацию. Тех, кто согласится сотрудничать с нами, повяжите кровью. Сейчас к нам из рейха по приказу фюрера начали массово завозить евреев. Используйте русских добровольцев для их ликвидации. Всех остальных, кто не захочет воевать за Германию, направьте на строительство оборонительных рубежей. С целью последующей экономии патронов, урежьте им пайку настолько, чтобы они сами со временем загнулись с голода. Это же касается и тех, до кого у нас еще не дошли руки. Любой из них, кто не работает на Великую Германию, не имеет права жить.
Рейхскомиссар тяжело поднялся из-за стола и тусклым взглядом обвел подчиненных.
– На этом все, приступайте к работе немедленно. Через месяц, когда большевики начнут свое наступление, мы должны оказать им достойный отпор и нанести сокрушительное поражение, – Лозе вскинул руку в нацистском приветствии: – Хайль Гитлер!
21 марта 1942 года, вечер. Ленинградская область. Псков, аэродром Кресты
Гвардии полковник осназа Василий Маргелов
В вечерней полутьме аэродрома происходило незаметное со стороны движение. Там стояла дюжина трофейных Ю-52 с опознавательными знаками финских ВВС, рядом с ними – наши старые знакомые из 704-го ближнебомбардировочного полка со своими Ил-2 и, конечно же, специальный батальон осназа со своими секретными винтокрылыми машинами.
В трофейные «юнкерсы» три недели назад захваченные танкистами на этом самом аэродроме, грузятся бойцы первого эшелона 201-й воздушно-десантной бригады. Задача десантников – используя трофейные Ю-52 с финскими опознавательными знаками, приземлиться на немецких аэродромах, расположенных в черте Риги, и захватить их. Там всего два аэродрома, и оба они находятся на левом берегу Западной Двины.
Один расположен почти в центре города, в районе Спилве, как раз напротив порта, другой – на окраине, у поселка Скулте. Отвлекать огонь немецкого ПВО и прикрывать действия десантников после высадки должны будут «горбатые» 704-го полка. Именно с этим самым штурмовым полком мы уже неплохо сработались под Любанью. Поддержка действий осназа в тылу врага – это задача не для новичков.
– Боевой опыт, – говорит, поднимая палец, мой зам по боевой подготовке гвардии подполковник Гордеев, – это самое сильное оружие солдата.
Я с ним полностью согласен. Удар с воздуха по своим нам не нужен, особенно если учесть ту мрачную славу, которую «горбатые» заработали у немецкой пехоты. Они для немцев и «Чума» и «Мясники» и «Железный Густав» и даже «Бетонный самолет» Видел я результат работы полка по немецкому бронепоезду Как пошутил Александр Александрович: «Теперь через него макароны отбрасывать можно – чистый дуршлаг»
Что касается бойцов 201-й десантной бригады, то это ребята хорошие, отлично подготовленные, хотя не осназ ни разу Необстрелянных новичков среди них много, а у тех, что прошли бои под Орлом, а затем на рубеже реки Нара, опыт скорее годный для действий пехоты в обороне, чем для специальных операций в тылу врага. Но обстреляны ветераны качественно, немца не боятся, и к тому же они все же прошли краткий недельный ликбез с нашими инструкторами. Если выживут в этом деле – станут настоящими волкодавами.
А при успехе всей операции шансы выжить у них немалые. Вооружены они неплохо, оружие стопроцентно автоматическое: «Светки» ППШ, переделанные под парабеллумовский патрон с новыми надежными рожковыми магазинами и двойной комплект трофейных единых пулеметов МГ-34. Да и наше новое осназовское бело-серое зимнее камуфлированное обмундирование дает ребятам дополнительный шанс выжить. У ваффен СС почти такое же. Пока немцы и их прихвостни разберутся, кто есть кто, то воевать у них будет уже некому.
Нагруженные под завязку «Тетушки Ю» первыми отрываются от полосы и, ревя моторами, уходят в черноту ночи. Им до цели лететь и лететь, почти целых два с половиной часа. Сначала километров семьдесят на север, потом оттуда триста километров строго на запад до середины Финского залива, и лишь там разворот прямо на Ригу. Типа действительно финны прилетели, помощь доблестному немецкому союзнику привезли. Ну, а «горбатые» их подстрахуют, чтобы в решающий момент немчики на аэродромах не на высадку нашего десанта глаза пялили, а смотрели на атакующие их наши штурмовики.
До нас довели информацию, что по данным разведки, в Риге сейчас царит паника, подобная той, что изображена на картине Брюллова «Последний день Помпеи» Гестапо и ГФП зверствуют, а местные – кто чемоданы пакует, кто нору поглубже ищет. Знают ведь, не с цветами вернемся, все припомним тем, кто летом «европейских освободителей» хлебом с солью встречал. Мы теперь злопамятные, руки у нас длинные, и все ходы записаны.
Пришла и наша очередь грузиться в «вертушки» Наш вылет позже, крюк меньше, а над Ригой мы должны оказаться почти одновременно с десантниками. Только наша цель не аэродромы, а расположенный в самом центре города Рижский замок, резиденция нацистской верхушки Прибалтики, и расположенный рядом с замком шоссейный мост. Если учесть, что за подкреплением вертушки будут оборачиваться за два с половиной часа, то передовой роте даже при полном начальном успехе будет не скучно. Весь расчет лишь на растерянность противника и на панику. Немцы настолько заорганизованный народ, что при любом непредвиденном изменении обстановки впадают сначала в стопор, потом наоборот – в лихорадочную суету. Вопли их ефрейтора из берлинского подвала, как правило, лишь усугубляют этот эффект.
Вот и все, вертушки начинают раскручивать винты – значит, пора. Сразу после нашего вылета на соседнем аэродроме в тяжелые ТБ-3 начнет грузиться второй эшелон десантной бригады, уже с тяжелым вооружением, крупнокалиберными пулеметами ДШК и 82– и 120-мм «самоварами»
Вой, свист, грохот, тряска – и мы в воздухе. Следом за нами в черное ночное небо поднимаются винтокрылые ударные машины прикрытия, в бою более страшные, чем прославленные «горбатые» Фрицы зовут их «косой смерти» и боятся до икоты. Жаль только, что таких винтокрылых машин у нас слишком мало, и действуют они только по личному распоряжению товарища Сталина. А то бы мы тут развернулись. В это время в моих ушах вместо рева и гула двигателей как-то сама вдруг зазвучала песня. Наша песня…
Лишь только бой угас, звучит другой приказ,
И почтальон сойдет с ума, разыскивая нас.
Взлетает красная ракета, бьет пулемет неутомим.
Ведь нам нужна одна победа, одна на всех, мы за ценой не постоим…
Воистину именно так и никак иначе, думаю я. И ракета взлетела, и нас уже не остановить. Можно сказать, что эта песня стала пока неофициальным гимном осназа. Неважно – хоть механизированного, хоть десантно-штурмового. Все одно люди в тельняшках. У генерала Бережного герои обороны Севастополя и Крымских десантов с Черноморского флота, а у нас прославленные под Ленинградом и на Карельском фронте моряки-балтийцы. А моряк моряка, как говорится, видит издалека.
Внизу погруженная в ночь земля, леса, болота, редкие деревни. До Риги чуть больше часа лета. Подойти к ней мы должны точно в тот момент, когда начнется бой на аэродромах и местной публике будет не до нас. Изборск обходим стороной. Внизу видны редкие зарницы. Там прямо по шоссе ломится вперед конно-механизованная группа из мехбригады осназа и двух кавкорпусов. В рейд пошли танки, САУ, мотопехота и кавалерия. Это страшная сила. Но им, даже когда вырвутся на оперативный простор, до Риги идти целую ночь. Сейчас мы не видим их, а они нас. У каждого своя война и своя задача. Но победа будет действительно общая и одна на всех.
Сейчас вся эта земля, эти села и леса погружены во мрак и засыпаны снегом по самые крыши. Но скоро все изменится. Придет и сюда рассвет, а за ним вернется весна, наша, советская весна.
Василий Филиппович напрасно беспокоился об отсутствии у СССР собственных вертолетов. Вот уже месяц в поселке Билимбай Свердловской области работало первое в СССР вертолетное ОКБ Камова-Миля. Успехи были пока скромные, но на чертежный ватман уже легли эскизы нескольких машин под двигатели воздушного охлаждения М-82. Основным лоббистом и заказчиком проекта вертолета соосной схемы конструкции Николая Камова являлся адмирал Николай Герасимович Кузнецов. Недаром же говорят, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Николай Герасимович не раз видел в деле и теперь хотел для флота такие же машины и числом поболее.
Более простые в производстве и доступные в управлении винтокрылые машины классической схемы с хвостовой балкой, сторонником которой был Михаил Миль, должны были прийтись ко двору во всех остальных случаях, когда не надо было экономить жизненный объем. В то время как Камов работал над единственным проектом вертолета ПЛО, у Михаила Леонтьевича Миля в планах уже были и ударный бронированный Ми-2, винтокрылая версия Ил-2, в просторечии именуемая «Крокодильчик» и транспортный вертолет Ми-4, пригодный для перевозки отделения бойцов с полным вооружением или шести раненых на носилках с фельдшером. А на подходе была прорабатываемая КБ Люльки копия турбовального двигателя ВК-1500. Но дорога ложка к обеду А потому для первых советских винтокрылов использовался уже проверенный и модернизированный в соответствии со спецификой М-82. Курировал вертолетную тему «лучший менеджер XX века» Лаврентий Палыч Берия.
22 марта 1942 года, утро. Рейхскомиссариат «Остланд» Рига. Замок крестоносцев
Гвардии полковник осназа Василий Маргелов
Как писали раньше в книгах о деяниях великих полководцев, «они пали на головы супостата стремительно и внезапно, как божья кара» В прошлый раз в Любани нам не было ни так страшно, ни так весело. Ведь десантировались мы тогда на твердь земную, а не на крыши и двор старинного замка. А с чего веселиться? Представьте себе – полночь, у главного фашистского заправилы в этом рейхскомиссариате «Остланд» по фамилии Лозе идет совещание. Они сидят и чешут головы – что им делать после падения Изборска и выхода наших на финишную прямую… Мол, в бою за Изборск были замечены и опознаны танки, несомненно принадлежащие особой бригаде генерала Бережного…
Как нам позже рассказал один из пленных, у товарища Бережного уже сложилась среди фашистских вояк вполне определенная репутация. Как у Фигаро, который только что был там, и вот он уже здесь. Именно по этому поводу рейхскомиссар Лозе и собрал у себя весь синклит, включая совсем уже ветхого белогвардейско-латышского генерала Бангерского. Но ничего решить они так и не успели, потому что прямо на голову им свалились мы.
Был шок и трепет. Явление нас, как тени отца Гамлета. Прямо во время заседания оконное стекло вылетает, и в оконный проем на тросе влетает один из моих сержантов с размалеванным тактическим гримом лицом, весь увешанный оружием, как новогодняя елка игрушками. Очередь из ППШ поверх голов на полрожка, и толстопузые нацистские бонзы падают на пол, стараясь укрыться под столом.
Сунувшиеся было в дверь эсэсовцы охраны получили на уровне пояса вторую половину рожка и в придачу наступательную гранату РГД-42. Грохнуло – мама не горюй! Правда, уже в коридоре. По кабинету от сквозняка закружились бумаги, лежавшие до этого на столе.
Вы когда-нибудь видели бегемота, ползущего по-пластунски по паркету? Уверяю вас, рейхскомиссар Лозе в тот момент выглядел именно так. Его тушу не в каждый окоп спрячешь. А его помощник Дрекслер, так тот от неожиданности просто обгадился, после чего в кабинете рейхскомиссара сразу стало ароматно, как в нечищеном солдатском сортире.
Когда мы с подполковником Гордеевым добежали до кабинета, все уже было кончено. Клиентов тщательно связали и выложили в ряд у стены. Секретные бумаги собраны в мешки для дальнейшего изучения теми, кому положено. Короче, ребята выполнили свою задачу на все сто двадцать процентов.
Рижский замок был захвачен в считаные минуты. Я даже не ожидал такого, ведь в Любани задание было все же проще – там мы не падали прямо на головы врагов. В первую очередь это заслуга винтокрылых машин, которые и здесь показали себя на «пять» Конечно, на результате операции сказались и специальная подготовка, и улучшенная экипировка, и специально для нас переделанное оружие. Чего стоили одни только автоматы ППШ калибра 9 мм с удобными ручками под стволом, пистолетными рукоятками и особыми сдвоенными прямыми магазинами на сорок пять парабеллумовских патронов с каждой стороны. У калибра девять миллиметров отличное останавливающее действие. Для нас, где дистанции боя минимальны, это самое то. В карманы удобной разгрузки помещалось шесть таких магазинов, седьмой находился в автомате. Итого носимый бойцом запас достигал 630 патронов. Кроме того, действующий в тылу врага осназ должен иметь возможность пополнять боекомплект на месте, поэтому и пулеметы на вооружении мы имели трофейные – МГ-34. В первый раз всю экипировку в сборе мы испробовали в деле именно здесь в Риге, во время боев в Любани, месяц назад батальон все же был оснащен еще на скорую руку.
Но тут до пулеметов дело как-то не дошло – обошлись автоматами и гранатами. Все решила внезапность. Охрана замка от нашей дерзости просто остолбенела и не сумела оказать нам серьезный отпор. Все же, несмотря на все прекрасные боевые качества, немец, пусть даже из частей СС, попав в нештатную обстановку, теряется и, пока не получит сверху дополнительные указания, находится в состоянии боксера, получившего нокаут. Ну, не приучены они к импровизации. В четком планировании и выполнении приказов их сила, но и их слабость.
Пока мы захватывали замок, десантники атаковали аэродромы. Там тоже получилось все, как мы задумали. Дерзость была невероятная. В тот самый момент, когда первые «тетушки Ю» уже катили по посадочной полосе, внимание зенитчиков и аэродромной обслуги отвлекли на себя «горбатые» имитировавшие штурмовку аэродрома. Тем более местных немцев смутило то, что экипировка десанта не походила на обычную советскую. К тому же приземлялись финские самолеты, а форму одежды своих союзников немцы знали плохо. Минута-другая, и там тоже все было кончено.
А потом вовсю заработал воздушный мост, трофейные Ю-52 улетели обратно к Пскову, а вслед за передовыми подразделениями, захватившими аэродромы, специально собранные по всему советско-германскому фронту ТБ-3 начали доставлять к Риге остальной личный состав 201-й десантной бригады. Среди переброшенных через линию фронта грузов и подразделений был даже дивизион пушек ЗИС-З и отдельная рота тяжелых пулеметов.
Нам тоже досталось, в смысле подкреплений. Пушек нашему батальону, правда, никто не обещал. Но все прочее, включая весь оставшийся личный состав, дополнительные боеприпасы и несколько ДШК на треногах и с боекомплектом, вертушки доставили нам исправно. Все прибыло «с доставкой на дом» Посадку винтокрылы совершили прямо во дворе замка. К тому же появились немалые трофеи, как в виде автотранспорта, так и в виде немецкого вооружения. Но мы в осназе не гордые – трофейному коню в зубы не смотрим.
В течение ночи левобережные районы Риги практически полностью были захвачены десантниками 201-й бригады. Под контролем немцев на левом берегу оставался пока только Усть-Двинск, он же Динамюнде, он же Даугавгривс. К утру, когда на плацдарм перелетели сначала истребители, а потом и «наш» 704-й легкобомбардировочный полк, положение немцев стало совсем безнадежным.
Наш батальон к утру контролировал плацдарм на правом берегу где-то километр в глубину и четыре по фронту На его территории было расположено три моста из четырех через Западную Двину, включая железнодорожный. Единственный мост, который мы не успели захватить, был расположен километром выше по течению, считая от самой крайней точки нашего продвижения. К утру он был взорван самими немцами, которые боялись, что мы его непременно захватим.
Но он нам, собственно говоря, уже был не так уж и нужен. Где-то часам к семи утра на окраину Риги вышли передовые дозоры механизированной бригады генерала Бережного, и на наши позиции прекратилось даже то незначительное давление, которое пытались организовать потерявшие управление части гарнизона Риги и полицейские националистические формирования вроде команды Арайса. Вся эта публика, прощупывавшая возможность прорыва на левый берег Двины, вдруг стала бросать оружие, переодеваться в штатское и разбегаться кто куда. Затаиться, лечь на дно, переждать тяжелые времена, попытаться любой ценой спасти свою шкуру – других желаний у этих ублюдков не было. Никто из них не желал бросаться с гранатами под советские танки.
В самом начале операции нам удалось захватить здание на улице Вальдемара, 19 – это неподалеку от железнодорожного вокзала. В нем располагалась штаб-квартира команды Арайса, а также вербовочный пункт для национально ориентированных добровольцев. Теперь ни одна эта сволочь не уйдет от расплаты, так как платежные ведомости и отчеты о проведенных карателями акциях будут немедленно переданы в распоряжение НКВД. Один только расстрел 8 декабря прошлого года пациентов детской больницы на улице Лудзас ставит всю эту банду вне любого закона. Единственное наказание для них – расстрел, а еще лучше – виселица.
Кстати, сам Виктор Арайс, палач и детоубийца, штурмбанфюрер СС и лейтенант бывшей латышской полиции, тоже оказался в наших руках, так как он был правой рукой, однокашником и сослуживцем по латышской армии генерального комиссара округа «Леттленд» оберштаффельфюрера СА Отто Дрекслера, остзейского немца и уроженца Риги. Самого Виктора Арайса, как и его начальников: Дрекслера, Еккельна и Лозе, опознал сначала мой заместитель подполковник Гордеев, а потом и прибывший вместе с авангардом бригады генерал-майор Бережной. Ненависть и брезгливое презрение были написаны на их лицах, когда они рассматривали пленных фашистских главарей. Неплохо владеющие русским языком Дрекслер и Арайс из наших разговоров очень быстро поняли – в чьих руках они оказались. К моменту появления генерал-майора Бережного их страх уже успел превратиться в панический ужас. Раньше немцев пугали «дикими касаками» потом НКВД, а теперь – ужасным русским осназом, который казнит захваченных «истинных арийцев» самыми жуткими азиатскими способами. Ну, ничего, будет им полный набор страшилок, потому что казаки тоже скоро будут здесь, а представитель НКВД, товарищ Санаев, вот он, стоит рядом с нами, далеко за ним ходить не надо.
– Спасибо, Василий Филиппович, – сказал он мне, пожав руку, – все вышло даже лучше, чем мы рассчитывали. Товарищ Сталин будет очень доволен.
23 марта 1942 года, утро. Аэродром ЛИИ ВВС в Кратово. База авиагруппы осназа РГК
В понедельник, 23 марта 1942 года, на аэродроме ЛИИ ВВС в Кратово состоялся первый испытательный полет истребителя ЛаГГ-3 с двигателем воздушного охлаждения М-82. Никаких неожиданностей не произошло. Взревев мотором, самолет, в кабине которого сидел шеф-пилот «фирмы» Василий Яковлевич Мищенко, легко оторвался от полосы и, как почетный чукча, не убирая лыж, совершил круг над аэродромом. Выбежавшие на шум из ангаров техники и летчики провожали самолет внимательными взглядами. Все закончилось благополучно. Завершив четвертый разворот, самолет снизился, выровнялся над самой полосой и, чиркнув лыжами по плотно укатанному снегу, совершил аккуратную посадку.
Но на этом полеты первого дня не прекратились. Когда самолет подрулил к позиции старта, к нему подошло несколько человек, среди которых были подполковник Железняк, гвардии майор Покрышкин и сам Семен Лавочкин. Василий Мищенко вылез из кабины и минут пять что-то рассказывал им, размахивая руками. В конце этого рассказа Семен Алексеевич кивнул, и Покрышкин забрал у Мищенко летный шлемофон, хлопнул испытателя по плечу и полез в кабину «этого пылесоса» Все повторилось вновь, самолет взлетел, сделал круг и аккуратно приземлился, после чего опять последовал обмен мнениями. Все же летчик-испытатель и опытный ас-истребитель машину чувствуют немного по-разному.
– Норовистая машина получилась, Семен Алексеевич, – сказал Покрышкин Лавочкину, неуклюже вылезая из кабины истребителя, – но ничего, мы с ней управимся, – он хлопнул ладонью по крылу – Скорей бы ее на фронт отправить. Но, товарищ конструктор, нельзя ли убрать гаргрот? А то сейчас обзор задней полусферы совершенно никакой. А так – выше всяких похвал…
Вслед за гвардии майором Покрышкиным в кабину истребителя полез и подполковник Железняк. Пришла и его очередь поднимать «малышку» в воздух. По-другому он бы просто не смог – обычный полет по кругу на фактически серийной машине, да еще после двух опытных летчиков… Нет, риск при этом полете был куда меньшим, чем при обычном боевом вылете.
Когда сын Сталина поднял истребитель в воздух, Покрышкин проводил его внимательным взглядом, вспоминая собственное ощущение машины. Для Александра Ивановича как для летчика-истребителя первый полет на новой машине был чем-то вроде первого свидания с девушкой, которая потом должна стать законной супругой на долгие-долгие годы. Такие моменты в жизни не забываются. Гвардии майор хотел еще раз поднять машину в воздух, на этот раз по-настоящему, без ограничений, увести истребитель в пилотажную зону и покувыркаться там от всей своей широкой русской души среди белых, как пуховые перины, облаков, добиваясь полного единения человека и машины.
Василий Сталин, поднимая в воздух новый самолет, в мыслях был от него довольно далеко. Последние два месяца не прошли даром и довольно сильно изменили его жизнь. Он почти бросил пить, показывая при этом довольно твердую волю. Если предыдущие «воспитатели» стремились споить сына вождя для получения через него всяческих благ, то общество Александра Покрышкина, генерала Голованова, летчиков авиаэскадры осназа из будущего, наоборот, укрепляло его волю и дух. Вести себя здесь подобно избалованному барчуку было просто неприлично, и Василий потихоньку перенимал манеры майора Покрышкина, который вовсе не был комнатным ботаником. Как там пел Утесов: «Я веселый, озорной гуляка…»
Хулиганом, короче, был Александр Иванович, но при этом чертовски обаятельным хулиганом. Была еще одна не очень красивая история, в которой поучаствовали оба наших героя и еще двое их хороших знакомых…
Одним темным мартовским вечером Василий, то есть подполковник Железняк, гвардии майор Покрышкин, гвардии майор Магомедов и присоединившийся к ним гвардии капитан медицинской службы Воробьев, в служебное время отвечавший за медицинское обеспечение авиаэскадры осназа – так сказать, четыре мушкетера – собрались теплой компанией и на личной машине Василия поехали в Москву. Там они в тихом переулке отловили некоего режиссера Алексея (Лазаря) Каплера, после чего весьма долго и интенсивно расспрашивали его о подробностях личной интимной жизни, и о том, какого хрена он подбивает клинья к несовершеннолетней дочери товарища Сталина. По ходу самодеятельного допроса доморощенными следователями применялись руки, ноги, солдатский ремень, а также специальные медицинские препараты.
По счастью, зубовный скрежет, буцкающие звуки и тихое повизгивание жертвы не привлекли к себе никакого постороннего внимания, так что все осталось шито-крыто. Кстати, некоторые необратимые последствия у этой истории все же были. Алексей-Лазарь после этой встречи довольно быстро развелся со своей второй женой Таисией Гольдберг, но так больше ни разу никогда и не женился. Возможно, причиной тому была одна хитрая, почти не оставляющая следов операция, которую капитан Воробьев провел клиенту прямо в полевых условиях.
Сколько молоденьких девочек после этого могли спать спокойно, так никто и не узнает, ибо о наклонностях педофила стало известно только потому, что он выбрал себе не ту жертву. Да и особым преступлением это тогда не считалось. Не то что в XXI веке, когда за то же самое Каплер мог получить до десяти лет пребывания в «петушином углу» будь даже на месте Светланы обычная несовершеннолетняя девица.
Ну, для чего еще нужны по жизни друзья, если не для того, чтобы отшить от шестнадцатилетней Светланы Сталиной опытного педофила. Одно дело, когда историю раскручивает НКВД, при этом вынося сор из избы и травмируя девочку-подростка. Другое дело, когда ухажер сам сбегает из Москвы в Ташкент, Читу, Владивосток, хоть в Анадырь, хоть к черту на кулички, лишь бы подальше от этих сумасшедших, готовых за невинный флирт изрезать интеллигентного человека финками. О том, что он, мягко выражаясь, уже не мужчина, гражданин Каплер узнал далеко не сразу. А когда понял, что к чему, было уже поздно. Финита ля комедия – поезд ушел.
Отношения с отцом у Василия тоже постепенно налаживались. Отчасти причиной тому было то, что он отказался от многих своих вредных привычек, отчасти потому, что информация, поступающая к вождю по другим, независимым каналам, не содержала привычных сведений об очередной попойке и скандале сына самого. Таким Василий больше нравился товарищу Сталину.
Насчет дальнейшего устройства жизни сестры у Василия было особое мнение. В общем, с кем поведешься, так тебе и пусть. Неперебесившуюся девку такого опасного возраста надо было бы держать под замком. Только что скажет об этом «прогрессивная общественность» которая, если разобраться, ничуть не лучше любого педофила?
Но тут помогло одно обстоятельство. Шла война, множество детей потеряли родителей, детдома были переполнены, Красная армия шла вперед, освобождая оккупированные территории, а это означало новые потоки сирот, которых надо было одеть, обуть, обогреть… Среди них были не только дети, но и подростки того скользкого возраста, позже именуемого тинейджерами. Детский дом им был не по душе – уж слишком взрослыми были эти подростки, пережившие жизненную катастрофу и слишком рано ставшие самостоятельными.
Кому первому пришла в голову эта мысль – неизвестно. Но кто-то, чье имя так и не было установлено, вспомнил о суворовских училищах, в прошлой истории в одна тысяча девятьсот сорок третьем году организованных по инициативе генерал-лейтенанта (графа) Игнатьева, того самого, что «Пятьдесят лет в строю» написал. И о Смольном институте благородных девиц, где дисциплина немногим отличалась от армейской. В тот раз «красный граф» думал только о мальчиках, как о будущих офицерах. Но ведь в современной армии (да и не только армии) женщинам тоже есть место, тем более что в СССР равенство полов было не только формальным. Женское суворовское училище – хороший оселок для закалки духа. Ну, а кто не хочет надевать форму – пусть под присмотром опытных педагогов готовятся к работе на государственной службе.
Василий увлекся этой мыслью и думал, как бы преподнести эту идею отцу, который со своей стороны в свободное от своих государственных обязанностей время тоже ломал голову над вопросом – как бы уберечь своих детей от той гнили, что поразила их в прошлой истории. Не чужие, чай, люди.
Завершив последний, четвертый разворот, Василий повел истребитель на посадку. Он твердо решил, что вернувшись с аэродрома, немедленно сядет за составление докладной записки «касаемо устроения десяти мужских и пяти женских суворовских училищ, а также институтов для девочек-сирот, по подобию Смольного института, для воспитания тех, кто потерял родителей. Возраст воспитанников и воспитанниц – от двенадцати до семнадцати лет»
24 марта 1942 года, полночь. Франция, побережье Бискайского залива неподалеку от Бордо, курортный поселок Мимизан
Порывистый ветер, дующий со стороны Бискайского залива, нес с собой холодное и влажное дыхание штормовой Атлантики. Временами из-за густых потоков дождя ничего не было видно на расстоянии вытянутой руки. В такую погоду, как говорится, добрый хозяин не выгонит из дому собаку. Кстати, сторожевые псы были и на вилле, где под контролем немецкой комендатуры и гестапо проживал бывший Главнокомандующий вооруженными силами Юга России генерал Деникин вместе с женой и дочерью.
Обитатели виллы уже спали, когда на ее территорию вторглись незваные визитеры, обряженные в бесформенные, обшитые ленточками балахоны. Первыми умерли взятые в ножи часовые на наружных постах, не услышавшие и не увидевшие нападавших из-за капюшонов своих прорезиненных дождевиков. Вскоре к ним присоединилась сначала бодрствующая, а потом и отдыхающая смена караула. Нападение было настолько неожиданным, что никто из немецких солдат так и не успел крикнуть. Тыловые части – третий сорт, то есть подразделения, укомплектованные пожилыми бойцами и теми, кто был признан ограниченно годными к армейской службе. Они так радовались, что попали служить не на Восточный фронт, а в спокойную мирную Францию! Но вот Восточный фронт сам пришел за ними.
Покончив с караулкой во флигеле и из пистолетов с глушителями перестреляв собак, незваные гости вошли в дом. В первую очередь был найден и обрезан телефонный провод, ибо явление на виллу чего-то вроде группы быстрого реагирования совсем не входило в планы пришельцев. Не зажигая света, трое из нападавших поднялись на второй этаж. Остальные остались внизу.
Наверху первой была обнаружена комната, в которой отдыхал приставленный к семье Деникиных сотрудник гестапо. Криминальинспектор Кранц успел проснуться от едва заметного скрипа двери в комнату и с ужасом увидеть возникшую посреди комнаты похожую на призрак фигуру. Словно подброшенный катапультой, гестаповец вскочил с кровати и схватился за кобуру с пистолетом. Но на этом попытка оказать сопротивления закончилась. В лицо ему что-то пшикнуло, и потерявший сознание криминальинспектор криво рухнул на свою же кровать.
– Вот падла, – злобно прошипела стоящая в дверях фигура в балахоне. – Ворончук, ты олух царя небесного! Тебе что, жить надоело?
– Так кто ж знал, товарищ старший лейтенант, – так же шепотом ответил провинившийся, подбирая выпавшее из руки гестаповца оружие. – Такой шустрый, гад, оказался, словно вода в унитазе…
– Заруби себе на носу, Ворончук, – наставительно сказал командир, – недооценка противника и утеря бдительности – это прямая дорога на тот свет.
– Я понял, товарищ гвардии капитан, – сказал Ворончук и показал на герра Кранца, лежавшего поперек кровати: – А с этим что будем делать?
– Упаковать, – махнул рукой командир, – потом прихватим с собой. Смотри у меня, Ворончук, головой за него отвечаешь.
В этот момент спокойное течение операции прервалось. В конце коридора тихо раскрылась дверь, и в проеме появилась освещенная зыбким светом свечи фигура молодой женщины, одетой в бежевый байковый халат. Эта особа была Мариной, единственной дочерью генерала Деникина. Увидев в коридоре незваных гостей, она от неожиданности чуть не уронила свечу. Еще мгновение, и она грохнется в обморок.
– Тс-с-с, тихо, барышня, – прошептал из темноты командир, – не бойтесь нас, никто не собирается причинить зла ни вам, ни вашим близким.
– Ой! – невольно вскрикнула девушка, когда подошедший к ней вплотную боец задул свечу, горевшую в ее руке.
– Я же вас просил не шуметь… – повторил командир, но было уже поздно. От шума в коридоре проснулся сам Антон Иванович Деникин.
– Марина, кто там? – встревоженным голосом спросил он из-за двери.
– Антон Иванович, – негромко ответил ему командир пришельцев, – вам привет от полковника генерального штаба Виктора Петровича Игнатенко. Он сказал, что вы его хорошо знаете, и попросил передать для вас письмо.
– Что? – воскликнул удивленный Деникин. Потом послышался шорох надеваемой одежды, и некоторое время спустя, запахнув ночной халат, генерал вышел в коридор.
– Кто вы такие, и что это что за маскарад? – удивленно спросил Деникин, увидев стоящего у двери его комнаты командира с размалеванным тактическим гримом лицом и одетого в мокрую «кикимору» Непроизвольно рука генерала поднялась ко лбу, словно он хотел перекреститься. Потом Деникин окончательно пришел в себя и спросил: – Скажите же вы, наконец, молодой человек, что тут происходит, и откуда вы взялись?
– Позвольте представиться, господин генерал, – сказал командир, – гвардии капитан Федорцов Иван Леонович, силы особого назначения.
– Что?! – удивление Деникина было неподдельным. – Так вы большевики, что ли?
– Так точно, господин генерал, что ни на есть самые настоящие большевики, – жутковато улыбнувшись, сказал пришелец. – Но не будем терять время и давайте перейдем к тому делу, по которому мы прибыли сюда.
– Да-да, папа, – сказала дрожащая Марина, – пусть эти люди побыстрее все закончат и уходят отсюда. Мне холодно и страшно…
Деникин огляделся по сторонам. Два таких же, как капитан Федорцов, воинов в странной лохматой одежде стояли в разных концах коридора и, как понял генерал, страховали себя от каких-либо случайностей. А из комнаты гестаповца вышел здоровенный боец, на плече которого, словно невеста, украденная женихом-абреком, покоился связанный по рукам и ногам криминальинспектор Кранц.
– Хорошо, – сказал Деникин. – Да, я действительно неплохо знаю генерального штаба полковника Виктора Петровича Игнатенко. Он не так давно виделся со мной и сказал, что собирается…
– …в Россию, – закончил за генерала капитан Федорцов. Потом он извлек из складок «кикиморы» запаянный в пленку пакет и протянул его Деникину. – Виктор Петрович просил передать вам это.
Деникин осторожно взял в руки конверт.
– Вы хотите сказать, что прибыли сюда прямиком из Совдепии?
– Именно так, господин генерал, – ответил Федорцов, – прямо из Мурманска, – он вежливо кашлянул. – Антон Иванович, мы тут с вами ведем беседы, словно кумушки на базаре, а ведь мы не на прогулке, да и время-то идет.
– Извините, – сказал Деникин, открывая конверт и доставая из него сложенный вчетверо лист бумаги. Генерал развернул письмо, и капитан достал из кармана и включил небольшой, размером с карандаш, но очень мощный электрический фонарик. На бумагу упал круг яркого бело-голубого света.
– Благодарю вас, – сказал генерал и быстро пробежал глазами послание. При этом на его лице сменялись самые разные эмоции, от глубокого скепсиса до не менее глубокого раздумья. Закончив читать, он поднял взгляд на капитана.
– Я понимаю, что это оформленное по всем правилам рекомендательное письмо, – задумчиво произнес Деникин, – что ж, как бы ни были невероятны те вещи, о которых здесь написано, но Виктору Петровичу я верю как себе. Господин капитан, Виктор Петрович пишет, что у вас ко мне должно быть еще одно послание?
– Да, Антон Иванович, вот оно, – сказал Федорцов, доставая второй конверт, на этот раз чуть побольше первого и опечатанный сургучом. На конверте крупными буквами было написано: «Антону Ивановичу Деникину» И подпись красными чернилами: «И. Ст.»
– Да уж, сподобился, никогда бы в жизни не подумал, что может быть такое… – пробормотал генерал, вскрывая и разворачивая послание. Потом на некоторое время наступила тишина. Генерал читал письмо Сталина, и по его лицу снова пробегали различные эмоции.
– По сути это амнистия мне и моей семье, а также предложение – наконец закончить Гражданскую войну, и приглашение посетить Совдепию, – генерал внимательно посмотрел на капитана Федорцова. – Даже не знаю, что и сказать. Да-с! Поставил меня Виктор Петрович в сложное положение, прислав вас сюда… Как я понимаю, если мы тут с вами стоим и спокойно разговариваем, то немцы, что квартировали на этой вилле, уже мертвы?
– Разумеется, – подтвердил капитан Федорцов, – нам не нужны те, кто узнает о нашей встрече…
Деникин напрягся.
– Ну, а нас в случае отказа вы тоже не оставите в живых?
– Отчего же, – пожал плечами капитан, – мы передали вам письма – следовательно, основная часть нашего задания выполнена. Отрицательный результат – это тоже результат. Если вы решите остаться здесь, то мы откланяемся и тихо уйдем, разумеется, приняв меры, чтоб до утра здесь больше никто не появился.
А потом, Антон Иванович, утром сюда заявится гестапо. Да, мы понимаем, что подставляем вас с семьей, но в конце концов, сейчас, когда под угрозу поставлено само существование России и русского народа, мы, русские офицеры, должны забыть о прошлых разногласиях и встать единым строем против германского фашизма.
– Так-то оно так, – Деникин в раздумье поглаживал свою седую бороду, – Иван Леонович, вы можете дать слово, что у нас в Совде… простите, в Советском Союзе не тронут хотя бы Марину?
– Антон Иванович, – сказал Федорцов, – я могу дать вам слово, что вы, ваша супруга и ваша дочь в СССР будете находиться в полной безопасности и вы будете обеспечены всем необходимым. Только решайтесь быстрее, время идет…
– А, ладно, была не была! – Деникин посмотрел на дочь, которая, затаив дыхание, слушала эту беседу. – Марина, иди, буди маму. Обе быстро одевайтесь, вещи брать не надо. Мы уходим сейчас же…
24 марта 1942 года, утро. Бискайский залив, АПЛ «Северодвинск»
Капитан 1-го ранга Верещагин Владимир Анатольевич
На максимальной скорости отойдя от французского берега, «Северодвинск» погрузился на практически недоступные для местных субмарин глубины, нырнув под проходящую через Бискайский залив ветвь Гольфстрима, именуемую потоком Ренелла. С того самого момента, когда лодка оказалась ниже границы, разделяющей теплый поток Гольфстрима и холодные подстилающие воды Атлантики, она стала недоступной для существовавших в сороковых годах средств обнаружения. Перед этим препятствием пасовали даже сонары британских эсминцев, обычно легко обнаруживающие германские субмарины, прорывающиеся в Южную Атлантику из Сен-Назера или Лориана.
Все наши дела у берегов Франции завершены, пора возвращаться домой. Кого нужно было тихо высадить на испанский берег, тот высажен. Человек без лица, железная маска XX века. Мы не знаем, куда именно направляется этот «Максим Максимыч Исаев» и какое у него задание, но точно понимаем, что каждый из нас сражается там, где ему положено. Тем более что Победа у нас будет одна на всех.
И теперь настало время для предметного разговора с интереснейшим историческим персонажем, генералом и русским патриотом. Я имею в виду Антона Ивановича Деникина, бывшего вождя Белого движения и главнокомандующего вооруженными силами Юга России. После событий минувшей бурной ночи он и его близкие пришли в себя, успокоились, привыкли к своему новому положению. Теперь можно и поговорить…
Промокшему под проливным дождем генералу была уже подготовлена у нас на лодке офицерская камуфляжная форма с парадными генерал-лейтенантскими погонами российского образца. Кстати, мы болтались у Бордо два дня, выжидая, когда пойдут те самые обещанные прогнозом проливные дожди. При другой погоде нашим диверсантам было бы на порядок труднее работать.
Смешно, конечно – форма полевая, а погоны парадные, но в Совместном Постановлении Политбюро ЦК ВКП(б) и Президиума Верховного Совета СССР специально указывалось, что для восстановления преемственности истории знаки различия (погоны) вводятся только для ношения с парадной и повседневной формой одежды. Для полевого (камуфляжного) обмундирования частей РККА остаются старые различия образца 1938 года. И в самом деле, при ношении полевой формы с разгрузочным жилетом, введенным в употребление с 1 марта этого года, погоны закрываются этим самым жилетом и оказываются недоступными для употребления в качестве знаков различия. Предлагать же Антону Ивановичу петлицы генерал-лейтенанта РККА, тем более что называется с ходу, мы посчитали своего рода авангардизмом.
Если в нашем прошлом введение погон было приурочено к победе в Сталинградской битве, то в этой истории поводом к возвращению хорошо забытого старого стало снятие блокады Ленинграда. В Рабоче-Крестьянском Красном флоте погоны были введены для парадной, повседневной и рабочей формы одежды. Исключение составляли только части морской пехоты, которые экипировались в соответствии с нормами, принятыми для штурмовых и десантно-штурмовых частей РККА.
Так что я встретил Антона Ивановича с семьей у главного люка при полном параде, сверкая звездами на погонах. Офицеры и мичманы, занимающиеся своим делом, тоже были при погонах. Впечатление это произвело соответствующее, особенно на дам.
Но главное значение имели не они, а капитан Федорцов и его ребята. В самом начале, когда мы выходили из Мурманска в 2012 году, взвод подводного спецназа считался на нашей лодке прикомандированным подразделением. Пусть сама конструкция проекта 885 «Ясень» предусматривает штатную возможность использовать подводных диверсантов, но ведь поход предполагался испытательно-боевым, и лишь в крайнем случае мы могли принять участие в боевых операциях.
Но с тех пор много воды утекло, и морской спецназ стал нам воистину родным. Мы остаемся здесь, в относительно безопасной сверхсовременной субмарине, а они уходят на берег, чтобы встретить врага лицом к лицу. Пропуская через люк, я пожал каждому руку. Все, что могу лично, как говаривал генерал из одного хорошего фильма о войне. Все целы и невредимы, и слава богу. Люк задраен, команда на погружение, курс – домой.
Набирая ход, лодка провалилась во мрак глубин, туда, куда не пробиваются лучи даже полуденного солнца. Глубина сто пятьдесят, на компасе норд-вест, скорость двадцать восемь узлов. Впереди Мурманск…
Кроме генерала, его жены и дочери, спецназ притащил к нам на борт трофей – гестаповца, охранявшего, а точнее сторожившего Деникина. Криминальинспектор – мелкий чин, примерно соответствующий лейтенанту. Но Иван Леонович объяснил мне, насколько теперь, после исчезновения герра Кранца, интересно будет его коллегам из гестапо расследовать историю побега или похищения генерала Деникина. Пусть поломают голову, был этот гестаповец соучастником акции или невинной жертвой. Чем меньше немцы поймут из того, что произошло на самом деле, тем будет интересней. Ради секретности нам было категорически запрещено каким-либо образом обозначать свое присутствие южнее широты Бергена. Не было нас в Бискайском заливе, и быть не могло – а все остальное от лукавого.
И вот она – встреча с легендарным вождем Белого движения. Сидящий напротив меня Деникин был похож на нахального, седого, наголо бритого воробья, по недоразумению обряженного в генеральский камуфляж. И первые же сказанные им слова тут же подтвердили это впечатление.
– Молодой человек, – сказал генерал, разглядывая скромное убранство моей каюты, – извольте объясниться! Или вы думаете, что я не вижу, что вы похожи на правоверного большевика не больше, чем я на апостола Петра? Воюющие на стороне красных невиданные корабли под Андреевским флагом уже стали у наших людей притчей во языцех. Ваша-то подводная лодка – не один ли из этих самых кораблей? Что вы на это скажете?
– Гм, – я чуть не подавился от такой откровенности, можно даже сказать наглости. Но отсутствием ума Антон Иванович Деникин никогда не страдал, избытком скромности и застенчивости тоже. Резал правду-матку в глаза встречным и поперечным, потому и жизнь имел такую яркую и неоднозначную.
– Вы правы, Антон Иванович, – ответил я, приглашая генерала присесть, – люди мы не здешние и пришли не по своей воле из иных времен. Но не проездом, а для того, чтобы остаться жить в этом мире, вместе со всеми его печалями и радостями.
– Вот так-так! – удивленно произнес Деникин, уставившись на меня ошарашенным взором. – Выходит, что раз на ваших кораблях Андреевский флаг, там, в иных временах, большевизм был все же свергнут восставшим народом?
– Отчасти это так, – ответил я, – но только много радости народу это свержение не принесло. Как в феврале семнадцатого, страну снова погрузили в бездну хаоса и национального унижения. По счастью, обошлось без войны, но чашу позора Россия испила до дна. Запомните, Антон Иванович, даже в большевистских вождях внутри нет, нет, да и сидит маленький Рябушинский или Гучков. Получив свободу, они и растащили страну на частные вотчины. Все чувства преходящи, лишь алчность у них вечна.
– Вот оно как… – пробормотал Деникин, – вообще я думал, что именно этим все в Совдепии и закончится лет так через десять…
– Но пришел Сталин и начал выжигать перерожденцев каленым железом, – закончил я мысль Деникина. – Антон Иванович, я знаю, что вы человек либеральных убеждений, но поверьте – либерализм подходит России не больше, чем зайцу рыбий хвост. По сути своей, многонациональному составу населения и огромности территории, Россия естественным образом является империей, нуждающейся в сильной, твердой и умной руке Правителя. Когда на ее троне оказывается слабый человек, то все кончается, как в феврале семнадцатого или как в августе девяносто первого. Кровь и хаос, на радость заморским шейлокам, вот что это такое – демократия.
Генерал Деникин внимательно слушал меня, приглаживая машинально седые усы и лишь изредка кивая головой. Да, меня несло. Наши деды лили кровь на войне, строили и восстанавливали заводы, прокладывали линии ЛЭП, нефте– и газопроводы только лишь для того, чтобы кучка наглых и алчных партийных и комсомольских функционеров потом объявила это все своей священной и неприкосновенной частной собственностью.
Перед этим походом Сталин пригласил меня к себе на дачу. Поговорить. Не я один из наших был таким счастливчиком. Там уже побывали адмирал Ларионов и, ставший уже здесь генералом, полковник Бережной, а также и спецура, пачками отлавливавшая для Лефортовской тюрьмы немецких генералов.
Я полагаю, что в ходе таких вот встреч Сталин пытался понять – что мы за люди, и составить о нас свое мнение. Скорее всего, именно во время той встречи со мной он и принял окончательное решение – приглашать генерала Деникина в СССР или нет.
Разговор получился насыщенным и интересным. Сталин пытался узнать – как в нашей истории поступили с белоэмигрантами, которые после войны решили вернуться в СССР. Я честно сказал, что многие из них были репрессированы, что отбило охоту у тех, кто не принял окончательное решение о возвращении на Родину.
Сталин нахмурился, отошел к столу, взял свою трубку, долго ее раскуривал, а потом тихо, словно извиняясь, сказал:
– Неправильно поступили тогда. Кто сотрудничал с немцами и боролся с советской властью во время войны, должны были понести заслуженное наказание. А невиновных наказывать не следовало. Советской стране нужны талантливые, грамотные специалисты. Пусть они или их родители когда-то не приняли революцию и уехали за рубеж. Этот их выбор. Но теперь, когда страна находится в смертельной опасности и на карту поставлено само существование русской нации, только откровенный мерзавец и выродок не захочет помочь России. Пусть даже советской…
Я знаю, что некоторые эмигранты после нападения на нас Гитлера наперегонки бросились помогать фашистам, за что заслужили ненависть и презрение со стороны остальных белоэмигрантов, у которых осталась еще совесть и любовь к своей Родине. С такими мы разговаривать не будем. Пусть ими займется ведомство товарища Берии.
А вот те, кто будет оказывать нам посильную помощь, или как минимум останется нейтральным, может рассчитывать на возвращение в Советскую Россию. С ними у нас будет разговор, хотя и не простой. Многое нас разделяло в течение четверти века. За рубежом выросло новое поколение, которое никогда и не видело Россию. Но если они чувствуют духовную связь с Родиной – это тоже наши люди.
Я вспомнил этот разговор со Сталиным и вкратце пересказал его Деникину. Генерал задумчиво слушал меня, изредка кивая головой, словно соглашаясь со словами вождя Советской страны.
– Вы знаете, Владимир Анатольевич, – сказал Деникин, – что я долгие годы был противником Советской власти и считал большевиков узурпаторами, которые силой захватили власть в России и проводят над нашей бедной страной свои чудовищные эксперименты. Но теперь, когда враг топчет русскую землю, а солдаты Красной армии, мои бывшие враги, бьются не за Советскую власть, а за Россию, я не могу остаться в стороне от схватки. Как русский офицер, я просто обязан быть на стороне этих самых большевиков. Парадокс, но это именно так…
Если Сталин сказал вам то, что вы мне сейчас поведали – а я вижу, что вы не лжете мне, – то в сказанном им я нахожу реальный шанс объединить Россию – ту, которая советская, и ту, которая считала Совдепию исчадием ада. Я надеюсь, что из этой смертельной схватки с нацистами новая Россия выйдет совершенно другой, такой, которой будет гордиться русский человек, где бы он ни находился.
Я внимательно прочитал письмо своего старого друга полковника Игнатенко. И, если сказать честно, завидую ему Он имеет возможность сразиться с врагом, напавшим на Россию, а я – нет. Я буду просить Сталина дать мне возможность снова пролить кровь за свою страну. Как вы считаете, Владимир Анатольевич, он разрешит мне пойти на фронт хотя бы рядовым?
Я внимательно посмотрел на Деникина. Старый вояка с надеждой смотрел на меня – ведь я лично беседовал с человеком, который сегодня является олицетворением той России, которая сражается с Гитлером, подмявшим под себя всю Европу.
– Антон Иванович, – сказал я, – полагаю, что товарищ Сталин пойдет вам навстречу и даст возможность применить ваши знания и опыт для борьбы с врагами России. И не только в качестве рядового…
25 марта 1942 года, утро. Прибалтийский край, Рига, Усть-Авинская крепость
Генерал-майор осназа Вячеслав Николаевич Бережной
Баста, карапузики, кончилися танцы! Указ Президиума Верховного Совета СССР… В общем, нет больше Эстонской, Латышской и Литовской Советских республик. Есть Прибалтийский край в составе РСФСР без всякого там национального колорита. В едином порыве, товарищи народные депутаты, ага, по достоинству оценили выдающийся вклад трех маленьких, но гордых народов в дело нацизма-фашизма и воздали всем и каждому по мазку зеленкой на лоб. Да и не было никогда ни у Латвии, ни у Эстонии своей государственности. А Литва отдалась в доверительное управление польским магнатам. Пусть с поляками теперь и разбираются, потому что еще неизвестно, что станет с самой послевоенной Польшей.
Такова теперь новая национальная политика вождя и возглавляемой им партии. Статус автономии или союзной республики теперь еще надо будет заслужить. И наоборот, как рассказал нам на политинформации бригадный комиссар Брежнев, с учетом уроков сорок первого года, опережающим, ударным путем теперь будут развиваться внутренние территории СССР, от Днепра до Урала в европейской части и от Урала до Енисея в Сибири.
Помнится, средневековый азиатский владыка Амир Тимур, он же Тамерлан, также известный миру под именем Железный хромец, называл территории, лежащие между реками Сырдарья и Амударья, основой своей державы, сердцевинными землями Моваро-уннахр, считая все остальные подчиненные ему территории всего лишь стратегическим предпольем. Все добытое на войне или заработанное торговлей вкладывалось в ядро державы. Базары, мечети, оросительные каналы и торговые тракты – на все это не жалели средств. На окраинах же по приказу владыки Тимура строились лишь крепости да дороги для быстрой переброски войск…
Настроение весеннее. Припекает солнце и звенит капель. Снег тает, превращаясь в жидкую грязь. Бегут ручьи. Новообразованный Прибалтийский фронт после взятия Риги стабилизировался. Командовать им Сталин поручил только что произведенному в генерал-майоры Ивану Даниловичу Черняховскому. Между прочим, это самый молодой генерал в РККА. Ему сейчас всего тридцать шесть лет.
Генерал Черняховский вместе со своим штабом, бывшим штабом 2-й Ударной армии, срочно выехал в Ригу. Тем временем части 2-й Ударной, 4-й, 58-й и 52-й армий спешно перебрасываются в Прибалтику по железной дороге.
Положение осложняется тем, что по лесам в треугольнике между Новгородом, Любанью и Лугой еще бродят голодные и злые остатки немецких окруженцев. Их гоняют истребительные батальоны НКВД, то есть вышедшие из лесов партизаны, и пока еще не ставшие пешими лыжбаты бывшего Волховского фронта. Сдаваться окруженные немцы не собираются, и война сейчас идет на полное физическое истребление противника. Личные жетоны немецких солдат мешками свозятся в Москву, длиннющие списки, похожие на выигрышные номера тиража лотереи «Спортлото» каждый день публикуются в шведских газетах. В Германии траур, пока еще неофициальный. Подсчет не закончен, и Молох Восточного фронта еще потребует себе кровавых жертв.
Немецкая группировка, окруженная под Шлиссельбургом, пока еще держится. Но у советского командования уже лопнуло терпение. Третий день деревоземляные укрепления немцев обрабатываются напалмовыми бомбами и выливными приборами. Днем с бронированных штурмовиков Ил-2, ночью с фанерных тихоходов У-2. Вдобавок, практически не переставая, бьет вся артиллерия Ленфронта, от восьмидюймовых гаубиц Б-4, прозванных финнами «Сталинскими кувалдами» до трехдюймовых полковых пушек. Над Шлиссельбургом и Синявинскими высотами, превращая день в ночь, плотной пеленой висит густой, сладковато-маслянистый дым, в котором перемешались запахи сгоревшего напалма, торфа, дерева и горящей человеческой плоти. И пока еще живые немецкие солдаты 227-й и 223-й пехотных дивизий уже завидуют своим мертвым камрадам. Тем уже не больно и не страшно, а для тех, кто еще жив – ад на земле только начинается.
У нашего «Солнцепека» появился местный младший братишка. Говорят, довольно страшная и уродливая с виду конструкция на шасси устаревшего танка Т-28. Но его двадцать новых снарядов РС-220 с горючей начинкой показали себя в деле как нельзя лучше. Плюющаяся огнем тяжелая зверюга получила в войсках прозвище «Горыныч» и теперь, после его дебюта под Шлиссельбургом, чую я, что ждут финнов на Карельском перешейке горячие денечки.
У нас же тут – затишье, немцы и их холуи из местных окопались в Елгаве, Екабпилсе, Пыталово и Острове. Дальше зона ответственности Северо-Западного фронта генерала Горбатова. Пока еще нет Черняховского, сижу в Риге вроде как и. о. комфронта, пугаю собой немецких великовозрастных детишек в ОКХ. Им все кажется, что сейчас мы рванем от Риги через Шауляй к Кенигсбергу. Дурачки.
Немецким генералам невдомек, что в данный момент наступать моя бригада не смогла бы, даже если бы и захотела. Из техники на ходу только изделия из XXI века. Немецкие полугусеничники разбиты в хлам из-за беспощадной эксплуатации на наших раздолбанных дорогах, танки Т-34 и КВ-1 требуют серьезного заводского ремонта, ходовая – опять же в хлам. Нет, пройти маршем километров сто и вступить в бой мы еще можем. На это у нас есть и порох в пороховницах, и ягоды в ягодицах. Но не более того, ибо моторесурс именно в этих ягодицах и находится.
Надо учесть еще и то, что побегали мы в последнее время тоже изрядно, и все время, как это ни удивительно, своим ходом. Сначала из Старой Руссы во Псков, потом из Пскова к Ленинграду, потом бои под Гатчиной и у Ульяновки, потом от Ульяновки обратно к Пскову, потом от Пскова к Риге… И не бросили из-за поломок ни одной боевой единицы. Больше тысячи километров пробега. Величайшее достижение, если сравнивать с тем, что было всего полгода назад – не более ста пятидесяти километров пробега до капремонта для Т-34 и КВ. Правда, стоя под Ульяновкой, мы хорошенько все перебрали, но если по уму, всю ходовую на советской технике надо выбрасывать и ставить новую. Ни на что серьезное с этой техникой мы уже не способны. Сидим, загораем на солнышке, приводим в порядок истрепанные нервы.
Культурная программа – опять же посещение арийских зрелищ. Вместе с Брежневым и комиссаром ГБ Санаевым привлекался в качестве свидетелей эксгумации евреев, расстрелянных в Бикерниекском лесу, а также расстрелянных восьмого декабря командой Арайса пациентов детской больницы на улицу Лудзас. Последнее было хуже всего. Зима. Детские тела в промерзшей земле сохранились так, как будто расстреляли их только на днях. Беспощадный реализм германского нового порядка, сохраненный зимним холодом для потомков.
Я и раньше не страдал излишним гуманизмом по отношению к носителям «высокой европейской культуры» но теперь я готов видеть их только мертвыми. И чем больше, тем лучше. К счастью, и самого Арайса, и Лозе, и Дрекслера, и Еккельна к тому времени уже успели отправить в Москву, на Лубянку. А то я с ними сделал бы то, что в этом мире еще и в голову не приходит.
Вместе с пленными ублюдками в Москву отправился и полковник Маргелов со своими ребятами. Все они любимы вождем и обласканы. По солдатскому телеграфу ходит «шу-шу-шу» что из его батальона будут делать десантно-штурмовую бригаду осназа.
Когда стало ясно, чьи могилы мы тут разрыли, из Москвы самолетом экстренно привезли журналистов. Наших и союзных. Был даже знаменитый американец Эрнест Хемингуэй. Колоритнейший дядька. Если кто сумеет взорвать в Америке эту бомбу, так это только он. Тем более что мы свозили их еще и в Саласпилский лагерь, захваченный кавалеристами Иссы Плиева в полной сохранности. Все происходило так стремительно, что никто не успел сбежать и почти никого не успели расстрелять.
Приехал с делегацией и наш старый знакомый Константин Симонов. У него успех. Его новый, еще неоконченный роман «Звезда Полынь» по главам печатается в «Красной Звезде» На фронте газету зачитывают до дыр. Все завуалировано, никаких особых секретов не выдается, все персонажи под псевдонимами. Но для нынешних времен это почти «война в прямом эфире»
Возрожденные по всей освобожденной территории края органы НКВД сбиваются с ног в поисках лиц, сотрудничавших с оккупантами. В помощь им выделяются воинские части, в основном из состава кавкорпусов. Аресты, допросы, новые аресты и новые допросы. Всего-то с полгода погусарствовали тут немцы и их пособники, а дел хватит на несколько лет работы советских карательных органов.
Уже разрытые нами могилы потрясают. На то, чтобы окончательно покончить с нацистской заразой, понадобится несколько лет. Уже сейчас вагоны доставляют на фронт солдат, а обратно, в Сибирь и на Урал, отправляются те, для кого немцы были новыми хозяевами и кто по-собачьи преданно служил им. Короче, те, кого и повесить особо не за что, и на свободе оставлять нельзя. Один только захваченный нами архив команды Арайса помог заполнить несколько эшелонов.
Есть тут и такие персонажи, с которыми наше командование до сих пор не может понять, что делать. Это доставленные немцами в Латвию для работ или просто для уничтожения евреи из оккупированных стран Европы: Франции, Бельгии, Голландии, Дании. Как я уже говорил, расстрелять из них никого еще не успели, немцам было просто не до этого. Некоторые все же умерли сами от холода, истощения и побоев, остальные сейчас напоминали живые скелеты. Их подкармливали в наших воинских частях. Чужие они здесь, никому не нужные. Вопрос с их вывозом в тыл пока еще не решился. Было неясно, куда их везти и что дальше делать. Многие из них могли просто не перенести дальнюю дорогу.
Мне даже иногда кажется, что нас, русских, эти евреи боялись даже больше, чем своих немецких мучителей. Мы для них «ушасные касаки» внезапно ворвавшиеся в Саласпилс рано утром и прямо на их глазах шашками порубившие охрану лагеря. В том числе и «членов еврейской полиции лагеря» Вот как оно бывает – одни евреи стерегли в лагерях других евреев. А эти дикие русские не стали разбираться. И поделом! Никому этих подонков с белыми повязками на рукавах и желтым магендовидом на груди не было жаль.
Были из этого правила и свои исключения. Все же мы живые люди, и ничто человеческое нам не чуждо. Например, мой ученик и крестник Коля Бесоев уже на второй день в Риге подобрал на обочине дороги умирающее от истощения существо женского пола и отвез его (ее) в наш бригадный медсанбат. Существо, больше похожее на живой скелет, не понимало ни по-русски, ни по-английски и едва что-то «шпрехало» по-немецки. Немецкий был на уровне лагерного суржика, а французского у нас никто не знал. Но Коля навестил свою крестницу раз, два, три… Он же у нас романтик, хотя это уже совсем другая история.
27 марта 1942 года, полдень. Прибалтийский край. Рига. Усть-Двинская крепость
Гвардии капитан осназа РГК Бесоев Николай Арсеньевич
Все точно как в песне: «Лишь только бой угас, звучит другой приказ, и почтальон сойдет с ума, разыскивая нас»
Не успели мы завершить рижскую операцию и настроиться на блаженный отдых в резерве, как тут же, и недели не прошло, последовал приказ, вызывающий меня в Москву. И не просто вызывающий, а требующий прибыть «конно, людно и оружно» имея при себе до взвода специалистов, знающих, что нужно делать, по обе стороны от мушки. Приказ был подписан Василевским, но мы знаем, что без ведома вождя ни одного из нас просто так не побеспокоят. А значит, зовут не для того, чтобы наградить в торжественной обстановке, а снова понадобился наш опыт по превращению невозможного в возможное.
Кстати, советских наград у меня и так до неприличия много. В нормальном обществе даже шинель снимать неудобно. Звезда Героя Советского Союза и орден Ленина – это за Гейдриха с Клюге. Две Красные Звезды – за Евпаторию и Гудериана. Тут у фронтовиков такой иконостас пока редкость – не избалованы они еще победами и наградами. Зато девки млеют, как те, что на службе, так и штатские. Да и сам я парень хоть куда, этого не отнять, хотя теперь все это, наверное, уже не важно…
Я не могу спокойно ни есть, ни пить. Сердце сжимается от щемящей боли. Мари… Мари… Мари… Кажется, я влюбился, и к тому же на ровном месте. Ну, страшненькая она, и к тому же рыжая. Нос торчит вперед, как таран у боевой галеры. А худоба у нее такая, что, как говорят девочки в санбате, она вполне может работать анатомическим пособием – видно каждую косточку. Вполне им поверю – когда я подобрал ее на обочине и нес к машине, она мне показалась не тяжелее кошки. Думал, что до санбата живой не довезу, такая она была слабая и истощенная.
Я довез, а девчата откачали, дай Бог им здоровья и чтобы их женихи дожили до Победы. Теперь у Мари 23 марта второй день рождения. Выяснилось, когда она пришла в себя, что по-русски или по-латышски моя «крестница» ни в зуб ногой. Немного лепечет на каком-то странном испорченном немецком. А в основном говорит по-французски. Ну, уж извините меня – на языке Мольера и Дюма я ни бельмеса. Нет чтобы девушка эта разговаривала бы по-русски, по-английски, по-немецки, по-турецки или на фарси. Немецкий же ее оказался на поверку фламандским, а сама Мари бельгийкой, еще в октябре была арестована в Бельгии за антинацистскую пропаганду.
Сосед-нацист, поклонник Леона Дегреля, написал на нее донос в гестапо. Дескать, Гитлера ругает и о победе русских мечтает. Ее не расстреляли, как поступали с антифашистами у нас, на территории СССР. Нацисты в Европе тогда еще не особенно лютовали. Мари отправили на принудительные работы в рейхскомиссариат «Остланд» На свое несчастье, она угодила в качестве дармовой рабсилы на хутор одному из «хозяев» – так здесь называют кулаков.
Историю жизни Мари на хуторе неподалеку от Риги мы выслушивали уже на ломаном немецком, в присутствии замотанного и задерганного донельзя сержанта госбезопасности с чисто русской фамилией Иванов. Там, на этом хуторе, Мари, оказывается, из подневольных батраков была не одна. Кулак был не просто кулак, а вроде бы фольксдойче, вернувшийся с немцами в Латвию, откуда его еще в 1920-х изгнали латыши.
Потому Ганс – так звали хозяина – так и лютовал. Кроме Мари на хуторе на положении рабов были еще советские военнопленные и несколько русских женщин, работавших до войны в советских учреждениях Риги. Когда наши части захватили Ригу, Мари, которая была послана хозяевами в лес за хворостом, сбежала. А что стало с остальными ее товарищами, она точно сказать не может.
Тут я и предложил сержанту госбезопасности Иванову взять с десяток моих людей и в этой теплой компании съездить вместе с ним на хутор, чтобы разобраться с этим самым Гансом на месте. Предложение, разумеется, с благодарностью было принято. Ну, не было тогда у НКВД «пятьсот миллионов кровавых палачей» как в свое время втирал народу демократический брехун с характерной фамилией Солженицын.
У Иванова в подчинении был только личный наган одна тысяча девятьсот тридцать восьмого года выпуска да пара собственных ног в качестве транспорта. Слишком мало их еще было на освобожденной территории, и слишком много им предстояло сделать.
Когда НКВД была нужна вооруженная сила, то сотрудники обращались в военную комендатуру или напрямую в части. Но тут я, собственно, сам и вызвался, тем более что мне это сам Бог велел. Осназ – он и в Африке осназ.
– Ну что ж, товарищ гвардии капитан, съездим, – хриплым простуженным голосом сказал мне сержант, посмотрев на меня красными от недосыпа глазами, – заодно я и гляну лично, что там творится на этих хуторах.
А увидев новенький трофейный немецкий БТР и моих славных «охотников за скальпами» увешанных оружием, как новогодние елки игрушками, сержант госбезопасности только присвистнул от удивления. Парни у меня серьезные, половина – спецура из XXI века, другая половина прошла всю войну в разведке от 22 июня в дельте Дуная. Одесса, Севастополь, Евпаторийский десант – и дальше уже с нами… И обе этих половины уже обменялись опытом, и друг за друга порвут кого хошь, как тузик грелку. Вот в такой теплой компании я и сержант ГБ и поехали на тот самый хутор.
Вообще, буржуазная Латвия между восемнадцатым и сороковым годом была страной, где вся власть принадлежала таким вот «хозяевам» Латышский кулак был опорой режима Ульманиса. Он же двумя руками поддержал немецкую оккупацию, совершая зверства, в которых сами немцы предпочитали не участвовать.
Короче, мы опоздали. Тела четырех красноармейцев в истрепанных донельзя гимнастерках и двух женщин средних лет со связанными за спиной руками были обнаружены в небрежно засыпанной яме на скотном дворе. Уж чего-чего, а искать такие вещи мы умеем. Все они были убиты ударом тяжелого предмета по затылку.
Схватившегося было за двустволку старшего хозяйского сынка мы пристрелили на месте. Почти не глядя. На короткой дистанции последний писк армейской моды – девятимиллиметровый ППШ с пистолетной рукоятью и ручкой под цевьем – машинка удобная и убойная. А реакция у моих ребят всяко получше, чем у кулацкого сынка, который ранее стрелял только по воронам да по безоружным пленным.
Все же мы не на пикник ехали, и были готовы ко всему. Мелькнул в окне неясный силуэт с чем-то похожим на оружие в руках, легким движением взлетел ствол автомата, раздался звук рвущегося брезента – тр-р-р-р, – брызнуло во все стороны стекло, и одним потенциальным «лесным братом» стало меньше. Ну, что поделать, злые мы, и память у нас крепкая. А у кого нет памяти о будущем, тому ее заменяет пролетарское чутье и фронтовая закалка. Да и нет между нами разницы, мы – это они, а они – это мы. Фронтовое братство.
После того как были найдены трупы убитых рабов Ганса, мои ребята просто озверели. Сержант Иванов только головою крутил. Хозяев и работников из местных положили мордой в жидкую грязь, перемешанную с навозом. Всех без разбора. Туда же бросили нафаршированную свинцом тушку старшего сынка. Перевернули дом и сараи вверх ногами, вывернув все наизнанку. Нашли и золото в мешочке – выдранные зубы, кольца и сережки, пачки советских рублей и немецких рейхсмарок, серебряный портсигар и две пары часов. Сержант составил соответствующий акт и опись. Пока в доме и во дворе шел обыск, я связался с замполитом Брежневым и попросил выслать транспорт за конфискуемой скотиной. Хозяевам она теперь без надобности. Свиньи, бычки, коровы – все это по акту отправили в санбат. Нашим раненым и интернированным иностранным гражданам, среди которых были и дети, свежее мясо и молоко не повредят. Прислали машину и за арестованными. Сержант Иванов увез их в Ригу на улицу Валдемар, где лично устроит им персональный ад, беседуя с ними по душам. Потом трибунал, и адью, аллюр три креста в центр мирового равновесия. Мы же, выполнив задачу, с чувством исполненного долга вернулись на нашу базу в Усть-Двинскую крепость.
На следующий день я снова заехал в санбат проведать «крестницу» Так и прикипел я к ней – есть в Мари какой-то животный магнетизм. Как прикасаюсь к этой девице, так меня каждый раз будто током бьет. И ведь не мальчик-то. И не беда, что мы друг друга почти не понимаем. Она потихоньку учит русский, а я французский. Вдруг еще пригодится воды напиться, если наступать в этот раз будем не до Эльбы, а до самой Атлантики.
Любовь ли это? Не знаю. Наверное, это нормальная реакция организма на почти три месяца тяжелых боев и пребывания между жизнью и смертью. Любовь – это как бы протест души против ужаса войны. А тут еще, как поется в песне, «дан приказ ему на запад…» Но вдруг это все ж любовь, которую потеряешь? Ведь потом всю жизнь жалеть будешь. К тому же она иностранка, зашлют куда-нибудь к черту на кулички, ищи ее потом. «И только через пятьдесят лет в передаче Игоря Кваши "Жди меня" они встретились вновь…» Нет, такого мне не надо.
Короче, отдал я распоряжение своему заму Пете Борисову готовить к отъезду первый взвод и собираться самому, а пока он там суетится, пошел к генералу Бережному – искать ответы на вечные вопросы. Николаич – человек опытный, может, чего и подскажет. Да и присмотрит, чтобы с моей любимой не случилось чего неприятного.
– Знаешь, Коля, – немного подумав, сказал он мне, – любовь это или нет, ни я, ни кто другой не скажет. Этот вопрос вы сами должны для себя решить. Только вы двое, и никто иной. Чтобы с твоей Мари ничего плохого не случилось, я, конечно, прослежу. Если уж ты к ней так прикипел, то лучше всего будет отправить ее вместе с нашими ранеными в Крым, в Евпаторию. Это я обеспечу. А там доктор Сергачев ею займется, поставит на ноги.
Леонид Ильич тяжело вздохнул и задумался.
– Ты, Коля, лучше вот о чем подумай, – сказал он, – ты гвардии капитан сил особого назначения Красной армии. Тебя лично знают такие люди, как Василевский, Рокоссовский, Шапошников, Сталин, Берия. Сегодня капитан, завтра майор, подполковник, полковник… А там и до генерала недалеко. На войне люди растут быстро, если они только не превышают предел полномочий и если их не убивают. Предела твоих возможностей не знаю даже я, а для того, чтобы тебя убили, ты слишком везучий. В нашем деле это тоже кое-что значит. Так что все у тебя впереди, причем в ближайшее время…
Теперь посмотри на свою Мари. Она иностранка – и это не есть хорошо. Впрочем, как я слышал, политика меняется. Но все же тут есть один момент… Причем очень скользкий. Представь, что закончилась война, ты и она остались живыми, и вы поженились… Ты уже генерал или полковник, в твоей голове государственных секретов – как блох на бродячей собаке. Представил?
Я в ответ кивнул, ибо так себе дальнейшую жизнь и представлял.
– И вот, – продолжил Бережной, – в этот самый момент наивысшего счастья к твоей жене приезжает кто-нибудь из родственников. Ведь она не сирота? Нет, вот видишь… Ну, в общем, начинает он ее охмурять, рассказывать о родном Льеже или Генте… откуда она, не помнишь? Из Брюгге? Ну, пусть будет из Брюгге…
И твоя Мари может растаять, не выдержать… Нет, она не будет выпытывать в постели военные и государственные секреты. Но кое-что, то, что она увидит и услышит, хотя бы краем уха, она может рассказывать «родственнику» Ты понимаешь, о чем я веду речь?..
Может быть, я ошибаюсь и возвожу напраслину на Мари. Но я просто по должности своей обязан об этом думать. И ты подумай об этом, Коля. Сумеешь сделать так, чтобы она полностью порвала с тем миром, стала русской фламандского происхождения – тогда все замечательно и ты вытянул счастливый билет. А если ты в этом не уверен, тогда вам лучше расстаться, пока еще между вами ничего не было. И ваша разлука даст тебе время понять, кто ты для нее и кто она для тебя. Время и расстояние не только лечат, но и укрепляют духовно. Вот тебе и весь мой совет. А сейчас иди, собирайся, труба зовет – пора в путь дорогу.
30 марта 1942 года, полдень. Полигон ГАБТУ в Кубинке
Присутствуют: Верховный Главнокомандующий Сталин Иосиф Виссарионович, генеральный комиссар ГБ Берия Лаврентий Павлович, начальник Генштаба генерал-лейтенант Василевский Александр Михайлович, генеральный конструктор Шашмурин Николай Федорович, нарком вооружений Устинов Дмитрий Федорович, нарком танковой промышленности Малышев Вячеслав Александрович
На покрытом подтаявшей грязью испытательном полигоне стоял оглушительный рев танковых моторов. Будущая мощь бронетанковых частей РККА с рассвета совершала трехсоткилометровый марш. Летела из-под гусениц грязь, смешанная с талым снегом, вздрагивала земля под тяжестью многотонных машин. Высокой комиссии были представлены четыре новых танка Т-42, четыре – боевые машины пехоты БМП-37 и изготовленные на универсальном шасси БМП: одна гусеничная бронированная разведывательно-дозорная машина, две САУ-122 и две ЗСУ-4-23. Фактически это был весь набор техники, необходимый для вооружения механизированных частей осназа.
Представленный на испытания танк Т-42 людям непосвященным казался естественным и разумным компромиссом между КВ и Т-34. Чуть более тяжелый и лучше бронированный, чем Т-34, он был лишен его главных недостатков в виде сдвинутой вперед башни и чрезмерной нагрузки на передние катки. В то же время новый танк был вооружен длинноствольной 85-мм танковой пушкой Грабина и при этом был почти на десять тонн легче КВ, что положительно сказалось на его проходимости и моторесурсе. Последнее – немаловажное, кстати, требование, которым товарищи конструкторы предвоенной поры откровенно манкировали.
Для людей, знакомых с техникой будущего, было видно, что танк Т-42 частично копировал своего собрата Т-44 из иной реальности, а частично испытал сильное влияние Т-72. Отличия начинались с лобового листа, который у Т-42 был скошен под более острым углом, нежели чем у Т-44, и имел характерную шашмуринскую форму «щучий нос» Курсовой пулемет из лобового листа был удален, а вместо смотровой щели механика-водителя, как и на Т-72, были установлены зеркальные перископы-триплексы. Отличался Т-42 от своего прототипа и более низким общим силуэтом, что, конечно, накладывало ограничение на рост членов экипажа, но при этом значительно уменьшалась площадь поражения огнем противника. Образно говоря, танк как бы вжал голову в плечи, чем тоже больше походил на Т-72, чем на Т-44. Таким образом, лобовая проекция нового танка была максимально защищена от огня вражеской артиллерии.
И вытянутая вперед острым клином башня с длинноствольной танковой 85-мм пушкой – не подвел товарищ Грабин! – и корпус были сварены из 20—90-мм листов гомогенной катаной брони, поверх которой в самых уязвимых местах были наварены 25-мм навесные экраны. Своими приземистыми, плавными, устремленными в атаку формами новый танк напоминал хищного зверя, приготовившегося к прыжку.
На вождя Т-42 произвел сильное впечатление. Конечно, внешне новый танк не шел ни в какое сравнение с такой советской многобашенной «вундер-вафлей» как Т-35 или СМК. Но у товарища Сталина теперь был в бронетанковом деле совсем другой жизненный идеал, и новая машина соответствовала ему куда больше.
Но эти танки хоть отдаленно были похожи на что-то, уже имеющееся на вооружении в армиях мира. Концепция БМП, если бы не пример из будущего, должна была бы пробивать себе дорогу еще целых двадцать лет. БМП-37 больше всего походила на советскую БМП-2, принятую на вооружение в 1977 году. Вооружили БМП удлиненной 37-мм авиационной пушкой Нудельмана – Суранова с дульным тормозом, не прижившейся в авиации из-за высокой отдачи. Оружие мощное и, при грамотном использовании, страшное. Против тяжелых и средних танков эта пушка, конечно, будет бесполезна, но вот против всего остального, включая легкую бронетехнику и пехоту, пойдет за милую душу. Тем более что действовать БМП должны были не самостоятельно, а взаимодействуя с новыми тяжелыми и средними танками, такими как ИС-2 и Т-42.
В свое время Красная армия выиграла Курскую битву «по очкам» только потому, что советские танки могли поражать «Пантеры» и «Тигры» на пятистах метрах, в то время как у противника убойная дальность против Т-34 и КВ была 1200–1500 метров. Немецкое панцерваффе несло потери больше от действий советской штурмовой и бомбардировочной авиации, минных полей и противотанковой артиллерии, чем от огня еще совсем недавно грозных советских танков. Спохватились товарищи генералы и конструкторы, что называется, только потом, сперва заплатив за самоуспокоение сотнями сожженных советских танков и жизнями тысяч танкистов. В результате появились Т-34-85 и ИС-2, с которыми у «Тигров» и «Пантер» игра пошла уже почти на равных. Но все имеет свою цену каждая упущенная возможность затягивает войну и увеличивает число ее жертв.
История уже изменила свой ход, устремляясь по новому маршруту, и новая техника в РККА начала появляться не в ответ на успехи вермахта, а с опережением. По крайней мере, трое из присутствующих сейчас на полигоне знали, что лето сорок второго года станет решающим. Все зависит от того, сумеет ли советская разведка заблаговременно вскрыть направления вражеских ударов, а Красная армия отразить натиск, сокрушить, окружить и уничтожить врага. Советскому руководству было также совершенно очевидно, что авиазаводы Германии и оккупированных стран только наращивают выпуск новых самолетов, и, компенсировав зимние потери, в ходе летней кампании люфтваффе попытается вернуть себе господство в воздухе.
Войны Третий рейх не выиграет ни при какой погоде, а вот условия существования послевоенного СССР в случае неудачи летней кампании могут ухудшиться значительно. Кроме того, что бы там потом ни писали «дерьмократичные» историки и журналисты, Сталин и его команда отнюдь не были кровожадными маньяками, миллионами отправлявшими на смерть советских людей.
Потери лета – осени сорок первого года, когда фактически погибла Красная армия мирного времени, а враг оккупировал Прибалтику, Украину и Белоруссию, и так уже были чрезмерно велики. Даже если гитлеровцы не дойдут до Воронежа, Сталинграда и Новороссийска, материальные и людские потери от этой войны уже превысили все мыслимые и немыслимые цифры. За океаном считают, что СССР будет восстанавливаться не меньше пятидесяти лет. Пусть считают – придет время, и русские снова удивят всех. А пока… Пока битву за будущее ведут конструкторы. Лавочкин, Шашмурин, Петляков, Туполев, Ильюшин, Грабин, Швецов, Климов, Королев, Миль и Камов… Несть им числа.
– Очень хорошо, товарищ Шашмурин, – сказал Верховный, когда техника закончила кружение по полигону и из забрызганных грязью машин начали выбираться уставшие экипажи. – Мы видим, что вы выполняете свои обещания. Есть мнение считать, что государственные испытания ваши танки уже прошли в полном объеме… Мы надеемся, что вы и дальше продолжите работать на благо нашей Родины с таким же старанием и энергией. Следующая задача, которую ставит вам партия и советское правительство, будет новый тяжелый танк. По-настоящему тяжелый, именно для противника, а не для наших собственных войск. А представленные сегодня вами образцы необходимо немедленно запускать в опытное серийное производство для проведения испытаний в условиях реального боя…
Сталин повернулся к стоящему рядом начальнику Генерального штаба:
– Товарищ Василевский, сколько техники вам надо для начала проведения войсковых испытаний?
– Товарищ Сталин, – ответил Василевский, – на первом этапе мы планировали заново оснастить техникой механизированную бригаду особого назначения генерал-майора Бережного. Для замены вышедшей из строя нашей и трофейной техники и для укомплектования по штату ему необходимо передать пятьдесят танков Т-42 и пятьдесят боевых машин пехоты. На втором этапе мы планировали оснастить новой техникой по штату механизированной бригады 1-ю гвардейскую танковую бригаду генерал-майора Катукова. А это еще шестьдесят танков, девяносто боевых машин пехоты и почти столько же самоходной техники на ее базе. Бригада Бережного все же в значительной степени оснащена собственным вооружением.
– Товарищ генерал-лейтенант, – недовольно сказал Сталин, – вы уверены, что из танковой бригады необходимо делать механизированную?
– Так точно, товарищ Сталин, – ответил Василевский, – уверен. Избыточные потери 1-й гвардейской танковой бригады в боях под Кингисеппом объясняются не только упорным сопротивлением противника, но несбалансированным составом техники и отсутствием достаточного пехотного сопровождения. Мы сейчас как раз обобщаем опыт этих боев для внесения изменений в наши боевые уставы. Лучшее соотношение танков и мотострелков на настоящий момент – это когда на два танковых батальона в механизированной бригаде приходится три мотострелковых. Товарищи Катуков и Бережной поддерживают это мнение.
– Хорошо, – сказал Сталин, в связи с удачными испытаниями новой техники находящийся в прекрасном настроении. – Будем считать, что вы правы. Лучших специалистов, чем генералы Катуков и Бережной, у нас сейчас нет. Но две эти механизированные бригады, полностью оснащенные и экипированные, нужны будут нам через месяц… Мы с вами, кстати, уже об этом говорили несколько дней назад…
– Так точно, товарищ Сталин, – сухо кивнул Василевский, – мы об этом помним…
– Итак, товарищи, – подвел итог смотрин Верховный, внимательно посмотрев на наркомов Малышева и Устинова, – всё все слышали? Сводки о выпуске техники докладывать мне ежедневно. И обратите особое внимание на качество продукции. Да, да, товарищ Малышев, это я вам говорю.
На заводах, подчиненных вашему наркомату, нередки случаи нарушения технологии и производственной дисциплины. Брак на фронте недопустим. Используйте внутренние резервы, премируйте лучших инженеров, техников и рабочих, но не смейте давать фронту некачественную продукцию. Товарищ Берия за этим проследит.
Лучший менеджер всех времен и народов многозначительно кивнул. Не сказавший еще ни слова, он явно имел обо всем свое мнение, и последние слова вождя никак не могли быть сказаны без его влияния. Тем более что ГКО именно ему поручило контроль за выпуском новой техники.
Верховный тоже воспользовался моментом и сделал паузу, дожидаясь, пока его мысли запомнятся присутствующим.
– На этом все, товарищи. Что хотите делайте, а через месяц две механизированные бригады должны быть укомплектованы и полностью готовы к бою. Но на этом ваши страдания не закончатся, поскольку через три месяца две механизированные бригады должны быть развернуты в два мехкорпуса нового образца. А это… Товарищ Василевский, напомните, пожалуйста…
Начальник Генерального штаба приоткрыл свою папку.
– Это, товарищ Сталин, тысяча танков Т-42, тысяча боевых машин пехоты и еще тысяча единиц различной самоходной техники на базе шасси Т-42, БМП и танков Т-70, – Василевский кашлянул. – А также еще тысяча трехтонных автомобилей высокой проходимости.
Верховный кивнул.
– Все, товарищи, цели определены, задачи поставлены – за работу. И держите меня в курсе всех ваших дел…

Александр Борисович Михайловский

Брянский капкан

В 2012 году к берегам Сирии, охваченным пламенем войны, вышла российская эскадра под командованием контр-адмирала Ларионова. Но, вместо Средиземного моря, она оказалась в море Балтийском, а из 2012 года она попала в год 1942-й. С кем быть, чью сторону принять? Никто их людей XXI века не колебался ни минуты. В самый страшный год нашей Отчизны они вступили в бой с врагом. Поучаствовав в освобождении Крыма и Донбасса, части, сформированные с помощью бойцов из будущего, деблокировали осажденный Ленинград и лихим броском на запад захватили Ригу.
Но враг был еще силен, и сдаваться не собирался. Впереди пришельцев из будущего ждали новые сражения.

Авторы благодарят за помощь и поддержку Юрия Жукова и Макса Д (он же Road Warrior).
Пролог
«И вечный бой – покой нам только снится!» Эти строки поэта Александра Блока могли бы стать девизом для Гвардейского механизированного корпуса ОСНАЗ РВГК под командованием генерал-лейтенанта Бережного. Куда только ни заносила его военная судьба. Освобождены Крым и Донбасс, разгромлен противник под Ленинградом, красные флаги подняты над Псковом и Ригой.
Эскадра адмирала Ларионова, отправившаяся в 2012 году в Сирию и оказавшаяся неведомым путем в 1942 году под Евпаторией, уже стала фактором международной политики, который стали учитывать руководители мировых держав.
Но высокая политика – высокой политикой, а главное, что должны были сделать пришельцы из будущего – это разгром вермахта и его союзников, оккупировавших территорию СССР в 1941 году. Именно эта задача была главной, и все усилия войск Красной армии и Мехкорпуса ОСНАЗ нацелены на выполнение этой задачи.
Для полного успеха задействовано всё – и мощное вооружение из XXI века, и новые приемы боя, и готовность потомков защитить своих предков, а главное – знание того, что произошло в их варианте истории.
Часть 1
Операция «Благовест»
Старший лейтенант ОСНАЗа Петр Петрович Вершигора
Ранней весной 1942 года, в те самые дни, когда вся страна праздновала освобождение Пскова, Риги, Таллина и снятие блокады Ленинграда, я попрощался с политотделом 40-й армии и убыл в распоряжение отдела кадров Брянского фронта. К тому времени, как мне казалось, я уже пообтерся среди командного состава, и теперь мне отчаянно хотелось найти свое место на войне и покомандовать самому. Сам не знаю почему, но мне хотелось за линию фронта, то ли в рейдирующие части ОСНАЗа, совершающие глубокие прорывы в немецкий тыл, то ли к партизанам.
Как человек, уже повоевавший, раненый и побывавший в окружении, я восхищался нашими советскими людьми, сумевшими повернуть против немцев их же тактику, и идти с ней от победы к победе. Конечно, многое мне дало общение с бойцами 13-й гвардейской дивизии и с ее командиром полковником Родимцевым, на командном пункте которого я, пользуясь правами корреспондента, просиживал целые дни. Но действия частей ОСНАЗа казались мне чем-то запредельным.
По странному стечению обстоятельств, а может быть и по велению судьбы, когда я в отделе кадров Брянского фронта набрался наглости и брякнул: «Хочу в ОСНАЗ», рапорту моему был дан ход. Не знаю, какие шестеренки военно-бюрократического механизма при этом провернулись, но уже в первых числах апреля я получил предписание и убыл в распоряжение своего нового начальства. При этом меня попутно переаттестовали из интенданта 2-го ранга, что соответствовало общевойсковому званию майора, в старшие лейтенанты ОСНАЗа. Злосчастные селедки мне больше не грозили.
Начало апреля – это такое время, когда внезапно оседающие сугробы вдруг сереют и начинают таять, повсюду поверх промерзшей земли разливаются подмерзающие по ночам лужи, а на пригретых солнцем южных склонах пригорков пробивается ранняя зеленая травка и первоцветы. Фронтовые дороги в это время превращаются во что-то невообразимое, в заполненных водой глубоких колеях тонут по самое пузо даже обычно безотказные полуторки. Так что двести километров фронтовых дорог от деревни Нижний Ольшанец в пятнадцати километрах восточнее Ельца, где располагался штаб Брянского фронта, до места моего назначения, деревни Дьяково в двадцати пяти километрах севернее Мценска, я добирался несколько дней.
Мой новый командир, майор ОСНАЗа Николай Арсеньевич Бесоев, как и все кавказцы, был малоразговорчив. За него говорил «иконостас» на его груди: звезда Героя Советского Союза, орден Ленина, два ордена Красной Звезды и совсем недавно учрежденные: орден Отечественной войны 1-й степени и орден Кутузова 3-й степени. Повоевал мой новый командир немало, и, судя по орденам, о его подвигах можно было бы написать не одну приключенческую книгу.
Прочитав мои документы, майор поднял на меня свои внимательные черные глаза и посмотрел на меня словно на старого знакомого.
– Здравствуйте, Петр Петрович, – наконец сказал он, – как говорят моряки: добро пожаловать на борт. Батальон, в который вы направлены, еще только формируется, но времени для отдыха нет. Перед нами командование поставило важную задачу, в суть которой вы будете посвящены позднее. У ОСНАЗа вообще не бывает неважных задач.
Он снова смерил меня взглядом с ног до головы:
– Со спецификой службы вы еще незнакомы, да и все вакансии ротных и взводных командиров уже заполнены. Назначу я вас пока адъютантом батальона и моим заместителем по разведке. Справитесь?
Я судорожно кивнул, а майор все так же спокойно, не повышая голоса, сказал куда-то в пустоту:
– Черданцева ко мне!
Пару минут спустя в помещении штаба появился невысокий крепыш, оказавшийся тем самым Черданцевым.
– Вот, – сказал мне майор, – старший сержант Черданцев, наш инструктор по физической и специальной подготовке. Ваша первая задача – в кратчайший срок дойти до такой физической кондиции, чтобы в деле не выпасть из обоймы. ОСНАЗ дело жесткое, и очень не хотелось бы, чтобы вы стали причиной гибели кого-то из ваших товарищей. Вам придется попотеть. Понятно?
Я опять кивнул, а майор продолжил, уже обращаясь к сержанту:
– Сергей, дело ответственное. Товарищ старший лейтенант перспективный, раз уж его к нам прислали. Но до войны он был кинорежиссером. Конечно, товарищ старший лейтенант уже повоевал и общее понимание имеет, но понимание пониманием, а физическая форма физической формой. И не увлекайся там – Брюса Ли ты из него все равно не сделаешь.
Майор Бесоев немного помолчал, переводя взгляд с меня на старшего сержанта и обратно, после чего добавил:
– Теперь, Сергей, не в службу, а в дружбу, отведи товарища Вершигору к старшине, пусть экипирует и вооружит его, как и полагается офицеру ОСНАЗа.
Сержант козырнул, сказал:
– Так точно, тащ майор. – И мы вышли из помещения штаба на свежий апрельский воздух, но пошли не к старшине, а в импровизированную батальонную столовую, оборудованную среди негустого сосняка под прикрытым маскировочной сетью навесом. Прибыл я перед самым обедом. А если учесть, что за время мытарств от штаба фронта к месту назначения я вел откровенно полуголодное существование, то кишки мои пели Лазаря и просили дать им перекусить.
И хоть меня слегка царапнуло слово «офицеры», употребленное вместо привычного «командиры», но столовая сразу рассеяла все мои опасения насчет того, что я попал в рассадник старорежимности. За грубо сколоченными деревянными столами, как говорят в армии, прием пищи осуществляли вместе и бойцы и командиры. Стоял особый гул, характерный только для армейской столовой, состоящий из звуков жевания, чавканья, стука алюминиевых ложек и негромких голосов. В воздухе чувствовался запах борща, картофельного пюре и еще чего-то такого вкусного, что рот мой сразу наполнился вязкой слюной.
Пока мы со старшим сержантом шли к раздаче, среди сидящих за столами мой наметанный взгляд фронтового корреспондента сразу определил ветеранов. Новичков было много, и это подтверждало слова майора о том, что батальон только формируется. В то же время было заметно, что все новички – это не вчерашние призывники, а умелые бойцы, прошедшие фронт и госпиталя. Судя по соотношению ветеранов и новичков, батальон или совсем недавно был ротой, или же понес в боях потери, выбившие из строя три четверти его состава.
На раздаче старший сержант, еще раз смерив меня взглядом, сказал пожилому раздатчику:
– Новенький, рацион номер пять.
– Сам вижу, что новенький, Сергей Валерьевич, – проворчал раздатчик, накладывая мне обед в алюминиевые миски, расставленные на жестяном подносе. Я подумал, что таким количеством еды до отвала можно накормить троих изголодавшихся фронтовиков. Насколько столовая была неказиста внешне, настолько же роскошен в полуголодной воюющей стране был тот самый «рацион номер пять». Лишь потом, вдоволь хлебнув тренировок от «сэнсея Сережи», я понял, что без столь обильного питания бойцы и командиры просто протянули бы ноги, а не превратились в идеальные живые машины войны.
Старший сержант взял свою порцию, которая была еще даже поболее моей, потом проводил меня за стол, отведенный для управления батальона. Там я познакомился со своими новыми сослуживцами: начальником штаба капитаном ОСНАЗ Петром Борисовым и замполитом батальона политруком Семиным. Чуть позже к нам присоединился и майор Бесоев. Как я понял из разговоров, с капитаном Борисовым майор воюет вместе с Евпаторийского десанта, а политрук Семин, хоть тоже бывалый волк, подобно мне присоединился к батальону совсем недавно.
После обеда чудеса продолжились. Старший сержант Черданцев отвел меня к старшине, который выдал мне кучу разного необычного для фронтовика инвентаря, начиная от специального «осназовского» пистолета-пулемета ППШ-42 с пистолетной рукоятью и специальной ручкой для удержания под цевьем. Как сказал мне старший сержант: «Пистолет в нашем деле – это только чтоб застрелиться, а для серьезных дел нужен автомат, или такая вот швейная машинка, перешитая на парабеллумовский калибр 9-мм».
Дальше были десяток плоских двойных магазинов, под эти самые патроны, и специальный жилет-разгрузка для их ношения. Причем жилет был хитрый: с одной стороны серо-белый, под зимний камуфляж, а с другой стороны – цвета хаки с желтым. Карманы и застежки тоже были выполнены так, что жилет можно было носить на обе стороны. Таким же продуманным было и все прочее обмундирование, большую часть которого пришлось сложить в высокий рейдовый рюкзак, в котором основной вес из-за специальной конструкции с рамой приходился на бедра, а не на плечи.
Переложив свои вещи из «сидора» в специальный карман рюкзака, я вышел от старшины нагруженный, как ишак, и направился к месту своего расположения. Но не успел я пихнуть рюкзак под койку и облегченно вздохнуть, как вдруг из штаба прибежал посыльный и сказал, что «старшего лейтенанта Вершигору вызывает гвардии майор Бесоев». Пришлось идти.
С сомнением оглядев мою заново обмундированную личность, майор довольно жестко проэкзаменовал меня по поводу того, что я сегодня увидел в батальоне и что понял. Когда я рассказал ему обо всем, что видел, он улыбнулся и произнес загадочно:
– Думаю, товарищ старший лейтенант, что вы действительно подходите для той должности, на которую я вас определил. Товарищи не ошиблись. Хотя, вполне возможно, от судьбы не уйдешь, и ваше место – быть с совсем другими людьми. Но будем посмотреть. В любом случае, тому, чему вы научитесь здесь, вас не научат больше нигде, и это может потом очень вам пригодиться.
Гвардии майор ОСНАЗ Бесоев Николай Арсеньевич
Формирования батальона можно считать законченным. Времени на завершение обучения и боевое слаживание остается мало. Выручает лишь то, что все наши бойцы – люди бывалые и хорошо представляют себе, что надо делать по обе стороны от мушки. Из роты в батальон разворачиваемся не только мы. Вся наша бригада переформировывается в механизированный корпус ОСНАЗ нового типа. Ставкой Верховного Главнокомандования перед нами поставлена задача – обеспечить успех действий нашего корпуса, а по сути, и всего Брянского фронта. Задача непростая, в принципе не имеющая тривиальных решений.
Я отдернул занавеску, прикрывающую висящую на стене карту с обозначением линии фронта и известным нам расположением сил противоборствующих сторон. Локальная Орловско-Брянская наступательная операция по общему замыслу нашего командования должна была выбить противника из ритма подготовки к стратегическому летнему наступлению на южном направлении и заставить его распылить свои резервы. Также при планировании этой операции Верховным были поставлены два непременных условия.
Первое – операция должна быть успешной. Орел и Брянск необходимо освободить, а общее стратегическое положение советских войск на южном фасе Центрального направления улучшено. В результате этой операции необходимо создать предпосылки для дальнейшего продвижения в направлении Гомеля для рассечения немецких групп армий «Юг» и «Центр» на две отдельные группировки.
Второе – проведение этой операции не должно повлечь за собой неоправданных потерь, как только что безуспешно завершившаяся Болховская наступательная операция, проводившаяся силами только что переброшенной на фронт 61-й армии Западного фронта, действующей в рамках единого замысла вместе с 3-й армией Брянского фронта. Как и в нашей истории, после двух месяцев безуспешных атак пехотой и легкими танками на заранее подготовленную оборону противника, обе армии оказались обескровленными, потеряв почти все танки, и 21 тысячу человек убитыми и 47 тысяч ранеными.
Задача, поставленная перед корпусом, как я уже говорил, не имела простых решений. Находившаяся перед нами немецкая оборона была развитой и устоявшейся, и взломать ее в лоб без массированного применения крупнокалиберной артиллерии было невозможно. Массированного – в смысле того самого «жуковского» – «200 орудий на километр фронта». Причем не каких-нибудь трехдюймовок, а 122-мм М-30 и 152-мм МЛ-20, вкупе с гвардейскими реактивными минометами РС-13.
По самым скромным прикидкам, для двух прорывов, каждый в полосе не менее десяти километров, потребуется около четырех тысяч орудий и тысячи полторы гвардейских минометов. На данный момент, после потерь лета 1941 года, такая концентрация крупнокалиберной артиллерии в одном месте была нереальной. В случае же, если такое количество артиллерийских и реактивных полков РВГК все же удастся сосредоточить на указанных направлениях, немецкая авиаразведка, скорее всего, установит нашу артгруппировку, после чего Гальдеру и его помощникам в ОКХ сразу станет ясен замысел нашей операции. А это нежелательно.
Наученные опытом наших зимних операций против группы армий «Север», немцы стали особо старательно укреплять свои позиции в полосе, прилежащей к железнодорожным магистралям. Крупнокалиберные железнодорожные транспортеры и поезда, составленные из платформ с установленными на них направляющими для запуска РС-13, произвели на немцев неизгладимое впечатление. Теперь повторить наши псковские подвиги вряд ли удастся. В таких условиях прорыв в полосе железной дороги возможен лишь в том случае, когда там будут смешаны с землей артиллерией все вражеские укрепления, или залиты сплошь напалмом, как это было при авианалете на Невель.
Все эти соображения я высказал вчера, когда, оставив батальон на Петю Борисова, на одну ночь слетал в Москву, для того чтобы доложить результаты рекогносцировки на Брянском фронте Верховному. Кроме него на Ближней даче присутствовали Берия и Василевский.
Наш командир в это время буквально разрывался между Челябинском, где шло налаживание производства танков Т-42 и тяжелых 152-мм САУ на их шасси, Сталинградом, где делали БМП-37, 122-мм САУ, а также 23-мм ЗСУ, и Горьким – в наше время Нижним Новгородом, – где для корпуса должны были срочно изготовить партию полноприводных ЗИС-5МА, с изменениями в конструкции, навеянными автотехникой из будущего. Бережного замещал начальник штаба, ранее бригады, а теперь корпуса, полковник Ильин, который вошел к Сталину полковником, а вышел генерал-майором. Кстати, всем нам Указом Президиума Верховного Совета были присвоены очередные воинские звания. Я стал майором, Ильин – генерал-майором, а Бережной – генерал-лейтенантом.
Но вернемся к совещанию на Ближней даче. Выслушав, мои соображения, Верховный немного помолчал, а потом спросил:
– Товарищ Бесоев, вы что, считаете, что в настоящий момент нецелесообразно проведение Орловско-Брянской наступательной операции?
– Никак нет, товарищ Сталин, – ответил я, – операция эта целесообразна и необходима. Цель поставлена правильно, а вот средства могут быть использованы неверно. Можно, конечно, рассчитывать на пробивную мощь мехкорпусов нового типа. Но не дело, если оба корпуса: наш и товарища Катукова, в ходе проведения этой операции будут обескровлены, пусть даже и достигнув локального успеха. Стоит помнить, что наступление на Брянск – это всего лишь увертюра к главным событиям летней кампании 1942 года.
– Согласен с вами в последнем утверждении, – сказал вождь, кивнув головой и положив на зеленое сукно стола незажженную трубку, – это действительно всего лишь увертюра. Скажите, товарищи потомки, в данный момент у вас есть какие-нибудь соображения в применении верных, как говорит товарищ Бесоев, средств, для проведения этой наступательной операции?
– Есть, товарищ Сталин, – почти хором ответили мы.
– Ну-ну, потише, – сказал вождь, шутливо тряся головой, словно ему в ухо попала вода, – совсем оглушили. Давайте по порядку. Начнем с младшего по званию. Говорите, товарищ, Бесоев, а мы с товарищами Берия и Василевским вас послушаем.
Честь, как говорится, была высока, а ответственность – велика. Но уж если в присутствии «Самого» раскрыл рот и сказал, что знаешь – как и что надо делать, то будь любезен – держи ответ за свои слова.
– Товарищ Сталин, – сказал я, немного волнуясь, – задача не имеет решения, если планировать только фронтальное наступление. Немцы сильно укрепили свои позиции, замаскировались, пристреляли передний край и густо его заминировали. Взять их без пробития бреши в их обороне с помощью мощного артиллерийского тарана у нас вряд ли получится. Тем более что нужное количество снарядов крупного калибра для нашей артиллерийской группировки мы не сумеем обеспечить. Не пятнадцатый год, конечно, с его «снарядным голодом», но все же.
Но у линии фронта, прошу прощения за тавтологию, две стороны. И на той стороне тоже есть наши люди. Я имею в виду партизан, как местных, орловско-брянских, так и рейдирующие соединения Ковпака, Сабурова, Федорова. Сейчас это два-три десятка тысяч человек, уже имеющих опыт войны в тылу врага и достаточно мотивированных для того, чтобы рисковать жизнью. Если их немного обучить, экипировать по-осназовски, вооружить новыми образцами средств связи, экипировки и вооружения, типа наших штурмовых автоматов под немецкий патрон, и чем-нибудь вроде РПГ и РПО, то эти отряды превратятся в реальную боевую силу, причем там, где противник будет наиболее уязвим.
Кроме того, надо будет учесть и панику, которая охватит немецкое начальство при мысли о том, что к ним в тыл незаметно проникла целая армия советских осназовцев. Это, естественно, не отменяет ни серьезную подготовку к наступлению с нашей стороны линии фронта, концентрацию артиллерии, танков и пехоты, ни действий по массовой дезинформации противника. Например, имитации подготовки нашего наступления на харьковском направлении. Также, товарищ Сталин, было бы неплохо до предела затруднить работу немецкой разведывательной авиации, давая противнику увидеть лишь то, что мы сами захотим им показать.
– Очень хорошо! – кивнул Верховный. – Я считаю, что идея товарища Бесоева превратить советских партизан в передовой отряд Рабоче-крестьянской Красной армии, в принципе, верная и политически выдержанная.
Теперь заслушаем товарища Берия о наших поставках партизанам новых видов вооружения и экипировки. К мысли о стратегической дезинформации противника и противодействии его разведывательной авиации мы еще вернемся. Мы помним, какую пользу это принесло нам во время проведения минувшей зимней кампании. Мы вас слушаем, товарищ Берия.
«Лучший менеджер всех времен и народов», на которого, как мы помним, и была возложена вся деятельность по изучению и освоению наших достижений, раскрыл большую красную папку.
– Товарищ Сталин, – сказал он, – мы вполне можем вне очереди обеспечить партизанские отряды так называемой осназовской экипировкой. Нет проблем и со штурмовой версией автомата ППШ, переделанного под парабеллумовский патрон. В штурмовых батальонах, куда кроме ОСНАЗа направляются такие автоматы, это оружие очень хвалят за удобство и надежность. Что касается совсем новых образцов, то прошел испытание и запущен в малую серию так называемый клон гранатомета РПГ-7Б. Мы сразу подумали, что не стоит замыкаться только на задачах ПТО, и дали задание на проектирование четырех типов надкалиберных гранат: кумулятивной, объемно-детонирующей, осколочно– фугасной и зажигательной с напалмом. С кумулятивными и объемно-детонирующими гранатами у наших инженеров пока плохо идут дела, а вот осколочно-фугасные и зажигательные гранаты мы уже производим.
По новым средствам связи пока ничего утешительного нет. Инженеры решают задачу получения кремния требуемой чистоты в промышленных объемах. Пока мы можем обеспечить партизан опытной партией более легких и компактных раций «Север-2М», созданных с использованием модульного принципа, печатных плат и пальчиковых ламп. На этом, товарищ Сталин, у меня все.
– Товарищ Берия, – сказал Верховный, – я попрошу вас завтра представить мне справку, чего и сколько вы сможете поставить партизанам к первому, на худой конец, к пятнадцатому мая. Усиление партизанских соединений и взаимодействие их с мехкорпусами ОСНАЗа поможет нам решить поставленную задачу. Товарищ Василевский, у вас есть возражения?
– Никак нет, – ответил Александр Михайлович, – такой ход может оказаться весьма неожиданным для противника. Что же касается вопросов стратегической дезинформации, то мы сейчас пытаемся определить – на какой участок нашего фронта будет нацелена главная наступательная операция противника в будущей летней кампании. В ТОТ раз, после нашего неудачного наступления на Харьков, это был Юго-Западный фронт, на участке между Харьковом и Курском. Но сейчас, скорее всего, удары могут быть нанесены в стык между Юго-Западным и Южным фронтом в районе Днепропетровска.
Если мы обозначим наши ложные группировки в районе Лозовой и Белгорода, нацеленные на окружение Шестой армии и освобождение Харькова, причем сделаем так, чтобы Брянское направление показалось противнику второстепенным, то думаю, что немцы на это клюнут. Товарищ Сталин, чуть позже я вам представлю план, в котором стратегическая дезинформация противника в ходе Орловско-Брянской наступательной операции будет включена составной частью – как один из этапов плана отражения летнего генерального наступления Германии на южном направлении.
Так же какое-то время противника можно будет вводить в заблуждение, имитируя присутствие обеих механизированных бригад ОСНАЗа на Прибалтийском фронте в районе Риги, то есть на максимальном удалении от места будущих событий. Пусть пугаются, стягивают туда резервы и строят эшелонированную оборону. Человеческие и материальные ресурсы у Германии тоже не бесконечны.
– Хорошо, товарищ Василевский, – сказал Сталин, – мы понимаем, что до того, как будут получены данные о передислокации вражеских резервов, вы ничего не сможете сказать точно. По поводу возможных вариантов проведения Орловско-Брянской наступательной операции хотелось бы выслушать мнение товарища Ильина.
Генерал-майор Ильин кивнул:
– Я, в принципе, согласен с тем, что сказал майор Бесоев. Дезорганизация вражеского тыла – дело нужное и важное, так же как и кампания по дезинформации противника. Только хотел бы обратить внимание на еще два фактора.
Это взаимодействие наземных войск и авиации – в РККА оно хромает, если не сказать больше. Так как немцы будут пытаться парировать наши удары действиями люфтваффе, нам в первую очередь необходимо сразу найти адекватный ответ. Например, в виде смешанного авиакорпуса, подчиненного командованию фронта и работающего в интересах наступающих частей. И еще. Для управления действиями авиации необходимо иметь несколько радаров для непрерывного обзора воздушного пространства над фронтом и ближними тылами, и пункты наведения непосредственно в войсках. Необходимы также: истребительная авиадивизия, один или два полка ПВО, для противодействия вражеской авиации над полем боя и в ближнем тылу, один или два полка истребителей сопровождения, специальная эскадрилья свободных охотников. Для поддержки действий наземных войск в состав корпуса должны входить дивизия штурмовиков и дивизия пикирующих бомбардировщиков. Для воздействия на противника ночью можно привлечь один или два легкобомбардировочных ночных полка на У-2. Но самое главное – все это должно быть нацелено на проведение основной операции и не отвлекаться на решение второстепенных задач. Главным для командующего ВВС будет не дать раздергать корпус на эскадрильи или звенья. Успех в войне в воздухе заключается в массированном использовании авиации. Немцы это знают и умеют. Нам у них этому надо учиться.
– Ваш замысел понятен, – сказал Верховный, – артиллеристы, танкисты и пехота ударят врага с фронта, партизаны – с тыла, а сверху их будет прикрывать авиакорпус ОСНАЗа… Очень хорошо. Теперь, товарищ Ильин, я скажу вам, какой решающий фактор успеха операции вы хотели назвать во вторую очередь. Только мы поставили бы его на первое место. Вы хотели сказать, что товарищ Черевиченко, только что проваливший Болховскую наступательную операцию, как полководец совершенно неадекватен поставленной задаче. Ведь так?
– Так точно, товарищ Сталин, – ответил генерал-майор Ильин, – именно такое мнение о товарище Черевиченко и его способностях как военачальника у меня сложилось после изучения его приказов, отданных во время проведения Болховской операции. И в нашем прошлом после своего отстранения от командования фронтом он уже никогда не назначался на командные посты фронтового уровня.
– Значит, мы друг друга правильно поняли, товарищ Ильин, – с едва заметной усмешкой сказал Сталин, – мы в ближайшее время решим, кто именно будет руководить наступательной операцией. На этом, товарищи, всё, можете быть свободными. За исключением товарища Берия, которого я попрошу остаться…
После этого разговора сегодня утром я прилетел из Москвы, а в обед в нашу часть прибывает Петр Вершигора, который в нашей истории стал легендарным партизанским командиром. Случайных совпадений в подобных делах не бывает – уж поверьте профессиональному разведчику-диверсанту. Или ждет нас грандиозный успех и победа, или не менее грандиозный провал – это и к гадалке не ходи. И старший лейтенант Петр Петрович Вершигора будет играть в этом деле далеко не последнюю роль.
Генерал-лейтенант ОСНАЗ Бережной Вячеслав Николаевич
Затянутое дымами заводов весеннее небо Челябинска было мутно-серым, и лишь кое-где сквозь клубы дыма проглядывала ослепительная апрельская голубизна. Здесь, на заводе, где производилась бронетехника для Красной армии, сейчас формировались тяжелая самоходная бригада, танковая бригада, а также танковые батальоны механизированных бригад, нашего 1-го Гвардейского механизированного корпуса ОСНАЗ РВГК. Ведь в ТОТ раз советское командование замахнулось к лету 1942 года создать сразу пять танковых армий. Но немцы опять упредили в развертывании, и пришлось советским танкистам бить наступающего врага растопыренными пальцами. Вот поэтому сейчас, после окончательного обсуждения со Сталиным вопроса формирования бронечастей, было принято решение для начала сформировать один, но полностью укомплектованный мехкорпус ОСНАЗ нового типа. Потом, применив его в Орловско-Брянской операции, упредить немцев в развертывании, за счет чего оттянуть начало их летнего генерального наступления. А полученный выигрыш во времени использовать для комплектования еще одного-двух таких же мехкорпусов.
Полная готовность нашего корпуса – 1 мая 1942 года. Сосредоточение на исходных рубежах операции или, в случае ее переноса в запасном районе – 15 мая. Ресурс ходовой части танков Т-42 и построенных на их шасси самоходных пушек-гаубиц МЛ-20, закаленной токами высокой частоты по методу профессора Шашмурина, превышал тысячу километров. Так что марш из запасного района на исходные позиции сам по себе не должен привести к серьезным поломкам и выходу из строя матчасти.
Первой была погружена в эшелоны и отправлена в путь тяжелая самоходная артиллерийская бригада под командованием теперь уже генерал-майора ОСНАЗ Искалиева Исы Шамильевича. Первый дивизион состоял из тяжелых самоходных гаубиц МСТА-С. Четыре других были укомплектованы СУ-152 (МЛ-20), которые ничуть не напоминали своих «тезок» из нашего прошлого, а скорее были похожи на более грубую версию самоходок 70-х годов 2С3, от которой они отличалась лишь отсутствием кругового вращения башен. На СУ-152 башню можно было повернуть только на сорок пять градусов в обе стороны от оси машины. Зато были полностью сохранены углы вертикального наведения пушки-гаубицы в ее буксируемом варианте, и это, по сравнению с тем, что было в нашем прошлом, стало настоящим прорывом.
Как я понял, схема «мехвод и двигатель продольно спереди – боевое отделение сзади» станет теперь стандартом для САУ всех классов и калибров. Скажу по секрету, местные товарищи для нужд береговой обороны по своей инициативе начали проектировать СУ-130 на базе морской пушки Б-13, по сути, позаимствовав схему у шашмуринской СУ-152. Ну, и флаг им в руки, надеюсь, что адмирал Ларионов рассказал товарищу Кузнецову про комплекс «Берег».
Следующей после самоходчиков должна была быть укомплектована танковая бригада под командованием полковника Николая Владимировича Деревянко. Все сто двадцать Т-42 для нее уже сошли с конвейера. Сейчас последние из них проходят обкатку на заводском танкодроме. День и ночь над полигоном стоит рев и грохот. Танкисты гоняют танки, а полковник Деревянко гоняет танкистов. Обкатывается не только техника, но и люди. Новичков почти три четверти от списочного состава. А ведь завтра нам с ними идти в бой. Хорошо хоть, что народ бывалый и жаждет поквитаться с героями панцерваффе за горячее лето 1941 года. Таких только надо притереть по месту, и дело пойдет.
Десяток танков после обкатки вернули в цеха, на доработку, за что все начальники получили клизму со скипидаром пополам с патефонными иголками. График комплектования нашего корпуса лежит на столе у Верховного, которому мы подчиняемся напрямую, а результат докладывают ему ежедневно. И качество при этом требуют не менее количества. Советская система, так сказать, в действии.
На очереди у завода сейчас танки для только что укомплектованных личным составом танковых батальонов мехбригад. Самое время для карьерного роста – ротные выходят в комбаты не потому, что тех убили, а потому, что сама рота развертывается в батальон. Четыре танковых роты по примеру наших развернуть в восемь батальонов. Но мы с этим справились, конечно, с помощью управления кадров ГАБТУ РККА. Четыре роты, прошедшие в составе бригады на Т-34 и КВ-1 от Перекопа до Риги, были пополнены личным составом и отправлены на формирование четырех танковых батальонов танковой бригады. Еще четыре танковых батальона, которые должны были войти в состав мехбригад, укомплектованы личным составом с нуля.
Я лично беседовал с новичками. Все командиры, наводчики и мехводы, поступившие для прохождения службы в мехбригаде ОСНАЗ, имеют боевой опыт, награды и ранения. Каждый из них хотя бы раз горел в танке. И каждый из них, после Т-26, «бэтэшек», первых Т-34 и даже КВ – все они буквально влюбились в Т-42, который казался им несокрушимым и абсолютно надежным.
Роту на Т-72 из нашего времени я оставил в своем личном резерве. Исходный БК к ним, взятый из XXI века, у нас был уже на исходе. А местную версию оперенных снарядов с отделяющимся поддоном вручную собирают своими хрупкими пальчиками девочки-фэзэушницы четырнадцати-пятнадцати лет от роду. И работают они сменами по двенадцать часов в сутки.
Были мы с ребятами-танкистами на том заводе, так сказать, с экскурсией. За каждый собранный снаряд этим девочкам огромное спасибо, и расходовать эти боеприпасы на банальные «тройки» и «четверки» – это преступление. Для техники из нашего времени ставятся теперь задачи только особой сложности и важности.
Из четырех мехбригад в Сталинграде полностью укомплектованы две. Там у нас сидит товарищ Брежнев. Все-таки он недурной организатор и толкач – не зря же он стал потом генеральным секретарем, и именно при нем в домаразменные времена СССР достиг пика своего могущества.
Мехбригада полковника ОСНАЗ Сергея Рагуленко погружена в эшелоны и движется… В общем, куда она на самом деле движется, знают только Верховный и начальник Генерального штаба Василевский, которому я как-то объяснил принцип игры в наперстки. В одну, а может даже и не одну, сторону везут затянутые брезентом деревянные макеты и «левых» бойцов, изображающих экипажи и мотопехоту. По прибытию на место макеты разберут, а сопровождавшие их бойцы обернутся маршевыми стрелковыми ротами, направленными на пополнение местных частей. Призрак мехбригады ОСНАЗ растает в воздухе. В другую сторону, с техникой, погруженной в закрытые вагоны, едет настоящая бригада, временно поменявшая осназовский прикид на красноармейские гимнастерки и телогрейки. Скрытность паче гордости. Точно таким же порядком отсюда, из Челябинска, убыли и артиллеристы.
Если у Абвера есть агенты среди советских железнодорожников – а они наверняка есть, – то после получения всех агентурных данных и попытки их анализа от зрелища кружащих по карте наперстков у адмирала Канариса должна крыша поехать. И воздушная разведка ему ничем не поможет. Она увидит только то, что мы захотим ей показать. Потом, конечно, адмирал получит сполна на очередном «правеже» у фюрера. Но это уже не наши проблемы.
Следующая по порядку формирования механизированная бригада полковника Василия Владимировича Франка заканчивает на сталинградских полигонах обкатку техники и готовится к погрузке в эшелоны. Из Горького в районы сосредоточения готовятся к выдвижению дивизионы самоходных 120-мм минометов и легкие противотанковые 57-мм САУ на шасси танка Т-70. Единственно, что задерживается, так это комплектование тяжелой самоходной противотанковой бригады, оснащенной 100-мм самоходками ПТО. Орудия Д-10 C только-только начали выпускать. Но до появления местных аналогов «тигров» и «фердинандов» наличие тяжелого ПТО является некритичным.
После нашего корпуса технику на заводах Челябинска, Горького и Сталинграда должен будет получать мехкорпус Катукова. За ним последуют мехкорпуса Лелюшенко и Рыбалко. Согласно принятому Ставкой решению, только закончив комплектование мехкорпуса ОСНАЗ, промышленность сможет переходить к производству техники для следующего по очереди соединения.
В любом случае основные события этого лета начнутся очень скоро и приведут либо к перелому хребта фашистской Германии, либо к нашему поражению, и еще одному году тяжелейшей войны. В тот раз именно 12 мая началось злосчастное Харьковское наступление, плохо подготовленное, скверно организованное и скоординированное. В результате его провала вермахт сумел окружить Изюм-Барвенковский выступ вместе с наступающими частями.
Полностью были уничтожены 6-я, 9-я, 57-я армии и армейская группа генерала Бобкина. Южный и Юго-Западный фронт оказались ослабленными, в результате чего немецкое командование смогло упредить развертывание советских резервов и разгромить эти фронты.
Орловско-Брянская операция ни в коем случае не должна повторить тот печальный сценарий. Потому-то столько внимания уделяется действиям нашей разведки, а также сохранению тайны и дезинформации противника. Все же мы можем, когда захотим. И возьмемся за дело всерьез, а не тяп-ляп. Но я верю, что все будет хорошо. Наше дело правое, а, значит, победа будет за нами!
Бывший и. о. верховного правителя России, бывший Главнокомандующий ВСЮР генерал-лейтенант Деникин Антон Иванович
Когда господин Верещагин сказал мне, что Сталин обязательно пойдет мне навстречу, я даже не ожидал, что эти слова сбудутся буквально. Его секретарь открыл передо мной массивные двери известного всем кремлевского кабинета, и я увидел того самого «дядюшку Джо», который для одних был идолом и иконой, а другие считали его исчадием ада. Точно так же раскололась и русская эмиграция. Одни наши соотечественники по призыву советского вождя вернулись в Россию, чтобы воевать с общим врагом, другие же пошли служить к Гитлеру в СС и вспомогательные части, как, например, генерал Краснов со своими холуями. Я же придерживался средней позиции, не считая Сталина ни ангелом, ни чертом, а лишь одаренным от природы политиком, который делал свое дело так, как он это понимал и считал нужным.
Если бы у меня была такая возможность, то я бы всеми силами постарался уклониться от этой встречи, и из оккупированной немцами Франции поехал бы не в Советскую Россию, а, скажем, в Соединенные Штаты. Но визит лейтенанта Федорцова спутал мне все карты. Я увидел в нем посланца моей израненной Родины, которая зовет меня выбрать – с кем я в этой смертельной схватке с врагом, грозящим моей Родине полным уничтожением. Кроме того, мне тогда не хотелось угодить в немецкий концлагерь. А зрелище гестаповского офицера, упакованного в простыни и напоминающего египетскую мумию, вывело меня из равновесия своим сюрреализмом. Наверное, так и нас с Ксенией и Мариной так же они могли похитить и даже убить. Но вместо этого наши незваные гости просто попросили пройти вместе с ними, оставляя решение за нами.
По пути из Бискайского залива в порт Мурманск я много читал, добирая прочитанную информацию познавательными беседами с потомками. Их ясный и незамутненный взгляд на жизнь заставил меня еще раз задуматься над тем – против кого или против чего мы воевали в Гражданскую. По обе стороны фронта были как и истинные патриоты России, так и те, кто был готов распродать ее первому желающему оптом и в розницу.
Не знаю, могло ли быть тогда все по-иному, но итог той бессмысленной войны был катастрофичен. После победы красных Россия оказалась ослабленной, и власть в ней захватили люди, которых даже большевики теперь считают мерзавцами и подонками. Человек, который стоит сейчас передо мной, принял у умирающего Ленина разрушенную и истощенную страну, и за двадцать лет неустанных трудов и забот превратил ее в державу, способную один на один выстоять под ударом объединенных сил всей Европы. Независимо от политической окраски его поступков, это деяние достойно таких титанов, как Петр Великий.
– Здравствуйте, Антон Иванович, – нарушил, наконец, молчание мой визави, делая приглашающий жест рукой, – пусть мы с вами не так давно были врагами, но сейчас, надеюсь, что это уже не так. Поэтому чувствуйте себя в СССР не пленником, но желанным гостем.
– Здравствуйте, Иосиф Виссарионович, – в тон хозяину ответил я, – надеюсь, что в этот тяжелейший для нашей Родины момент, мы, наконец, забудем все то, что нас разделяет.
– Гражданскую войну пора заканчивать, – вдруг совершенно серьезно сказал Сталин, – конечно, этому мешают те из ваших друзей-эмигрантов, кто вместе с Гитлером отправился в поход на СССР, а также те из наших сограждан, кто изменил Советскому Союзу и пошел в услужение к фашистам. Но я думаю, что эта проблема в ходе войны решится естественным путем. Вы уж извините, но миндальничать с изменниками и теми, кто снова поднял на нас оружие, мы не будем. Кто с мечом к нам пришел, от меча и погибнет.
– Я вас прекрасно понимаю, – так же серьезно ответил я, – и тоже полагаю, что пора зарыть топор войны. Те же из эмигрантов, кто вместе с немцами воюет против русских, не вызывают у меня ничего, кроме омерзения. Пусть раньше даже они и были моими однополчанами. Господин Верховный Главнокомандующий, прошу принять мое прошение о зачислении в Красную армию добровольцем и о направлении меня на фронт в любом чине, включая рядового солдата.
– Я рад, Антон Иванович, что мы с вами хорошо поняли друг друга, – кивнул Сталин, прищурив в усмешке свои тигриные глаза, – Пожелание мы ваше учтем, но полагаю, что звание русского солдата хотя и почетно, но будет для вас несколько мелковато…
Сказав это, Сталин замолчал, лишь размеренно прохаживаясь передо мной по кабинету, потом неожиданно повернулся ко мне.
– Готовы ли вы принести присягу Советской России? – спросил он. – Подумайте как следует, Антон Иванович. Помните, что время анархии в Красной армии давно уже кончилось, и теперь все ее бойцы и командиры подчиняются железной дисциплине. И в военное время за невыполнение приказов командование и измену Родине может быть только одно наказание… И вы знаете – какое.
Сказав это, Сталин внимательно посмотрел на меня и добавил:
– Антон Иванович, если вы чувствуете, что не сможете служить и подчиняться новой власти, то вас здесь никто не держит. Вам будет обеспечено место на первом же пароходе, следующем с обратным конвоем из Мурманска в Соединенные Штаты Америки…
От последних слов Сталина я немного вспылил.
– Господин Верховный Главнокомандующий! – воскликнул я. – Я старый солдат, который не раз смотрел в лицо смерти. За моей спиной три войны, и я прекрасно знаю, что такое приказ и воинская дисциплина! Если я даю слово, то я его держу! Я не генерал Краснов, для которого честное слово – пустяк!
– Успокойтесь, Антон Иванович, – сказал Сталин, подходя ко мне и примирительно взяв меня за рукав кителя. – Я хорошо знаю вашу биографию и уверен, что даже при нелюбви к нашей власти вы не измените данному вами слову и не пойдете в услужение к тем, кто заливает кровью русских людей нашу землю. Что же касается вашего использования в качестве рядового, то это, конечно, несерьезно. Мы не разбрасываемся генерал-лейтенантами. А если и разбрасываемся, то сие означает, что это не генерал, а лишь поручик, случайно оказавшийся в генеральском мундире. Вы меня поняли?
– Мне понятна ваша мысль, – ответил я, – такие престарелые поручики в генеральских мундирах – неотъемлемая часть любой армии мирного времени во всех странах и во все времена.
– Даже так?! – усмехнулся Сталин. – Я запомню ваши слова. Но ведь вы сами были, как говорят историки, одним из самых успешных русских генералов прошлой войны. И не ваша в том вина, что все ваши победы не привели к победе всей русской армии.
Я отметил про себя, что советский вождь употребил выражение «русских генералов», вместо привычного для себя «царских» или «белых», и счел это хорошим знаком. Кроме того, приятно же, черт возьми, когда твой бывший противник оценивает твои достоинства.
– Благодарю за комплимент, – ответил я Сталину, – но должен заметить, что сейчас подробности Перемышльской операции, Брусиловского прорыва или взятия Луцка не вызывают практического интереса, ибо сейчас другие времена, в ход идет другое вооружение, используется другая тактика. Тот, кто вздумает сейчас воевать, как в ту войну, будет разбит противником. Примером тому может быть поражение Франции в сороковом году, когда ее не спасла тактика времен маршала Фоша.
– И это тоже верно, – ответил мне советский вождь, прохаживаясь по кабинету. – Скажите, Антон Иванович, в прошлую войну вы начинали свою службу на фронте командиром стрелковой бригады?
– Так точно, господин Верховный Главнокомандующий, – ответил я, – вступил в командование 4-й стрелковой бригадой 3 сентября 1914 года и командовал ею же, позже развернутой в дивизию в течение двух лет, вплоть до момента назначения на должность командующего 8-м армейским корпусом.
– Отлично, – кивнул Сталин, – есть у нас в Севастополе тяжелая штурмовая бригада, составленная, кстати, из ваших коллег-эмигрантов, применение которой в боях на территории СССР было признано нецелесообразным по политическим соображениям. Бригада обучена, оснащена и экипирована по нашим стандартам. Сейчас, в связи с задержкой в ее боевом применении и появлением у нас новых образцов техники, происходит ее ускоренная механизация. Мы хотим назначить вас командиром этой бригады. Возьметесь?
– Так точно, господин Верховный Главнокомандующий, – ответил я и тут же поинтересовался: – А как же быть с обязательными в вашей армии комиссарами? Боюсь, что я не уживусь с этими людьми.
– За это не беспокойтесь, – кивнул мне Сталин, – комиссаром, или, как у нас сейчас говорят, замполитом бригады, будет назначен Александр Васильевич Тамбовцев, который до сего момента отвечал за ее комплектование и обучение. Если ваше согласие окончательно и бесповоротно, то я сейчас же распоряжусь, чтобы вам оформили все документы и как можно скорее, вместе с семьей, доставили в Крым. Все прочее вам разъяснят на месте.
По этим словам я понял, что аудиенция закончена, козырнул и сказал:
– Разрешите идти?
После утвердительного кивка я вышел из кабинета советского вождя. Впереди меня ждала еще одна, уже четвертая по счету, новая война.
Присутствуют:
рейхсканцлер Адольф Гитлер;
рейхсмаршал Герман Геринг;
главнокомандующий кригсмарине гросс-адмирал Эрих Редер;
командующий подводным флотом контр-адмирал Карл Дениц;
гауптштурмфюрер Отто Скорцени.
– Мой фюрер, – торжественно, словно метрдотель, объявляющий о подаче фирменного блюда, возвестил Геринг, чья необъятная туша была увешана орденами, как рождественская елка игрушками, – люфтваффе готово к проведению операции Morgendammerung – «Утренняя заря», по высадке десанта на Фарерские острова. На аэродромах в районе Бергена сосредоточены две полностью укомплектованные бомбардировочные эскадры дальних бомбардировщиков Hе-111H5, одна эскадра пикирующих бомбардировщиков Ju-87D и одна истребительная эскадра, укомплектованная новейшими истребителями Fw-190А3. Так как незаконченный аэродром, который англичане строят на острове Воар, имеет еще недостаточную по размерам взлетно-посадочной полосу – чуть больше полукилометра, – прямо на Фарерских островах пока смогут базироваться только пикирующие бомбардировщики и истребители. Но мы там быстро приведем все в порядок. Для высадки воздушного десанта посадочным способом нами уже приготовлены тридцать шесть самых больших в мире планеров Ме-321 и двенадцать самолетов-буксировщиков Не-111Z1 Zwilling…
– Постойте, постойте, Геринг, – оживился Гитлер, которого просто обуревала страсть ко всему гигантскому. – Не-111Z1 это, кажется, большой такой буксировщик для планеров, изготовленный из двух бомбардировщиков Не-111, соединенных общим крылом?
– Да, мой фюрер! – ответил Геринг. – К сожалению, таких самолетов у нас всего дюжина, и нам придется использовать их в три захода. В первой волне они перебросят к цели на дюжине планеров тысячу триста десантников и два танка Pz.II, во второй и третьей волнах, с интервалом в шесть часов, на острова будет доставлено все необходимое для организации обороны островов в течение первых двух суток, пока к нам на выручку не подойдет флот.
Рейхсмаршал немного соврал – дело в том, что максимальная взлетная масса американского четырехмоторного бомбардировщика Б-17 была на тонну больше, чем у сдвоенного «Хейнкеля», а заканчивающий испытания Б-29 и вовсе был вдвое тяжелее немецкого летающего уродца. И эта, можно сказать, деталь делает понятной взаимоотношения внутри верхушки рейха. Вот и сейчас Геринг выставил на передний план люфтваффе и, походя, швырнул горсть дерьма в адмирала Редера. Причем сделал он это чисто рефлекторно, ибо в их среде так было принято. Интриговали нацистские бонзы много, со вкусом и большим мастерством.
Гитлер проглотил наживку вместе с крючком и бросил косой взгляд на командующего немецким надводным флотом: – Скажите, Эрих, почему бы вам не провести свою операцию одновременно с высадкой десанта с воздуха?
– Мой фюрер, – был вынужден объяснять Редер, – германский флот недавно понес очень большие потери. Но, в отличие от люфтваффе, его невозможно пополнить за месяц или за два. Кроме того, выход больших кораблей из своих баз немедленно будет обнаружен английской разведкой. Не забывайте, что самолет летит к цели два часа, а кораблю, даже самому быстроходному, для того чтобы из Бергена дойти до Торсхавна, нужны почти сутки.
– Не оправдывайтесь, Эрих, – махнул рукой Гитлер, – Германия построила вам мощный флот, снабдила его умелыми и храбрыми моряками, а вы растратили его по пустякам. Где наши линкоры, где «Бисмарк» и «Тирпиц», где «Шарнгорст» и «Гнейзенау»? Похоже, что отдых в «отеле Моабит» не пошел вам на пользу. Скажите спасибо следственной комиссии, которая не нашла вашей вины в гибели «Тирпица». Но если эта череда неудач продолжится, то мы снова можем вернуть вас в ваш «номер», который пока пустует. Только теперь уже навечно. Рейху не нужны неудачники. Вы меня поняли, Эрих?
– Да, мой фюрер, – ответил побледневший Редер, – я вас понял…
– Вот и замечательно, – кивнул Гитлер, – что там у вас сейчас в Бергене, «Хиппер», «Лютцов» и «Адмирал Шеер»?
– Да, мой фюрер, – кивнул Редер.
Гитлер погрозил Редеру пальцем:
– Смотрите, Эрих, это все, что у вас осталось, кроме несчастного «Принца Ойгена», запертого в Бресте. Сразу же – вы слышите, Эрих! – сразу же, как только рейхсмаршал Геринг захватит для вас Фареры, направляйте все три этих крейсера в Атлантику, чтобы они вдоволь побили горшки на англосаксонской кухне. Как только поднимется шум, пусть «Принц Ойген» тоже вылезает из своей брестской берлоги. Он там явно засиделся. К тому же лимонникам будет не до него. Надо поднять как можно больше шума. Англия должна быть поставлена перед фактом, что мы ее переиграли, и пора если не капитулировать, то заключить с Германией сепаратный мир.
Гитлер повернулся к Деницу:
– Вы, Карл, тоже не оставайтесь в стороне. Если близко подходить к русским берегам стало опасно, то возьмите под прицел ту же Исландию, черт ее возьми. Как только ваши лодки смогут базироваться на Фарерских островах, то расстояние, которое им нужно будет проходить до главной арктической американо-большевистской коммуникации, сразу сократится вдвое.
– Мой фюрер, – сказал Дениц, – мои бородатые мальчики не останутся в стороне. Готовы к заброске на подводных лодках группы диверсантов, которые будут помогать ориентировать пилотов наших доблестных люфтваффе, а также окажут помощь десанту в первые, самые тяжелые минуты высадки.
– Это хорошо, Карл, что вы проявляете инициативу, – воскликнул Гитлер, – было бы просто прекрасно, если все так же серьезно относились бы к своим служебным обязанностям. Но этого, как видно, не всем дано. Мы давно заметили, что чем дороже вооружение, тем менее эффективно оно используется.
– Мой фюрер, – сказал Геринг, ловко воспользовавшийся моментом, для того чтобы вставить свои пять копеек, – разрешите представить вам командира передового десантного отряда гауптштурмфюрера СС Отто Скорцени. Он имеет опыт тайных операций, а на Восточном фронте награжден за участие в боевых действиях Железным крестом второго класса. Рейхсфюрер рекомендовал этого человека для того, чтобы на англичанах отработать будущие спецоперации на Восточном фронте. Десант на большегрузных планерах – это целиком и полностью его идея. И я глубоко сожалею, что у нас не хватает самолетов-буксировщиков для того, чтобы перебросить все в один прием.
– Подойдите ко мне, – Гитлер жестом подозвал к себе Скорцени, который стоял по стойке «смирно», держа в левой руке большой чемодан, – покажите-ка, что это вы принесли?
Чуть покраснев, будущий супердиверсант Рейха положил на стол чемодан и отщелкнул замки.
– Мой фюрер, – сказал он, – с недавних пор на Восточном фронте у русских солдат начали встречаться оригинальные образцы вооружения, по которым можно было сделать вывод, что большевики взяли на вооружение тактику штурмовиков прошлой войны. Рапорты и донесения о стычках частей Ваффен-СС с русскими штурмовыми подразделениями поступали регулярно к рейхсфюреру. Как только я вышел из госпиталя, то мне, как временно непригодному к боевой службе, было поручено заняться этим вопросом. Недели две назад, под Ригой к нам вместе со всей своей экипировкой перебежал солдат такого штурмового батальона. Причины, заставившие его сделать это, не столь важны. Важно то, что он принес вместе с собой. Я думаю, что вам, мой фюрер, как старому солдату штурмовых частей Великой войны, будет интересно взглянуть на это…
С этими словами Скорцени откинул крышку чемодана, демонстрируя Гитлеру товар лицом. Там, упакованные с чисто немецкой аккуратностью, лежали: штурмовой автомат ППШ-42, калибра 9-мм, разгрузочный жилет, заполненный магазинами и гранатами, обтянутая тканью каска, малая саперная лопатка с ремнем, на котором висел финский нож в ножнах.
– Вы правы, гауптштурмфюрер, – пробормотал Гитлер, склонившись над чемоданом, – это действительно интересно! Скажите, а что стало с тем перебежчиком? Вы его случайно не расстреляли? Предавший единожды предаст и снова – славяне они все такие, – запомните это, Отто.
– Нет, – пожал плечами Скорцени, – командир нашего подразделения, убедившись, что это просто дурак и трус, передал его людям Канариса для дальнейшей разработки. А вот штурмовую экипировку мы Абверу не отдали.
– Это правильное решение, – сказал Гитлер, расстегивая пуговицы на пиджаке, – Карл, Эрих, помогите мне примерить это…
Через несколько минут фюрер стоял в своем кабинете, полностью экипированный в прикид советского спецназовца, и вертел в руках саперную лопатку.
– Скажите, Отто, – спросил Гитлер, – а зачем русским штурмовикам лопата? Они что, так много роют?
– Нет, мой фюрер, – ответил Скорцени, – этой лопатой они убивают немецких солдат. Посмотрите, как отточено лезвие… Как бритва. Говорят, что в тесноте окопа, или во время боя в помещении, в руках опытного солдата лопатка – страшное оружие, не менее опасное, чем винтовка со штыком. Ну, а в случае необходимости ей действительно можно отрыть небольшой окоп или могилу.
Гитлер молча кивнул и, отложив лопату в сторону, в полной тишине взялся за автомат.
– Обратите внимание, мой фюрер, – нарушил тишину Скорцени, – большевики используют немецкий калибр – девять миллиметров. Автомат приспособлен под парабеллумовский патрон.
Гитлер вскинул голову и посмотрел на Скорцени:
– Отто, я жду от вас подвига! – напыщенно воскликнул он. – Мне нужна победа, и только победа! Я знаю, что для тебя и твоих бойцов нет ничего невозможного. А я обещаю вам, что германская промышленность даст вам вооружение лучше, чем у русских. У вас будет самое лучшее в мире оружие!
Потом он повернулся ко всем присутствующим:
– Сделайте все, что в ваших силах, но в любом случае к середине мая Фарерские острова должны стать нашими. До начала летней кампании Англию необходимо полностью и окончательно выбить из войны.
Подполковник ОСНАЗ Сергей Александрович Рагуленко
Конец апреля в Сталинграде – это уже настоящая весна. Западный ветерок доносит до нас одуряющие запахи полыни и цветущей степи. Забыть бы сейчас о войне и пойти прогуливаться под луной и звездами с симпатичной девицей, предварительно набросив на ее хрупкие плечики свой утепленный китель.
Но запахи цветов смешиваются с соляровым угаром, а ночь наполнена не девичьим шепотом и стрекотанием кузнечиков, а командами, солдатским ядреным матом и ревом тяжелых дизелей. Родная стихия. Мы с Леней Брежневым стоим на пригорочке и наблюдаем за погрузкой моей бригады в эшелоны. Наша 2-я гвардейская механизированная бригада ОСНАЗ готовится к отправке в район сосредоточения. Где это – не наше дело, узнаем, когда наш «папа» – Бережной – будет ставить нам задачу. Вообще-то наш комиссар нормальный мужик и, между прочим, вполне не дурак выпить и пройтись по бабам.
Бабы, кстати, как и девушки, в окрестностях Сталинграда тоже имелись. От налетов с воздуха станцию прикрывает зенитно-артиллерийский полк с исключительно дамским личным составом. Может быть, это тот самый полк, что в нашем прошлом ценой своей жизни задержал прорыв немецких танков у Латошихи. А может, и не тот самый… Если разобраться, то это не суть важно. Главное то, что за этих девочек, надевших солдатские гимнастерки и юбочки, сапоги и ботинки с обмотками, которые им явно не по размеру, мы готовы перестрелять всех немцев, которые попадутся нам на пути.
А пока соблазн велик. Высокие и не очень, пухленькие и худенькие, грудастые и не очень, блондинки и брюнетки, вчерашние школьницы-десятиклассницы, того самого знаменитого выпуска сорок первого года, и студентки, для того чтобы отправиться на фронт, бросившие свои филфаки и биофаки. Все они одновременно и бойцы Рабоче-крестьянской Красной армии и дочери их праматери Евы, которым хочется даже в военное время вспомнить, что они женщины, которым природой дадено любить и быть любимыми. Тем более что от слова ОСНАЗ и позвякивающих медалей и орденов девичьи сердца тают, как мороженое в руках, только успевай облизывать пальчики.
Мои ребята тоже не железные, и на них, так же как на девушек-зенитчиц, действует весна, и им тоже хочется обычных человеческих чувств и немного счастья. В бригаде примерно полторы тысячи бойцов, и у каждого из них свой путь на этой войне. Пусть сейчас даже со спины легко можно отличить новичков от бывалых ветеранов, прошедших с нами весь боевой путь от Евпатории до Риги, но и любой из новичков тоже чего-то стоит. У каждого из них были бои, окружения, раны, госпиталя, боевые награды, которые в эти годы давали весьма скупо. Необстрелянных бойцов и командиров в нашем пополнении нет. Нет среди наших новичков и полуграмотных колхозников, для которых трехлинейная винтовка Мосина – это уже «чудо-оружие».
Большей частью это молодые, в недавнем прошлом городские мальчишки, восемнадцати-двадцати лет, которые в своей жизни никого еще не целовали и не любили. Сейчас мальчикам хочется на танцы, да и девочкам тоже хочется того же. Но мальчики пойдут на войну и могут там погибнуть. Ведь даже в ОСНАЗе, несмотря на всю нашу технику и тактику, тоже бывают потери, и мне тоже приходилось – да еще, тьфу-тьфу – придется не раз писать похоронки. Чудес на свете не бывает, потери можно уменьшить, но совсем обойтись без них невозможно.
Быть может утрата этого первого советского поколения – молодых парней двадцатого – двадцать третьего годов рождения, из которых уцелело всего три процента, и сказалась позднее через пятьдесят лет на судьбе СССР? Чем больше их дойдет до Победы, чем быстрее она наступит, тем легче будет предотвратить то, что в нашей истории называлось «девяностыми».
Не надо быть академиком, чтобы понять то, что судьба мира решится этим летом. Родина дала нам лучшую, самую новую технику, какую только могла произвести тогдашняя советская промышленность. БМП-37 вполне на уровне БМП-2 из нашего прошлого – рабочая лошадка войны, пригодная как для быстрых прорывов, так и для поддержки пехоты в активной обороне. Стоит местным только хоть чуть-чуть распробовать, и они влюбятся в эту машину раз и навсегда.
Да и САУ на ее базе с гаубицей М-30 даст сто очков вперед СУ-122 из нашего варианта истории. О ЗСУ 23-4 я вообще молчу. Конечно, это еще далеко не «Шилка» с ее автоматикой наведения, но и немецкий «эрликон» ей тоже не конкурент. Думаю, что «люфты», встретившись с этой штукой на поле боя, сильно удивятся. Конечно, если успеют.
Новых танков, как и тяжелых САУ на их базе, я еще не видел. Но, думаю, что и они вряд ли хоть чем-то хуже той техники, что поступила на вооружение механизированных бригад.
А сейчас в приглушенном свете фар и прожекторов механики-водители поднимают технику на рампу, загоняют на платформы, крепят. Потом подъемный кран надевает поверх САУ или БМП деревянный чехол, имитирующий четырехосный деревянный грузовой вагон или, в просторечье, теплушку. Немецкой воздушной разведке совершенно не обязательно знать, кто и куда едет. Бойцы работают быстро, но без суеты. Расчет времени был сделан с запасом, и когда погрузка закончится, то до часа, когда эшелоны бригады начнут покидать станцию, у нас еще остается некоторое количество времени. Ефрейторский зазор, однако.
Вот, в расположении первого батальона, закончившего погрузку раньше всех, при неярком свете фонариков и небольшого костерка сперва заиграл плеер кого-то из попаданцев. Потом мотив подхватила гармошка. Кто-то запел. Как мотыльки, летящие на огонек, одна за другой на звук гармошки потянулись зенитчицы. А вот и танцы.
Мы с Брежневым переглянулись. Он тяжко вздохнул.
– Леня, – сказал я, – наверное, было бы неправильным лишать людей этого маленького праздника. Поэтому тебе сейчас, как комиссару, лучше всего возглавить и направить то, что невозможно победить. Пока еще есть время и нет тревоги – пусть парни повеселятся. И при этом будет лучше, если комиссар не будет возражать, а присоединится к веселящемуся народу, ну и проследит заодно, чтобы все было культурно, и не произошло ЧП.
– Понятно, – сказал Брежнев, одним глазом косясь на мечущиеся у вагонов тени, – ну, а ты-то как?
– А бедный старый подполковник Слон, – ответил я, – сейчас пойдет по другим батальонам и будет подгонять отстающих, чтобы не шланговали, а скорее заканчивали работу и честно присоединялись к веселью. Как говорили древние: командиру – командирово, а комиссару – комиссарово.
Кивнув, будущий «дорогой Леонид Ильич» отправился «руководить и направлять». Ну а я двинулся совсем в другую сторону, чтобы подгонять и стимулировать. Для несведущих скажу, что стимул – это такая острая палка, которой римляне кололи ослов, чтобы те быстрее пошевеливались.
Потом к веселью присоединился закончивший работы второй батальон, за ним третий, четвертый, потом артдивизион. За это время стихийно начавшееся мероприятие, под чутким и умелым руководством комиссара Брежнева, переросло в нечто среднее между сельской дискотекой нашего времени и митингом. Пели, плясали, говорили речи, потом снова пели и плясали. Некоторые парочки после спринтерского знакомства при свете фонариков наскоро обменивались номерами полевых почт, а какие-то, напротив, по-тихому, пока у них еще оставалось время, целовались и обжимались в темных углах. В этот момент всем казалось, что все будет хорошо, что война закончится, и они еще встретятся, чтобы жить-поживать да добра наживать.
По счастью, никакие «люфты» этой ночью нас не потревожили, и девочкам не пришлось мчаться к своим зениткам, а нам поднимать по тревоге наш зенитный дивизион, машины которого, единственные из всей нашей боевой техники, перевозились открыто, по три штуки на эшелон, и распечатывать и тратить неприкосновенный запас «Стрел».
За два часа до рассвета на станцию подали первый паровоз. Выкрики ротных, собирающих своих людей, судорожное движение воинских масс, расстающиеся парочки, дающие друг другу клятвы встретиться «в шесть часов вечера после войны». Лязг сцепок, протяжный гудок, слезы, поцелуи, крики прощания. Бригада убывала на фронт.
Смеркалось. Конец апреля – это благословенное время, когда уже достаточно тепло, но тучи комаров еще не поднимаются с окружающих лес болот, озер, речек и стариц. Их время еще не пришло. Тут, на левом берегу Десны, в междуречье впадающих в нее Ревны и Речицы и остановилось для временного базирования Сумское партизанское соединение Ковпака, только что завершившее рейд по Сумской, Курской, Орловской и Брянской областям. По степени опустошения тылов противника соединение Ковпака сильно уступало ордам Аттилы и Чингисхана, но, говоря военным языком, снабжению 6-й и 2-й немецких армий был нанесен значительный ущерб.
А история эта начиналась так. В начале февраля в окрестностях Конотопа разведчики Путивльского партизанского отряда Сидора Ковпака столкнулись на узкой лесной дорожке с разведывательно-диверсионной группой старшего сержанта ОСНАЗа Ерохина, из недавно созданного Центра специальных операций при ГРУ ГШ.
Это были дни, когда в немецком тылу царила сумятица, после того как советским диверсантам удалось выкрасть Гейдриха и Клюге, и каждый день, точнее, каждую ночь, в оперативном немецком тылу на парашютах сбрасывались все новые и новые группы выпускников спецшколы майора Гордеева. Все они были укомплектованы примерно одинаково: отделение десантников, прошедших краткий двухнедельный курс обучения, возглавляемое старшим сержантом или лейтенантом, рация, сапер, два пулемета ДП или трофейных МГ-34, самозарядные винтовки СВТ-40 и автоматы ППШ-41. Радисты РДГ были предельно лаконичны, больше слушали, чем говорили. У германского Функабвера создавалось впечатление, что лес был полон жужжащих комаров. Радист проводит в эфире не больше минуты, и запеленговать его было практически невозможно. Ну, а по части стойкости кодов советская школа шифрования далеко опередила и немцев, и англичан с американцами, и японцев.
Иногда эти РДГ гибли в неравном бою, выбрав себе цель для диверсии не по возможностям, или же становились жертвами предательства иуд из числа местных жителей. Но чаще все было иначе. Выброшенные в немецкий тыл советские разведчики-диверсанты становились глазами и ушами Ставки ВГК и Генштаба во вражеском тылу, головной болью для оккупантов и центрами кристаллизации партизанских отрядов, в основном состоящих из окруженцев и освобожденных из плена советских военнослужащих. Эти отряды в каком-то смысле не были чисто партизанскими. Фактически это были оперирующие за линией фронта части РККА, подчиненные все тому же Центру специальных операций, а не Штабу партизанского движения, возглавляемому товарищем Пономаренко.
Иногда такие рейдирующие группы подчиняли Центру специальных операций уже действующие перспективные партизанские отряды, для того, чтобы синхронизировать их действия с ударами Красной армии и советской бомбардировочной авиации.
Так случилось и с соединением Ковпака, ставшим одним из зафронтовых рейдовых соединенией РККА. Рация и прямая связь со Ставкой, которые рейдирующие группы имели в обязательном порядке, обычно впечатляли командиров партизан и окруженцев по самое «не могу».
Именно это и было целью и мечтой каждого мало-мальски успешного партизанского отряда. Чувствовать помощь и поддержку, поступающую с Большой земли, понимать свое единство со сражающейся на фронте Красной армией – такое дорогого стоит. Тем более добавляли авторитета рейдирующим отрядам и транспортные самолеты, регулярно сбрасывающие перешедшим в подчинение ЦСО отрядам оружие, боеприпасы, медикаменты и свежую советскую прессу. Именно поэтому начальник Генерального Штаба Василевский так легко согласился с предложением майора ОСНАЗ Бесоева использовать для взлома долговременной вражеской обороны соединения, действующие во вражеском тылу. Инструмент для такой операции уже фактически создан, и доведение его до ума было лишь делом времени и определенных усилий. Теперь же это время пришло.
Партизаны отряда Ковпака устали после трехмесячного рейда, прошедшего в непрерывных боях, диверсиях, налетах на вражеские тыловые объекты. Соединение было перегружено обозом, ранеными, женами и детьми партизан. К весне сорок второго года немецкие оккупационные власти, ГФП и пошедшие на службу к врагу полицаи уже целенаправленно охотились за семьями партизан и особенно командиров. Оставаться в своих домах им становилось просто небезопасно.
Сюда же, в брянские леса, отряд пришел по приказу командования: отдохнуть, привести себя в порядок и, организовав аэродром, переправить на Большую землю раненых, женщин и детей, сковывающих маневренность партизан.
Последней операцией ковпаковцев стал ночной налет на железнодорожную станцию Навля, произведенный во взаимодействии с бомбардировщиками Брянского фронта. Два десятка «пешек», ориентируясь на выпущенные партизанами сигнальные ракеты, прицельно отбомбились по станции, применяя среди прочих и наводящие ужас на немцев напалмовые бомбы.
В ночной тьме во все стороны полетели брызги жидкого огня, и немецкий гарнизон станции в панике заметался, словно ошпаренные тараканы. Тут же с трех сторон в Навлю ворвались роты Карпенко, Кульбаки и старого партизана Корниенко, которые принялись вручную устранять все «недоделки». Взорванные стрелки и поворотный круг, разрушенная водокачка, испорченные пути… Дней десять потом немцы не могли возобновить движение по этой ветке.
Разъяренные венгерские каратели, преследовавшие отряд Ковпака, нарвались на засаду, и были с потерями отбиты при попытке войти в непролазные брянские леса. Теперь они пытались окружить отряд, занимая деревни, расположенные по периметру леса, и готовясь отразить попытку прорыва ковпаковцев. Для неопытного наблюдателя казалось, что партизанский отряд был обречен, обремененный ранеными и теми, кого принято было называть некомбатантами.
В непролазной болотистой чащобе не было ни одной мало-мальски подходящей площадки даже для того, чтобы принять легкий биплан У-2. Единственная открытая поляна имела размер сто на двести метров, кочковатую поверхность и была окружена густым высоким лесом. Тем не менее радиограмма, полученная радистом группы старшего сержанта ОСНАЗ Ерохина, недвусмысленно гласила: «В ночь с 25 на 26 апреля обеспечить прием бортов с грузом медикаментов и снаряжения. Подготовить к вылету на Большую землю раненых, членов семей бойцов и командиров, числом до ста человек. Сигнал приема – пять костров конвертом».
– Сэмён, – сказал Сидор Ковпак комиссару Рудневу, – ты шо-то понимаешь? Как воно к нам садиться-то будет, воно чи муха, чи воробей? Тут же и Герой Советского Союза убьется!
Семен Руднев пожимал плечами, крутил черный ус и ничего не отвечал. А старший сержант Ерохин лишь посмеивался, глядя на недоумение знаменитого партизанского командира, чье имя уже было хорошо известно немецким тыловикам и сотрудникам ГФП.
– А ты шо ржешь, як конь, бисов сын, – обратил наконец внимание на Ерохина Ковпак, – если шо знаешь, так возьми и скажи!
– Да мы, Сидор Артемьевич, – ответил Ерохин, – люди маленькие. Не настоящий ОСНАЗ, а так. Двухнедельные курсы – и вперед – за линию фронта. Время было такое, что дорога была ложка к обеду. Сейчас, наверное, нашего брата и получше готовят. Сам не видел, а слышать слышал. Есть, говорят, такой аппарат, которому аэродром не нужен. Прямо вниз спустится и так же поднимется.
– Брехня? – неуверенно сказал Ковпак, оглядываясь на Руднева. – Шо скажешь, Сэмён?
– Брехня, не брехня, Сидор Артемьевич, – задумчиво ответил Руднев, – но костры готовить надо. Приказ есть приказ. И, на всякий случай, людей в лес подальше от поляны надо отвести, а то мало ли что… Кого назначим?
– Тю, – сказал начальник штаба Базыма, – назначим Карпенко, он же у нас десантник, специалист по аэродромам. А остальных людей и в самом деле лучше отвести в лес, от греха подальше.
Замполит бригады капитан Тамбовцев Александр Васильевич
Вчера вечером из Москвы к нам со всей своей семьей прибыл принимать командование бригадой генерал-лейтенант Деникин. Тот самый, который Антон Иванович. Честно говоря, я и не предполагал встретиться со столь известной личностью. Уж как-то он не вписывался в эту реальность. И пусть моя бригада за исключением технических специалистов почти целиком состояла из «бывших», но чтобы сам бывший и. о. Верховного правителя России пожаловал – это было что-то вроде появления снежного человека на Дворцовой площади…
От подобного гостя оторопь взяла очень многих: как его бывших соратников по Белому движению, так и входящих в состав бригады бойцов и командиров Красной армии. Это для нас Гражданская война что-то изрядно подзабытое, почти легендарное, А для людей сороковых годов еще свежи были воспоминания о великой Смуте и междоусобице.
Встрепенувшиеся было особисты, однако, тут же увяли и приуныли, поскольку вместе с генералом прилетела грозная бумага от их наркома. В ней говорилось примерно следующее: «Глазами смотрите, а руками не трогайте. Дело на контроле у Самого».
Тем более что тем же самолетом, задержавшимся больше чем на двое суток в Ростове из-за грозы, привезли свежую прессу из Москвы. А там, в «Правде» за 21 апреля, на первой странице была большая статья о встрече Антона Ивановича с самим Верховным Главнокомандующим.
Устроив свою семью в предоставленной ему квартире, генерал-лейтенант Деникин на следующее утро самолично явился в штаб бригады. И сразу же взял быка за рога. Он желал познакомиться с бойцами и командным составом бригады, командиром которой был назначен. И первому, кому он нанес визит, был я.
Крепкий еще семидесятилетний старик, властный и ершистый, он, к моему удивлению, довольно дружелюбно поздоровался со мной. Деникин, немного помявшись, попросил меня поговорить с ним тет-а-тет.
– Видите ли, Александр Васильевич, – сказал он, внимательно посмотрев мне в глаза, – Верховный Главнокомандующий дал мне все полномочия на командование бригадой, сформированной из бывших военнослужащих Белой армии. Но я прекрасно понимаю, что бригада будет являться неотъемлемой частью Красной армии, а потому, несмотря на то что личный состав ее весьма своеобразный, в ней будут все положенные по штату должности, в том числе и мой заместитель по политической части. Верховный Главнокомандующий сказал мне, что «комиссаром» в моей бригаде будете вы, Александр Васильевич. Поэтому мне было бы весьма интересно узнать немного о вас и о том, какими вы видите взаимоотношения военнослужащих Красной армии и солдат и командиров моей бригады?
– Я понимаю вас, – ответил я, – и постараюсь удовлетворить ваше любопытство. О себе я расскажу чуть позже, а вот про взаимоотношения между красными и белыми – позвольте мне называть вещи своими именами – мне хочется сказать особо.
– Вы, Антон Иванович, наверное, слышали о воззвании, с которым 22 июня 1941 года наследник «царя Кирилла Первого», или, как он себя называет, великий князь Владимир Кириллович, обратился к своим русским «подданным», – спросил я внимательно слушавшего меня генерала. – В этом воззвании великий князь Владимир Кириллович обратился ко всей российской эмиграции, призывая поддержать вермахт в его «крестовом походе за освобождение православной Руси»…
– Мерзавец, – процедил сквозь зубы Деникин, – похоже, что стремление к предательству ему передалось по наследству. Весь в папу, который предал императора Николая Александровича, еще до его официального отречения…
– Так вот, Антон Иванович, – продолжил я, – в тот страшный для России день в Москве местоблюститель Патриаршьего престола митрополит Сергий обратился с посланием ко всем прихожанам Русской Православной Церкви, в котором он благословил всех верных чад церкви к подвигу по защите Отечества.
– Каждый русский человек в тот день сделал свой выбор, – сказал Деникин, – только не каждый мог оказать реальную помощь своему Отечеству. Ну, а тот, кто пошел на службу врагу, будет проклят во веки веков.
– Да, – сказал я, – именно из тех ваших бывших товарищей, кто решил, рискуя жизнью, с оружием в руках защищать Родину, и сформирована наша бригада. И мне, как вашему заместителю по политчасти, приходится не столько поднимать боевой дух бойцов и командиров бригады, сколько сдерживать их и напоминать, что существует такая вещь, как воинская дисциплина, и что командованию Красной армии виднее – когда и где ввести их в бой.
– Скажите мне, Александр Васильевич, – немного помявшись, спросил генерал Деникин, – правда ли, что в Советской России были уничтожены все бывшие высшие офицеры Российской Императорской армии, а также все представители аристократических семейств? Говорят, что если они и живы, то сейчас сидят в сибирских лагерях в ожидании смертного приговора?
Я улыбнулся. Страшилки, которые активно распространялись во Франции средствами массовой информации, подействовали даже на такого достаточно умного и критически мыслящего человека, как генерал Деникин.
– Антон Иванович, – сказал я, – вы, наверное, уже знаете, что еще в прошлом году в Красной армии появились гвардейские части. Так вот, пятого апреля этого года гвардейского звания был удостоен минный заградитель «Марти». Кстати, это переоборудованная в боевую единицу бывшая царская яхта «Штандарт». И знаете, кто командует этим гвардейским кораблем?
Генерал Деникин, с интересом слушавший мой рассказ, покачал головой.
– Так вот, Антон Иванович, гвардейским минным заградителем «Марти» командует капитан первого ранга Николай Иосифович Мещерский. А точнее, его сиятельство князь Мещерский.
– Вот как? – удивленно сказал Деникин. – А я и не знал этого… Я вообще, Александр Васильевич, многое не знаю из того, что творится сейчас в России. Надеюсь, что вы поможете мне расширить мой кругозор.
– Советской России, – поправил я его, – и об этом, Антон Иванович, я попрошу вас не забывать. А помочь вам лучше узнать наши реалии – это моя прямая обязанность.
Возвращаясь же к судьбам бывших русских офицеров и представителей аристократии, хочу заметить, что в Сталинграде на заводе «Баррикады» сейчас трудится, изготовляя оружие для фронта, инженер барон Михаил Михайлович фон Розенберг. В рядах Красной армии воюет князь Леонид Давидович Багратион-Мухранский, в Ленинграде чинит поврежденные в боях корабли князь Юрий Юрьевич Хованский, а в одном из автобатов Красной армии сидит за рулем полуторки Наталья Николаевна Андросова, урожденная княжна Искандер, между прочим, праправнучка императора Николая Первого.
Как видите, невзирая на свои титулы, и, что скрывать, на обиды, которые им пришлось претерпеть за свое происхождение, представители русских дворянских родов пошли защищать свою Родину. Ведь на нас на всех Россия одна – она наша мать, пусть порой и не всегда ласковая к своим сыновьям.
– Я полностью согласен с вами, Александр Васильевич, – взволнованно сказал мне генерал Деникин. – Нельзя считать себя русским человеком и служить тевтонам, которые намереваются захватить нашу Отчизну. Русские люди должны быть на стороне тех, кто борется с нашим общим врагом.
– Антон Иванович, – ответил я, – если бы, как вы говорите, тевтоны, намеревались лишь завоевать Россию. Ведь идет речь о самом существовании нашего народа. Вы ничего не слышали о так называемом плане «Ост»?
Генерал Деникин покачал головой, показывая, что он не имеет даже представления о существовании этого людоедского плана.
– Так вот, Антон Иванович, – продолжил я, доставая из кармана своего кителя мой неразлучный блокнот. – Я позволю себе процитировать несколько выдержек из этого плана. Согласно этому плану после победы нацистской Германии территория России подлежала колонизации немцами, а местное население, – тут я перевернул страницу и прочитал слова рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера: – «Если учитывать, что на рассматриваемых территориях останется 14 миллионов местных жителей, как предусматривает план, то нужно депортировать 46–51 миллион человек. Число подлежащих депортации жителей, установленное планом в 31 миллион человек, нельзя признать правильным».
В этом плане подробно расписано – как поступать с каждым из народов, населяющих территорию нашей страны. Естественно, что главное внимание отведено русским. Вот, что нас ожидает в случае победы Германии: «Дело заключается, скорее всего, в том, чтобы разгромить русских как народ, разобщить их. Только если эта проблема будет рассматриваться с биологической, в особенности с расово-биологической точки зрения, и если в соответствии с этим будет проводиться немецкая политика в восточных районах, появится возможность устранить опасность, которую представляет для нас русский народ…»
И далее: «…Прежде всего, надо предусмотреть разделение территории, населяемой русскими, на различные политические районы… Народам, населяющим эти районы, нужно внушить, чтобы они ни при каких обстоятельствах не ориентировались на Москву, даже в том случае, если в Москве будет сидеть немецкий имперский комиссар…
…Мы должны сознательно проводить политику на сокращение населения… Следует пропагандировать… добровольную стерилизацию, не допускать борьбы за снижение смертности младенцев, не разрешать обучение матерей уходу за грудными детьми и профилактическим мерам против детских болезней».
– Теперь вы понимаете, Антон Иванович, что мы сражаемся не только за свою свободу, но и за саму возможность сохраниться как народ, – сказал я Деникину.
Генерал, с трудом сдерживая себя, слушавший высказывания рейхсфюрера СС, неожиданно вскочил со стула, и рявкнул: «А вот этого не хотите, господа тевтоны!» – он сложил пальцы правой руки в кукиш и помахал им в воздухе.
– Александр Васильевич, – сказал мне Деникин, – большое вам спасибо за вашу политлекцию. Теперь для меня не осталось уже никаких сомнений – Красная армия победит этих германских вурдалаков, потому что за нами правда, и за нами Бог. И, как говорил наш великий предок император Петр Великий: «Аще Богъ по насъ, то кто на ны?»
– Антон Иванович, – сказал я разволновавшемуся генералу, – этим летом должно решиться очень многое, и мы с вами по приказу Верховного тоже в этом, разумеется, поучаствуем. Многих злодеев наши товарищи уже успокоили, дойдут руки и до палача Гиммлера. Хочу вам сообщить, что завтра на станцию Севастополь-Товарная в наш адрес должен прийти первый эшелон с новейшими для Красной армии БМП-37. Что это, вы увидите завтра, скажу лишь, что наша бригада не какая-нибудь «забытая деревня», а достаточно боеспособная часть, которая снабжается по высшему разряду наравне с частями ОСНАЗ.
– Да, разумеется, – сказал генерал Деникин, вставая, – а теперь, Александр Васильевич, давайте посмотрим вместе с вами расположение бригады и поговорим с людьми…
– Ну, шо скажешь, Сэмён? – Ковпак задумчиво пошевелил небольшой, чуть тлеющий костерок длинным кривым дрючком.
– Это ты о чем, Сидор Артемьевич? – переспросил его Руднев, устало глядя в рдеющие угли.
– Та обо всем, – уклончиво сказал Ковпак, – об этом майоре из ОСНАЗа, о нынешнем ходе войны та о новой политике партии. Даже генерал Деникин сейчас уже не белогвардейская сволочь, а свой человек и наш союзник в кровавой борьбе с гитлеровцами. А сколько мы с тем Деникиным тогда воевали? Сколько он у нас тогда крови выпил, гадина белогвардейская?
– Так то было тогда, – Руднев развел руками. – Сейчас совсем другое дело. Нынче политика партии такова, что тот, из бывших беляков, кто против Гитлера, тому прощение и искупление в бою, а кто воюет за фашистов, того к стенке без суда и следствия.
– Это-то понятно, – вздохнул сидящий напротив Ковпака Базыма. – Весь вопрос в том – не размоем ли мы таким образом фундамент нашей советской власти?
– Думаю, что нет, – ответил Руднев, – поворот политики партии в отношениях с бывшими белогвардейцами ничем советскому строю не угрожает. Опасность заключается в другом – в самоуспокоении дутыми цифрами в отчетах, в бюрократизме и формализме отдельных товарищей и их бездушном отношении к людям. Прошлым летом мы все сами видели, к чему может привести такой подход к делу, когда даже товарищ Сталин в сердцах сказал, что мы по разгильдяйству чуть было не потеряли все завоевания Великого Октября.
– Да уж, – задумчиво почесал затылок Базыма, – тут крыть нечем. В нашей партизанской жизни такой формальный подход в первую очередь неприемлем. Или мы не видали таких командиров отрядов, что чувствуют себя в немецком тылу этакими удельными князьями, и никто им не указ. Другие же бьются с врагом, не имея ни опыта, ни умения, и гибнут почем зря, и губят при этом людей.
– Товарищи командиры, – сказал Николай Бесоев, бесшумно подошедший к костру, – разрешите присоединиться к вашей честной компании?
– Присоединяйся, хлопче, – кивнул Ковпак, – да и сидай, где стоишь. Мы люди простые, в академиях не обучались. Вот смотрю я на тебя уже второй день и никак не могу понять, чи ты наш, совецкий, чи иностранец какой?
– Товарищ Ковпак, – усмехнувшись, сказал Бесоев, – о том, кто я такой и откуда взялся, во всех подробностях знают только товарищи Сталин и Берия. В отношении всех прочих лиц я давал подписку о неразглашении государственной тайны без особого на то разрешения товарища Верховного Главнокомандующего.
– Вот, значит, как, хлопче? – задумчиво сказал Ковпак, закончив шуровать в углях костра.
– Да, товарищ партизанский командир, именно так, – улыбнулся Бесоев, – даже и через пятьдесят лет после моей смерти говорить об этой тайне будет нельзя.
– Интересно у тебя получается, – сказал Ковпак, – так ты хоть нам скажи, чи ты за совецку власть, чи против? А то тут некоторые сомневаются, особенно после того, как ты давеча обозвал жопой с ушами самого первого секретаря ЦК Коммунистической партии Украины товарища Хрущева.
– Бывшего первого секретаря и бывшего товарища, – поправил Ковпака Бесоев, – и если бы вы о нем знали, что знаю я, то обозвали бы его, наверное, и похлеще меня. А вообще, я за советскую власть. За нее я сражаюсь и за нее, если надо будет, и голову сложу.
Только вот какая штука, товарищ Ковпак. Комиссар Руднев правильно только что сказал, что угроза советской власти может быть только внутри ее самой. В любом деле нет ничего страшнее бюрократа, облеченного властью и преисполненного осознанием собственной важности и непогрешимости. Сейчас эти люди попрятались на теплых и хлебных местах в эвакуации или нашли безопасные должности в тылу. Но будьте уверены, что после того, как мы победим, они снова повылезут на свет божий и начнут, расталкивая друг друга локтями, лезть наверх, во власть. И именно такие люди, решив вдруг, что немцы им дадут больше, чем родная советская власть, пользуясь моментом, переходят на сторону врага, в то время как многие из так называемых «бывших» насмерть бьются с напавшим на нашу Родину врагом.
– Постой, постой, хлопче, – остановил его жестом Ковпак, – то, что среди наших бывших товарищей встречаются первостатейные гады, пошедшие в полицаи и бургомистры, так это я и без тебя знаю. Некоторых иуд я даже лично приказывал вздернуть на осине, ибо по-другому с ними нельзя. Ты вот лучше мне другое скажи… Ты так уверен в нашей победе, раз говоришь, не «если мы победим», а «когда мы победим»… Ведь так?
– Да, Сидор Артемьевич, – кивнул Бесоев, – я уверен в нашей победе над фашистами, как говорят в народе, на все сто.
Ковпак хитро прищурился:
– Так, может, товарищ гвардии майор ОСНАЗ, ты и дату точную знаешь?
Бесоев развел руками в знак признания своего поражения в споре с настырным стариком.
– Вот теперь, диду, – сказал он, – я понимаю, за что вас так люто ненавидят немцы. Экий вы настырный. Точной даты нашей Победы я не скажу, поскольку сам ее не знаю, но один маленький секрет раскрыть могу. Вопрос сейчас стоит не так, что нам надо победить фашистов любой ценой. Вопрос сейчас заключается в том, что нам победить надо с как можно меньшими потерями в людях, которые есть наш золотой фонд. И победить надо так, чтобы из Европы к нам никогда бы никто не приходил с мечом…
– Ну, Сэмён, что скажешь теперь? – с хитрой улыбкой, покачивая головой, спросил Ковпак. – Хочу услышать твое комиссарское слово. Как все сказанное товарищем майором ОСНАЗа сообразуется с политикой нашей партии?
– Хорошо сообразуется, – сказал Руднев, подняв с земли свою фуражку и вытряхнув из нее нападавшую сверху хвою, – даже очень хорошо. Немец – противник очень серьезный, но бить его вполне можно, это мы и сами знаем. Контрнаступление под Москвой, освобождение Крыма, разгром немцев на юге, освобождение Пскова, Риги и Таллина, снятие блокады с Ленинграда – все это показало, что фрицам теперь скоро придет конец. А раз так, то наше с тобой дело, Сидор Артемьевич, в точности исполнять все приказы Верховного Главнокомандования, а также указания партии и правительства. А тем, кто из нас больше любит советскую власть, мы будем считаться после Победы. Если, конечно, доживем.
– Обязательно доживем, – убежденно сказал Бесоев, – ну не можем мы не дожить до Победы, не имеем на то права. Я как раз ведь сюда и прибыл для того, чтобы помочь вам обучить людей таким образом, чтоб потери вашей бригады в боях были как можно меньше, а вражеские, наоборот, как можно больше. Как говорил товарищ Ленин: «Наш лозунг должен быть один – учиться военному делу настоящим образом». Впереди и у нас и у вас еще много-много серьезных дел, и нынешняя операция – это лишь только их начало.
– Вот, Сидор Артемьевич, – сказал Руднев, – вот тебе и ответ на твой вопрос. Так ли нам важно, кто этот человек и откуда, если об этом знает сам товарищ Сталин, а сам он бьет гитлеровцев так, что любо-дорого смотреть. Надо будет сказать бойцам, чтобы не интересовались этим вопросом, ибо чревато.
– Но все равно болтать будут разное, – меланхолически заметил Базыма, – пожалуй, прямой запрет только разбудит в людях любопытство.
– Пусть болтают, – сказал Бесоев, – самый надежный способ спрятать иголку это навалить поверх нее стог сена. Чем больше разных вздорных слухов, тем лучше.
– И это тоже верно, – сказал Руднев, поднимаясь со ствола поваленного дерева. – Ну что, товарищи командиры, пора уже и вечерять, а то скоро снова гости прилетят, и опять будет некогда поесть. Кулеш у кашеваров, наверное, уже упрел.
– Хай так и будэ, – сказал Ковпак, кряхтя и держась за спину, поднимаясь на ноги с пенька, на котором сидел. – Наше дело – лупить фрицев так, чтобы забыли, в какой стороне света их неметчина.
До рассвета оставалось еще несколько часов, но первые голосистые петухи уже разнесли всем окрест благую весть о том, что утро уже близко. Гвардии майор Эндель Пусэп не чувствовал утренней сырости и прохлады. Он был обмундирован в теплый меховой летный комбинезон и унты для дальнего полета на больших высотах. Кабина советского дальнего бомбардировщика Пе-8 еще не была герметична, и на больших высотах экипаж в полной мере ощущал все прелести пониженного давления, кислородного голодания и сорокаградусного мороза.
Майору Пусэпу и его экипажу в составе второго пилота капитана Обухова, штурмана-навигатора капитана Штепенко, штурмана-бомбардира Романова, борттехника Золотарева и его помощника Дмитриева, бортовых радистов Низовцева и Муханова, воздушных стрелков Гончарова, Кожина, Сальникова Белоусова и Смирнова, впервые после долгого перерыва предстоял визит в глубокий германский тыл.
Приготовленный к вылету самолет Пе-8 с бортовым номером 42047 был первым в серии оборудован моторами воздушного охлаждения АШ-82Ф с турбокомпрессорами, а также бортовой станцией управления корректируемыми авиабомбами.
Работы по тематике управляемого оружия велись в СССР еще до войны, причем имелись и специалисты, и опытное оборудование. Потом, после нападения фашистской Германии на СССР, работы на этом направлении были свернуты из-за кажущейся бесперспективности, связанной с невозможностью управлять движением ракет и снарядов за пределами прямой видимости.
В июле 1941 года КБ, занимавшееся управляемым оружием, было закрыто, а его специалисты направлены по другим, более актуальным на тот момент направлениям. Ключевыми событиями в деле развития советского управляемого оружия стал визит товарища Сталина на аэродром ЛИИ ВВС Кратово 13 февраля 1942 года и случившийся тогда же его обстоятельный разговор с командиром авиагруппы ОСНАЗ РГК генерал-майором авиации Хмелевым.
Именно тогда к проблемам стратегической авиации было привлечено особое внимание Верховного Главнокомандующего и поставлен вопрос по переоборудованию самолетов Пе-8 на моторы АШ-82Ф. Еще была затронута и тема по созданию для них и фронтовых бомбардировщиков Ту-2 бортовых станций по управлению корректируемыми боеприпасами. По всем расчетам выходило, что фронтовые бомбардировщики Ту-2 с теми же моторами АШ-82Ф смогут применять управляемые авиабомбы различного назначения калибром 1000, 1500 и 2000 килограммов.
Для стратегических бомбардировщиков Пе-8 эта линейка могла быть дополнена управляемыми бомбами особо крупных калибров 2500, 3500 и 5000 килограммов, причем последняя до конца не помещалась в бомболюк, створки которого оставались открытыми в полете.
Сейчас в бомболюк самолета, уже подготовленного к вылету для экипажа майора Пусэпа, была подвешена корректируемая 2500-килограммовая фугасная бомба, начинкой которой послужила новая высокотемпературная взрывчатка на основе смеси тротила с гексогеном и алюминиевым порошком. Целью налета должен был стать один из девяти гигантских заводов по производству синтетического бензина компании ИГ Фарбениндустри, расположенных в Центральной и Восточной Германии. Подробные карты, на которых было точно нанесено расположение предприятий по производству синтетического топлива, имелись и у майора Пусэпа и у капитана Штепенко. Основным условием применения корректируемого оружия было нахождение цели в прямой видимости все время с момента отделения боеприпаса от бомбодержателя и до поражения цели. Исходя из поисков подходящих условий для применения нового оружия, был составлен и маршрут полета.
Провожать майора Пусэпа пришел сам командующий авиацией дальнего действия генерал-майор Александр Голованов. Выслушав рапорт и дав добро на вылет, Александр Евгеньевич отошел в сторону и закурил, наблюдая за предстартовой суетой. Внимательно осмотрев самолет снаружи, Эндель Пусэп полез по узкой приставной лестнице в кабину, неуклюжий, словно медведь, в своих унтах и меховом комбинезоне. Следом за ним туда же начали подниматься и остальные члены экипажа.
Ах, как сейчас генералу Голованову хотелось бы самому подняться в кабину тяжелого бомбардировщика, чтобы лично нанести по врагу удар новым оружием. Но нельзя… Уже нельзя, ведь теперь он главком авиации дальнего действия, а не простой летчик. И его работа – руководить действиями подчиненных, а не лично вылетать на задания. Если все пройдет удачно, то этот день, 29 апреля 1942 года, возможно, в будущем станут называть днем рождения советской стратегической авиации.
Экипаж поднялся в кабину, и лестницу убрали. Оглушительно стрельнув выхлопом, запустился первый двигатель, трехлопастной винт закрутился, превращаясь в сверкающий круг. Вслед за ним запустили второй, потом третий и четвертый двигатели бомбардировщика. Вскоре моторы прогрелись, и стреляющие выхлопы сменились низким ровным гудением. Приоткрыв форточку пилотской кабины, майор Пусэп показал генералу Голованову поднятый вверх большой палец. Командующий АДД кивнул, и аэродромные техники убрали тормозные колодки из-под огромных колес. Двигатели зарычали громче, и огромный самолет, медленно тронувшись с места, не спеша покатил по рулежной дорожке к началу бетонной ВПП.
Там он ненадолго задержался, потом командир корабля плавно передвинул сектора газа всех четырех моторов, переводя их с малых оборотов на максимальный режим. В тот момент, когда колеса уже были готовы пойти юзом, майор Пусэп отпустил педаль тормоза, и самолет, разгоняясь, все сильнее и сильнее помчался по бетонке ВПП. Несмотря на 2500-килограмовую бомбу в бомболюке и полный запас топлива, самолет разгонялся уверенно и энергично. Сказывалась возросшая почти на четверть тяга новых двигателей АШ-82Ф.
То ли еще будет, когда на самолеты Пе-8 начнут устанавливать уже закупленные в США двигатели Pratt&Whitney R-2800 мощностью в 2100 лошадиных сил. Генералу Голованову было известно, что первая партия из ста таких американских авиамоторов и запчастей к ним уже поступила в Мурманск. Еще двести таких же двигателей должны были поступить в СССР через месяц. И последняя сотня из четырехсот, уже оплаченных, должны были прийти в Советский Союз в конце сентября.
Этого было вполне достаточно для переоборудования всех двадцати четырех боевых самолетов 45-й авиадивизии АДД и создания запаса двигателей для выпуска еще пятидесяти самолетов Пе-8, а также формирования обменно-ремонтного фонда моторов, утраченных или поврежденных в процессе боевой эксплуатации.
Никаких неприятных сюрпризов с поставками этих двигателей не ожидалось. В этой реальности СССР очень плотно контролировал трассу арктических конвоев, и кригсмарине совместно с люфтваффе в Норвегии, несмотря на все истеричные приказы из Берлина, боялись лишний раз высунуть нос из своих баз, чтобы не привлечь к себе внимание молодого, но уже довольно зубастого советского Северного флота и входящей в его состав эскадры особого назначения.
Но вернемся к майору Энделю Пусэпу, который в 04.35 оторвал свой самолет от бетонки ВПП и теперь уверенной рукой направил его вверх, начав набор высоты. Курс, проложенный капитаном Штепенко, первоначально вел на северо-запад, в направлении на Новгород. Четыреста километров, то есть почти час, самолет майора Пусэпа летел над своей территорией, постепенно набирая высоту. Уже над Калинином бомбардировщик шел на высоте более пяти тысяч метров, после чего моторы стали наддуваться турбокомпрессорами, а экипаж надел кислородные маски. При подлете к Валдаю Пе-8 почти уже достиг высоты десять тысяч метров, и самолет, совершив вираж, далее, продолжая потихоньку набирать высоту, взял курс на запад, в сторону Пскова, намереваясь выйти к Балтике вдоль северного берега Рижского залива.
Скорость у земли, составлявшая триста километров в час, на высоте пять тысяч была уже в пределах четырехсот километров, а на высоте десяти тысяч метров вплотную приблизилась к четырем с половиной сотням километров.
На рассвете, в 07.00, находясь на высоте одиннадцати тысяч метров и в ста километрах западнее острова Эзель, Эндель Пусэп развернул свой самолет на юго-запад, в направлении датского острова Борнхольм. Над ним был сделан еще один поворот, и в воздушное пространство Третьего рейха самолет вошел с севера. Это было сделано для того, чтобы внезапно для ПВО Рейха атаковать наземные цели. Кроме того, в устье Одера, неподалеку от Штеттина, находился один из подлежащих бомбардировке объектов – завод по производству синтетического горячего в Политце.
По мере приближения к побережью Германии редкая кучевая облачность сменилась плотными дождевыми тучами. Нигде внизу не проглядывалось ни клочка воды или суши, так что, с одной стороны, никто не заметил пересекающий рубеж ПВО Германии одиночный советский бомбардировщик. С другой стороны, завод синтетического бензина в Политце, к сожалению, оказался недоступен для применения корректируемых бомб.
Далее, в 08.40 по московскому времени, Пе-8 майора Пусэпа сделал разворот на юго-запад, взяв курс на Магдебург, где располагалось еще одно крупное предприятие по выпуску синтетического горючего. Берлин миновали примерно пятьюдесятью километрами севернее. Плотный облачный покров с вздымающимися там и сям башнями облаков, достигающими стратосферы, наводили на мысль о том, что в столице фашистской Германии сейчас низкая облачность, ветер и, скорее всего, идет проливной дождь.
Над Магдебургом облачность была уже в значительной степени рваной, но все равно видимость для применения корректируемого оружия была недостаточной. Пропустив и эту цель, в 09.15 Эндель Пуэсеп развернул самолет на юго-восток, в сторону Лейпцига и расположенных в его окрестностях четырех заводов синтетического бензина. Чем дальше самолет летел на юг, тем все более рваными и тонкими оказывались облака. А на подходе к Лойне, где располагался один из самых крупных германских заводов по производству синтетического бензина, небо было уже, что называется, миллион на миллион.
Это было то, что надо. Гигантский химический комплекс в Лойне обнаружили с расстояния примерно пятидесяти километров. Штурман-бомбардир Сергей Романов снял чехол с оборудования и включил свою установку, после чего доложил майору Пусэпу, что аппаратура исправна и готова к работе. Пе-8 нацелился на одно из самых крупных зданий в комплексе, опознанном как цех гидрогенизации. Косвенно эти данные подтверждались рядом высоких ректификационных колонн, расположенных неподалеку, где разделялась смесь различных углеводородов, получившаяся в ходе реакции каменноугольной крошки и угольной смолы с водородом при температурах порядка 400–600 градусов Цельсия и давлениях в 200–300 атмосфер.
Раскрылись створки бомболюка, и «Иванушка-толстячок» первый раз глянул вниз с высоты одиннадцати тысяч метров. А там внизу никто еще ничего не подозревал. Огромный заводской комплекс жил своей трудовой жизнью. Построенный из нагромождения кубических сооружений из серого бетона, насквозь пропитанный ядовитыми испарениями и припорошенный угольной пылью, он являлся отрицанием земной красоты. Кроме вольнонаемных немецких рабочих в этом преддверии ада принудительно трудились и заключенные концентрационных лагерей. Химическая компания ИГ Фарбениндустри платила в казну СС за каждый день работы взрослого рабочего-заключенного три или четыре марки – в зависимости от квалификации, и половину этой суммы – за каждого несовершеннолетнего раба Третьего рейха.
Но все это не имело сейчас абсолютно никакого значения, потому что никто из этих людей не имел совершенно никаких шансов дожить до будущей победы и освобождения. Средний срок жизни заключенного на нефтехимических, химических и резиновых заводах концерна ИГ Фарбениндустри не превышал четырех месяцев. Можно сказать, что одержимые своей расовой теорией немцы нашли вполне научный способ успешно перегонять на бензин живых людей.
Ровно в 09.35, через пять часов после вылета с аэродрома в Кратово, капитан Романов нажал на кнопку сброса бомбы. Электрические замки расцепились, и разворачивающийся под действием аэродинамических сил, носом к земле, «Иванушка» полетел вниз. Через пять секунд скрутившаяся с хвостового оперения крыльчатка замкнула электрические цепи бомбы, подключая к сервоприводам рулей аппаратуру управления и устанавливая в боевое положение основной и вспомогательный взрыватели, а также зажигая в хвостовой части бомбы яркий файер желтого цвета, видный даже с большого расстояния. Капитан Романов приник к бомбовому прицелу и, аккуратно двигая ручкой управления, начал подгонять яркую отметку все ближе и ближе к цели. Бомба послушно реагировала на движение ручки управления, и бомбардиру приходилось быть осторожным, чтобы случайным резким движением не увести ее в сторону от цели.
Потом яркий огонек, обозначавший положение бомбы, неожиданно погас, а мгновение спустя на этом месте вспух багровый с черными прожилками шар разрыва. Мгновение спустя все внизу озарилось вспышкой, многократно превышавшей по силе первоначальный взрыв бомбы. Большая установка по гидрогенизации угля доктора Бергиуса была полностью разрушена.
– Командир, мы сделали это! – только и мог сказать пересохшим от кислорода ртом капитан Романов.
– Отлично, – ответил майор Пусэп, – а теперь идем домой.
После взрыва синтез-установки на заводе в Лойне начался сильнейший пожар, с которым было невозможно справиться, потому что горючих материалов на заводе было предостаточно. Это и газгольдеры со смесью пропан-бутана, являющегося побочным продуктом реакции.
Даже удалившись от своей цели почти на две сотни километров, экипаж мог видеть столб угольно-черного дыма, поднимающийся в небеса. Хвостовой стрелок с помощью специального фотоаппарата сделал несколько снимков – как момента взрыва бомбы, так и этапов начавшегося огромного пожара.
Самое интересное заключалось в том, что система ПВО Германии ухитрилась не заметить идущий на большой высоте одиночный Пе-8.
Зайдя на немецкую территорию с севера, самолет капитана Пусэпа покинул ее, направляясь на юго-восток, через протекторат Богемии и Моравии, Словакию, Венгрию и Румынию, после чего в 14.45 по Москве совершил посадку на крымском аэродроме ОСНАЗ РГК в Саках.
Дав экипажу отдых и загрузив в бомбоотсек еще одного «Иванушку», майор Пусэп завтра отправится в новый боевой вылет. Все будет проделано в обратном порядке – ведь эффект воздействия на военную экономику точечными бомбардировками германских предприятий химической промышленности должен был превзойти все ожидания.
С первомайского парада Верховный вернулся в отличнейшем настроении. Несмотря на то что враг еще стоял недалеко от столицы, перемены на фронте к лучшему были заметны. Жить становилось лучше, жить становилось веселее.
Военный парад в прифронтовой Москве яснее ясного показывал и собственному населению, и союзникам, да и врагам тоже, что Красная армия оправилась от первых поражений и научилась бить врага. А советское руководство чувствует себя спокойно и полностью уверено в своей окончательной победе. Этот парад послужил своего рода подведением итогов зимней кампании и предвестником предстоящих этим летом решающих сражений.
Правда, никакой особо новой техники на параде показано не было. Мир не узнал ни о танке Т-42, ни о БМП-37, ни о самоходных орудиях на их базе. Их дебют должен был сначала состояться на полях сражений и лишь потом, на 7 ноября, эти машины займут свое законное место в парадных расчетах. Были и исключения. Решение не показывать новую технику не касалось авиации. И в заключительной фазе парада над Москвой вместе с самолетами Пе-2, Як-1 и Ил-2, уже известными широкой публике, пролетели и первые серийные истребители Ла-5, а также скоростные фронтовые бомбардировщики Ту-2.
Завершил первомайский парад пролет над Красной площадью на малой высоте огромного бомбардировщика Пе-8, оснащенного моторами конструкции Аркадия Швецова М-82Ф. За ускоренное создание новой версии этого мотора с улучшенным охлаждением и смазкой, способного неограниченное время работать на предельном режиме, конструкторский коллектив пермского авиамоторного завода № 19 имени Сталина, иначе именуемый ОКБ-19, был представлен к Сталинской премии 1-й степени.
Сразу после возвращения с парада у Верховного была назначена встреча с командующим авиацией дальнего действия генерал-лейтенантом Головановым и начальником Генерального Штаба генерал-лейтенантом Василевским. Темой разговора должны были стать более чем успешные результаты двойного челночного рейда бомбардировщика Пе-8 под командованием майора Энделя Пусэпа на территорию фашистской Германии. Генерал-лейтенант Голованов сам попросил Сталина об этой встрече – железо было горячо, и надо было его ковать.
Верховный Главнокомандующий сидел за своим столом и не без удовольствия перебирал толстую стопку фотографий, сделанных с борта советского бомбардировщика после точечных ударов по комбинатам синтетического горючего на территории фашистской Германии.
– Значит, товарищ Голованов, – вождь поднял голову, – у вас все получилось?
– Да, товарищ Сталин, – ответил командующий АДД, – и даже более чем. На деле принципиально доказана возможность поражения с летящего на большой высоте бомбардировщика точечных объектов, находящихся в глубоком тылу противника. При этом удалось нанести вражеской военной экономике значительный ущерб.
– Значит, – кивнул Сталин, – информация, полученная нами от потомков, оказалась верной?
– Да, товарищ Сталин, – подтвердил Голованов, – но одними точечными бомбардировками войну нам, скорее всего, не выиграть. Ослабить же возможность противника к продолжению боевых действий они могут значительно. По оценке специалистов наших наркоматов, завод в Лойне немцам придется строить фактически заново, а завод в Бленчхаммер Норте, главная синтез-установка которого в момент бомбового удара была отключена, будет простаивать от двух недель до месяца.
– Товарищ Василевский, – обратился Сталин к начальнику Генерального Штаба, – вы тоже считаете, что мы должны продолжать действовать теми же методами?
– Так точно, товарищ Сталин, – ответил Василевский, – мы считаем, что воздействовать на глубокий тыл противника в ходе войны необходимо. При этом мы понимаем, что у нас нет возможности, подобно американцам, построить и содержать многотысячные армады тяжелых бомбардировщиков. Кроме заводов нефтехимической индустрии, высоким потенциалом для поражения мощными высокоточными бомбами обладают предприятия по выпуску взрывчатых веществ и боеприпасов, химические производства, плотины гидроэлектростанций, правительственные здания и крупные командные центры, и почти неуязвимые для обычных бомбардировок железнодорожные и шоссейные мосты через крупные европейские реки: Эльбу, Одер, Вислу, Дунай и Неман. Приоритеты в выборе очередных целей по ходу боевых действий могут меняться. Но важна сама возможность достигать стратегических результатов весьма ограниченными силами. Истребление военной экономики фашистской Германии в дальнейшем необходимо проводить на строго научной основе.
– А вы что скажете, товарищ Голованов, – снова обратился Сталин к командующему авиацией дальнего действия, – смогут ли в новых условиях вверенные вам части решать задачи, поставленные перед вами советским командованием?
– Смогут, товарищ Сталин, – ответил Голованов, – хотя, конечно, для этого необходимо их качественное усиление. Самолет ДБ-3Ф или, по-новому, Ил-4, являющийся сейчас основой АДД, морально устарел и с него невозможно применение управляемого оружия. Необходима его замена на новые самолеты Пе-8 и Ту-2.
Сталин, задумавшись, побарабанил пальцами по пачке папирос «Герцеговина Флор» и спросил:
– Товарищ Голованов, а почему невозможно применять управляемое оружие с самолетов Ил-4?
– Минимальный калибр бомбы, – ответил генерал Голованов, – на которую имеет смысл устанавливать систему управления – одна тонна. А устаревшие самолеты типа Ил-4, обладающие недостаточной тяговооруженностью и прочностью конструкции, неспособны нести даже единичные авиабомбы такого калибра. Кроме того, самолет Ил-4 обладает недостаточной скоростью и высотой полета, а также слабым оборонительным и бомбовым вооружением. Единственно, в чем Ил-4 превосходит все другие наши бомбардировщики, так это в дальности полета. Разумеется, речь не идет о дальнем бомбардировщике Пе-8, выпуск которого в новых условиях стоило бы немного расширить, доведя в течение 1942 года численность авиации дальнего действия с двадцати четырех примерно до ста – ста двадцати машин этого типа.
Сталин кивнул:
– Мы вас поняли, товарищ Голованов, спасибо. А что нам скажет товарищ Василевский?
– Товарищ Сталин, – сказал Василевский, – Генеральный Штаб тоже считает необходимым внести изменения в номенклатуру выпускаемых нашей промышленностью бомбардировщиков, сосредоточив основные усилия на ускоренном запуске в серийное производство скоростного многоцелевого бомбардировщика Ту-2, который, так же как и Пе-8, способен нести управляемое оружие. Сделать это возможно за счет сокращения или даже полного прекращения выпуска устаревших бомбардировщиков Ил-4. Что же касается легких пикировщиков Пе-2, то, как мы уже вам говорили ранее, эти самолеты в качестве пикирующего бомбардировщика используются в войсках редко. Но это вопрос организационный, а не технический, поскольку части, вооруженные самолетами Пе-2, со своими задачами на линии фронта и в ближнем вражеском тылу пока справляются.
– Очень хорошо, – сказал Верховный, – значит вы, товарищ Василевский, не считаете возможным ждать еще два года до запуска самолетов товарища Туполева в массовую серию?
– Нет, товарищ Сталин, не считаем, – ответил Василевский. – В данный момент к фронтовым испытаниям уже готова отдельная бомбардировочная эскадрилья из двадцати машин. При условии значительной унификации самолетов Пе-8 и Ту-2 по двигателям, навигационному оборудованию, оборонительному и бомбовому вооружению, переход на серийный выпуск Ту-2 вместо Ил-4, с нашей точки зрения, выглядит вполне оправданным. Кроме того, самолет Ту-2 может нести большую бомбовую нагрузку, он значительно легче в управлении, имеет меньшую аварийность и большую живучесть при боевых повреждениях. Необходимо немедленно начать серийный выпуск этих машин с поэтапным внесением изменений в их конструкцию по мере накопления опыта боевого применения. На первом этапе для недопущения распыления сил и средств мы считаем возможным комплектование этими машинами бомбардировочных полков особого назначения РВГК – по аналогии с артиллерийскими полками особой мощности и полками реактивных гвардейских минометов.
– Все понятно, товарищи, – кивнул Сталин, – полагаем, что, с учетом последних событий, необходимо ускорить перевооружение нашей авиации на новую технику. И мы будем со всей серьезностью ставить вопрос о немедленном развертывании серийного производства бомбардировщика Ту-2 перед Наркоматом авиационной промышленности.
Что же касается дополнительного выпуска самолетов Пе-8, товарищ Голованов, то давайте сперва проведем переоснащение на закупленные нами американские двигатели все уже имеющиеся машины этого типа, с оборудованием их системами управляемого вооружения, и отработаем как следует его практическое применение.
Одновременно перед товарищем Петляковым будет поставлена задача на глубокую модернизацию конструкции самолета Пе-8, повышение технологичности его производства и унификацию его узлов и агрегатов с узлами и агрегатами выпускаемого крупной серией бомбардировщика Ту-2. Как только все это будет сделано, вы, товарищ Голованов, вновь сможете поднять вопрос о дополнительном выпуске тяжелых дальних бомбардировщиков стратегического назначения. И мы надеемся, что это будет уже качественно новый самолет, лишенный своих нынешних недостатков.
Еще раз посмотрев на своих собеседников, Верховный встал из-за рабочего стола и сказал:
– На этом и остановимся. Всё, товарищи, можете быть свободными.
Заходя на умытую утренним дождем взлетно-посадочную полосу аэродрома Рабаул, над гладью Тихого океана снижались три японских двухмоторных средних бомбардировщика-торпедоносца G4M, носивших у американцев кодовое наименование «Бетти». Еще эти бомбардировщики носили прозвище «летающих сигар» за характерную форму толстого фюзеляжа, а также за то, что они, не имея никакой противопожарной защиты, вспыхивали после первых же попаданий. За отсутствие протектирования бензобаков «Бетти» получили у американцев прозвище «одноразовая зажигалка».
Вылетевшие более четырнадцати часов назад из Токио японские бомбардировщики без единой посадки проделали над просторами Тихого океана около четырех тысяч шестисот километров. В кабине среднего бомбардировщика на месте штурмана-бомбардира сидел человек, являющийся легендой и одновременно первым лицом Объединенного Японского Императорского флота. Полный адмирал Исороку Ямамото, гений стратегии, чемпион флота по игре «го» и предмет поклонения японских военных моряков, которыми он командовал.
Кроме того, адмирал Ямамото был политическим противником оси Рим – Берлин – Токио, вторжения в Маньчжурию и Китай, а также войны с Соединенными Штатами Америки. В середине 1941 года премьер-министр Японии Фумимару Коноэ спросил Ямамото о том, что тот думает об исходе возможной войны с Соединенными Штатами, ответ Ямамото позже стал широко известен.
– Если поступит приказ вступить в бой, – ответил адмирал Ямамото премьеру Коноэ, – я буду неудержимо двигаться вперед в течение половины или целого года, но я абсолютно не ручаюсь за второй или третий год.
В то же время Исороку Ямамото не знал, что американские адмиралы мыслили примерно в том же ключе. «План Дог» от 1940 года американского адмирала Харольда Старка, главнокомандующего морскими операциями, предусматривал ведение на Тихом океане оборонительной войны. И пока США должны были концентрировать все свои силы против Германии, американский Тихоокеанский флот должен был удерживать японцев подальше от путей сообщения с Австралией.
Американские адмиралы подсчитали, что только мобилизация флота займет не менее шести месяцев. Ну, а на производство того невероятного количества снаряжения, боеприпасов и вспомогательных судов, необходимых для ведения наступательной войны на Тихом океане, уйдет не меньше двух-трех лет.
В любом случае, в начале мая 1942 года полгода, которые Исороку Ямамото выделил себе на «неудержимое продвижение», подходили к концу. Четыре американских авианосца, уцелевших во время нападения на Перл-Харбор, представляли для японского флота все более и более серьезную угрозу. Но о самой главной опасности главнокомандующий Объединенным флотом не подозревал до самого последнего времени.
У адмирала Ямамото не возникло подозрений даже тогда, когда в первых числах апреля военно-морской атташе Империи в Советской России капитан 1-го ранга Ямагучи сообщил, что по состоянию здоровья ему срочно необходимо покинуть свой пост, и попросил прислать ему замену. Поступок совершенно нетипичный для японского высокопоставленного офицера! Он мог быть вызван только очень и очень серьезными причинами.
Еще в середине января адмирал Ямамото попросил капитана 1-го ранга Ямагучи досконально разобраться в том, что происходит на советско-германском фронте. При этом он не имел особых надежд на успех этого конфиденциального поручения из-за удаленности японской дипломатической миссии от места событий и строжайшими мерами секретности, предпринятыми советскими органами контрразведки. Сейчас, глядя через иллюминатор на приближающуюся посадочную полосу аэродрома на острове Рабаул, адмирал Ямамото вспоминал, как все это начиналось.
Утром 30 апреля капитан 1-го ранга Ямагучи добрался до Токио и сразу же явился на прием к адмиралу Ямамото. Причем по его внешнему виду никак нельзя было сказать, что он страдает от какого-то тяжелого заболевания.
– Капитан первого ранга Ямагучи, – спокойным и ровным голосом произнес адмирал Ямамото, рассматривая склонившегося перед ним в почтительном поклоне военно-морского атташе. Командующий флотом Империи никогда не повышал голоса на своих подчиненных, считая это недостойным потомка древнего самурайского рода. – Я прошу вас объяснить мне причины, которые заставили вас так неожиданно оставить свой пост именно в тот момент, когда на советско-германском фронте происходят такие важные события.
– Исороку-сама, – сказал Ямагучи, еще ниже склоняясь перед своим шефом и кладя перед адмиралом стопку исписанных листков, – я смиренно прошу вас прочитать сначала мой рапорт, а потом я готов дать вам все требующиеся по ходу дела ответы…
Недоверчиво хмыкнув, Ямамото начал читать рапорт, написанный по-английски, но почти тут же отложил в сторону первую страницу и внимательно посмотрел на капитана 1-го ранга Ямагучи, наблюдавшего за адмиралом, затаив дыхание.
– Так вы сумели проникнуть в тайну так называемой эскадры адмирала Ларионова? – спросил он.
– Да, Исороку-сама, – кивнул Ямагучи, – в своем рапорте я изложил все, что мне удалось выяснить о происхождении и боевой деятельности так называемой Эскадры особого назначения адмирала Ларионова, а также тяжелой механизированной бригады особого назначения сначала полковника, а потом и генерала Бережного.
– Вы полагаете, что эти два русских соединения представляют угрозу нашим интересам на северном направлении? – спросил адмирал Ямамото.
– Это не совсем так, – покачал головой капитан 1-го ранга Ямагучи, – Обладая совершенно не свойственной для русских боевой эффективностью, они совершенно переменили весь характер вооруженной борьбы на советско-германском фронте. Теперь уже речь идет не об исчерпании воли к сопротивлению у русских, а о том, сможет ли вермахт снова переломить ситуацию в свою пользу, или и дальше будет терпеть поражение за поражением.
В то же время подтверждается политическая линия советского вождя Сталина на нежелание таскать каштаны из огня для Англии и США. С его стороны было бы совершенным безумием предпринимать что-то против нас до того, как закончится его противостояние с Германией. Также совершеннейшим безумием было бы наше вторжение на Север. Да, кадровые части, расположенные в Сибири и на Дальнем Востоке, отправлены на Восточный фронт. Но казармы у русских не пустуют, поскольку с фронта в Сибирь на отдых и пополнение прибывают части, получившие боевой опыт во время успешной для русских зимней кампании. Наступление Квантунской армии в таких условиях может иметь лишь весьма ограниченный успех, после чего война перейдет в затяжную фазу. В то же время, с открытием нами боевых действий, русские безо всякого сомнения предоставят свои аэродромы для американской стратегической авиации, и под ударами янки окажется сама Метрополия.
– Мысль верная, – кивнул головой Ямамото, – у нас здесь сложилось примерно такое же мнение. Госпожа Армия не в состоянии выделить двадцати тысяч солдат для захвата и оккупации Гавайев, но в то же время рвется на Север, чтобы начать войну с Россией, где для успеха потребуются миллионы штыков. Мы уже представили свое мнение по этому вопросу императору и Гэнро. Думаю, что оно нашло там полное понимание. Главная наша задача сейчас – нейтрализовав остатки американского Тихоокеанского флота, закрепиться на Юге, рассечь морские коммуникации, связывающие Австралию с внешним миром, и, путем осуществления полной блокады, вывести ее из войны.
– Исороку-сама, – стараясь быть бесстрастным, сказал капитан 1-го ранга Ямагучи, – именно полученная мной секретнейшая информация, касающаяся предстоящих событий на Юге, и побудила меня, бросив все, прибыть для личного доклада. После того, что мне удалось узнать, я не имею права доверять полученные мной сведения ни радио, ни даже дипломатической почте.
Адмирал Ямамото понимающе кивнул и, больше не задавая ни одного вопроса, дочитал до конца рапорт капитана 1-го ранга Ямагучи. Закончив чтение, адмирал отложил в сторону аккуратно сложенные листки бумаги и минут пять сидел, глядя невидящим взором в пространство прямо перед собой. Ум его в это время бешено работал, пытаясь сопоставить уже известную ему информацию. В рапорте военно-морского атташе в Советском Союзе он увидел грядущую катастрофу. Но, как понял адмирал, есть еще шанс ее предупредить.
– Господин капитан первого ранга, – спокойным, даже несколько бесстрастным голосом произнес Ямамото, – скажите мне, насколько надежен и достоверен источник полученной вами информации?
– Исороку-сама, – ответил Ямагучи, – эту информацию я получил от русского офицера, капитана второго ранга Чернецкого Владислава Петровича, знакомого мне еще с 1916 года, когда я был еще гардемарином и участвовал в передаче русским проданного им броненосца «Танго» – бывшего русского броненосца «Полтава». Он достался нам после захвата Порт-Артура, и после ремонта вошел в состав флота Империи.
Можно сказать, что тогда мы были не просто союзниками по Антанте, но и друзьями. Русские к таким вещам относятся крайне сентиментально – мужская дружба для них свята. Поэтому, когда мы случайно встретились с ним в Куйбышеве – его родном городе, куда он прибыл в отпуск после ранения, мы разговорились, и Чернецкий был со мной до предела откровенным. Из беседы с ним я узнал, что по роду своей нынешней службы в береговых частях Северного флота ему приходилось встречаться в частной обстановке с офицерами из эскадры адмирала Ларионова, которые в общем-то не скрывают своих антиамериканских и антибританских настроений. А с одним из их офицеров он после ранения даже лежал в одной палате госпиталя и именно от него узнал о том, что американцам удалось раскрыть ключ нашего военно-морского кода Ro, и адмирал Нимиц читает все наши сообщения и приказы чуть ли не раньше нас самих. Думаю, что он рассказал мне все это, поскольку эта информация не наносит ущерба России.
Ямамото на минуту задумался, а потом спросил:
– А вы не думаете, господин капитан первого ранга, что вашего старого друга вместе с его информацией подвело к вам НКВД, для того, чтобы использовать в каких-то своих политических целях?
– В таком случае, Исороку-сама, – сказал Ямагучи, – у нас крепнет уверенность в том, что их вождь Сталин не желает таскать из огня каштаны для Англии и Америки, и после разгрома Германии собирается перейти к конфронтации с англосаксонским миром. Возможно, что его расчет строится на том, что если мы и дальше продолжим одерживать победу за победой на Тихом океане, то американцам и англичанам будет уже не до континентальной Европы.
– Допустим, что вы правы, – кивнул Ямамото, – и сообщенная вам информация является частью сложной политической игры советских спецслужб, поскольку в случайную встречу старых друзей я поверить не могу. Разумеется, мы воспользуемся предоставленной нам подсказкой, не собираясь терпеть поражений от американцев только для того, чтобы навредить господину Сталину. И мы сохраним эту информацию в тайне, в первую очередь от нашего армейского командования. Победителей не судят. Что же касается вас лично, то после завершения операций в Коралловом море, под Мидуэем и на Алеутских островах, вы «выздоровеете» и вернетесь в Советский Союз для того, чтобы продолжить политическую игру. На благо Японии и императора мы должны постараться изменить судьбу нашей Родины и избежать поражения в этой войне. Я верю в то, что у нас все получится, господин капитан первого ранга. Не может не получиться.
Появление в Рабауле адмирала Ямамото стало для всех подобно цунами. В первую очередь запаниковало местное аэродромное начальство, уже собравшееся сделать командиру ведущего бомбардировщика разнос за то, что тот не предупредил их о своем приближении по радио. Обнаружив среди летчиков, утомленных четырнадцатичасовым перелетом, командующего Объединенным флотом, дежурный по аэродрому и командир авиабазы на какое-то время потеряли дар речи, перейдя от священного гнева к состоянию застенчивого смущения.
Выслушав распоряжения о полном прекращении любого радиообмена и о немедленной подготовке к приему самолетов 11-го берегового воздушного флота, летящих сейчас сюда в режиме радиомолчания со своих баз во французском Индокитае, аэродромное начальство, выйдя из состояния застенчивого смущения, сразу же вошло в состояние лихорадочной деятельности. Адмирал Исороку Ямамото тем временем, усевшись в автомобиль командующего базой, отправился в штаб 4-го флота для встречи с вице-адмиралом Сигэси Иноуэ.
Командующий 4-м флотом прибыл в Рабаул всего два часа назад и тоже не совсем обычным способом. Четырехмоторная летающая лодка Kawanishi H8K, известная у американцев, как «Эмили», под управлением прапорщика Сёскэ Сасао, знаменитого своим участием во «Втором налете на Перл-Харбор», вылетела на атолл Трук из Иокосуки почти сразу же после разговора адмирала Ямамото и капитана 1-го ранга Ямагучи. Примерно в то же время с атолла Трук в направлении Рабаула вышло ударное корабельное соединение под командой вице-адмирала Такэо Такаги в составе: авианосцев «Секаку» и «Дзуйкаку», двух тяжелых крейсеров и шести эсминцев. Адмирал Такаги имел приказ, обойдя Соломоновы острова с восточной стороны, войти 5 мая в Коралловое море, обогнув с юга остров Сан-Кристобаль. Одновременно Трук покинул и легкий крейсер «Кашима» флагманский корабль 4-го флота с командующим на борту, который должен был прибыть в Рабаул к 4 мая. При этом активная часть «Операции Мо» начнется десантом на остров Тулаги 3 мая. Тогда же в Коралловом море должно было появиться американское ударное соединение, под командованием адмирала Френка Флетчера, в составе авианосцев «Лексингтон» и «Йорктаун», пяти крейсеров, одиннадцати эсминцев и двух танкеров снабжения.
Командир летающей лодки имел при себе два запечатанных пакета, в которых находились подписанные адмиралом Ямамото приказы. Один из них предназначался вице-адмиралу Такаги и, отменяя предыдущий приказ вице-адмирала Сигэси Иноуэ, предписывал максимально возможным ходом, в режиме полного радиомолчания, следовать в ВМБ Японского Императорского флота Рабаул. Второй пакет предназначался самому вице-адмиралу Сигэси Иноуэ и приказывал, оставив борт крейсера «Кашима», вместе с высшими чинами штаба, немедленно прибыть в Рабаул на борту летающей лодки прапорщика Сасао.
Таким образом, исходя из того, что план «Операции Мо» оказался известен американцам, адмирал Ямамото заново перетасовал колоду, создавая в районе Рабаула мощный кулак из ударной авианосной группировки и береговой морской авиации.
Все четырнадцать часов перелета из Токио в Рабаул главнокомандующий Японским Императорским флотом посвятил раздумью о том, как превратить провальную из-за утечки информации «Операцию Мо» в триумфальный разгром американо-австралийской флотской группировки, находящейся сейчас в Коралловом море. Причем этот разгром для американцев должен был выглядеть как досадная случайность. Военно-морское командование США на Тихом океане ни в коем случае не должно было догадаться о том, что японскому командованию известно, что американцы раскрыли их военно-морской код и знают о его планах. Ставка в следующем мидуэйском раунде игры будет неизмеримо выше, и пока стоило поддерживать убежденность адмирала Нимица в том, что только он владеет всей информацией о планах японского флота и полностью контролирует дальнейшее течение событий.
Командующий флотом вице-адмирал Сигэси Иноуэ
– Исороку-сама, – Сигэси Иноуэ почтительно склонился в поклоне перед вошедшим главнокомандующим, – прошу меня простить, но я совершенно не понимаю смысла ваших последних распоряжений и с нетерпением жду, когда вы объясните мне суть всего происходящего с вверенным мне флотом.
– Сигэси-сан, – спокойно сказал Ямамото, бросив взгляд на офицеров штаба, – попросите всех покинуть помещение. Сказанное здесь должно будет остаться между нами в силу своей высочайшей секретности. Прочим же господам офицерам для наилучшего исполнения ими долга перед Японией и императором будет достаточно прямых, ясных и недвусмысленных приказов.
– Как вам будет угодно, Исороку-сама, – сказал вице-адмирал Сигэси Иноуэ, делая своим офицерам знак, предлагавший им освободить помещение.
– Сигэси-сан, – сказал Ямамото, когда за последним из вышедших офицеров закрылась толстая дубовая дверь бывшего английского колониального особняка, – как удалось установить нашей разведке, ваш «План Мо» стал в деталях известен противнику, и все, что я сейчас делаю, направлено на избежание поражения и неоправданных потерь.
– Исороку-сама… – вице-адмирал Сигэси Иноуэ не мог найти подходящих слов, – но как и почему это случилось?
– Все очень просто, Сигэси-сан, – пожал плечами Ямамото, – американские дешифровальщики сумели вскрыть наш главный военно-морской код Ro. Каждый раз, выходя в эфир, мы сами докладывали противнику о своих действиях и о дальнейших планах. Сейчас янки полностью уверены, что знают о нас всё, а мы о них ничего.
– Исороку-сама, – нервно пожав плечами, сказал Сигэси Иноуэ, – мы ни о чем подобном не подозревали. Как вы получили информацию об этом?
– Сэгэси-сан, – ровным голосом, в котором все же прозвучало раздражение, ответил Ямамото, – я хотел бы, чтобы вы больше никогда не задавали мне этот вопрос. Утечка информации об этом может угрожать самому существованию японской империи. Надеюсь, Сэгэси-сан, вы меня хорошо поняли?
Немного помолчав, для того чтобы собеседник смог осознать всю важность сказанного, главнокомандующий Объединенным императорским флотом продолжил:
– Что же касается вас лично, – сказал он, – то даже без учета нарушения режима секретности мне очень не понравилось запланированное вами прибытие в Рабаул только через сутки после начала активной фазы операции. По имеющимся данным, этот факт может усугубить последствия раскрытия противником наших планов. Американцы, пользуясь своим промышленным и технологическим превосходством, и дальше будут предпринимать попытки перехвата стратегической инициативы. А вы с вашим академическим темпераментом не сможете оказать ему эффективное противодействие. Поэтому, исключительно в интересах спасения Японии и императора, после установления нашего контроля над Порт-Морсби, вам будет лучше, сдав командование флотом вице-адмиралу Такаги, взять на себя руководство Высшей военной академией Императорского флота Японии «Кайхун хэйгакко». Подготовка наших будущих адмиралов – дело не менее важное, чем завоевание жизненного пространства для японской нации.
– Как вам будет угодно, Исороку-сама, – склонился в поклоне вице-адмирал Сигэси Иноуэ, – это вы гений стратегии, а мы, ваши подчиненные, всего лишь светим вашим отраженным светом.
– Каждый из нас, Сигэси-сан, – наставительно сказал Ямамото, – служит императору на своем месте. Полгода назад мы начали войну, в которой почти невозможно победить, побуждаемые к тому экономическим шантажом правящих в Америке и Британии кругов. Когда вам на шею набрасывают удавку, в ответ позволительно нанести удар мечом. Не мы начали эту войну, а те силы, что объявили нам экономическое эмбарго, требуя полной и безоговорочной капитуляции. У нас нет другого выхода, кроме как одерживать над американцами одну победу за другой, и для этого хороши все средства.
Немедленно распорядитесь о введении на вверенном вам флоте режима полного радиомолчания, пошлите гидросамолеты с соответствующими приказами адмиралам Шима, Гото и Марума, готовящимся сейчас к высадке на Тулаги. Предупредите их о присутствии в Коралловом море, южнее острова Санта-Исабель, американских авианосных группировок.
С контр-адмиралами Абе и Кадзиоки, чьи корабельные группировки, предназначенные для атаки Порт-Морсби, все еще находятся в Рабауле, я чуть позже переговорю лично. Противник ни в коем случае не должен застать нас врасплох. Необходимо немедленно усилить воздушную разведку южной части Кораллового моря и направить туда еще несколько подводных лодок к уже имеющимся. Все подозрительные происшествия, вроде исчезновения наших самолетов-разведчиков или атак наших подводных лодок самолетами, с этой минуты считать подтверждением обнаружения американских авианосных группировок, и тут же посылать в эти координаты ударные соединения береговой авиации, которая в скором времени будет усилена 11-м береговым воздушным флотом, временно переброшенным сюда из Индокитая. Наши авианосные группировки до самого последнего момента должны оставаться в резерве, чтобы бить наверняка. Ни один американский корабль, будь то авианосец, крейсер, эсминец или танкер, не должен покинуть Коралловое море. Все они должны быть потоплены.
Присутствуют:
верховный Главнокомандующий Иосиф Виссарионович Сталин;
начальник Генерального Штаба генерал-полковник Александр Михайлович Василевский;
командующий 1-м мехкорпусом ОСНАЗ генерал-лейтенант Вячеслав Николаевич Бережной;
командир 205-й истребительной авиадивизии генерал-майор Евгений Яковлевич Савицкий;
командир 76-й смешанной авиадивизии генерал-майор Василий Георгиевич Рязанов; заместитель командующего ВВС Волховского фронта генерал-майор Сергей Игнатьевич Руденко;
помощник командира 9-й штурмовой авиадивизии полковник Василий Иванович Раков;
командир 150-го скоростного авиаполка подполковник Иван Семенович Полбин.
Поскребышев осторожно открыл дверь в кабинет Верховного и сделал приглашающий жест рукой. Генералы Савицкий, Рязанов, Руденко, полковник Раков, подполковник Полбин вошли и остановились на пороге. Кроме Сталина в кабинете присутствовали уже известный всем начальник Генерального Штаба Василевский, недавно получивший звание генерал-полковника, и еще один невысокий худощавый генерал-лейтенант танковых войск ОСНАЗ с жестким волевым лицом и солидным орденским «иконостасом» на груди.
– Здравствуйте, товарищи летчики, – сказал Верховный, поднявшись навстречу гостям из-за стола, – проходите, не стесняйтесь.
– Здравия желаем, товарищ Верховный Главнокомандующий, – за всех сразу ответил Савицкий, – мы не стесняемся, мы осматриваемся. Прежде чем кинуться в бой, летчикам иначе нельзя.
– Хорошо, товарищ Савицкий, – кивнул Сталин, – мы знаем, что немецким асам вы отвечаете так же метко и без задержки. Сколько у вас сбитых вражеских самолетов?
– Пять лично и три в группе, товарищ Сталин, – ответил Савицкий.
– Это очень хорошо, – сказал Сталин, – что советские генералы лично поднимаются в небо, чтобы не утратить квалификацию и иметь представление о том, в каких условиях приходится воевать их подчиненным.
Сделав паузу, Верховный Главнокомандующий обвел внимательным взглядом стоящих перед ним летчиков.
– Товарищи, – неожиданно став серьезным, сказал вождь, – должен сказать, что всем вам оказано наивысшее доверие. Все, что будет здесь сказано, является самой большой государственной тайной. Для взаимодействия с наземными частями особого назначения Резерва Верховного Главнокомандования в наших ВВС необходимо создать авиационный корпус аналогичного назначения и подчиненности. Увеличение масштаба операций требует более тесного взаимодействия авиации и наземных сил особого назначения. Наличие же в наших войсках новой техники позволяет нам на ключевых участках фронта достигать не только численного, но и качественного превосходства над противником. Нельзя быть сильным везде, так, кажется, говорил Мольтке-старший. Но там, где решается судьба сражения или даже всей войны, мы должны быть сильными.
В наступившей тишине Сталин прошелся по кабинету, внимательно вглядываясь в замерших летчиков.
– Начальника Генерального Штаба Красной армии генерал-полковника Василевского вы все, наверное, уже знаете, – после некоторой паузы сказал Верховный, – сейчас же я хочу представить вам командующего Первым Механизированным корпусом особого назначения генерал-лейтенанта Бережного, фамилия которого вам тоже уже хорошо известна по сводкам Совинформбюро. Именно с частями вверенного ему корпуса вам и предстоит взаимодействовать во время летней кампании 1942 года. Товарищ Василевский, объясните товарищам обстановку…
– Кхм, – прокашлялся Василевский. – Формируемый авиакорпус ОСНАЗ, как и другие соединения этой категории, подчиняется исключительно Ставке Верховного Главнокомандования. Командующим корпусом назначен генерал-майор Савицкий. Структурно корпус состоит из четырех дивизий, штаба и полка управления, включающего в себя радиолокационные станции и мобильные пункты ВНОС. Одна из основных ваших задач – обеспечить в зоне своей ответственности стопроцентный контроль над воздушным пространством. Без этого война в воздухе невозможна. Наше командование концентрирует в ваших руках значительное количество новой техники, игнорируя потребности других участков фронта. Все это богатство ни в коем случае не должно использоваться впустую, а должно помочь нашей армии как можно скорее разгромить врага. Вам понятно товарищ Савицкий?
– Так точно, товарищ генерал-полковник, понятно, – кивнул новоназначенный командир авиакорпуса ОСНАЗ.
– Командиром бомбардировочной авиадивизии, – продолжил Василевский, – назначается полковник Иван Семенович Полбин.
– Так это… – растерянно сказал Полбин, который до сего момента знал, что он подполковник. И вообще, разом махнуть из командиров обычного бомбардировочного полка в командиры авиадивизии ОСНАЗ – это не только большая удача, но и большая ответственность. Только попробуй не справиться – и всё. Про того же Бережного ходили слухи, что он, помимо кучи наловленных немецких генералов, чуть ли не самолично арестовал в Крыму генерала Козлова и адмирала Октябрьского. За развал работы и нежелание сотрудничать.
– Товарищ Полбин, – усмехнувшись, сказал Сталин, – если товарищ Василевский сказал, что вы полковник, значит полковник, ему виднее. Тем более что вооружена ваша дивизия будет новейшими бомбардировщиками Ту-2, способными с пикирования сбрасывать авиабомбы массой до двух тонн. Три полка пикирующих бомбардировщиков и один полк высотных разведчиков и носителей управляемого оружия. Товарищ Бережной потом расскажет вам, что это такое и с чем его едят.
– Спасибо за доверие, товарищ Сталин, – отчеканил теперь уже полковник Полбин, – я сделаю все, чтобы его оправдать.
– Ну, вот и отлично, – кивнул Сталин, – продолжайте, товарищ Василевский.
– Поскольку Ту-2 – это совершенно новый самолет, – сказал Василевский, – то в полках вашей дивизии будет присутствовать инженерно-технический персонал, как от завода-изготовителя, так и от конструкторского бюро. На данный момент ваша дивизия единственная, которая получит эти самолеты. Доведение новой, еще сырой машины до оптимальных серийных характеристик и устранение всех конструкторских просчетов с учетом опыта фронтовой эксплуатации – это задача не менее важная, чем непосредственное исполнение самой боевой задачи.
То же самое касается и новейших истребителей Ла-5, которыми будет вооружена истребительная авиадивизия ПВО под командованием генерал-майора Руденко. Машина новая, перспективная, с хорошей энергетикой и вооружением, способная в большинстве случаев на равных бороться с немецкими истребителями и бомбардировщиками. Вашей задачей, товарищ Руденко, будет завоевание господства в воздухе на участке действий корпуса и предотвращение бомбовых ударов противника по позициям наших войск. Особое внимание уделяйте борьбе с вражескими авиаразведчиками. Необходимо не допустить того, чтобы планы нашего командования были заблаговременно вскрыты противником.
– Так точно, товарищ генерал-полковник, – сказал Руденко, – не допустим.
Бывший начальник ВВС недавно расформированного Волховского фронта вообще удивился факту своего попадания в столь именитую компанию. Еще совсем недавно он был свидетелем ареста прямо на фронтовом КП генерала Мерецкова, и теперь считался в какой-то мере политически неблагонадежным. Сергей Игнатьевич забыл, что в то время, когда Мерецков изнывал от безделья и пьянства в Волхове, он сам командовал сводной авиагруппой, действовавшей в интересах 2-й ударной армии Черняховского, и успех этой армии потянул вверх его карьеру.
– Вторая истребительная авиадивизия корпуса, – продолжил Василевский, – тоже четырехполкового состава, возглавит ее генерал-майор Рязанов. Она будет вооружена маневренными фронтовыми истребителями Як-1М2. Ее задача – сопровождение наших бомбардировщиков и штурмовиков во время выполнения ими боевых задач.
В вашей дивизии, товарищ генерал, будет введена совершенно новая система учета боевой эффективности. Учитываться будут не сбитые вражеские самолеты, а количество вылетов, в которых ваши подопечные не понесли потерь от действий вражеских истребителей. Внушите это всем вашим подчиненным. Ваша задача – не гоняться за вражескими самолетами, а защищать свои. Вам все ясно, товарищ генерал?
– Так точно, товарищ генерал-полковник, – ответил генерал Рязанов, – почти все. Есть только один вопрос. А в моей дивизии будет инженерная группа от завода-изготовителя и от КБ Яковлева? А то я про этот Як-1 слышал разное…
Василевский и Сталин переглянулись. Потом вождь пожал плечами и сказал: – Наверное, вы правы, товарищ Рязанов. Нам не стоит обижать своим невниманием тех конструкторов, чьи машины выпускаются уже давно. Такие специалисты будут и в истребительной дивизии товарища Рязанова, и в штурмовой дивизии товарища Ракова, вооруженной самолетами Ил-2. Как я понимаю, запас по возможности модернизации не исчерпан ни там, ни там.
– Так точно, товарищ Сталин, – кивнул Василевский, – не исчерпан.
– Значит, все правильно, – сказал Сталин и посмотрел на свежеиспеченного командующего авиакорпусом. – Товарищ Савицкий, вы должны знать и помнить, что командующие фронтом или армией, в полосе которых вы будете действовать, могут только просить вас о чем-нибудь, но ни в коем случае не приказывать.
При этом не забывайте, что помощь местным товарищам – это хорошо, но спрашивать вас все же будут за выполнение основной задачи. Если вам это понятно, тогда вас сейчас проводят в отдельное помещение, где вы сможете непосредственно познакомиться с генерал-лейтенантом Бережным и уяснить суть первой поставленной перед вами боевой задачи. На этом всё, товарищи, до свидания.
Генерал-лейтенант ОСНАЗ Вячеслав Николаевич Бережной
После Рижской операции, в которой главную роль сыграл вертикальный охват противника, мне, наконец, удалось убедить Сталина в том, что пора уже сформировать предназначенный для нашей непосредственной поддержки многоцелевой авиационный корпус особого назначения. Генерал Савицкий будет оперативно подчинен мне. Ибо задача авиации – работа на успех сухопутных частей, которые, собственно, и приносят победу. Сталин и Василевский будут ставить нам одну общую задачу. Точно такое же взаимодействие, как с соседом справа или слева, только на этот раз сосед будет не сбоку, а над нашими головами.
– Здравствуйте, товарищи, – сказал я, когда сопровождавший нас лейтенант НКВД оставил нас наедине в небольшой комнате, прикрыв за собой дверь, – давайте знакомиться. Нам вместе воевать, а потому мы должны получше узнать друг друга.
В комнате все было приготовлено к долгому и продуктивному совещанию без перерыва на завтрак и обед. На большом столе лежали блокноты с прошитыми и пронумерованными листами, заточенные карандаши. В углу комнаты стоял столик с большой пепельницей и несколько стульев – уголок для перекура. На отдельном столике в другом углу комнаты стояли подносы с горками бутербродов, сахарницы с колотым кусковым сахаром, стаканы и большой электрический чайник. Рядом находился заварной чайник и жестяная банка с заваркой.
– Давайте знакомиться, – сказал я, подходя к Савицкому, – генерал-лейтенант Бережной Вячеслав Николаевич.
– Генерал-майор Савицкий Евгений Яковлевич, – ответил будущий дважды Герой Советского Союза, пожимая мне руку. А потом, с какой-то юношеской непосредственностью, добавил: – Можно просто Женя.
Я посмотрел на него с улыбкой. Конечно, для моих сорока восьми этот жизнерадостный тридцатидвухлетний парень мог быть «просто Женей». Но мне все же не хотелось нарушать субординацию и деловой стиль общения.
– Знаете, Евгений Яковлевич, – сказал я ему, – давайте ограничимся общением друг к другу по имени-отчеству. И надо побыстрее сворачивать, так сказать, официальную часть и переходить к разговору по существу.
Летчики переглянулись.
– Хорошо, Вячеслав Николаевич, – пожал плечами Савицкий, – можно сказать, что наше знакомство состоялось. Тем более что заочно по сводкам Совинформбюро мы знаем о вас куда больше, чем вы нас.
– В общем-то вы правы, – сказал я, жестом приглашая летчиков сесть за стол, – но лишь отчасти. Фамилии Полбин и Савицкий были известны мне задолго до высадки в Евпатории. Но об этом позже. Кандидатуры остальных командиров дивизий подбирало управление кадров ВВС РККА и проверяло специальное подразделение НКВД. Служба в прямом подчинении Ставки имеет свою специфику, и к ней вам еще предстоит привыкнуть. Например, к тому, о чем товарищ Сталин говорил вам в самом конце. Самое главное для вас – выполнение поставленной Ставкой задачи. Лишь при этом условии вы можете не обращать внимания на грозные приказы и угрозы разных местных начальников, независимо от количества звезд у них на воротнике. Если такой начальник начнет слишком уж активно качать права, – то вы должны вызвать своего особиста, и он быстро приведет его в божеский вид. Ну, если с этим вопросом все ясно, то переходим непосредственно к специфике проведения глубоких операций.
– Специфика понятна, – кивнул Савицкий, сидящий напротив меня, – примерно как это было у немцев год назад. Глубокий прорыв вражеской обороны компактной массой танков с последующим выходом на оперативный простор. Правильно?
– В общем, да, – ответил я. – Правда, в отличие от немцев, у нас вместе с танками будут наступать полностью механизированные стрелковые и артиллерийские части. Боевая машина пехоты вооружена танковой версией авиационной пушки НС-37 и пулеметом винтовочного калибра, способна доставить к первой линии траншей отделение стрелков и поддержать их действия огнем. Боевого инструмента такой силы сейчас нет ни в одной армии мира.
В нашем механизированном корпусе на восемь танковых имеется шестнадцать механизированных батальонов на гусеничной и пять батальонов на колесной технике. То же самое касается и самоходной пушечной и гаубичной артиллерии, а также минометов, калибром от пятидесяти семи до ста пятидесяти двух миллиметров. Вся артиллерия способна перемещаться в боевых порядках танковых подразделений. Службы тыла тоже механизированы: гусеничные тягачи, советские грузовики ЗИС-5, американские «студебеккеры» и «доджи». Всё свое везем с собой.
Поскольку радиус действия ваших истребителей и штурмовиков будет порой меньше возможной глубины нашего продвижения, каждый авиационный полк будет иметь по два комплекта БАО. Пока один батальон обеспечивает работу с базового аэродрома, второй движется в наших боевых порядках до обнаружения подходящей промежуточной площадки. После развертывания передового аэродрома базовый снимается с места, грузится в машины и догоняет боевые порядки корпуса, для того чтобы развернуть новый передовой аэродром. И так до тех пор, пока не будет достигнута цель операции. Наша с вами задача – создать таран, способный взломать оборону противника, уничтожить его стратегические резервы, оставив разрозненные вражеские части на растерзание линейных частей РККА. До сих пор все понятно?
Летчики, внимательно слушавшие меня, слегка даже обалдели от развернутых мною перспектив. Но за моей спиной была зимняя кампания 1942 года, во время которой наша механизированная бригада, тогда еще гораздо меньшая по численности и куда хуже оснащенная, используя подобную тактику, нанесла немцам несколько тяжелых поражений. И потому мне верили, пусть с трудом, но верили.
– Как я понимаю, – сказал, наконец, Савицкий, – взаимодействие между нашими корпусами должно быть самым тесным?
– Вот именно, – ответил я, – товарищ Сталин будет ставить нам одну общую задачу, и поэтому и успехи и неудачи у нас тоже будут общими. Функции же авиации вашего корпуса могут оказаться куда более широкими, чем обычно.
Если Иван Семенович Полбин думает, к примеру, что он будет командовать обычной дивизией пикирующих бомбардировщиков, то он глубоко ошибается. Кроме функции пикирующего бомбардировщика, Ту-2 способен быть дальним высотным разведчиком, носителем управляемого оружия, буксировщиком тяжелых десантных планеров и даже транспортным самолетом, доставляющим к цели вместо обычных бомб парашютные транспортные контейнеры.
– Вячеслав Николаевич, – сказал мне полковник Полбин, – объясните вы мне, наконец, что это такое – управляемое оружие и с чем его едят?
– Иван Семенович, – ответил я, – управляемая или корректируемая бомба – это авиационный боеприпас, имеющий в хвостовой части яркий трассер и систему аэродинамического управления по радио штурманом-бомбардиром. Управляемые бомбы массой от одной до пяти тонн применяются с самолетов Пе-8 для поражения целей, находящихся в глубоком тылу противника. А массой до двух тонн – с самолетов Ту-2 в прифронтовой зоне, для поражения точечных целей, хорошо защищенных зенитной артиллерией, затрудняющей использование бомбардировщиков с обычными бомбами. Теперь вам все понятно?
– Понятно, – кивнул Полбин, – только скажите, зачем тогда нужны пикирующие бомбардировщики?
– Управляемая бомба – штука дорогая, – ответил я, – система управления для них пока изготавливается штучно, в условиях, которые смело можно назвать кустарными. Такой боеприпас применяется только в том случае, если цель невозможно поразить иным способом, а она обязательно должна быть уничтожена. Поэтому носители управляемого оружия – это одновременно и разведчики и буксировщики планеров и корректировщики артиллерийского огня.
– Мы все поняли, Вячеслав Николаевич, – вместо Полбина сказал Савицкий, – теперь давайте поговорим о взаимодействии…
– Насколько мне известно, – сказал я, – на бомбардировщиках и штурмовиках установлены трехканальные рации. Один канал – это связь между самолетами в группе, второй канал – связь с истребителями сопровождения, и третий канал – связь с постом ВНОС, а через него – с представителями сухопутных частей нашего мехкорпуса ОСНАЗ. Причем, когда идет вызов от заказчика, рация автоматически переключается на этот диапазон.
На истребителях рации двухканальные: на истребителях сопровождения Як-1 – это связь внутри группы и связь с опекаемыми ими ударными самолетами. Истребители прикрытия поля боя Ла-5 держат связь между собой и с наземными постами ВНОС. При некоторой привычке и сноровке и развернутой сети постов ВНОС данная система дает возможность командующему корпусом эффективно управлять сражением в воздухе.
– Понятно, Вячеслав Николаевич, – сказал Савицкий, – думаю, что со временем мы во всем разберемся. Теперь скажите, может быть, вы знаете, что у нас с комплектованием. Я пока еще не видел никаких документов на корпус?
Я встал, подошел к стоящему в углу сейфу и, открыв его своим ключом, вытащил оттуда плотно набитый солдатский вещмешок, горловина которого была опечатана сургучной печатью с надписью на дощечке химическим карандашом «1 Ав. К. ОСНАЗ. Савицкий».
– Вот ваши документы, – сказал я, передавая мешок, как младенца, из рук в руки будущему командиру корпуса, – бумаги на дивизии, там внутри.
Приняв у меня эстафету, Савицкий со всех сторон осмотрел мешок, убедился в отсутствии швов, разрезов, целостности пломб и кивнул.
– Если говорить о комплектовании, – продолжил я, – то, насколько мне известно, на данный момент полностью укомплектованы и готовы к боевой работе один полк Ту-2 – шестьдесят машин, два полка штурмовиков Ил-2М – сто двадцать машин, полк Ла-5 – пока сорок машин, и все четыре полка Як-1М2 – сто шестьдесят машин. Все остальное НКАП обещает поставить до 15 июня. Комплект далеко не полон, но надо спешить. Первую задачу этой кампании нам с вами придется выполнить уже через десять дней.
Под внимательными взглядами летчиков я развернул на столе карту Брянского фронта и, когда они склонились над ней, сказал:
– Задача номер один, поставленная перед нами, – это установить контроль над Орловским и Брянским железнодорожными узлами…
Часть 2
Майский дебют
Еще до рассвета в окрестностях Фарерских островов каждая в отведенном для них месте тихо всплыли четыре германские подводные лодки типа VIIC. Это были новые лодки, переданные на пополнение базирующейся в Бергене злосчастной 11-й арктической флотилии подводных лодок Кригсмарине, после завершения в течение марта-апреля процесса обкатки и боевого слаживания в учебных флотилиях. U-251 – командир лейтенант Генрих Тимм, U-252 – командир капитан-лейтенант Кай Лершен, U-406 – командир обер-лейтенант Хорст Дитрихс, U-408 – командир капитан-лейтенант Рейнхард фон Химмен. Кроме команды, состоящей из пятидесяти двух подводников, включая и командира, каждая лодка имела на борту по дюжине морских диверсантов, прошедших стажировку в итальянской 10-й флотилии специальных штурмовых сил князя Боргезе. От предложенных итальянцами специальных легководолазных аппаратов немцы все же предпочли отказаться, так как воды Северной Атлантики, пусть даже и согреваемые Гольфстримом – это не теплое и ласковое Средиземное море. Вместо этого немцы использовали надувные лодки с подвесными электромоторами, обеспечивающими полчаса бесшумного движения на скорости около десяти узлов.
Выпустив диверсантов, подводные лодки погрузились вновь, чтобы всплыть пару часов спустя, когда к островам начнут подходить вылетевшие с норвежских баз германские бомбардировщики. Не исключено, что часть самолетов, принимающих участие в операции, будет сбита над морем, и подводники должны будут заняться спасением их экипажей.
Тем временем в предрассветной мгле морские диверсанты на надувных лодках бесшумно двигались к своим целям. Две группы были нацелены на обеспечение планерного десанта на строящийся аэродром Барап, на острове Вагар. Еще двум группам была поставлена задача – захватить маяк Скансин, расположенный при входе в гавань Торнсхавна, и осуществить целеуказание сигнальными ракетами пикирующим бомбардировщикам Ю-87D по стоящим на якорях в гавани Торсхавна британским кораблям. Все должно было начаться с восходом солнца, чтобы его лучи слепили британских зенитчиков и высвечивали цели атакующим немецким пилотам.
В первой волне десанта шел штурмовой батальон ваффен-СС специального назначения, обученный и экипированный с учетом опыта штурмовых групп прошлой Великой войны и действий аналогичных русских подразделений на Восточном фронте. Главной целью десанта была не столица островов Торнсхавн, а аэродром на острове Вагар. Базирование на нем немецких истребителей и пикировщиков означало полный контроль морских рубежей вокруг острова. Именно на захват аэродрома и были нацелены шесть планеров с десантниками из десяти и оба планера с танками Pz.Kpfw II.
Забравшись на максимально возможную для пикирующих бомбардировщиков Ю-87D высоту, немецкая воздушная армада приглушила двигатели и с расстояния в полсотни километров начала почти бесшумно планировать к своей цели. Бомбардировщики Хе-111 находились во втором эшелоне и, после подавления ПВО, по целеуказаниям с земли должны были подвергнуть бомбардировке уцелевшие узлы сопротивления англичан. По данным германской разведки, стационарного радара у англичан на Фарерах еще не было, и ни один из британских кораблей, стоящих на якорях в гавани Торнсхавна, тоже не был еще оборудован радарной установкой.
Это было «лучше, чем Крит». С восходом солнца немецкие пикировщики и истребители оказались над своей целью. На аэродроме Варап, в порту Торнсхавна, на тяжелом крейсере «Кент» и легком крейсере «Нигерия», эскортных миноносцах «Куорн» и «Мендип» завыли сирены тревоги, но было уже поздно.
Тройка за тройкой, немецкие пикировщики переваливались над гаванью Торнсхавна через крыло и срывались в крутое пикирование, чтобы отправить в смертельный полет одну 500-килограммовую бомбу. В помощь им от маяка Скансин в направлении целей в городе, подлежащих уничтожению, потянулись разноцветные трассы сигнальных ракет. Также то тут, то там в воздух поднялись оранжевые столбики дыма от специальных дымовых сигнальных мин, выпущенных из восьмисантиметрового пехотного миномета. Никакой бомбежки по площадям, только точечные удары по заранее разведанным целям.
Аэродром Варап был атакован двумя штаффелями ФВ-190, действующих в данном случае как штурмовики. Впрочем, там немецкие пилоты не стремились ничего разрушить или повредить, а больше наводили на английский гарнизон панику. Под прикрытием этого шума расположившиеся в окрестных скалах морские диверсанты открыли уничтожающий снайперский огонь по пытающимся занять свои боевые посты расчетам британских «бофорсов» и «пом-помов». Главные действующие лица этой драмы были уже на подходе.
Едва только второй штаффель ФВ-190 с ревом прошел над аэродромом, как над заливом Сорвагсватн в лучах восходящего солнца, в строю пеленга на малой высоте бесшумно появились силуэты восьми огромных десантных планеров Ме-321. Операции Morgendдmmerung началась.
В общем хаосе и смятении бесшумно снижающиеся планеры были замечены только тогда, когда первый из них коснулся отсыпанной гравием середины строящейся ВПП своей посадочной лыжей и с гулом и скрежетом, поднимая облако пыли, юзом заскользил по земле, быстро теряя скорость. Следующий планер коснулся полосы чуть дальше первого, и чуть в стороне от оси полосы. Эта операция была многократно отработана немецкими пилотами в тренировочном лагере на берегу Балтики, где был возведен точный макет аэродрома Варап, и поэтому сейчас все прошло без сучка и задоринки.
При посадке допускалось повреждение крыльев и хвостового оперения севших впереди машин. Главное – чтобы неповрежденным оставался фюзеляж с находившимися внутри него отборными головорезами-эсэсовцами и боевой техникой. В данном случае рейхсмаршал Герман Геринг и рейхсфюрер СС Гиммлер играли в паре за влияние на политику Третьего рейха против фельдмаршала Кейтеля и гросс-адмирала Деница.
Все было решено в тот момент, когда опомнившиеся было зенитные батареи, торопливо приводящие стволы «на ноль», вновь подверглись штурмовке вернувшимися после первой атаки ФВ-190.
Вот первый планер остановился, хлопнули пироболты, раскрылись настежь двери носовой погрузочной рампы, и мгновение спустя на землю острова Варап съехал немецкий легкий танк Pz.Kpfw II. Тем временем от остальных планеров, вдоль полосы, к строениям аэродрома, зенитным батареям и баракам персонала уже бежала густая волна немецких десантников. Последний танк выгрузился из концевого планера и обеспечил огневую поддержку десанту на противоположном конце аэродрома.
Все было проделано так стремительно и решительно, что сопротивление было почти сразу же подавлено, словно перед нападавшими были не англичане, а какие-нибудь итальянцы. Британские солдаты, ошеломленные внезапностью и успешностью нападения, бросали оружие, скидывали свои каски-блинчики и покорно поднимали вверх руки. Размахивая пистолетом, Отто Скорцени приказал немедленно отделить сдавшихся офицеров от общей массы пленных и тут же расстрелять. Остальные «томми» должны были, уже в качестве военнопленных, закончить строительство аэродрома и других необходимых Рейху объектов. И живые позавидуют мертвым. Но это будет потом, а пока под прицелами немецких автоматов пленные британцы заводили свою строительную технику, чтобы утащить с полосы загромождавшие ее туши планеров. На посадку вот-вот должны были начать заходить закончившие боевую работу истребители и пикировщики. Бензина на обратный путь к Бергену у них элементарно не хватало. Еще четыре часа спустя к Фарерам должна была подойти вторая волна тяжелых планеров, на которой должно было быть доставлено все необходимое для продолжения ведения боевых действий.
Тем временем обстановка в гавани Торнсхавна напоминала Перл-Харбор в миниатюре. Тяжелый крейсер «Кент» получил четыре прямых попадания полутонными авиабомбами и лег на грунт правым бортом с креном в сорок пять градусов. От легкого крейсера «Нигерия» осталась только корма и средняя часть, так как прямое попадание авиабомбы в погреб башни «А» вызвало в ней детонацию боекомплекта. Эскортный миноносец «Куорн» получил тяжелые повреждения от близких разрывов на мелководье и выбросился на берег. А его собрат «Мендип» был разорван в клочья прямым попаданием. Ярко горели какие-то оборонительные сооружения в порту, на огневых позициях британских зенитчиков ухали взрывы – рвались охваченные огнем ящики с боеприпасами.
Еще четыре роты десанта, высадившиеся с планеров, приземлившихся на береговых пляжах, вели сейчас в городе упорный бой с британским гарнизоном. Подкрепление к ним должно было прийти через четыре часа. Пока же поддержать их могли только находящиеся в воздухе «юнкерсы», еще не израсходовавшие свой боезапас.
В принципе все было ясно уже через час после восхода солнца. Британия утратила контроль над Фарерским архипелагом, а вот временно или навсегда – должно было решиться в ближайшие сутки.
Присутствуют:
верховный главнокомандующий Иосиф Виссарионович Сталин;
начальник Генерального Штаба генерал-полковник Александр Михайлович Василевский;
командующий Черноморским флотом вице-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов;
командир авиагруппы особого назначения генерал-майор Сергей Петрович Хмелев;
спецпредставитель Ставки по иностранным делам Андрей Андреевич Громыко.
– Товарищи, – Верховный медленно, не спеша прошелся по ковру, – противник преподнес нам очередной сюрприз. И пусть Фарерские острова пока находятся вне зоны наших интересов, однако это ничуть не снижает остроты и опасности всего произошедшего. Ведь подобный тактический прием гитлеровцы могут попытаться повторить и на нашем фронте. А потому следует предусмотреть меры противодействия. Мне бы не хотелось видеть их огромные планеры с десантом на Красной площади. Гитлер – натура увлекающаяся, с авантюрной жилкой, и после первого успеха вполне может решить повторить то, что произошло на Фарерах. Например, даже ценой одного элитного батальона попытаться разом уничтожить все военно-политическое руководство СССР. У этого оглушительного провала англичан могут быть, обязательно будут, политические последствия. Эттли – это не Черчилль, и он не настроен на ведение войны до последней капли крови.
Вождь сделал еще несколько шагов и неожиданно спросил:
– Товарищ Хмелев, доложите, что вам удалось выяснить с помощью ваших высотных разведчиков?
– Товарищ Сталин, – сказал генерал-майор Хмелев, – авиагруппа особого назначения была задействована сразу же после того, как служба радиоперехвата доложила о начале немецкого вторжения на Фарерские острова. Единственный аэродром ОСНАЗ, с которого истребители-бомбардировщики МиГ-29К, с подвесными баками, имеющие боевой радиус в две тысячи километров, могли достичь интересующего нас района, была авиабаза Северного флота «Ваенга». Туда и были переброшены два самолета этого типа с аэродрома Кратово. Вылеты осуществлялись в одиночном режиме, с интервалом в два часа, на высоте семнадцати с половиной тысяч метров. Прибывший в район цели самолет тут же включал разведывательную аппаратуру, производил аэрофотосъемку и немедленно возвращался назад.
Генерал-майор расстегнул портфель и вытащил из него сложенную в несколько раз фототаблицу, которую расстелил на столе.
– Установлено, – сказал он, – что десантирование на Фарерские острова осуществлялось с тяжелых немецких планеров Ме-321. Больше трех десятков таких планеров и их фрагменты обнаружены в районе строящегося аэродрома Воар и на прибрежных пляжах в окрестностях Торнсхавна. В настоящий момент Фарерские острова полностью находятся под контролем нацистской Германии. При этом на аэродроме Воар базируются два штаффеля истребителей ФВ-190 и два штаффеля пикирующих бомбардировщиков Ю-87D. Идут активные работы по расширению аэродромной инфраструктуры и усилению средств ПВО. Похоже, что люфтваффе устраивается на Фарерах всерьез и надолго. Несмотря на ожесточенные воздушные и морские сражения седьмого восьмого и девятого числа, численный состав немецкой авиации, базирующейся на Фарерских островах, остается фактически неизменным, из чего можно сделать вывод о том, что взамен потерянным самолетам из Норвегии немедленно вылетает пополнение. Далее, в гавани Торнсхавна ведутся активные работы по очистке акватории и подготовке береговых сооружений, которые можно расценить как организацию передового пункта снабжения подводных лодок, или даже полноценной базы для новой флотилии.
– Спасибо, товарищ Хмелев, – кивнул Сталин, – вы добыли достаточно полную и ценную информацию. Теперь вы можете прекратить вылеты в район Фарерских островов. Насколько я понимаю, в таком полете топливо рассчитано в обрез, и, как мне доложили, один из ваших самолетов даже заглох после посадки, не сумев зарулить на стоянку. Риск потери даже одной такой машины просто недопустим. Вы это понимаете?
– Так точно, товарищ Сталин, – кивнул генерал-майор Хмелев, – если вы считаете, что наша группа в Ваенге сделала уже все необходимое, то мы немедленно отзовем ее обратно в Кратово.
– Отзывать не надо, – ответил Верховный, – пусть она пока поработает в интересах Северного флота. В конце концов, поддержание безопасности на трассе арктических конвоев – это тоже один из важнейших фронтов войны. Имейте в виду, что Фарерские острова – только передовая немецкая база, а главные их силы в любом случае будут базироваться на Норвегию. Досконально выясните, что делается у немцев в Осло, Бергене и Нарвике. Я думаю, что Фарерская авантюра задумана неспроста. Скорее всего, Гитлер не отказался от мысли отрезать нас от союзников, и делать он это будет подальше от зоны ответственности нашего Северного флота.
– Так точно, товарищ Сталин, – сказал Хмелев, – выясним.
– Товарищ Ларионов, – сказал Сталин, – а что скажете вы? Ведь в вашем прошлом, насколько я помню, немцы не только не захватывали Фарерские острова, но даже и не планировали такую операцию.
– Товарищ Сталин, – ответил адмирал Ларионов, – в нашем прошлом, до самого Сталинградского разгрома, Гитлер рассчитывал на быстрое поражение СССР и на то, что, лишившись главного союзника на континенте, Британия сама выйдет из войны. Ну, а после Сталинграда ему было уже не до того.
В этой исторической реальности мы лишили Гитлера этой иллюзии значительно раньше. И, понимая неприемлемость войны на два фронта, немецкое командование решило попытаться принудить британское правительство к сепаратному миру или, чем черт не шутит, даже к вступлению в Антикоминтерновский пакт. После смерти Черчилля шансы на подобное развитие событий имеются. Ведь, здесь было верно сказано, что Клемент Эттли – далеко не Черчилль. Лихорадочные действия британского Адмиралтейства по восстановлению положения привели королевский флот лишь к новым тяжелым потерям. По данным радиоперехвата, под массированными ударами немецких пикировщиков погибли линкоры «Кинг Джордж V», «Нельсон», «Энсон» и тяжело повреждены «Дьюк оф Йорк» и «Хау». Причем надо понимать, что «Нельсон» был брошен в бой еще до завершения ремонта, а «Энсон» и «Хау» отправлены к Фарерам прямо от достроечной стенки.
Большие потери британский флот понес также в тяжелых и легких крейсерах, не говоря уже об эсминцах. Думаю, что самоубийство в собственном кабинете Первого морского лорда Дадли Паунда, стало достойным концом этого джентльмена. К катастрофическим потерям британской авиации привели попытки дневных налетов на Фарерские острова четырехмоторных бомбардировщиков «Ланкастер» и «Галифакс». Лишенные истребительного прикрытия на конечном участке своего пути, они стали легкой добычей для истребителей ФВ-190А, имеющих на вооружении по четыре пушки калибра двадцать миллиметров. Насколько известно, к настоящему времени все попытки британцев отбить Фареры полностью прекращены, и немцы устраиваются там всерьез.
При этом следует учесть, что на Тихом океане адмирал Ямамото, неожиданно лично вмешавшийся в ход сражения в Коралловом море, сумел нанести американцам сокрушительное поражение, потопив оба авианосца, все крейсера и эсминцы, после чего положение наших англосаксонских союзников значительно осложнилось. Как вы правильно заметили, трасса арктических конвоев теперь под угрозой. Думаю, что Гитлер попробует развить успех, как дипломатическими, так и чисто военными средствами.
– Хорошо, товарищ Ларионов, – кивнул Сталин. – Спасибо. Товарищ Василевский, скажите, каково ваше мнение по поводу Фарерской операции немцев, каковы могут быть ее последствия?
– Товарищ Сталин, – сказал начальник Генерального Штаба, – не думаю, чтобы все случившееся замедлило подготовку к летнему наступлению противника, ожидаемому нами во второй половине июня. С другой стороны, даже в случае выхода из войны Британии, никаких дополнительных сухопутных сил в активе у немцев не появится. Во Франции размещены только учебные, вспомогательные и резервные соединения. Единственный высвобождаемый ресурс – это авиация. Но и тут немецкая воздушная группировка, действующая против Британии, к настоящему моменту значительно уступает силам, концентрируемым ими на Восточном фронте. Хотя теперь мы должны быть готовы ко всему, даже к переходу Британии на сторону фашистской Германии и открытию ею второго фронта против нас на Кавказе. В связи с этим необходимо будет немедленно усилить нашу группировку в Закавказье и Иране, не прекращая, впрочем, подготовки к отражению немецкого главного удара в полосе Юго-Западного фронта.
– Хорошо, товарищ Василевский, займитесь этим лично, – сказал Сталин, – есть мнение в дополнение к обязанностям начальника Генштаба поручить вам должность главкома Южного направления. Думаю, что вы справитесь. Изыскивайте ресурсы и не забудьте про так называемую армию Андерса. Если эти мерзавцы в очередной раз откажутся отправляться на фронт, то я разрешаю вам разоружить и расформировать польские части. И пусть сотрудники товарища Берии поработают с каждым из них в индивидуальном порядке. В случае выхода из войны Британии сделать это надо будет в любом случае. Нам еще не известно, какие приказы отдаст им эмигрантское правительство, оказавшись под контролем немцев.
– Так точно, товарищ Сталин, – ответил Василевский, – я возьму этот вопрос на особый контроль.
Верховный кивнул и внимательно посмотрел на Андрея Андреевича Громыко, будущего «Мистера Нет».
– Товарищ Громыко, – сказал Сталин, – какова вероятность выхода Британии из войны после поражения при Фарерах?
– Достаточно высокая, товарищ Сталин, – ответил молодой дипломат. – Но стопроцентно утверждать, что это произойдет, нельзя. Я сомневаюсь, что на это способно пойти правительство Клемента Эттли. Но в то же время его нерешительность и общие упаднические настроения способны привести к росту пацифистских и даже профашистских настроений в элите Великобритании и последующему государственному перевороту. У них даже монарх запасной есть, бывший король Эдуард Восьмой, который с радостью благословит такой переворот.
– Да, но это будет означать крах Британской империи, – сказал Сталин, – ведь переворот наверняка не признают власти Индии, Канады, Австралии, а также командование британских сил на Ближнем Востоке и в Африке. Как дипломат вы должны будете сделать все возможное, чтобы, если Британия надумает выходить из войны, то вышла бы она именно по этому варианту. И примите меры по подготовке экстренной эвакуации нашего посольства из Лондона. Не думаю, чтобы новые профашистские власти Британии так уж волновала судьба их дипломатического персонала, застрявшего в Москве. Все необходимые полномочия для этого вы получите немедленно.
Верховный еще раз прошелся по кабинету, внимательно посмотрел на собравшихся и кивнул.
– Всё, товарищи, можете быть свободны.
Генерал-майор Савицкий объезжал, вернее, облетал вверенные ему полки, стараясь разобраться: какого кота в мешке подсунул ему таинственный генерал-лейтенант Бережной. Летчики в полках были все из госпиталей, тертые и битые, уже повоевавшие, многие с орденами и медалями. Что же касается техники, то сюрпризы с ней начались почти сразу же. Самолеты действительно все были новые, только что с заводов, и еще пахли авиационным клеем и лаком.
Прибыв в дивизию генерал-майора Рязанова, самую укомплектованную и боеготовую, генерал Савицкий просто не узнал показанный ему истребитель Як-1 М2. Нет, семейное сходство с прототипом, конечно, прослеживалось. Но и только. Отсутствие гаргрота и лобовое остекление фонаря кабины, сделанное из цельного куска бронестекла, радикально улучшили обзор пилота. Масляный радиатор, из-под двигателя ушедший в носок крыла, а также само крыло, укороченное и с металлическим лонжероном, придали самолету более скоростной аэродинамический профиль. А самое главное – в результате всех этих изменений вес планера, и так самого легкого самолета советских ВВС, сократился почти на полтонны.
Вдобавок ко всему, на самолет была установлена форсированная версия двигателя М-105ПФ с измененной регулировкой центробежного нагнетателя, увеличивающей давление наддува и мощность на малых и средних высотах, на которых и должны были действовать эти боевые машины.
Эти весовые изменения и увеличение мощности двигателя позволили значительно увеличить огневую мощь истребителя путем добавления к вооружению еще одного синхронного крупнокалиберного пулемета Березина. Одна мотор-пушка ШВАК и два крупнокалиберных пулемета с секундным весом залпа в 2,5 килограмма, сведенный в один жгут поток пуль и снарядов, направленный вдоль оси зрения пилота, делали этот легкий верткий самолет опасным противником в воздушном бою. Для поражения немецких тяжелых цельнометаллических «хейнкелей» и «юнкерсов» огневой мощи у Як-1 М2, возможно, было и маловато. А вот настырным «мессерам» и нахальным «штукам» «Яшиной» ласки должно было хватить за глаза и за уши.
Именно такой истребитель, с бортовым номером «100», генерал Савицкий выбрал себе в качестве рабочей лошадки, собираясь продолжить практику личных боевых вылетов. И именно на нем он продолжил облет полков вверенного ему корпуса. По своей малой осведомленности о событиях в высших сферах, произошедших после января текущего года, Евгений Яковлевич не знал, что все эти чудесные изменения с истребителем Як-1 стали последствием животворящей опалы, постигшей авиаконструктора и бывшего замнаркома Яковлева, и четких конкретных инструкций – что и как поменять в конструкции одного из самых массовых советских истребителей. Тот путь, который в прошлой истории путем накопления боевого опыта, проб и ошибок потребовал больше года, теперь был пройден менее чем за полтора месяца. Жить советским летчикам становилось лучше, жить становилось веселее. И дольше…
А вот в дивизии генерал-майора Руденко, укомплектованной пока что одним полком новых истребителей Ла-5, генерал Савицкий испытал самый настоящий шок. Командир полка, по документам проходящий как Василий Железняк, при ближайшем рассмотрении оказался не кем иным, как сыном вождя Василием Сталиным. Шок и трепет. Слухи о похождениях сына Сталина, его пьянках и нервном, взрывном характере давно шепотом передавались среди советских летчиков.
Но тут Василий был трезв, гладко выбрит, а на КП полка на большом столе были расставлены не бутылки с выпивкой и закуска, а разложены тактические схемы ведения воздушного боя. Кроме полковника Сталина – пардон, Железняка – на командном пункте присутствовали комдив Руденко и начальник штаба полка гвардии капитан Покрышкин. Все трое увлеченно, голова к голове, что-то бурно обсуждали. Как понял Савицкий из обрывков фраз, речь шла о тактической схеме атаки самолетами полка идущей в плотном строю немецкой бомбардировочной эскадры полного состава. А это ни много, ни мало – сразу сто восемь бомбардировщиков.
– Здравия желаю, товарищи, – наконец произнес Савицкий, обращая на себя внимание, – поведайте мне, о чем вы тут так горячо спорите?
– Здравия желаю, товарищ генерал-майор, – ответил Василий Сталин, причем, к удивлению Савицкого, без всякой тени недовольства или превосходства, – да вот тут гвардии капитан Покрышкин предложил новый метод атаки больших групп вражеских бомбардировщиков, обещающий минимальные потери для атакующих и максимальные – для атакуемых. Пока до начала активных боевых действий есть время, и мы с товарищем генерал-майором Руденко проводим теоретическую проработку всех возможных вариантов.
– Так точно, – подтвердил Руденко, – если все подтвердится, то одним полком мы, конечно, господство в воздухе не завоюем, но спесь с люфтваффе сможем сбить сильно.
Савицкий несколько опешил. Комдив, генерал-майор и сын Сталина, для которого любое воинское звание, в общем-то, мало что значит, выслушивают предложения какого-то капитана и разговаривают с ним, как с равным, будь он хоть трижды начальник штаба полка.
Генерал Руденко попробовал рассеять недоумение Савицкого, но еще больше того запутал.
– Товарищ Сталин, – тихо сказал он Савицкому на ухо, отведя того в сторону, – звонил мне по ВЧ и настоятельно просил прислушиваться ко всем предложениям гвардии капитана Покрышкина в области тактики воздушного боя.
Махнув рукой на все эти странности и несуразности – Савицкий слышал от людей знающих, что в ОСНАЗе вообще все не как у людей, – он подошел поближе к столу. Там была разложена подробная схема с разметкой секторов обстрела стрелков вражеских бомбардировщиков и направлений атаки советских истребителей с указанием рубежа открытия огня, конуса рассеивания, времени одной очереди и рубежа выхода из атаки. Предложение Покрышкина, действительно, было неожиданным. По его схеме атака на немецкий строй должна была вестись не с лобовых или кормовых курсовых углов, а с фланга, под углом примерно сорок пять градусов, с легким подвираживанием для удержания цели в прицеле.
При этом из работы выключалось практически все оборонительное вооружение бомбардировщиков, за исключением бортового люкового пулемета винтовочного калибра. Главной же жертвой такой атаки должен был стать ближний ведомый бомбардировщик, прицел на который брался по фонарю кабины. При этом, если верить схеме, большая часть промахов перелетом по ведомому доставалась бы самолету ведущего.
Савицкий поднял голову от схемы.
– Товарищ гвардии капитан, – обратился он к Покрышкину, – а вы уверены, что двухсекундной очереди будет достаточно для поражения немецкого бомбардировщика?
– Так точно, товарищ генерал-майор, – обменявшись взглядом с Василием Сталиным, сказал тот, – уверен. Ла-5 вооружен двумя пушками НС-23 с боевой скорострельностью шестьсот выстрелов в минуту каждая. Это сорок, а если атаковать парой, то и восемьдесят снарядов калибра 23-миллиметра, выпущенные за две секунды. Для уверенного поражения бомбардировщика будет достаточно всего трех-четырех попаданий.
– НС-23? – непонимающе переспросил Савицкий. – Никогда не слышал о такой пушке.
– Евгений Яковлевич, – усмехнувшись, сказал генерал Руденко, – немцы о ней пока тоже ничего не слышали. Товарищ гвардии капитан, покажите, пожалуйста, командиру корпуса образчик патрона.
Пошарив в ящике стола, Покрышкин вытащил на свет божий то, что попросил его найти генерал Руденко.
– Патрон 23?115, – тоном лектора произнес Руденко, – гильза противотанкового пулемета калибра четырнадцать с половиной миллиметров, переобжатая на горловину в двадцать три миллиметра, снаряженная тридцатью тремя граммами пороха и совмещенная со снарядом от патрона стандартом 23?165. За счет уменьшения начальной скорости до семисот метров в секунду резко упал импульс отдачи, и стало возможно применять пушки под этот патрон для вооружения самолетов-истребителей. Пушка НС-23 была в кратчайшие сроки создана под этот патрон в ОКБ-16 на основе конструкции их пушки НС-37. Пойдемте, я вам покажу. У самолета Ла-5 много недостатков: тяжелое управление, высокий риск сваливания в штопор на малых скоростях, высокая температура в кабине. Но как убийца бомбардировщиков он просто незаменим.
Савицкий посмотрел на массивный 23-миллиметровый снаряд, который держал в руках Покрышкин, и ничего не сказал. Действительно, серьезное оружие, не то что батарея ШКАСов или даже УБС.
«В принципе, – подумал он, – для того чтобы сделать продолжение полета невозможным, бомбардировщику будет вполне достаточно даже одного попадания в мотор, центроплан или кабину пилотов такого вот “гостинца”. Действительно – убийца бомбардировщиков. Да и “мессерам” тоже будет невесело, если они угодят под очередь из таких снарядов».
Ла-5 при ближайшем знакомстве с ним понравился Савицкому значительно меньше «Яшки». Действительно: норовист, тяжел в управлении, в кабине жарко, как в бане. Но при этом мощь мотора и вооружение делали его одним из самых смертоносных самолетов военного неба. Именно такой самолет мог сломать хребет люфтваффе, не оставив и следа от былого немецкого превосходства в воздухе. А недостатки этого самолета лишь прибавляют уважения тем пилотам, что поведут его в бой.
Попрощавшись с Василием Сталиным, генералом Руденко и Покрышкиным, генерал-майор Савицкий сел в кабину своего самолета, чтобы лететь на аэродром к штурмовикам Ракова. При этом он подозревал, что и там для него найдется немало сюрпризов. К Полбину ему сегодня было просто не успеть, поскольку Ту-2 базировались в относительно глубоком советском тылу, аж под Тулой.
Приходилось торопиться – время весеннего затишья стремительно заканчивалось, и начало летней кампании было совсем не за горами. Приказ на начало Орловско-Брянской операции мог поступить буквально со дня на день. И вот тогда, действительно, лишь бой покажет, чего стоят все их теоретические построения. А пока еще есть время и надо готовиться к грядущим сражениям. Поэтому после Полбина он собирался сразу же лететь на полевой КП корпуса, знакомиться с системой постов ВНОС и радарных станций. Именно оттуда ему в большинстве случаев и придется управлять сражением за господством в воздухе над Брянщиной.
Ровно в полдень к КПП полигона со стороны станции Ударники подъехал кортеж, состоящий из одного «паккарда» и двух полугусеничных бронетранспортеров М-3 американского производства с охраной.
Из головного бронетранспортера вышел капитан НКВД и вручил дежурному пропуск. Убедившись в его подлинности и сверив номера машин с заранее переданным на КПП списком, дежурный приказал поднимать шлагбаум. Проехав по обсаженной деревьями дороге, кортеж остановился у подножья небольшого холма, на вершине которого был оборудован наблюдательный пункт. Там их уже ожидали начальник Генерального Штаба генерал-полковник Александр Михайлович Василевский, начальник Главного артиллерийского управления РККА генерал-полковник артиллерии Николай Дмитриевич Яковлев и командир 1-го мехкорпуса ОСНАЗ генерал-лейтенант Вячеслав Николаевич Бережной. Генералы Василевский и Бережной были одеты в камуфлированную летнюю полевую униформу ОСНАЗа, а генерал Яковлев – в форму генерала РККА.
Из переднего «паккарда» вышел командир в форме ГУГБ НКВД и, открыв дверцу пассажирского салона, вытянулся по струнке. Из иномарки выбрался генеральный комиссар госбезопасности Лаврентий Берия. Оглядевшись по сторонам, он помог выбраться из салона «паккарда» Верховному Главнокомандующему Иосифу Виссарионовичу Сталину, который, кстати, тоже был одет в осназовскую униформу без знаков различия. Вождь смотрелся в камуфляжке непривычно, но весьма импозантно. Конгресс посвященных был в сборе, и один лишь Яковлев чувствовал себя здесь, как мышонок на кошачьей свадьбе.
В последние четыре месяца деятельность ГАУ подвергалась жесткому и строгому контролю со стороны Верховного, Берии и начальника Генштаба Василевского. В волевом порядке, без объяснения причин, в конце января были прекращены все работы по созданию и совершенствованию орудий калибров сорок пять, пятьдесят семь и семьдесят шесть миллиметров. Вместо этого в ускоренном темпе велась энергичная деятельность по проектированию и испытанию 85-миллиметровой дивизионной пушки на основе ствола зенитного орудия 52К, 100-миллимеровой корпусной пушки на основе ствола морского орудия Б-34 и их танковых и самоходных аналогов. А также совершенствование всех видов снарядов гвардейской реактивной артиллерии.
Выйдя из машины, Сталин посмотрел на голубое небо. Ветра не было, и солнце пекло уже по-летнему жарко.
– Здравствуйте, товарищи, – поздоровался Верховный с генералами.
– Здравствуйте, товарищ Верховный Главнокомандующий, – один за всех, как самый старший по должности, ответил Василевский.
– Тут у вас настоящее лето, – сказал Сталин, оглядываясь, – ну, показывайте, что у вас тут нового?
– Прошу пройти на наблюдательный пункт, – сказал Василевский, – Там у нас оборудована площадка номер один для демонстрации огневых средств, предназначенных для внезапного прорыва стационарной вражеской обороны во время Орловско-Брянской наступательной операции.
– Очень хорошо, – сказал вождь, – идемте.
По узкой деревянной лесенке, врезанной в склон холма, генералы и Верховный поднялись на вершину к блиндажу, оборудованному наблюдательными стереотрубами. Там впереди, примерно в километре или полутора, была видна оборудованная по всем правилам линия немецкой обороны. Когда Верховный осмотрелся, Василевский сказал, указывая на окопы впереди:
– Это точная копия стационарной линии немецкой обороны на Брянском фронте, построенная пленными немецкими саперами с использованием действующих сейчас в вермахте нормативных документов. В Германии в настоящее время всего одно саперное училище, расположенное в городе Дессау-Россау, и всех немецких саперных офицеров учат абсолютно одинаково. Любая линия полевой немецкой обороны рассчитана на гарантированное противостояние огню полевой трехдюймовой артиллерии, стандарт – укоренившийся еще в начале века.
– А как же наша тяжелая артиллерия? – спросил Верховный.
– Товарищ Сталин, – ответил Василевский, – ее огню немецкая полевая оборона противостоять не в состоянии. Только и мы в настоящий момент не имеем в своем распоряжении ни достаточного количества орудий, которые можно было бы сосредоточить на требуемом участке фронта для гарантированного разрушения вражеской обороны за приемлемое время, ни необходимых для этого механических средств буксировки артиллерии.
Кроме того, немцы извлекли урок из зимних операций и начали дополнительно усиливать свою оборону в полосе железных дорог. То есть именно там, где мы можем поддержать действия своих войск огнем тяжелых железнодорожных транспортеров и развернуть свои позиции ствольной артиллерии. Поэтому мы решили преподнести немцам еще один сюрприз, применив сверхтяжелые модернизированные реактивные снаряды М-31 улучшенной кучности, снаряженные неклассическими боевыми частями и оснащенные американскими электронными радиовзрывателями.
– Что значит «неклассическими»? – спросил Сталин.
Вместо Василевского неожиданно на вопрос Верховного ответил Берия.
– Наилучшим способом поразить вражеских солдат, укрывшихся в окопах и блиндажах, было бы применение так называемых боеприпасов объемного взрыва. Но нам пока не удалось воспроизвести классический боеприпас этого типа на основе окисей этилена или пропилена. Мы пошли иным путем. Обстрел вражеских позиций должен производиться в два этапа.
В первой волне к цели почти одновременно должны прибыть те самые реактивные снаряды М-31, головная часть которых снаряжена семнадцатью литрами низкооктанового бензина. В результате подрыва по команде радиовзрывателей пятисотграммовых вышибных зарядов в десяти-двенадцати метрах над землей, образуется единое бензовоздушное облако высотой десять метров и шириной двести, причем за счет того, что выброс бензина произойдет вперед по ходу полета снаряда, максимальная концентрация горючих паров оказывается на уровне земли. Во второй волне, с опозданием примерно в пять секунд, к цели должны прибыть такие же реактивные снаряды, но уже снаряженные обычными фугасными боевыми частями. Они и должны произвести подрыв смеси бензиновых паров и воздуха.
– Ну что же, – немного подумав, сказал Верховный, – давайте посмотрим, как работает ваше чудо-оружие.
– Прошу пройти в блиндаж, товарищ Верховный Главнокомандующий, – настойчиво потребовал Василевский, – по уставу наблюдать за опытными стрельбами можно только из укрытия.
– Это очень хорошо, – ответил Сталин, спускаясь вниз по узкой лесенке, – что вы соблюдаете эти самые уставы.
Спустившись в блиндаж, Василевский показал на ряд стереотруб, смотрящих в амбразуры, направленные в противоположную от «немецких» позиций сторону.
– Там, – сказал он, – примерно в двух километрах от нас, позиции бригады сверхтяжелой гвардейской реактивной артиллерии, прошедшей обучение на этом полигоне. Сегодня у расчетов зачетные стрельбы, после чего они убудут в район проведения операции.
– Посмотрим, посмотрим, – ответил Верховный, подходя к крайней стереотрубе, – товарищ Василевский, вы можете начинать.
Начальник Генштаба снял трубку полевого телефона, покрутил ручку и, услышав ответ, коротко сказал:
– Начинайте, товарищ полковник!
Все приникли к стереотрубам. В оптику хорошо было видно, как из-за деревьев в облаках дыма и поднятой пыли в небо разом поднялась туча, примерно пара сотен реактивных снарядов. Несколько секунд спустя до блиндажа докатился пронзительный, режущий слух вой, и почти одновременно с этим стартовала вторая волна, уже в значительно меньшем количестве. Зрелище было внушительным само по себе, даже без того, что должно было произойти дальше.
Василевский перешел к стереотрубе на другой стороне блиндажа и сказал:
– Прошу сюда, товарищ Верховный Главнокомандующий, смотрите. Время полета снарядов примерно сорок секунд.
Сталин не спеша перешел на другую сторону блиндажа и приник к стереотрубе. Все остальные последовали его примеру.
Сначала казалось, что ничего не происходило, лишь «вражеские» позиции чуть затянуло поднятой ветром пылью. Потом вдруг блеснула ослепительная вспышка, и поднявшаяся в небо стена пламени возвестила о рукотворном апокалипсисе. Даже невооруженным глазом была видна мутная белая пленка уплотненного воздуха, расходящаяся от места взрыва вместе со взрывной волной. Земля под ногами закачалась, словно палуба корабля. До блиндажа докатился рокочущий гром. Через полминуты все затихло. Наступила звенящая тишина.
Верховный оторвался от окуляров стереотрубы и ошарашенно спросил:
– И это всё?
– Всё, товарищ Сталин, – ответил Василевский, – ничего живого там, в принципе, не должно остаться.
– А вы что скажете, товарищ Бережной? – спросил Сталин.
– Думаю, – ответил Бережной, – что вам, товарищ Сталин, лучше увидеть все своими глазами. Правда, зрелище, судя по силе взрыва, должно быть не особо аппетитным. Я, честно говоря, ожидал меньшего.
– Товарищ Сталин не брезгливый, – ответил Верховный и тут же спросил: – А что там у вас было?
– В тех местах, где обычно находятся немецкие солдаты, – ответил генерал Яковлев, – был привязан разный мелкий рогатый скот: козлы и бараны…
– Понятно, – кивнул вождь, – тогда давайте поедем, и осмотрим все сами.
Подъехав к разрушенным «вражеским» позициям, Верховный и генералы вышли из машин. Вокруг была мертвая тишина. Ни движения, ни звука. Только где-то на окраине позиции что-то горело. В небо поднимался столб черного вонючего дыма.
Осыпавшиеся, несмотря на деревянную обшивку, окопы, смятая искореженная противотанковая пушка РАК-40, пулемет MC 34, выглядящий так, будто его долго и изобретательно ломали. Повсюду валялись туши баранов. Некоторые из них превратились в головешки, некоторые – разорваны силой взрыва на части. Повсюду чувствовалась вонь паленой шерсти и сладковатый запах горелой плоти.
Генерал Бережной легко спрыгнул на дно окопа и с большим трудом приоткрыл перекошенную взрывом дверь блиндажа.
– Фарш, – негромко сказал он, заглянув вовнутрь. – Видимо, пары бензина через амбразуры успели затечь в блиндаж.
Сталин сверху заглянул в блиндаж, потом аккуратно обошел выброшенную из окопа расплющенную баранью тушу и сказал с прорезавшимся от всего увиденного грузинским акцентом: – Дэйствытэлно, если бы тут были нэмцы, то с ними было бы то же самое…
– Товарищ Сталин, – неожиданно невпопад брякнул генерал Яковлев, – Женевская конвенция не позволяет использовать пленных для испытания нового оружия…
– Я не про тех немцев, которые пленные, товарищ Яковлев, – прервал вождь начальника ГАУ, – а тех, кто еще не в плену, и готовится с оружием встретить наших бойцов. Хотя те тоже, как эти бараны, пошли за своим вожаком – Гитлером. Теперь, товарищ Бережной, я полностью уверен в успехе Брянской операции. Прорвать внезапно фронт врага вполне возможно. Ну, а что уже дальше делать – не мне вас учить.
– Так точно, товарищ Сталин, что дальше надо делать, мы знаем, – ответил выбравшийся из окопа Бережной, отряхивая колени.
Сталин посмотрел на Берию.
– Лаврентий, всех, кто участвовал в разработке этого адского жупела, надо наградить. Люди заслужили наград – такое оружие они нам дали в руки! Но уровень секретности должен быть соответствующий. Ты меня понимаешь?
– Понимаю, товарищ Сталин, – ответил Берия.
– Вот и хорошо, – сказал Верховный и, посмотрев в сторону пожара на дальнем конце разрушенной позиции, добавил: – А, кстати, что это там так горит?
– Края участка прорыва, товарищ Сталин, – ответил Василевский, – обработали в шахматном порядке фугасными и напалмовыми снарядами. Это делается для того, чтобы предотвратить попытку противника закрыть прорыв ударами с флангов, и перекрыть дымовой завесой видимость фланкирующим немецким пулеметам.
– Понятно, – сказал Сталин, – думаю, что здесь мы все уже увидели. Так что показывайте, что там у вас еще?
– Площадка номер два, товарищ Сталин, – сказал Василевский, – это полномасштабный макет участка обороны для отражения летнего наступления немцев.
– Поехали, – кивнул Верховный, – посмотрим на вашу оборону.
Километрах в двух от разрушенной «вражеской» позиции, за небольшим лесочком происходило совсем иное действо. Там, на участке примерно в четыре километра по фронту и пять в глубину была выстроена копия, на этот раз уже советских полевых укреплений. Три линии изломанных траншей по переднему краю с блиндажами, пулеметными точками и позициями противотанковой артиллерии. А за ними, примерно в километре, еще одна линия укреплений, на этот раз построенная по принципу замаскированных противотанковых опорных пунктов. Такие же ПТОПы, только еще находящиеся в процессе строительства, были видны и в глубине советской обороны. Выехав на небольшой пригорок, машины остановились, и Верховный с сопровождающими его генералами вышли посмотреть на развернувшуюся перед ними панораму.
– В настоящий момент, – сказал Василевский, – в полосе Юго-Западного фронта на один стрелковый полк полной численностью в девятьсот штыков, приходится три с половиной – четыре километра линии фронта. Судя по прошлой редакции событий лета сорок второго года, на направлениях главных ударов на позиции одного нашего стрелкового полка будет наступать до одной полнокровной пехотной дивизии немцев в полосе действия танковых корпусов, поддержанной действиями одного танкового батальона. А это пятьдесят-шестьдесят средних танков Pz.III и Pz. IV.
– Понятно, товарищ Василевский, – кивнул Сталин, – как немцы умеют наступать, мы уже знаем по лету сорок первого года. Теперь расскажите нам о том, как вы собираетесь отражать это германское наступление?
– Первым шагом, товарищ Сталин, – сказал Василевский, – была директива Ставки о временном переходе к стратегической обороне, которую вы сами подписали в начале апреля. Важно было выбить из голов бойцов и командиров шапкозакидательские настроения и заставить их обратить внимание на укрепление полевой обороны. Выпущенное в то же время «Наставление по применению траншейной тактики» покончило с практикой построения полевой обороны на основе стрелковых ячеек, характерных для Гражданской войны.
– Хм, – сказал Верховный, – мне довелось полюбоваться на эти ячейки в Гражданскую под Царицыным. Давайте поедем и посмотрим на эту вашу оборону поближе.
– Хорошо, – кивнул Василевский, – тем более что там у нас сейчас проходит переподготовку поступающий из госпиталей и призываемый из запаса младший и средний комсостав стрелковых и артиллерийских подразделений, от командира отделения и командира орудия до командира роты-батареи включительно. Артиллеристы учатся взаимодействовать с пехотой, и наоборот. Раньше этому уделялось совершенно недостаточно внимания.
– И давно вы этим занимаетесь? – спросил Сталин, остановившись у машины.
– С начала апреля, товарищ Сталин, – ответил Василевский, – скоро уже будет второй выпуск.
– Очень хорошо, – сказал вождь, садясь в машину, – поехали.
На позиции навстречу высокой комиссии прихрамывая вышел грузный седой полковник.
– Здравия желаю, товарищ Верховный Главнокомандующий, – сказал он, остановившись и приложив руку к козырьку фуражки. – Разрешите представиться, начальник особых стрелковых курсов полковник Селиванов Иван Никанорович.
От Сталина не ускользнули ни старорежимное обращение, ни внешний вид полковника, который с молодцевато закрученными усами и короткой седой бородкой даже в форме командира РККА смотрелся офицером и дворянином.
– Вольно, товарищ полковник, – сказал Верховный и огляделся. – Как я понимаю, вы начинали службу еще в старой царской армии и воевали в Империалистической?
– Так точно, товарищ Верховный Главнокомандующий, – ответил полковник Селиванов, – воевал в Карпатах, в Железной бригаде небезызвестного генерала Деникина. Командовал ротой, батальоном и даже, временно, полком. Дослужился до подполковника. После тяжелого ранения летом шестнадцатого был признан полностью негодным к военной службе и списан в отставку подчистую. В междуусобной смуте не участвовал ни в каком качестве, поскольку по состоянию здоровья сумел избежать мобилизации как в колчаковскую, так и в Красную армии.
– Подполковник Селиванов, – сказал Василевский, – с самого начала войны пытался добровольцем пойти на фронт. Но в военкомате ему сначала было отказано. Потом о нем вспомнили, когда мы начали разыскивать специалистов по окопной тактике прошлой войны. При переаттестации подполковнику Селиванову было присвоено очередное звание, после чего управлением кадров он был направлен сюда, руководить особыми стрелковыми курсами.
– То, что товарищ Селиванов сам вызвался пойти на фронт – это очень хорошо, – сказал Сталин задумчиво, – мы видим, что против немецкого нашествия поднялся весь наш народ, Но давайте поговорим о деле.
Товарищ полковник, как вы, командир с большим боевым опытом империалистической войны, оцениваете данную схему полевой обороны, построенную по наставлениям, выпущенным нашим Генштабом?
– Положительно оцениваю, товарищ Верховный Главнокомандующий, – ответил полковник Селиванов, окидывая взглядом изломанные зигзагом линии траншей полного профиля, линии малозаметных проволочных заграждений, блиндажи и дзоты в шесть накатов, присыпанные землей и замаскированные дерном, и такие же зигзагообразные ходы сообщения, связывающие все это между собой в единое целое. – Пехотой без длительного обстрела тяжелой артиллерией такую оборону прорвать невозможно. В шестнадцатом году такая линия считалась бы абсолютно неприступной.
– Очень хорошо, что неприступной, – сказал Сталин, еще раз внимательно оглядывая деловито живущие своей учебной жизнью позиции. – Скажите, товарищ полковник, а почему у вас тут так много народу? Ведь здесь явно больше девятисот штыков?
– Товарищ Сталин, – сказал Василевский, – для повышения плотности войск на направлениях главного удара противника, в качестве временной меры, мы решили перейти на схему комплектования стрелковых частей, принятую в старой армии. Стрелковый полк временного штата включает в себя четыре батальона, в каждом из которых имеются четыре роты, состоящие из четырех взводов.
Сделано это было по двум соображениям. Во-первых, поступление маршевых пополнений в уже имеющиеся на фронте части противнику отследить заметно сложнее, чем переброску целых подразделений. Во-вторых, командование полков, стоящих в обороне от четырех месяцев до полугода, уже должно было хорошо изучить местную обстановку, а вновь прибывшим понадобится на это время, которого у них может и не быть. Кроме того, для повышения устойчивости обороны мы дополнительно насыщаем автоматическим оружием войска, предназначенные для отражения немецкого наступления, тем более что наша промышленность это уже позволяет.
В штат стрелковых отделений дополнительно введен один ручной пулемет Дегтярева. Для увеличения темпа огня пехотные пулеметы Дегтярева снабжены переходными блоками питания, позволяющими им использовать металлические ленты от авиационного пулемета ШКАС, сейчас повсеместно снимаемого с вооружения авиационных частей. Кроме того, в каждой роте один взвод считается противоштурмовым и вооружен пистолетами-пулеметами Шпагина образца 1942 года. Немецкая пехоте, когда она пойдет на приступ этих позиций, мало не покажется.
В качестве средства ПТО стрелковых частей планируется использовать реактивные гранатометы, выпуск которых наша промышленность наращивает ежедневно. Главная задача первого рубежа обороны – пропустив танки над собой, плотным огнем отсечь от них пехоту. Как вы уже видели, в глубине обороны, примерно в километре, находится вторая линия обороны, построенная по принципу противотанковых опорных пунктов, на которой находится легкий артиллерийский дивизион в составе двенадцати орудий ЗИС-3, пробивающие борт и корму немецких танков примерно с полутора-двух километров. Если танки противника начнут утюжить окопы, то они будут расстреляны нашими артиллеристами. Так что задерживаться на линии окопов немецкие танкисты не будут, и, невзирая на отставшую пехоту, попытаются пойти вперед. А там их уже будут ждать новые сюрпризы.
– Понятно, – сказал Сталин. – Значит, основную угрозу для нашей обороны представляет германская тяжелая артиллерия. Кстати, а как с этой самой тяжелой артиллерией обстоят дела у противника?
– Непосредственно с материальной частью значительно хуже, чем у нас, товарищ Сталин, – ответил Василевский, – все орудия германской артиллерии спроектированы до тридцать третьего года и имеют значительно меньшую дальность огня, чем соответствующие им по калибру и мощности орудия Красной армии. Кроме того, в ходе зимней кампании под Москвой, в Крыму, на юге и под Ленинградом немецкая армия понесла огромные потери в тяжелой артиллерии. Мы же, напротив, вернули себе больше половины тех тяжелых орудий, которые были утрачены нами в западных округах в самом начале войны. В чем немцы нас до сих пор превосходят, так это в наличии механической тяги, а значит, и в маневренности артиллерии на поле боя. Но мы тоже постепенно решаем эту задачу, и вопрос с маневренностью вскоре будет закрыт.
– Насколько серьезны эти потери, понесенные германской артиллерией, и какое количество орудий немцы могут выставить против нас этим летом? – спросил Сталин.
– В германской армии, – ответил Василевский, раскрывая свою записную книжку, – вся артиллерия делится на артиллерию РГК, дивизионную артиллерию и орудия непосредственной поддержки пехоты. Ни на армейском, ни на корпусном уровне самостоятельных артиллерийских частей в вермахте нет. Артиллерия РГК, придвинутая в ходе их последнего наступления вплотную к Москве, Ленинграду и Севастополю, уничтожена нами почти полностью. Потери дивизионной артиллерии, включающей в себя по одному артиллерийскому полку на каждую пехотную моторизованную или танковую дивизии, можно посчитать исходя из количества окруженных и уничтоженных немецких соединений.
В ходе зимней кампании нами было окружено и уничтожено до пятидесяти немецких дивизий, без разделения их на пехотные, моторизованные и танковые. При штатной численности немецкого дивизионного артполка в тридцать шесть легких 105-миллиметровых и восемнадцать тяжелых 150-миллиметровых гаубиц, потери вермахта получаются примерно на уровне тысячи восьмисот легких, и девятисот тяжелых орудий. Потери достаточно тяжелые. Но, зная привычку немецкого командования обирать части, находящиеся на спокойных, с их точки зрения, участках фронта, необходимо предполагать, что группировки, выставленные противником на направлениях главного удара, будут оснащены артиллерией в соответствии со своей штатной численностью. По данным нашей разведки, сейчас немцы снимают с консервации две с половиной тысячи 150-миллиметровых гаубиц периода Первой мировой войны, по своим характеристикам примерно соответствующих нашей шестидюймовой гаубице образца пятнадцатого года. С учетом этого количества орудий и штатной артиллерии дивизионного уровня можно ожидать в полосе группы армий Юг примерно семь-восемь тысяч орудий всех калибров, из которых примерно половина будут тяжелыми.
– А что мы сможем противопоставить этой группировке? – спросил Сталин.
– Наша артиллерийская группировка несколько скромнее, – сказал Василевский, снова открывая свою записную книжку, – примерно две с половиной тысячи орудий ЗИС-3, включенных в штат стрелковых дивизий, а также полки и бригады РВГК.
К переброске на направления главных ударов готовы пятьдесят две гаубичные бригады РВГК, укомплектованные семьюдесятью двумя гаубицами М-30 каждая, общая численность орудий три тысячи семьсот сорок четыре единицы. Все бригады обеспечены конной или механической тягой. Также обеспечены механической тягой и могут быть выставлены на направления главных ударов около тысячи тяжелых пушек А-19 и пушек-гаубиц МЛ-20. Положение с мехтягой постоянно улучшается путем организации выпуска собственных гусеничных тягачей, а также поставок по ленд-лизу американских быстроходных тягачей М5. Поэтому точное число тяжелых орудий, способных принять участие в оборонительных сражениях, будет ясно несколько позднее.
Кроме того, в распоряжении командования находятся еще двадцать полков РВГК, укомплектованных гвардейскими реактивными минометами БМ-13 в общем количестве 720 единиц. Это, собственно, вместе с некоторыми техническими новшествами, и есть наш основной козырь в летней кампании. Ничего подобного вермахт на вооружении не имеет.
– Очень хорошо, товарищ Василевский, мы вас поняли, – сказал Сталин и неожиданно спросил: – Да, кстати, что будет находиться на третьей линии обороны, которая у вас пока не дооборудована?
– А там, товарищ Сталин, – ответил Василевский, – находится весьма неприятный сюрприз для немецких танкистов, который я им уже обещал сегодня.
Лаврентий Берия при этих словах понимающе ухмыльнулся, а заинтригованный Сталин покачал головой и сказал:
– Поедем, посмотрим на этот ваш сюрприз.
Легковые автомашины с Верховным и сопровождающими его лицами по узкой проселочной дороге подъехали к малозаметным проволочным заграждениям второй линии обороны. Проезжая мимо них, Сталин заметил их несколько необычный вид, попросил остановить машину и вышел из нее. Следом за ним покинули машины и сопровождающие его генералы. Привычка вникать во все подробности не позволяла Верховному так просто проехать мимо чего-то необычного.
Колючая проволока не была, как обычно, натянута на высоких кольях высотой почти в человеческий рост. Несколько рядов колючки располагались на небольшой высоте, так что в траве ее почти не было видно. Между собой линии проволочного заграждения были соединены колючей проволокой. Все это напоминало ловчую сеть с полуметровыми ячейками, и шириной около четырех метров.
– Товарищ Бережной, – спросил Сталин, полюбовавшись на этот рукотворный «силок для ловли человеков», – скажите, это ваше изобретение?
– Частично, товарищ Сталин, – ответил Бережной. – В наше время массово выпускалось малозаметное проволочное заграждение, которое нужно было лишь расстелить на местности. А здесь имеет место скорее удачная импровизация из местных подручных материалов. Для установки такого заграждения требуется значительно большего времени, чем для разматывания готового проволочного ковра. Хотя своему назначению оно соответствует полностью. Я бы лично тут атаковать не стал – поискал бы менее проблемный участок.
– Поясните свою мысль, товарищ Бережной, – с интересом спросил Верховный. – Почему вы не стали бы атаковать противника на этом участке обороны?
– Товарищ Сталин, – сказал Бережной, – вы посмотрите внимательно. Если вы думаете, что тут одни линии проволоки натянуты вдоль, а другие поперек, то это совершенно не так. Проволока идет по диагонали, зигзагами, с двойным перехлестом в точках пересечения, образуя единую сеть, разорвать которую не сможет даже танк, который застрянет в ней, как муха в паутине. Про немецкую пехоту я вообще молчу. Она вряд ли вообще дойдет до этого рубежа, потому что перед первой линией обороны ее ждет такой же «коврик».
– Мы не очень-то надеемся на проволочное заграждение перед первой линией обороны, – сказал Василевский, – совершенно очевидно, что немецкие саперы постараются заранее наделать в нем дырок. Поэтому малозаметное заграждение шириной всего в один метр, а за ним развернуты такие любимые немцами спирали Бруно, установка которых не столь трудоемка.
– Очень хорошо, – сказал Верховный, – что вы постарались продумать все детали. Скажите, товарищ Василевский, а кто все это будет строить непосредственно на линии фронта?
– Из состава саперных армий, которые мы сейчас расформировываем, выделяются наиболее боеспособные саперные бригады, – ответил Василевский. – Их младший, средний и высший комсостав проходит сейчас специальную подготовку в двух учебных саперных бригадах, базирующихся на этом полигоне. Курс обучения – три недели. Там, на третьем рубеже обороны, проходят занятия уже третьей смены курсантов. Кроме того, большая численность войск на линии фронта позволяет нам развернуть и масштабные оборонительные работы, которые будут вестись при помощи и под руководством специалистов-саперов.
– Отлично, – сказал Сталин, – пехота, артиллерия, саперы, которые сразу учатся взаимодействовать между собой… Хорошая идея, и не менее хорошее ее исполнение.
– В дальнейшем, – сказал Василевский, – мы планируем превратить Гороховецкий полигон в постоянно действующий учебный центр для всех родов сухопутных войск. Очень удобное место.
– Это правильно, – сказал Верховный, подводя черту под разговором, – не зря Александр Васильевич Суворов говорил: «Воюй не числом, а умением»! Но тут все ясно, так что, товарищи, давайте поедем дальше.
Еще немного попетляв среди ПТОПов, в которых проходили занятия личного состава учебного артиллерийского дивизиона непосредственной поддержки пехоты, кортеж выехал к сооружениям строящейся третьей линии обороны. Выйдя из машины, Верховный осмотрелся. Обстановка здесь сейчас больше напоминала выставку артиллерийских вооружений и бронетанковой техники. В ПТОПах, угрожающе нацелив стволы на расстилающуюся впереди равнину, стояли схожие конструкцией артиллерийские орудия двух разных калибров, низкого силуэта и непривычного футуристического вида. Что-то подобное Верховный уже где-то видел, хотя пока не мог вспомнить – где именно и когда. Но только абсолютно несведущий в военном деле человек не узнал бы в этих артсистемах противотанковых орудий большой мощности.
Кроме установленных в ПТОПах орудий на позиции находились еще три самоходные установки явно зенитного назначения, с четырьмя тонкими длинными стволами, задранными вверх из скошенной спереди и открытой сверху коробчатой башни, а также три ставших уже классическими пехотных БМП-42. Чуть дальше, накрытые маскировочной сетью, стояли шесть американских ленд-лизовских бронетранспортеров М3 и четыре грузовика ЗИС-5.
Тут же находились и хозяева этого «зверинца»: конструктор советских артсистем, доктор технических наук Василий Гаврилович Грабин и конструктор советских танков, профессор Николай Федорович Шашмурин. Эти двое явно поладили между собой, что доказывала установленная чуть в стороне конструкция, в которой можно было узнать макет боевого отделения танка с башней, непривычной для сороковых годов дисковидной формы, и с уже установленным в ней орудием большого калибра, имевшим в середине ствола странное утолщение.
– Здравствуйте, товарищи, – сказал Верховный подошедшим Грабину и Шашмурину. – Я смотрю, работа у вас тут в разгаре.
– Здравствуйте, товарищ Сталин, – поздоровались конструкторы.
– Мы тут, – сказал Грабин, – с товарищем Шашмуриным для пользы дела и ускорения процесса проектирования решили объединить свои усилия. Кроме того, полезным оказался обмен опытом и специфической информацией.
– Поясните? – заинтересовался Верховный.
– Например, – вместо Грабина ответил Сталину Шашмурин, – товарищ Грабин поделился со мной своими методами скоростного проектирования, приемами повышения технологичности готовых изделий и способами повышения удобства работы для расчета орудия или, в моем случае, экипажа танка. Последнее крайне важно из-за ограниченного внутреннего объема боевого отделения танка. Я же раскрыл товарищу Грабину свой способ закалки деталей с повышенным износом, токами высокой частоты. Также, по моей просьбе, в конструкцию танкового и самоходного вариантов 100-миллиметровой пушки был введен эжектор для уменьшения загазованности боевого отделения.
В настоящий момент у нас идут завершающие испытания боевого модуля, путем проведения контрольных артиллерийских стрельб. Этот модуль потом будет целиком вставлен в уже готовую ходовую часть нового танка.
– Отлично, товарищ Шашмурин, – кивнул Сталин и сказал: – Надеюсь, что ваш новый тяжелый танк ИС-1 подтвердит все наши ожидания.
– Это будет не совсем ТОТ танк ИС-1, товарищ Сталин, – ответил Шашмурин, – заимствование от танка Т-72 рациональных методов бронирования и компоновки оборудования и экипажа позволяет рассчитывать на то, что масса машины и высота ее силуэта значительно снизятся, а общая защищенность возрастет.
– Понятно, товарищ Шашмурин, – сказал Сталин, – но мы поговорим об этом позже, когда вы представите на испытания полностью готовый экземпляр танка. А пока продолжайте в том же духе. Мы вам верим.
– Хорошо, товарищ Сталин, – ответил Шашмурин и, поняв, что разговор окончен, отошел в сторону.
– Товарищ Грабин, – спросил Верховный, указывая на установленные в ПТОПах орудия, – как я понимаю, это и есть ваш сюрприз для немецких танкистов, о котором мне недавно говорил товарищ Василевский?
– Да, товарищ Сталин, наверное, можно сказать и так, – немного подумав, сказал Грабин. – Но давайте я расскажу вам всю ее предысторию.
Восьмидесятипятимиллиметровая противотанковая и дивизионная пушка С-52 с баллистикой зенитного орудия 52К, как и ее танковый аналог С-53, способна уверенно поражать любые образцы современной германской бронетехники в любых проекциях на дистанции до двух тысяч метров. Стомиллиметровая противотанковая и корпусная пушка БС-3 способна сделать то же самое на дистанции до трех километров. Ранее дивизионная, а ныне полковая пушка ЗИС-3 способна поразить эту же технику в лоб с дистанции пятьсот-семьсот метров, в борт – с дистанции тысячу – тысячу пятьсот метров. Сорокапятимиллиметровая противотанковая пушка образца тридцать седьмого года последние образцы немецких танков способна поражать только в борт с дистанции до пятисот метров.
Перспективные образцы германской бронетехники, которые должны появиться на фронте в конце этого – начале следующего года, и имеющие по данным разведки сто миллиметров вертикального и шестьдесят миллиметров наклонного бронирования, будут поражаться с восьмисот-тысячи метров для С-52 и полутора-двух тысяч метров для БС-3. При этом пушки ЗИС-3 и сорокапятка тридцать седьмого года не смогут пробить броню новых немецких танков даже в упор.
Высокая начальная скорость снаряда – восемьсот метров в секунду для С-52 и девятьсот метров в секунду для БС-3 – подразумевают высокую настильность траектории и большую точность стрельбы. Мощь фугасных и осколочно-фугасных снарядов позволит решать задачи, свойственные соответственно дивизионным и корпусным орудиям.
– Товарищ Сталин, – тихо сказал Василевский Верховному, так, чтобы его слова не услышал стоящий чуть в стороне генерал Яковлев. – Уже к осени этого года немцы должны навесить на наиболее уязвимые места своих танков дополнительные тридцатимиллиметровые бронеэкраны, после чего их лобовое бронирование возрастет до восьмидесяти миллиметров, и пушка ЗИС-3 выйдет из игры как противотанковая даже до появления «Тигров» и «Пантер».
В ТОТ раз, из-за недостаточной бронебойности снарядов пушки ЗИС-3, на грани фола нашим противотанкистам пришлось сражаться с панцерваффе на Курской дуге. Тогда Жукову, для того чтобы парировать прорыв, пришлось бросать в контрудар 5-ю танковую армию Ротмистрова, предназначенную для развития успеха, которая в результате этого почти полностью сгорела во встречных боях, но все же сумела остановить наступательный прорыв немцев. На советских танках Т-34 и КВ-1С тогда стояли танковые 76-миллиметровые пушки ЗИС-5, по своим бронебойным качествам не превосходящие ЗИС-3. Советские танкисты могли поражать немецкие танки только в борт и только в упор, а немцы расстреливали Т-34 в лоб с восьмисот метров, а КВ-1С с пятисот. Такого развития событий надо избежать любой ценой.
– Я все это понимаю, – так же тихо ответил Верховный, – потому я и дал свое добро на все эти эксперименты. Меня беспокоит другое. Уж больно у этих пушек вид, как бы поточнее выразиться, экстравагантный. Уж не увлекся ли товарищ Грабин ненужными экспериментами? Где-то я такую конструкцию уже видел, но не могу вспомнить где.
– Я вам напомню, – ответил Василевский, – стодвадцатидвухмиллиметровая гаубица Д-30, образца шестьдесят третьего года. Пришла на смену гаубице М-30. Одно из самых массовых послевоенных советских орудий. Насколько я помню, лафеты этих пушек точно от нее. Такая конструкция позволяет обеспечить круговой обстрел в противотанковом режиме при угле подъема ствола не более восемнадцати градусов.
Берия и Бережной, краем уха слушавшие этот разговор, синхронно кивнули.
– Да-да, именно она! – воскликнул вождь. – Точно, товарищ Василевский, я вспомнил. Вы говорите, что это было массовое орудие?
– Возможно, самое массовое в истории, – ответил Василевский, – очень быстро эта гаубица ушла в полки, освободив на дивизионном уровне место гаубицам калибра сто пятьдесят два миллиметра. Точных данных нет, но по самым предварительным подсчетам получается не менее тридцати тысяч стволов. При этом около четырех тысяч орудий было поставлено на экспорт.
– Очень хорошо, – удовлетворенно сказал Сталин, и уже громче добавил: – Товарищ Грабин, подойдите поближе…
Вскоре образовался кружок посвященных, которые начали малопонятный для генерала Яковлева разговор. И он неожиданно почувствовал себя чужим на этом празднике жизни. В последнее время вокруг вождя появилось много новых людей и одновременно так же неожиданно из окружения Сталина куда-то исчезли другие.
В войсках то же – одни стремительно делали неслыханную карьеру, другие – уходили в небытие – кто по-тихому, а кто-то – со скандалом и последующим арестом.
Тимошенко, Курочкин, Черевиченко и несть числа чинам поменьше просто тихо отправились на незначительные тыловые должности. Октябрьский, Козлов, Мерецков, Кузнецов – не адмирал, а генерал – арестованы органами госбезопасности и в отношении их ведется следствие. Вместо них в командующие армиями и фронтами выдвигаются доселе мало кому известные люди, до войны незаметные и не поднимавшиеся выше командиров дивизий.
Кто мог подумать, что бывшего арестанта Горбатова назначат командовать фронтом, а подполковника Черняховского – 2-й Ударной армией. Откуда он взялся, этот Черняховский, за три месяца войны махнувший из подполковников в генерал-майоры?
А карьера Рокоссовского, или того же Василевского, и многих других, из безвестности поднявшихся по служебной лестнице до самых высших командных должностей.
Генерал Бережной – так это вообще загадка, как и новый командующий Черноморским флотом адмирал Ларионов. Не понимал зачастую Яковлев и смысла спускаемых ему сверху в ГАУ указаний. Хотя было ясно, что в конечном итоге это для чего-то было надо, и что есть какой-то хитрый план, исполняемый с обычной для Сталина пунктуальностью и педантичностью, и в который он, генерал Яковлев, не был посвящен.
Чтобы отвлечься от этих мыслей, начальник ГАУ отошел чуть в сторону, достал из пачки «Казбека» папиросу и нервно закурил. Выполнять все указания, не задавать лишних вопросов и не выделяться – решил он. Так будет проще уцелеть, если что.
– Товарищ Грабин, – тихо сказал Сталин, – мне доложили, что ваши орудия С-52 и БС-3 созданы путем наложения стволов соответствующих орудий на лафет еще не существующей гаубицы Д-30. Это так?
– Так точно, товарищ Сталин, – ответил Грабин, – именно так.
– Очень хорошо, товарищ Грабин, – сказал Верховный. – Скажите, как этот лафет показал себя на испытаниях и в производстве?
– Отлично показал, товарищ Сталин, – ответил Грабин, – конструкция проста, технологична и нетрудоемка. Большинство деталей или штампованные, соединенные сваркой, или литые, с минимальной последующей обработкой. Общий вес лафета не дотягивает и до тонны. При этом у него остаются немалые запасы прочности и надежности. На С-52, таким образом, мы смогли отказаться от дульного тормоза. В походном положении орудие получились компактным, так как оно транспортируется со сложенными подвижными станинами стволом вперед. Орудия мобильны, скорость перевозки по шоссе на шинах, заполненных резиновыми жгутами, составляет сорок километров час. А на пневматических шинах скорость возрастает и до восьмидесяти. Время приведения из походного в боевое положение зависит от опытности расчета и составляет от двух с половиной до пяти минут.
Верховный кивнул и с интересом спросил:
– Скажите, товарищ Грабин, а как вы вообще пришли к мысли использовать такой, прямо сказать, необычный лафет? Ведь даже в будущем, насколько я понимаю, все остальные орудия, в том числе и тяжелые противотанковые того же класса, что и БС-3, имеют, так сказать, классическую компоновку.
Грабин на какое-то время задумался, а потом стал объяснять.
– Товарищ Сталин, – сказал он, – когда мы еще в феврале, после завершения работы над танковой пушкой С-53, получили задание на создание тяжелых противотанковых пушек, то все практические работы начались с наложения ствольной группы С-53 на лафет орудия Ф-22 УСВ, обладающий достаточным запасом прочности.
Но первые же стрельбы выявили, что из-за возросшей отдачи сошники орудия так сильно зарываются в грунт при стрельбе, что выдернуть их силами расчета просто невозможно. Стало понятно, что пушка БС-3, тогда еще находящаяся на стадии проектирования, будет обладать еще большим импульсом отдачи и, соответственно, еще сильнее зарываться в грунт при стрельбе.
Так как возможность быстрого изменения секторов стрельбы входила в перечень обязательных условий использования пушки в качестве противотанковой, то это сделало для нас классическую конструкцию лафета неприемлемой.
И тут, просматривая переданные мне товарищем Василевским материалы по артиллерии будущего, я наткнулся на фотографию гаубицы Д-30, имеющей на прямой наводке полностью круговой обстрел. Готового такого образца у товарищей не было. Но вскоре мне доставили еще несколько фотографий, на которых были видны отдельные узлы компоновки гаубицы, а также эскизные схемы и чертежи, после чего мы приступили к работе над созданием этого лафета. Вот, собственно, и все.
– Понятно, товарищ Грабин, – сказал Верховный. – Скажите, а можно наложить на этот лафет 122-миллиметровую гаубицу, полностью воссоздав для нашей армии гаубицу Д-30, под наименованием, ну, к примеру, С-30?
– Вполне возможно, товарищ Сталин, – ответил Грабин, – поскольку гаубичного ствола калибра 122-миллиметра и длиной тридцать пять калибров пока не существует, то придется разрабатывать его с нуля, что займет некоторое время.
– Товарищ Василевский, – Сталин посмотрел на начальника Генштаба, – как вы думаете, найдет ли такая гаубица себе место в структуре советских артиллерийских частей, и нужно ли заниматься сейчас этой работой?
– Товарищ Сталин, – ответил Василевский, – такая гаубица, легкая, мобильная, но одновременно достаточно мощная и совместимая по боеприпасам с гаубицей М-30, была бы крайне востребована в корпусном звене, откуда она могла бы вытеснить тяжелую и неповоротливую пушку А-19. Считаю работу по этой теме крайне полезной и даже приоритетной.
– Хорошо, – сказал Верховный, немного подумав. – Товарищ Грабин, вы должны немедленно приступить к работам по созданию гаубицы С-30, и чем скорее она будет готова – тем лучше. Тем более что часть работы в этом направлении вы уже проделали.
– Ясно, товарищ Сталин, – ответил Грабин. И тут же начал лихорадочно соображать: с чего начать и какую артсистему взять за основу. И то ли удлинять ствол М-30, то ли обрезать А-19… Первый вариант выглядел перспективнее.
– Товарищ Василевский, – вдруг сказал Сталин, – я же вижу, что вы еще хотите что-то сказать?
– Так точно, товарищ Сталин, – ответил Василевский, – в корпусном звене не хватает легкой, мобильной и одновременно мощной гаубицы калибра сто пятьдесят два миллиметра. В ТОТ РАЗ такая гаубица была получена путем наложения ствольной группы гаубицы М-10, снятой с производства из-за недостаточной мобильности, а также из-за нехватки в Красной армии тяжелых тягачей, на лафет дивизионной гаубицы М-30. ТОГДА работы по созданию такой гаубицы через год по собственной инициативе начало ОКБ-9, завода Уралмаш, которым руководит Федор Федорович Петров. Гаубица попала на фронт к началу сорок четвертого года. Предлагаю, не ждать год, а немедленно поставить перед коллективом ОКБ-9 первоочередную задачу по созданию такой артсистемы, которая очень понадобится нам тогда, когда противник массово, на всем протяжении линии фронта, перейдет к стратегической обороне, и нам потребуется взламывать его оборонительные рубежи. Одним, как вы его назвали «жупелом», при этом не обойдешься. Это, скорее, оружие по уничтожению особо укрепленных узлов и воздействия на психику противника, чем массовая система. Промышленность просто не в состоянии будет дать нам нужное количество сверхтяжелых ракет.
– Хорошо, товарищ Василевский, – сказал Сталин, – действуйте. Я вас поддержу, да и товарищ Берия, как я полагаю, тоже. Кстати, объясните мне, что на ваших артиллерийских позициях делает другая техника – БМП и самоходные зенитки?
– Товарищ Сталин, – ответил Василевский, – эта учебная артбригада является прототипом противотанковых артбригад РВГК большой мощности, которыми мы предполагаем парировать вражеские удары на самых опасных направлениях. Поскольку орудия С-52 и БС-3 пока выпускаются в крайне ограниченных количествах, все они направляются на комплектование таких бригад. Так как эти соединения будут представлять большую ценность для нас и угрозу для противника, каждая батарея в их составе будет прикрыта мотострелковым взводом на трех БМП-42, и взводом ПВО в составе трех ЗСУ-23Ч4 для отражения атак вражеской авиации.
– Понятно, товарищ Василевский, – кивнул Сталин и, оглядевшись вокруг, добавил: – Думаю, что с технической стороной вопроса все ясно. Теперь важно успеть закончить вашу подготовку до того, как немцы начнут свое летнее наступление. Товарищ Василевский, материалы по ТОМУ плану «Блау» и выкладки по текущим разведданным у вас с собой?
– Так точно, товарищ Сталин, – ответил Василевский, – они в машине у моего порученца.
– Тогда, – сказал Верховный, – нам, пожалуй, стоит вернуться на станцию и отправиться обратно в Москву. Все, что нам было необходимо увидеть – мы уже увидели. Там, в поезде, по дороге в столицу, вы и доложите нам об общих стратегических составляющих вашего плана летней кампании. Товарищей Бережного и Берию мы попросим проследовать с нами. А вот товарищ Яковлев останется пока здесь. Все товарищи, по машинам.
– Товарищ Василевский, – сказал Верховный, когда поезд начал движение, – доложите обстановку, сложившуюся на сегодня в полосе Юго-Западного и Южного фронтов, а также перспективы летней кампании этого года и с нашей и с немецкой стороны.
– Товарищ Сталин, – сказал Василевский, подойдя к висевшей на стене вагона карте. – В настоящее время нашей разведкой отмечается концентрация противником значительных запасов бензина, газойля и боеприпасов в районе железнодорожных узлов Курска, Белгорода и Харькова. Также в этих же районах нашей радиоразведкой зафиксирована работа радиостанций и расшифрованы передачи передовых штабных подразделений танковых корпусов противника. Штабные подразделения 24-го и 48-го танковых корпусов обнаружены в районе Курска, 40-го танкового корпуса – в районе Белгорода, заново сформированных 3-го и 14-го танковых корпусов – в районе Харькова.
Все это вместе взятое может однозначно трактоваться как подготовка к стратегической наступательной операции с участием крупных механизированных соединений, нацеленной на разгром наших Юго-Западного и Южного фронтов. Кроме того, обнаружено большое количество радиостанций, принадлежащих венгерским, итальянским и румынским соединениям.
– Должен добавить, – сказал Берия, – что по нашим каналам поступила достоверная информация о том, что в Западной Европе немцами завершено формирование двух французских и по одной голландской, бельгийской и датской так называемых «добровольческих» дивизий. Имеется твердая уверенность, что они также будут направлены на Восточный фронт, поскольку развернутая пропаганда прямо указывает на СССР как на будущего противника этих новых европейских ландскнехтов.
– Мы тоже получили такие сведения, – кивнул Василевский, – и предполагаем, что в связи с крайне сомнительной боевой ценностью этих формирований немецкое командование заменит ими немецкие соединения, находящиеся в настоящий момент на спокойных участках фронта, высвободив их, таким образом, для использования в ходе летнего наступления.
По нашим оценкам, к началу операции германское командование будет способно создать ударную группировку в составе семидесяти пехотных дивизий, более половины из которых будут румынскими, венгерскими и итальянскими, десяти танковых дивизий и от пяти до десяти моторизованных дивизий. Общая численность наступательной группировки может составить до полутора миллионов солдат и офицеров, полторы тысячи средних танков, тысячу сто легких танков и бронемашин, семи тысяч дивизионных гаубиц и орудий РГК, двух тысяч пехотных орудий, трех тысяч противотанковых пушек и четырех тысяч трехсот батальонных минометов. Это, товарищ Сталин, по максимуму, исходя из полной штатной численности соединений, концентрирующихся в районе будущих боевых действий.
– Понятно, товарищ Василевский, – сказал Сталин и неожиданно добавил: – А что скажете вы, товарищ Бережной?
– Товарищ Сталин, – ответил Бережной, – поскольку в ОКХ сидит все тот же генерал-полковник Гальдер, а в рейхсканцелярии все тот же Адольф Гитлер, то и мыслят они аналогично тому, как мыслили в нашей истории. Гитлеру нужна кавказская нефть, а Гальдер будет строить свои планы исходя из поставленной перед ним задачи – разработать план окружения и уничтожения основных сил 40-й и 21-й армий, не дав им отступить вглубь советской территории.
После этого он рассчитывает быстро повернуть свои механизированные соединения на юг и, стремительно продвигаясь к Сталинграду, обрушить наши Юго-Западный и Южный фронты, заставляя советские войска сражаться с открытым флангом. Однако точной репликой ТОГО плана «Блау» их нынешняя операция быть не может, поскольку конфигурация линии фронта сейчас несколько иная.
Наш Южный фронт не был разгромлен немцами в ходе неудачной Харьковской операции, и немцам в ходе своего контрнаступления не удалось занять наиболее выгодных исходных позиций для начала летней кампании. Из-за потерь, понесенных во время зимней кампании, до самого последнего момента у них не было ни сил, ни средств для проведения каких-либо подготовительных наступательных операций, в результате чего линия фронта южнее Белгорода до сих пор проходит по реке Северский Донец, что дополнительно усиливает оборонительные возможности наших войск. Участков фронта южнее Белгорода, удобных для начала наступательной операции, у немцев теперь значительно меньше, и они весьма невелики по фронту.
Бережной взял у Василевского указку и подошел к карте:
– Поставив себя на место Гальдера и зная, как он действовал в прошлый раз, могу предположить, что основной удар на первом этапе операции будет наноситься на северном фланге группы армий «Юг», на фронте шириной около шестидесяти километров. В состав этой группировки, в нашей истории именовавшейся группой «Вейхс», входят 2-я полевая и 4-я танковая армии, имеющие в своем составе два танковых и три усиленных армейских корпуса.
– Что значит «усиленных», товарищ Бережной, – поинтересовался Верховный, – поясните, пожалуйста.
– В немецком корпусе, товарищ Сталин, – ответил Бережной, – может быть две или три дивизии, и тогда он примерно соответствует нашим корпусам, хотя и превосходит их в численности. А может быть и пять дивизий, и тогда, по нашим понятиям, это уже армейский уровень. С учетом того, что товарищ Василевский ожидает общую численность личного состава группы армий «Юг» в полтора миллиона солдат и офицеров, против девятисот тысяч в ТОТ РАЗ, можно предположить, что каждый из трех армейских корпусов 2-й полевой армии вермахта получит примерно по две дополнительные пехотные дивизии.
– Понятно, товарищ Бережной, – сказал Сталин. – Продолжайте.
– Левый фланг северной группировки в составе одного армейского и одного танкового корпуса, скорее всего, будет наносить основной удар в направлении Воронежа. Его же задачей станет блокирование наших возможных контрударов во фланг и тыл со стороны резервов Брянского фронта.
Правый фланг в составе двух армейских и одного танкового корпусов будет наступать в направлении города Старый Оскол и далее, тоже в направлении Воронежа, чтобы после захвата этого стратегически важного пункта повернуть на юг, в направлении Сталинграда. Тут план «Блау» относительно прежней своей редакции вряд ли претерпит какие-либо серьезные изменения.
Перейдем к Белгородской группировке противника и Шестой армии многогрешного генерала Паулюса. Тут уже обстановка отличается от той, что была в нашей истории.
Сейчас противник имеет там, на восточном берегу Северского Донца, вместо широкого открытого фронта лишь узкий плацдарм непосредственно в районе Белгорода, пятнадцать километров в глубину и двадцать пять по фронту. Единственно возможное направление наступления с этого плацдарма для основной ударной силы 6-й армии, 40-го танкового корпуса, поддержанного как минимум двумя армейскими корпусами – тоже на Старый Оскол, между реками Сажновский Донец, Разумная и Корень, с целью замкнуть кольцо окружения вокруг левого фланга нашей 40-й и правого фланга 21-й армии.
В дальнейшем эта группировка повернет на юг, в направлении линии Россошь – Валуйки с целью зайти в тыл всему левому флангу Юго-Западного фронта, после чего его можно будет считать полностью разгромленным. Наступление 6-й армии может начаться либо одновременно с северной группировкой, либо с отставанием на один-три дня.
Как только противник достигнет этого рубежа, на седьмой-девятый день с начала операции с немецкого плацдарма у Балаклеи в дело вступит отдельный усиленный армейский корпус, в составе шести дивизий, который будет наступать на Купянск, а в дальнейшем – на Сватово и Старобельск. Задачей корпуса будет разгромить левый фланг нашей 38-й армии, и во взаимодействии с 6-й армией генерала Паулюса замкнуть кольцо вокруг части войск 21-й, 28-й и 38-й армий и продолжить движение на юг, в направлении Миллерово.
Примерно на десятый-двенадцатый день с начала операции из района Мерефы наступление на позиции нашей 57-й армии начнут наступление 1-я танковая и 17-я полевая армии немцев, нанося удар в общем направлении на Сталино и далее на Ростов-на-Дону.
Таким образом, последовательно вводя в бой все новые и новые силы, противник рассчитывает, окружить и уничтожить войска Юго-Западного и Южного фронтов и, образовав в нашем фронте брешь шириной от четырехсот до шестисот километров, беспрепятственно продвигаться к нижней Волге и нефти Кавказа. На этом всё, товарищ Сталин.
Бережной замолчал, и в вагоне повисла мертвая тишина. Было слышно только, как стучат колеса по стыкам рельсов.
– Ясно, товарищ Бережной, – произнес, наконец, Верховный, – вы нарисовали нам просто какой-то Апокалипсис. Но мы знаем, на что способны немцы, когда им дают возможность развернуться, и верим товарищу Бережному, который, используя немецкую же тактику быстрых прорывов, не раз бил с ее помощью немцев в хвост и в гриву.
– Товарищ Сталин, – неожиданно сказал Бережной, – у меня есть вопрос.
– Спрашивайте, товарищ Бережной, – ответил Верховный. – Мы вас внимательно слушаем.
– Товарищ Сталин, – с горечью произнес Бережной, – мне непонятно одно – как товарищ Тимошенко и прочие советские командиры, провоевав с немцами уже год, так и не смогли заметить накапливающейся прямо у них под носом в голой степи вражеской ударной группировки? Даже без тех возможностей, которые дает наша техника, для военной разведки Красной армии было просто невозможно не обнаружить накопление противником на исходных позициях почти миллиона солдат? Как получилось так, что на второй год войны немцы опять сумели воспользоваться эффектом внезапности и снова нанести Красной армии тяжелое поражение? Я видел статистику по численности боевого состава РККА: десять с половиной миллионов человек в июне и чуть больше семи миллионов в ноябре сорок второго года. И далее в ходе войны эта цифра ни разу не дотягивала до восьми миллионов. Вот цена той катастрофы! У меня такие вещи не укладывались в уме ТАМ и не укладываются сейчас.
– Мы тоже много думали над этим вопросом, товарищ Бережной, – задумчиво сказал Верховный, – и считаем, что в надлежащее время товарищ Берия даст нам на него ответ. Но сейчас мы хотим услышать мнение товарища Василевского по поводу изложенных товарищем Бережным планов немецкого командования.
– Товарищ Сталин, – ответил Василевский, – думаю, что товарищ Бережной довольно точно реконструировал ход мысли немецких штабных генералов. С учетом полученных нами разведданных, вероятность того, что немцы планируют свое наступление именно в таком ключе, почти стопроцентная.
– Теперь, как начальник Генерального Штаба, ответьте нам на два вопроса, – не спеша, с расстановкой, произнес Сталин. – Скажите нам – каким образом, несмотря на свои зимние неудачи и потери, немцы смогли собрать против нас силы, в полтора раза превышающие те, что они использовали в летней кампании 1942 года в прошлый раз?
И еще – есть ли у нас возможность, и что мы должны делать для того, чтобы нарушить все эти немецкие планы, и чтобы все то, что изложил нам сейчас товарищ Бережной, осталось бы только, как любят писать товарищи из будущего, «в пределах гипотетической псевдореальности»?
– Товарищ Сталин, – сказал Василевский, – Гитлер объявил Советский Союз главной угрозой существованию так называемой цивилизованной Европы, а Восточный фронт – главным фронтом в борьбе с мировым большевизмом и американской плутократией.
В связи с этим из Северной Африки, как вы уже знаете, переброшены части так называемого «Африканского корпуса», а его командующий – генерал Роммель, по некоторым сведениям, уже назначен командующим 1-й танковой армии, дислоцированной в районе Харькова. Эвакуируется из Ливии также и часть итальянских войск, а в Италии, Румынии, Венгрии и Словакии проведены дополнительные мобилизации, и в ближайшее время все эти войска следует ожидать у нас сюда, на южном участке фронта.
Радиоразведкой установлено, что из семидесяти пехотных дивизий, которые примут участие в наступлении, только двадцать будут немецкими, а остальные – итальянскими, румынскими, венгерскими и словацкими – всего до девятисот тысяч солдат и офицеров.
Кроме того, румынской армии уже полностью передан фронт в нижнем течении Днепра, а также охрана Черноморского побережья от наших десантов. Что касается некоторого увеличения списочного состава танков, то исходя из новой немецкой стратегии, все новые танки, выпускаемые с декабря прошлого года по конец мая этого года, будут направлены исключительно в распоряжение группы армий «Юг». Ни 2-я танковая армия в группе армий «Центр», ни 3-я танковая армия в группе армий «Север» не получат ни одной новой машины. Последняя сейчас вообще является танковой только по названию, не имея в своем составе ни одной танковой дивизии.
– Подтверждаю слова товарища Василевского, – сказал Берия, – наши источники сообщают примерно о том же самом. Гитлер поставил на эту операцию, как говорится, все до последнего пфеннига.
– Теперь все понятно, – сказал Сталин. – Гитлер человек азартный. Теперь нам надо сделать так, чтобы и эта его карта была бита. Товарищ Василевский, что вы можете сказать по этому поводу?
– Товарищ Сталин, – сказал Василевский, – в данный момент нами накоплены довольно значительные резервы. Списочная численность боевого состава РККА на сегодняшний день составляет более одиннадцати миллионов человек, что, при грамотном подходе, позволит нам, измотав противника в упорных оборонительных боях, перейти затем в наступление на всем южном участке советско-германского фронта. Для реализации этого замысла особой группой работников Генштаба был разработан план летней кампании под кодовым названием «Орион».
Василевский расстегнул тугие замки своего портфеля и вытащил оттуда сложенную карту, которую тут же расстелил на столе, занимавшем всю середину вагона.
– Товарищи, – сказал он, – вы первые, кто видит этот план, за исключением, пожалуй, его разработчиков. Начальным этапом мероприятий по отражению немецкого наступления являлась только что продемонстрированная вам подготовка к прочной глубокоэшелонированной обороне. На случай, если противнику все же удастся прорвать наши оборонительные линии, в УРах тылового рубежа, подготовленных еще осенью прошлого года, будут размещены 3-я, 5-я и 6-я резервные армии, которые в прошлый раз находились в районе Волги, и не успели вовремя к месту решающих событий.
Кроме того, на направлении основного удара концентрирующейся под Курском группировки во вторых эшелонах 40-й армии мы разместим недавно сформированную по измененным штатам 5-ю танковую армию под командованием генерал-майора Лизюкова. В состав армии входят три танковых корпуса, мотострелковая бригада, противотанковый полк, зенитно-артиллерийский полк и отдельный зенитно-артиллерийский дивизион.
– Товарищ Василевский, – сказал Сталин, – расскажите нам подробнее об этих новых штатах для танковых частей.
– Товарищ Сталин, – ответил Василевский, – мы приняли решение, что кроме уже сформированного мехкорпуса ОСНАЗ товарища Бережного и такого же формирующегося мехкорпуса товарища Катукова, предназначенных для глубоких прорывов во вражеский тыл и полуавтономных действий, нам понадобятся мощные полноценные механизированные соединения, предназначенные для осуществления активной обороны и проведения наступательных операций на значительно меньшую глубину.
– Разумно, – кивнул Сталин, – продолжайте, товарищ Василевский.
– Изменения в штатах, – сказал Василевский, – коснулись пока только сформированных в апреле-мае этого года 3-й и 5-й танковых армий. Это было сделано с целью избежать тех недостатков, которые особо ярко проявили себя в ТОЙ летней кампании 1942 года. Мы отказались от разнородных танковых бригад, поскольку танки Т-60 и Т-70 не обладают качествами, необходимыми для основного боевого танка, являясь аналогом немецкого танка Pz.II, который с апреля месяца этого года был снят немцами с производства. По той же причине эти танки были переквалифицированы нами в разведывательные, и после перевооружения, с пушки ТНШ-20 на пушку НС-37Т, были включены в состав разведывательных подразделений механизированных частей.
Вторым большим недостатком старого штата было как раз отсутствие этих самых разведывательных подразделений, как на бригадном, так и на корпусном и даже армейском уровне, из-за чего в ТОТ раз наши танковые части вступали в бой вслепую, не зная обстановки и не представляя себе дислокации частей противника. По новому штату в состав каждой танковой бригады этих двух армий включены механизированные разведывательные роты, состоящие из пяти танков Т-70(37) и десяти мотоциклов с коляской. Кроме того, в состав каждого танкового корпуса включено по одному разведывательному батальону, состоящему из трех механизированных разведывательных рот.
Теперь структура танковой бригады выглядит так: рота из десяти тяжелых танков КВ-1, три роты по десять средних танков Т-34 и разведывательная механизированная рота. Все танки в составе танковых бригад 3-й и 5-й танковых армий прошли модернизацию по образцу той, которой зимой подверглись танки генералов Бережного и Катукова. Трансмиссия, являющаяся слабым местом в ходовой части танков, была подвергнута обработке по методу профессора Шашмурина. Все танки были перевооружены на 76-миллиметровую длинноствольную танковую пушку образца 1942 года. Прошедшие модернизацию танки получили возможность совершения маршей своим ходом на дальность более тысячи километров без утраты боеспособности.
Кроме того, непосредственно в состав танковых частей был введен броневой десант – по одному отделению автоматчиков на каждую машину, что значительно расширило боевые возможности танковых частей, которые перестали зависеть от придаваемой им пехоты.
Сталин и Берия переглянулись, после чего Берия утвердительно кивнул.
– Умное решение, – сказал Верховный, – вы правильно делаете, что не ждете поступления новой техники, а по максимуму используете возможности той, что уже имеется в войсках. Продолжайте.
– Кроме того, – продолжил Василевский, – вместо стрелковой дивизии, предполагавшейся первоначально, в штат танковой армии включено по две мотострелковых бригады. Эта замена была произведена по той причине, что передвигающаяся пешим порядком стрелковая дивизия обязательно отстанет от танков на марше, а это неприемлемо, как в ходе нанесения контрудара, так и в ходе проведения наступательной операции.
Мотострелковые бригады сформированы по штату № 010/370 – 010/380 с некоторыми изменениями, которые коснулись замены бронеавтомобилей БА-10 в разведроте на разведывательные танки Т-70(37) и замены 45-миллиметровых противотанковых пушек в составе противотанковых батарей мотострелковых батальонов на орудия ЗИС-3.
Истребительно-противотанковые полки, включенные в состав этих двух танковых армий, также были перевооружены с зенитных пушек 52-К на новые противотанковые орудия С-52. Штаты гвардейского минометного полка, зенитно-артиллерийского полка, отдельного зенитно-артиллерийского дивизиона и разведывательного мотоциклетного полка были оставлены нами без изменений.
– Все понятно, товарищ Василевский, – сказал Сталин и спросил: – А вы что скажете, товарищ Бережной?
– Для выполнения поставленных задач по активной обороне, нанесению контрударов и наступательных действий на небольшую глубину, такая структура танковой армии выглядит вполне сбалансированной и самодостаточной, – немного подумав, ответил Бережной. – Все остальное покажет бой.
– Очень хорошо, – кивнул Верховный, – теперь, товарищи, давайте вернемся к плану «Орион». Продолжайте, товарищ Василевский.
– Забегая вперед, – сказал Василевский, – хочу сказать, что кроме 3-й и 5-й танковой армий, для развития успеха нами еще были созданы две конно-механизированные армии по образцу армии маршала Буденного, сформированной зимой. Для их развертывания были использованы хорошо показавшие себя в зимней кампании гвардейские кавалерийские корпуса Исы Плиева и Павла Белова. Но об этом позже, а сейчас о главном…
Все склонились над картой, и Василевский продолжил:
– Первым этапом плана «Орион» будет проведение силами мехкорпуса ОСНАЗ генерала Бережного в период с семнадцатого по двадцатое мая локальной Брянско-Орловской наступательной операции. Противник, застигнутый врасплох в процессе концентрации своих сил для летней стратегической наступательной операции, будет поставлен перед выбором: то ли пытаться ликвидировать этот выступ, бросая в бой свои силы по частям, то ли вообще проигнорировать наши действия.
Не сомневаюсь, что Гальдер выберет второй вариант, ибо неподготовленные атаки приведут лишь к напрасным потерям, а на подготовку отдельной наступательной операции у немцев уже не будет времени. Лето коротко, и любая задержка будет грозить им срывом основного замысла, тем более что операция будет проводиться в полосе группы армий «Центр» – направлении, которое у немцев пока считается второстепенным. Тем более что, заняв намеченные по плану позиции, наши войска тут же перейдут к жесткой обороне.
Таким образом, на фланге немецкой наступательной группировки образуется выступ, который можно использовать в качестве плацдарма для дальнейших наступательных действий. А контроль над Брянским и Орловским железнодорожными узлами облегчит нам концентрацию войск и накопление соответствующих запасов топлива и боеприпасов.
– Вторым этапом плана «Орион» будет истощение наступательного потенциала противника путем жесткой обороны наших войск на заранее подготовленных рубежах с возможным парированием прорывов контрударами наших танковых армий. Как я уже говорил, 5-я танковая армия генерала Лизюкова будет дислоцирована в полосе Юго-Западного фронта в районе станции Касторная – на пути 4-й танковой армии немцев к Воронежу. А 3-я танковая армия генерала Ротмистрова будет дислоцирована в полосе Южного фронта в районе Лозовая, перекрывая путь 1-й танковой армии противника к Сталино. Для улучшения управляемости наших войск, занятых отражением первого немецкого удара, Генштаб предлагает выделить из состава Брянского фронта 13-ю, а из состава Юго-Западного фронта 40-ю и 21-ю армии, сформировав из них новый Центральный фронт. Командующим Центральным фронтом мы предлагаем назначить генерала Жукова, как главного нашего специалиста по кризисным ситуациям.
– Согласен, товарищ Василевский, – кивнул Сталин, – Западный фронт стал слишком спокойным местом, и товарищ Жуков все время рвется начать неподготовленное наступление. Новое место службы будет вполне соответствовать его темпераменту. Но продолжайте дальше, что там у вас еще со вторым этапом вашего плана «Орион»?
– Основной проблемой второго этапа операции, – продолжил Василевский, – является то, что, скорее всего, противник рассчитывает поэтапно вводить в действие свои группировки. В результате может получиться так, что, при неуспехе на северном фланге группы армий «Юг», наступление на южном фланге будет просто отменено, так как полностью утратит свой смысл. Таким образом, к концу второго этапа, который наступит на седьмой-десятый день немецкого наступления, противник сможет сохранить в своем распоряжении довольно значительные резервы, как в живой силе, так и в технике.
– А вы что скажете, товарищ Бережной, – с интересом спросил Сталин, – как вы думаете, как поступят немцы?
– Товарищ Сталин, – ответил Бережной, – в случае осложнений в операциях такого масштаба решения обычно принимал сам Гитлер, руководствуясь при этом своими «гениальными озарениями». Думаю, что и в этот раз будет точно так же, а я не психиатр, чтобы прогнозировать – до чего может додуматься этот бесноватый.
При этом надо помнить о двух вещах. Харьков для Гитлера является своего рода идеей фикс, и он до самого последнего момента будет цепляться за него. А немецкая военная машина – это тонкий механизм, и любое непредвиденное изменение обстановки быстро приводит его в состояние, близкое к хаосу. С точки зрения немецких генералов на местах, того же Листа или Роммеля, проще будет продолжить выполнять первоначальный план, чем оставаться на месте в состоянии полной неопределенности. Хотя решать этот вопрос будут в Берлине.
– Я с вами полностью согласен, товарищ Бережной, – кивнул Верховный, – и в том, что решения Гитлера в сложной обстановке непредсказуемы, как и в том, что на какое-то время немецкая военная машина будет дезорганизована. Но давайте послушаем, что товарищ Василевский расскажет нам про третий этап операции «Орион», – Сталин бросил взгляд на карту. – Полагаю, что это должно быть очень впечатляющее событие.
– Товарищ Сталин, – сказал Василевский, – к моменту начала немецкого наступления в Брянско-Орловском выступе, кроме войск 61-й, 3-й и 48-й армий, будут скрытно сосредоточены: 1-й мехкорпус ОСНАЗ генерала Бережного и 1-я механизированная армия маршала Буденного – в районе Брянска, 2-й мехкорпус ОСНАЗ генерала Катукова – в районе Орла, 2-я ударная армия генерала Черняховского между ними – в районе Карачева.
Наступление начнется в тот момент, когда в сражении на Воронежском направлении наступит кризис, и противник снова соберется переходить к обороне. Удар будет наноситься в общем направлении на юг. Мехкорпус Катукова будет наступать по линии Орел – Курск – Белгород. Мехкорпус Бережного по линии Брянск – Сумы – Полтава, а 2-я ударная армия будет продвигаться между ними.
Конно-механизированная армия маршала Буденного двинется широким фронтом за правым флангом мехкорпуса Бережного в общем направлении Чернигов – Киев с задачей не столько занять территорию, сколько дезорганизовать вражеские тылы и прервать коммуникации киевского транспортного узла на левом берегу Днепра. С воздуха операцию будет прикрывать полностью укомплектованный авиакорпус ОСНАЗ генерала Савицкого. Фактически мы заимствует у немцев их замысел на игру с открытым флангом и доводим его до совершенства, так как нашим группировкам не надо никуда поворачивать.
В случае неблагоприятного течения событий промежуточным рубежом для завершения наступления выбрана река Псел. Но если все пойдет как надо, окончательный финиш должен наступить на рубеже реки Ворскла. При этом мы учитываем, что Гитлер может развернуть 1-ю танковую армию и часть 17-й полевой армии фронтом на север с задачей контратаковать наши наступающие войска и нанести им поражение.
При этом есть два варианта – или удар всех четырех свежих немецких танковых дивизий будет нацелен только по мехкорпусу Бережного, и тогда Катуков от Курска повернет на Сумы. Или же немцы разделят свои силы, направив против каждого из наших механизированных корпусов по одному своему танковому корпусу. В любом случае встречные танковые сражения почти неизбежны…
– Одну минуту, Александр Михайлович, – неожиданно сказал Бережной. – Товарищ Сталин, мне требуется кое-что прикинуть и посчитать…
– Что именно вы хотите прикинуть, товарищ Бережной? – удивленно спросил Верховный. – У вас снова появилась какая-то интересная идея?
– Так точно, товарищ Сталин, – ответил Бережной, – возможно, мой корпус сумеет разгромить Первую танковую Роммеля самостоятельно.
– Вы шутите? – удивленно спросил Сталин.
– Я не шучу, товарищ Сталин, – ответил Бережной, доставая из планшета лист бумаги, шариковую ручку и калькулятор, – просто предполагаю. Но, прежде чем дать вам и товарищу Василевскому точный ответ, сперва мне надо сделать подсчет нашего с ним сравнительного боевого потенциала.
– Делайте ваш подсчет, а мы посмотрим, – кивнул Сталин и придвинулся поближе к Бережному.
– У Роммеля, – сказал Бережной, – скорее всего, будет четыре танковых дивизии, и в каждой дивизии только по одному танковому полку трехбатальонного состава. Это максимум, и именно из этой цифры исходил товарищ Василевский, когда назвал общее количество немецких танков – полторы тысячи единиц.
– Все верно, Вячеслав Николаевич, – сказал Василевский, подойдя к Бережному с другой стороны, – именно так мои штабисты и считали. По две танковые дивизии на танковый корпус и одному танковому полку на дивизию.
– Идем дальше, – сказал Бережной, выписывая цифры в таблицу, – из девяти танковых рот две тяжелых, укомплектованных танками Pz. IV. Одна рота на танках предыдущей модели F1, с укороченной 75-миллиметровой пушкой – «окурком», и одна рота на танках модели F2, с пушкой того же калибра, но длинноствольной. Тяжелая танковая рота у немцев состоит из четырнадцати танков Pz. IV и пяти разведывательных танков Pz.II. Но их мы пока в расчет не берем, поскольку в столкновениях танки против танков они не участвуют – не та весовая категория.
Итого в четырех дивизиях по пятьдесят шесть танков той и другой модели. Танки с укороченной пушкой можно считать за половину условного Т-42, а танк с длинноствольной пушкой – за две трети. Итого: двадцать восемь и тридцать семь с хвостиком – получается шестьдесят пять «условных» Т-42…
– Товарищ Бережной, – с интересом поглядывая на подсчеты Бережного, спросил Сталин, – вы собираетесь перевести все танки Роммеля в некие «условные» Т-42, чтобы понять – хватит ли у вас сил для того, чтобы нанести ему решающее поражение?
– Так точно, товарищ Сталин, – ответил Бережной.
Верховный переглянулся с Василевским, и тот утвердительно кивнул.
– Значит, вы не полагаетесь на удачу, а на точный подсчет своих сил и сил противника? – спросил Сталин. – Продолжайте, товарищ Бережной, это очень интересно.
– Из семи средних танковых рот, укомплектованных танками Pz.III, – сказал Бережной, – две роты вооружены танками Pz.III модели J с укороченной 50-миллиметровой пушкой, и пять рот танками Pz.III модели J1, с длинноствольной пушкой.
В средней танковой роте у немцев по семнадцать танков Pz.III. Итого: на все четыре дивизии сто тридцать шесть танков Pz.III модели J, и триста сорок танков Pz.III модели J1. Танк модели J можно считать за две пятых «условного» T-42, а танк модели J1 – за половину. Итого: пятьсот восемьдесят восемь танков списочного состава и почти двести девяносто «условных» Т-42.
Бережной подчеркнул последнюю цифру и продолжил:
– У меня в корпусе имеется триста шестьдесят вполне реальных танков Т-42, плюс десять танков Т-72, каждый из которых можно оценить как четыре или пять Т-42, плюс сорок БМП-3 с меньшей защитой, чем у Т-42, но зато со 100-миллиметровой стабилизированной пушкой. Будем считать их один к одному. Триста шестьдесят, плюс сорок пять, плюс сорок. Итого: четыреста пятьдесят пять «условных» и реальных Т-42 в составе моего корпуса.
Превосходство в танковой мощи над Роммелем ровно в полтора раза. Но это только в том случае, если произойдет лобовое танковое сражение, как только что сказал товарищ Василевский. Но это возможно только в самом крайнем случае.
– Поясните, товарищ Бережной, – сказал Сталин.
– За счет той форы, которую мы получим за счет неразберихи у немецкого командования, – ответил Бережной, – а также за счет большей скорости движения корпуса, я планирую заблаговременно вывести его в район будущего сражения, встретив противника на выгодном рубеже перешедшими в оборону механизированными бригадами, к тому же поддержанными самоходной противотанковой и гаубичной артиллерией.
Роммель – азартный военачальник, и он тут же с ходу начнет массированные атаки. Но здесь не Африка, а мои бойцы – не флегматичные британцы. Противотанковые САУ: сто восемь легких с орудием ЗИС-2 и сорок восемь тяжелых с орудием БС-3 – это довольно весомый аргумент в нашем с ним противостоянии. Но пока он это поймет, он потеряет от трети до половины всей своей техники. Для отсечения немецкой пехоты в составе корпуса имеются сто восемь самоходных гаубиц М-30 и столько же самоходных 120-миллиметровых минометов. Страшная вещь, скажу я вам, шквальный заградительный огонь.
– А как с артиллерией у противника и как у вас? – с интересом спросил Верховный. – Ведь ваши оборонительные позиции могут просто завалить снарядами издали. Сколько у них пушек?
– В артполках двух танковых и двух механизированных немецких дивизий, – ответил Бережной, – числится двести восемьдесят восемь 105-миллиметровых гаубиц и сто сорок четыре гаубицы калибра 150 миллиметров. В составе моего корпуса для контрбатарейной борьбы имеются восемнадцать самоходных гаубиц МСТА-С, сорок восемь самоходных гаубиц МЛ-20 и столько же самоходных пушек БС-3, также с большой дальностью стрельбы.
Подсчет эффективности надо вести исходя не из чисто арифметического подсчета, а учитывая, что все наши орудия на четыре-пять километров дальнобойнее немецких. В контрбатарейной борьбе немцам придется полагаться лишь на звукометристов. А у нас в составе Особого артдивизиона имеется контрбатарейный радар и баллистический вычислитель. Все немецкие орудия – это тяжелые буксируемые системы, не способные к быстрой смене позиций. Так что, думаю, что своей артиллерии Роммель лишится даже быстрее, чем танков.
– Это очень хорошо, – сказал Верховный, – что у вас есть такие технические средства, которые дают вам качественное преимущество над противником. Вы меня убедили. Полагаю, что в любом случае не нужно отвлекать корпус Катукова от задачи продвижения к Харькову с севера. Товарищ Бережной обещал нам справиться с Роммелем самостоятельно.
Теперь вы, товарищ Василевский, скажите, что вы будете делать, если Гиммлер нанесет вам контрудар 2-й танковой армией под основание Брянского выступа?
Василевский прокашлялся:
– Если противник силами группы армий «Центр» попытается нанести контрудар от Смоленска по правому флангу Брянского фронта, то в резерве Ставки в районе Козельска остаются 3-й, 9-й и 10-й танковые корпуса, сформированные по старым штатам, и танки которых не прошли модернизацию. Они непригодны для глубоких наступательных операций, но для активной обороны и нанесения локальных контрударов их возможностей вполне достаточно.
– Понятно, товарищ Василевский, – сказал Верховный, – думаю, что этого будет вполне достаточно. Но я вижу на вашей карте еще дополнительные направления ударов – с юга, через Днепр и в Болгарии. Не слишком ли это авантюрно?
– Нет, товарищ Сталин, – ответил Василевский, – все просчитано так же досконально, как и у товарища Бережного. Задачей четвертого этапа операции «Орион» является разгром Румынской армии и принуждение Румынии к выходу из войны против СССР. При подрыве ДнепроГЭСа осенью прошлого года осталась неповрежденной техническая потерна, по которой позже немецкие танки 1-й танковой армии форсировали Днепр.
Зимой во время операции «Полынь» нашим войскам удалось взять под контроль саму плотину и захватить небольшой плацдарм на правом берегу Днепра. Еще раз использовав недавно продемонстрированный вам «жупел», мы планируем полностью уничтожить вражескую оборону на этом участке и пустить в прорыв 2-ю конно-механизированную армию Белова и остающуюся в резерве 3-ю танковую армию Ротмистрова, а также 14-й, 23-й и 24-й танковые корпуса, вооруженные в основном ленд-лизовскими и легкими танками. Но против румын этого вполне хватит.
Одновременно, по приглашению царя Бориса, наши войска высадятся в Болгарии и, соединившись с болгарской армией, развернут наступление на Плоешти и Бухарест. Для этой операции мы планируем использовать механизированную бригаду морской пехоты Черноморского флота, особую штурмовую бригаду, сформированную из бывших белоэмигрантов, и 3-ю конно-механизированную армию Плиева. Еще раз повторю, что накопленные нами и нерастраченные резервы позволяют нам при правильном их использовании осуществить все четыре этапа плана «Орион».
– Так, значит, царь Борис все же решился, – задумчиво сказал Сталин, – что же, так даже лучше – меньше будет проблем. Товарищ Берия, насколько надежна эта информация?
– Вполне надежна, товарищ Сталин, – ответил Берия, – Гитлер давно требовал от Болгарии послать войска на Восточный фронт. Но царю Борису пока удавалось выкручиваться. Если все три первых этапа изложенного здесь плана «Орион» будут выполнены в полном объеме, и группа армий «Юг» будет разгромлена, то и четвертый этап тоже не станет проблемой. Его величество, подпрыгивая от нетерпения, еще будет встречать наших солдат с цветами на набережной Варны.
– Очень хорошо, – сказал Верховный, – считаю, что план «Орион» можно взять за основу, постепенно внося в него дополнения по мере поступления новых разведданных и развития событий. А теперь, товарищи, давайте пойдем ужинать. Есть мнение, что время для этого уже наступило.
Вчера вечером Верховный, заинтригованный всем увиденным на полигоне, очень долго тет-а-тет беседовал с Лаврентием Берией, являвшемся по совместительству и «Главным менеджером» по технологиям будущего. И Шашмурин, и Грабин, и Лавочкин, и Королев с Курчатовым работали под его чутким руководством, как еще многие другие никому еще не известные бойцы научного фронта. Только в начале февраля научным лабораториям и КБ было роздано более сотни поручений: исследовать, воспроизвести, отработать технологию. И вот теперь все эти труды начали давать свои всходы.
Результат этой беседы теперь лежал на столе перед Верховным. Это был эскизный чертеж тяжелого танка, который в скором времени должен обрести грозное имя «Иосиф Сталин». К чертежу была приложена пояснительная записка.
Будущее изделие советского танкопрома было не похоже ни на что, что было построено в первой половине XX века. При этом в приложенной к эскизу пояснительной записке говорилось, что все технологические приемы, необходимые для производства этого изделия, или уже освоены советской промышленностью, или могут быть освоены в самое ближайшее время. А сырье для производства материалов нового поколения дешево, имеется в изобилии на территории СССР и легкодоступно.
Конструкция и размеры корпуса нового танка в точности повторяли свой прототип из будущего – танк Т-72Б.
По проекту лобовая часть корпуса и корма танка должны быть изготовлены из композитных плит, состоящих из сорока пяти миллиметров закаленной катаной брони высокой твердости, шестидесяти миллиметров стеклотекстолита и пятнадцати миллиметров экстрамягкой никелевой брони с высокой вязкостью. Крыша корпуса, борта, скосы, прикрывающие надгусеничные полки, а также бортовые навесные экраны, до половины прикрывающие гусеницы – из композитных плит с толщиной слоев в пятнадцать, тридцать, пятнадцать миллиметров. Носок корпуса литой, обжатый гидравлическим прессом для устранения дефектов литья. Башня в плане круглая, в форме сплющенного сверху и спереди полуэллипса вращения, без «замана», с экстрарациональным наклоном и переменной толщиной бронирования. Наибольшей толщины броневой слой достигал в районе пояса башни, составляя сто восемьдесят миллиметров композита, из которых семьдесят пять миллиметров приходилось на внешнюю броню, девяносто – на стеклотекстолит, и пятнадцать – на внутренний стальной слой.
За счет применения композитной брони, низкого силуэта, уменьшающего площадь толстого вертикального бронирования, и предельно плотной компоновки, вес нового танка, оснащенного двигателем В-2К мощностью шестьсот лошадиных сил, должен был составить от тридцати пяти до тридцати семи тонн. Это должно было обеспечить машине высокую скорость и хорошую проходимость.
Сопроводительная записка, полученная из Центральной броневой лаборатории, поясняла, что «в результате испытаний было установлено:
– плита из комбинированной брони, толщиной в сто двадцать миллиметров, по весу соответствует стальной плите толщиной семьдесят пять миллиметров, а по прочности – гомогенной катаной броне, толщиной в двести миллиметров;
– плита из комбинированной брони, толщиной в шестьдесят миллиметров, по весу соответствует тридцатисемимиллиметровой стальной плите, а по прочности – гомогенной катаной броне, толщиной в сто миллиметров;
– пояс башни из комбинированной брони, толщиной в сто восемьдесят миллиметров, по весу соответствует стадвенадцатимиллиметровой стальной плите, а по прочности – гомогенной катаной броне, толщиной в триста миллиметров». Конец цитаты…
– Комбинированная броня и экстрарациональные углы наклона, – проговорил вождь вслух, будто пробуя слова на вкус. – Даже не знаю, что должны ощутить немецкие танкисты, внезапно столкнувшись с таким «Иосифом Сталиным» на полях сражений.
Взяв в руку красный карандаш, он размашисто написал в левом верхнем углу «Утверждаю. И. Ст.», после чего аккуратно сложил все в пакет из плотной бумаги, для отправки обратно по назначению.
«Конечно, – думал про себя вождь, подойдя к окну, – такая машина не может быть массовым танком в военное время, поскольку возможности советской промышленности пока весьма ограничены. Роль массового танка будет играть средний танк Т-42, идущий на смену танку Т-34. Но в тяжелых танковых батальонах в составе мехкорпусов ОСНАЗ и танковых корпусов прорыва “Иосиф Сталин” будет незаменим. Как говорится, на страх врагам».
Потом от дня грядущего мысли Сталина перенеслись к сегодняшним проблемам. До начала немецкого наступления осталось всего месяц-полтора. Все ли возможное сделано для того, чтобы отразить вражеский натиск, а потом, перейдя в наступление, разгромить, окружить и уничтожить полчища агрессора. Ведь в ТОТ РАЗ немцы почти до самого конца умели организованно пробиваться из котлов, не теряя при этом управления войсками.
Все это очень важно. Слишком многое поставлено на карту, не только для Германии, но и для СССР. Немцы, конечно, ни при каких условиях войны не выиграют. И мы об этом уже знаем. Но сейчас появилась возможность сократить войну на год или даже на полтора. Только ведь одних возможностей мало. Нужно лучшее в мире вооружение, стойкие мотивированные солдаты и опытные, грамотные, инициативные командиры на всех уровня, начиная от начальника Генштаба до командира стрелкового отделения, танка, артиллерийского расчета. Ведь командиры – это самое главное. Без них все остальное можно считать второстепенным…
От размышлений вождя оторвал звонок внутреннего телефона.
– Товарищ Сталин, – сказал Поскребышев, – здесь командующий Западным фронтом генерал армии Жуков.
– Пусть войдет, – сказал Сталин, внутренне готовый к непростому разговору. Ибо при подготовке операции такого масштаба и такого значения нельзя сказать полководцу просто: «Иди и командуй», – слишком много придется объяснить и слишком о многом рассказать. И в основном из того, что ранее от этого человека держалось в глубочайшем секрете.
– Здравия желаю, товарищ Сталин, – сказал Жуков, входя в кабинет Верховного.
– Здравствуйте, товарищ Жуков, – кивнул вождь, – проходите. У меня к вам очень важный разговор.
– Я вас слушаю, товарищ Сталин, – настороженно сказал Жуков.
– Есть мнение, – начал Верховный, – что вы, товарищ Жуков, засиделись на Западном фронте, который в последнее время стал тихим и спокойным местом. В связи с этим товарищ Василевский порекомендовал подобрать вам другой фронт, более соответствующий вашим способностям и опыту. Мы думаем, что товарищ Василевский прав.
Сталин подошел к стене и раздернул шторки, прикрывающие карту.
– В настоящий момент, – сказал он, – разведка установила, что противник силами группы армий «Юг» готовит стратегическую наступательную операцию, целью которой – разгромить и окружить основные силы наших Юго-Западного и Южного фронтов. Именно поэтому Ставка отвергла как несвоевременное ваше предложение о проведении наступательной операции в полосе Западного и Калининского фронтов.
Жуков некоторое время внимательно разглядывал карту. При этом на его лице появилось хмурое выражение.
– Товарищ Сталин, – наконец спросил он, – эти сведения достоверны?
– Вполне достоверны, товарищ Жуков, – кивнул вождь, – информация подтверждается из самых различных источников по линиям ГРУ, НКВД, Главного штаба партизанского движения, фронтовой разведки и службы радиоперехвата. Разгромив наши фронты южного направления, немцы рассчитывают повторить свой прошлогодний успех и развернуть наступление на юг, в сторону Сталинграда и Кавказа. Гитлеру сейчас очень нужна бакинская нефть. И он тянется к ней, как пьяница к бутылке, бросив на захват ее все свои резервы.
Сталин прошелся по кабинету.
– В связи со всем этим, – сказал он, – мы решили заблаговременно подготовиться к отражению немецкого наступления, в том числе проведя некоторую реорганизацию. На направлении первого и основного немецкого удара решено сформировать новый Центральный фронт, в состав которого войдут 13-я, 40-я и 21-я армии. Штаб фронта должен быть размещен в Старом Осколе. Никто не справится с командованием этим фронтом лучше, чем вы, товарищ Жуков.
– Спасибо за доверие, товарищ Сталин, – кивнул Жуков и спросил: – Кому я должен сдать командование Западным фронтом?
– Командование сдадите товарищу Малиновскому, – ответил Верховный, – он уже вылетел в Москву. После этого немедленно вылетайте в Старый Оскол. Начальником штаба фронта у вас будет командующий 3-й ударной армии генерал Пуркаев. Кроме уже указанных армий в вашем распоряжении во втором эшелоне будут находиться 5-я танковая армия генерала Лизюкова, а также 3-я и 6-я резервные армии, прикрывающие Воронежские УРы.
Вы должны любой ценой не допустить прорыва фронта наступающим противником, упорной обороной измотать и обескровить гитлеровские войска, заставив их растратить свой наступательный порыв. Для выполнения этой задачи Ставка даст вашему фронту все, что необходимо: людей, артиллерию, танки, новую, только что разработанную, технику и необходимое количество боеприпасов. С учетом того, что немцы навалятся на каждый наш полк не менее чем дивизией, в стрелковых полках, занимающих оборону на Центральном, Юго-Западном и Южном фронтах, введен временный штат, примерно соответствующий штатам старой армии. Осенью прошлого года вы сумели остановить немцев под Москвой, имея в наличии гораздо меньшие силы. В этот раз задача перед вами стоит и проще и сложнее. Проще, потому что в вашем распоряжении будет мощная группировка, войска которой имеют боевой опыт, обучены и оснащены по последнему слову техники. Сложнее, потому что противник перед вами будет свежий, не измотанный четырьмя месяцами непрерывных боев, плохой погодой и распутицей. Именно эту, новенькую, с иголочки немецкую армию вы и должны сточить нам под ноль, чтобы показанные на этой карте немецкие планы так и остались нереализованными.
– Задача понятна, товарищ Сталин, – сказал Жуков и добавил: – Разрешите задать несколько вопросов?
– Спрашивайте, товарищ Жуков, – кивнул Верховный.
– В какие сроки немцы могут начать наступление? – спросил будущий маршал Победы.
– Ориентировочно, – ответил Верховный, – немцы могут начать наступление во второй половине июня. Точную дату наша разведка установит в тот момент, когда противник начнет выдвигать свои танки непосредственно к линии фронта, то есть за пять-шесть дней.
– Ясно, – кивнул Жуков, – значит, на подготовку у нас есть еще месяц-полтора.
– Должен сказать, – усмехнулся Сталин, – что вы придете не на пустое место. К отражению этого наступления Ставка начала готовиться еще в конце марта, сразу же после завершения зимней кампании. На месте вы обнаружите весьма развитую и тщательно замаскированную систему полевой обороны, а также противотанковые бригады РВГК, оснащенные новыми противотанковыми пушками калибров восемьдесят пять и сто миллиметров. Также в интересах вашего фронта будет работать отдельная разведывательная эскадрилья РВГК, оснащенная новыми бомбардировщиками Ту-2 в варианте высотного разведчика. Эти самолеты будут от зари до зари висеть над полем боя на недоступной вражеским истребителям двенадцатикилометровой высоте и оперативно докладывать штабам всех уровней обо всех изменениях обстановки. Кроме того, разведку будут вести самолеты авиационной группы ОСНАЗа и подразделение радиоразведки особого назначения, подчиняющееся непосредственно Ставке.
По мере того как Верховный говорил, брови Жукова поднимались все выше и выше. Жуков был удивлен, Жуков был смущен, Жуков был озадачен. А удивленный, смущенный и озадаченный Жуков – это зрелище, достойное богов.
– Я ничего не понимаю, товарищ Сталин, – наконец сказал Жуков, – что это за авиагруппа ОСНАЗа, и зачем нужны противотанковые пушки таких избыточных калибров. Ведь у немцев нет тяжелых танков?
– СЕЙЧАС нет тяжелых танков, – ответил Сталин, многозначительно подняв вверх указательный палец, – а через полгода-год будут. Наши Т-34 и КВ так напугали немецких генералов, да и самого Гитлера, что сейчас в Германии полным ходом идет проектирование тяжелых танков, которые окажутся неуязвимыми для наших нынешних танковых и противотанковых орудий. Для того чтобы избежать неприятной для нас ситуации после появления на фронте таких танков, мы дали команду на проектирование противотанковых орудий повышенной мощности. Что же касается первого вашего вопроса, то авиаэскадрилья ОСНАЗа – это самолеты, разведывательная аппаратура которых основана на новых физических принципах, и я на него вам просто не смогу ответить. Тут вам нужен академик Капица, а не товарищ Сталин. Могу сказать только то, что именно с помощью этой аппаратуры мы знаем обо всех передвижениях на вражеской территории. Перед ней бессильна любая маскировка.
– Товарищ Сталин, – спросил Жуков, – вся эта информация как-то связана с механизированной бригадой генерала Бережного, которая неизвестно откуда взялась и кочует по всем фронтам, непонятным образом одерживая одну победу за другой?
– Феномен товарища Бережного, – сказал Сталин, строго посмотрев на генерала Жукова, – сам по себе является государственной тайной. Но поскольку, как говорил Суворов: «Каждый солдат должен знать свой маневр», то для вас можно сделать исключение. Товарищ Жуков, вы готовы взять на себя ответственность о неразглашении информации подобного рода? Сейчас ею в полном объеме в СССР владеют только шесть человек: товарищ Сталин, товарищ Берия, товарищ Кузнецов, товарищ Василевский, товарищ Рокоссовский и товарищ Голованов. В случае вашего согласия вы будете седьмым.
– Так точно, товарищ Сталин, – Жуков вытянулся в струнку, почуяв запах большой тайны, – я готов дать все необходимые обязательства.
– Хорошо, – сказал Сталин, – для начала вам надо кое-что увидеть.
Вождь подошел к столу, достал из его верхнего ящика ноутбук, воткнул вилку в розетку и, открыв крышку, защелкал клавишами.
– Вот, смотрите, – сказал он, разворачивая ноутбук экраном к донельзя удивленному Жукову.
– «Москва, Красная площадь, – заговорил ноутбук голосом Левитана, – двадцать четвертого июня тысяча девятьсот сорок пятого года. Здесь, у стен седого Кремля встречала страна своих сыновей, вернувшихся с победой, героев беспримерных сражений на всех фронтах Отечественной войны, от Баренцева до Черного моря… Командует Парадом Победы маршал Советского Союза Рокоссовский», – услышал потрясенный Жуков. – «Принимает парад заместитель Верховного Главнокомандующего маршал Советского Союза Жуков…»
– Теперь вы всё поняли, товарищ Жуков? – спросил Верховный.
– Так точно, товарищ Сталин, – ответил Жуков, облизывая пересохшие от волнения губы, – теперь мне ясно всё. Есть только один вопрос…
– Спрашивайте, товарищ Жуков, – кивнул вождь.
– Товарищ Сталин, – спросил Жуков, – скажите, из какого года пришли к нам товарищ Бережной и его бригада?
– Из конца две тысячи двенадцатого, – ответил Верховный.
– Вот теперь мне стало окончательно всё ясно, – кивнул Жуков, – у Бережного над немцами было подавляющее техническое превосходство.
– Не только техническое, – покачал головой Сталин, – у них еще есть уверенность в победе, превосходство в тактике и в боевом духе. В составе его бригады только четыре сотни морских пехотинцев из будущего. А остальные бойцы – это морская пехота нашего Черноморского флота, участвовавшая в Евпаторийском десанте. Как сказал сам Бережной: в каждом советском солдате живет солдат-победитель, и нам надо лишь счистить с него коросту растерянности, страха и неуверенности в своих силах, причиной которой стали временные победы германской армии. Самое главное то, что мы знаем, что победим при любом раскладе сил. Теперь нам надо сделать это быстрее, с меньшими людскими и материальными потерями, чтобы Парад Победы на Красной площади прошел не в сорок пятом, а сорок четвертом, или, чем черт не шутит, в сорок третьем году.
Товарищ Жуков, всегда помните то, что задача, которую мы сегодня поставили перед вами, является важнейшей для достижения этой победы. Не немцы должны разгромить и окружить наши фронты, а Красная армия, измотав врага в оборонительных боях, должна сокрушить и окружить немецкую наступательную группировку, чтобы ни один враг не смог бы уйти от возмездия. Вам это понятно, товарищ Жуков?
– Так точно, товарищ Сталин, – сказал Жуков, – понятно. Разрешите идти?
– Идите, – сказал Верховный, – и если вам что-то будет непонятно, то немедленно связывайтесь по ВЧ с товарищем Василевским. Я сообщу ему, что по чисто военным вопросам в пределах вашей компетенции он может быть с вами полностью откровенным. На этом всё. До свиданья.
Часть 3
Восход Ориона
Как всегда вечером, сам Ковпак, комиссар Руднев, начальник штаба Базыма, начальник разведки лейтенант Горкунов, помначхоз Павловский, командир второго батальона Кульбака, командир третьего батальона Матющенко, командир артиллерийской батареи капитан Анисимов, а также некоторые заслуженные командиры рот, такие как Карпенко, расположились у отдельного костерка, чтобы неспешно обсудить события минувшего дня.
За три недели стоянки в Брянских лесах отряд разительно изменился. Были отправлены на Большую землю все раненые и семьи партизан. Вместо них на усиление прибыли бойцы из расформированных воздушно– десантных бригад, прошедшие разведывательно-диверсионную подготовку в учебном центре.
Теми же рейсами с Большой земли было доставлено большое количество нового, только что с заводов, оружия: штурмовых пистолетов-пулеметов Шпагина образца сорок второго года, самозарядных винтовок Токарева, образца того же года, приборов бесшумной и беспламенной стрельбы, трофейные единые пулеметы вермахта и новое, секретное оружие – ручные реактивные гранатометы. Все это оружие, к удивлению партизан, было переделано под немецкие патроны.
Появилась в отряде и артиллерия – четыре полевые пушки ЗИС-3 и столько же 120-мм минометов. Бойцы соединения Ковпака были также на сто процентов снабжены полными комплектами полевого осназовского обмундирования. Переформированное в рейдовую бригаду ОСНАЗ, соединение Ковпака теперь совершенно утратило свой разношерстный партизанский вид и все больше и больше походило на обычную воинскую часть.
Впрочем, часть эта была не совсем обычной. Несмотря на то что все происходящее официально называлось отдыхом, майор Бесоев и его подчиненные нещадно изнуряли личный состав ежедневными тренировками и изучением материальной части нового, еще неизвестного бойцам оружия. Особо интенсивные тренировки проводились с разведчиками, как пешими, так и конными. И пешие, бывало, на марше начинали обгонять конных. Из-за напряженных занятий порой случалось так, что бойцы засыпали за ужином с ложкой в руке или откровенно дремали с закрытыми глазами на политзанятиях, за что комиссар Руднев даже немного попенял Бесоеву.
В то же время помначхоз Павловский, человек патологически скупой, буквально шалел, распихивая по повозкам ящики с патронами, минами, снарядами и гранатами, упаковки медикаментов, и тюки нового, ни разу еще не ношенного обмундирования. Не пропадало и уже бывшее в употреблении добро. Все аккуратно расфасовывалось и укладывалось на пароконные повозки обоза.
Настроение же у партизан Сумской бригады было предпоходным, можно сказать, «чемоданным». В воздухе буквально носилось предчувствие предстоящего рейда. Все понимали, что, закончив пополнение, переформирование и обучение бойцов, командование бригады лишь ждет соответствующего приказа, чтобы двинуться в дальний путь по тылам противника. Это настроение передавалось и командирам, которые тем не менее осознавали, что бригада встроена в планы Ставки стратегического масштаба, и не им теперь решать – когда и куда она пойдет. В походном сейфе у начальника штаба Базымы уже лежал так называемый «красный пакет», который надлежало вскрыть при получении соответствующего приказа.
Командованию тыловых частей 2-й танковой армии и оккупационным властям было уже хорошо известно, что между реками Ревна и Речица, посреди густых Брянских лесов и непролазных болот засели отряды зловредного Ковпака, награда за голову которого недавно была повышена до ста тысяч оккупационных марок.
Сначала немцы ничего не предпринимали, ограничившись усилением гарнизонов в деревнях по периметру леса и разведкой с воздуха, впрочем, безрезультатной. Но видя, что партизаны ничего не предпринимают, они набрались храбрости и решили окончательно покончить с Ковпаком. Не желая рисковать жизнями немецких солдат, так нужных на фронте, эту «почетную» миссию они возложили на союзников. К венгерскому батальону, блокировавшему лес с южной стороны, после длительных переговоров было вызвано подкрепление.
Попытка венгров войти в лес целым полком со стороны деревни Пролысово для того, чтобы уничтожить «бандитов», случившаяся за два дня до описываемых здесь событий, обернулась для мадьяр ужасающим конфузом. Это был самый настоящий ад. Четыре часа солдаты венгерской армии вели бой в лесной чаще. Но это даже трудно было назвать боем – столкновение с партизанами вылилось в серию мелких стычек и засад. Противник был повсюду, не только спереди, но и на флангах, в тылу, и даже, как показалось мадьярам, сверху.
При этом венгерским солдатам не удалось толком разглядеть партизан, стрельба которых была почти неслышной, а маскировка просто фантастической. Некоторые солдаты потом уверяли, что вели бой с непобедимым русским ОСНАЗом. Другие же говорили про каких-то американских индейцев или вообще несли чушь о нечистой силе. В конце концов, венгерский полк поспешно отступил, потеряв в этом кошмаре примерно треть личного состава. А одна пехотная рота так целиком и сгинула в лесной чаще.
В этом бою ученики майора Бесоева из бригады Ковпака на «отлично» сдали экзамен по тактике боя в лесисто-болотистой местности. И хотя против настоящих спецов их выпускать было еще рановато, то для немецких тыловиков и карателей они должны были вскоре стать настоящим кошмаром.
Напротив, переданное по команде сообщение о появлении в тылах 2-й танковой армии целого соединения советского ОСНАЗа весьма встревожило ее командующего генерал-полковника Рудольфа Шмидта. Но времени предпринять что-либо у него уже не было.
На следующий день, утром пятнадцатого числа, советские войска начали массированные артиллерийские обстрелы сильно укрепленных позиций 35-го армейского корпуса под Мценском. Артналеты с применением 180-мм железнодорожных транспортеров и тяжелых восьмидюймовых гаубиц особой мощности перемежались попытками русских штурмовых групп ворваться в город и завязать в нем уличные бои.
Минувшее сражение с мадьярами, а также доносящуюся время от времени со стороны линии фронта отдаленную канонаду и обсуждали сейчас партизанские командиры. Они и не заметили, как у костра, по своему обыкновению, совершенно бесшумно появился майор Бесоев.
– Добрый вечер, товарищи командиры, – негромко сказал он. – Разрешите присоединиться?
– Сидай, хлопче, – лукаво прищурившись, ответил Ковпак. – Что скажешь-то?
– Все, Сидор Артемьевич, – серьезно сказал Бесоев, – кончилась наша с вами учеба. Пришел сигнал из Центра, завтра всё начнется.
– А это? – спросил Базыма, мотнув головой в сторону отдаленной канонады.
– А это, товарищ Базыма, – ответил Бесоев, оглядывая притихших командиров, – всего лишь увертюра местного значения, чтобы все немцы в округе сбежались на шум, как зеваки на пожар. Главный удар будет нанесен в совершенно другом месте.
– Добре, – кивнул Ковпак, подведя итог дискуссии, – вскрывай пакет, Григорий Яковлевич, а то хлопцы что-то застоялись. Не подвернись давеча те глупые мадьяры, так и вообще скучно бы было.
Пока Базыма ходил к штабной повозке за пакетом, командиры у костра напряженно молчали. Шутки шутками, но то, насколько они серьезно сумели подготовиться к боям, по-настоящему покажет только рейд.
Базыма вернулся минут через пятнадцать в сопровождении двух автоматчиков из охраны штаба. Показав всем запечатанный пятью сургучными печатями пакет, он передал его командиру бригады. Ковпак нацепил на нос очки в железной оправе, и с хрустом разорвал плотную оберточную бумагу пакета, извлекая наружу боевой приказ. Бесоев встал со своего места и, встав у Ковпака за спиной, подсветил ему фонариком.
– Спасибо, хлопче, – буркнул себе под нос Ковпак и углубился в чтение.
– Не за что, диду, – в тон ему ответил Бесоев, – вы читайте, читайте.
– В общем, хлопцы, – сказал Ковпак, дочитав документ, – план таков. На первом этапе мы оказываем содействие прорыву на Брянск механизированного корпуса ОСНАЗ товарища Бережного. А потом быстренько собираемся и уходим в рейд.
Диспозиция на завтра у нас такая. Первый батальон под моим командованием к рассвету выдвигается к Навле. По пути, в Пролысово, навестим наших давешних незваных гостей – мадьяр. Устроим им ночную побудку. Мы с ними еще в тот раз до конца не разобрались. Выведем станцию из строя – и походным маршем с топотом и песнями – к Трубчевску. Второй батальон Кульбаки и третий Матющенко идет к Выгоничам. Станция и мост через Десну, бисовы дети, нужны Красной армии целыми, и брать их надо будет по-тихому, без всякого шороху, как учил вас гвардии майор ОСНАЗ товарищ Бесоев. На помощь вам будет выброшен десант.
Сдадите ему позиции – и парадным маршем на Почеп. Если что – объясняйте всем, что никаких партизан тут нет, а это наступает Красная армия. Горкунов, ты говорил, что твои люди в Выгоничах уже все разнюхали. Вот и придашь их Кульбаке и Матющенко. На этом всё. Соединимся в Погаре и двинем дальше, согласно плану. На этом всё, товарищи, прошу расходиться. Готовность к выступлению ровно в полночь.
– Сидор Артемьевич, – сказал Бесоев, – разрешите кое-что добавить?
Ковпак с интересом посмотрел на него и кивнул.
– Добавь, если что у тебя есть, – сказал он.
– Во-первых, товарищи, – сказал Бесоев, – о том, что наступление началось, вы узнаете по одному очень-очень сильному взрыву в стороне линии фронта. Вы его ни с чем не перепутаете, потому что ничего подобного раньше не слышали. Во-вторых, позвольте мне со всеми вами попрощаться. Завтра я пойду с батальоном товарища Кульбаки на соединение с нашим десантом. Надеюсь, что еще увидимся – где-нибудь в Берлине.
Ковпак встал.
– И ты бывай, хлопче, – сказал он, пожимая Бесоеву руку, – непременно увидимся, и непременно в Берлине. Успехов тебе и твоему командиру. Уж дюже гарно он бьет германца.
Небо на востоке уже окрасили алые проблески восходящего солнца, а ночная тьма потихоньку отступала на запад. Где-то вдалеке, в районе Мценска, глухо ухала канонада. А здесь, на участке 16-й армии, пока все было тихо. Но это пока. Прищурившись, генерал-майор Савицкий посмотрел туда, откуда на землю накатывался триста тридцатый день войны, и поднялся в кабину своего истребителя с номером 100 на хвостовом оперении. Другие полки его корпуса уже были в воздухе и с минуты на минуту должны были пересечь линию фронта. Вся операция в воздухе и на земле была рассчитана с точностью до минуты, и скоро должен был наступить час, когда ему и его летчикам следовало пойти в бой.
Вчера вечером на КП мехкорпуса особого назначения, расположившегося в лесу южнее Кирова, состоялось совещание, в котором присутствовали: командующий мехкорпусом генерал-лейтенант Бережной, командующий Брянским фронтом генерал-лейтенант Горбатов, командующий 16-й армией генерал-майор Федюнинский и сам генерал-майор Савицкий. Тут же присутствовал командир отдельной десантно-штурмовой бригады ОСНАЗ подполковник Маргелов.
План Брянско-Орловской наступательной операции отличался невероятной дерзостью, можно даже сказать, неким военным нахальством, что, в общем-то, было обычной тактикой генерала Бережного, и требовал от исполнителей быстроты и точности. Собственно, это все касалось и всех прочих задействованных в операции командиров.
Первой и самой главной целью операции должен был стать Брянск. Его захват означал разрыв вражеских коммуникаций и частичную транспортную изоляцию вражеской группировки в районе Орла. Помимо внезапного прорыва фронта механизированными частями, планом предусматривалось одновременное планерное десантирование батальонов ОДШБ ОСНАЗ на ключевые объекты в глубине немецкой обороны: железнодорожный вокзал, аэродром западнее Брянска и мост через Десну, в окрестностях поселка Выгоничи.
Авиакорпус Савицкого должен был не только обеспечить доставку десантников к месту высадки и огневым ударом обеспечить десантирование, но и, захватив локальное господство в воздухе, не допустить попыток германского командования сорвать наступление воздушными ударами по атакующим советским войскам.
Советские военно-воздушные силы на Брянском направлении состояли из авиакорпуса особого назначения и ВВС Брянского фронта, состоящих в основном из ночных легкобомбардировочных полков, летающих на По-2, и пяти изрядно потрепанных истребительных полков, летавших в основном на тяжелых и неманевренных ЛаГГ-3, полученных в течение лета-осени 1941 года. Только один истребительный авиаполк, 563-иад, в феврале 1942 года получил на вооружение первую, не модернизированную, версию самолетов Як-1. Три из пяти истребительных полков, в том числе и тот, что летал на Як-1, входили в ВВС 3-й армии и были сосредоточены на Мценском участке фронта. И флаг им в руки, ибо тем самым с Савицкого снималась задача по прикрытию с воздуха отвлекающей Мценской наступательной операции.
Советской авиации на Брянско-Орловском направлении противостояли следующие силы люфтваффе:
– базирующиеся на Брянский аэродром сорок истребителей Ме-109F из 2-й группы 51-й истребительной эскадры под командованием гауптмана Хартмана Грассера, и столько же бомбардировщиков Ю-88А из 2-й группы и 11-й эскадрильи 1-й бомбардировочной эскадры под общим командованием гауптмана Хайнца Лаубе;
– базирующиеся на аэродром в Орле сорок шесть истребителей Ме-109F из 1-й группы 51-й истребительной эскадры под командованием гауптмана Йозефа Фезе и штабной эскадрильи той же группы под командованием оберст-лейтенанта Карла-Готфрида Нордмана, а также двадцать пять Ю-87D из 3-й группы 1-й эскадры пикирующих бомбардировщиков под командованием гауптмана Петера Гасмана[1].
Основная задача советской авиации на первом этапе операции состояла в подавлении этой группировки прямо на аэродромах и завоевании локального господства в воздухе. На втором этапе операции истребителям авиакорпуса ОСНАЗ предстояло отражать массированные налеты на Брянск и Орел около восьмисот немецких средних бомбардировщиков, поровну распределенных между группами армий «Центр» и «Юг». Драка обещала быть жаркой.
Уже совсем рассвело, когда на фронте протяженностью около пяти километров предутренняя тишина была разорвана воем тысяч одновременно стартующих тяжелых реактивных снарядов М-31, запускаемых зачастую прямо из упаковочных ящиков. Дальше все было точно так же, как на полигоне во время демонстрации нового оружия массового уничтожения товарищу Сталину. Советские бойцы и командиры, следуя инструкциям, присели на дно окопов и пошире открыли рты. Никто не понимал – зачем это надо, пока не раздался тяжкий грохот небывалой силы, от которого все почти оглохли, и земля под ногами не подпрыгнула, больно ударив в пятки. Через несколько секунд над советскими окопами тугим валом прокатилась ударная волна, сносящая все на своем пути.
За несколько предшествующих операции ночей советские саперы скрытно сняли мины на своей стороне, а под столбы проволочных заграждений уложили подрывные заряды. О немецких минных полях можно было не беспокоиться, любая взрывчатка, находящая в непосредственной близости от зоны объемно-воздушного взрыва, детонировала с гарантией, а проволочные заграждения были просто сметены ударной волной. Осталось только крутануть ручку подрывной машинки, чтобы по всей полосе наступления пала последняя преграда перед уже готовыми к наступлению стрелковыми, танковыми и механизированными частями.
Первой в атаку цепями поднялась пехота 16-й армии, следом, чуть в глубине советской обороны в лесу взревели моторы танков и БМП мехкорпуса ОСНАЗ, наносящего сосредоточенный удар вдоль шоссе Киров – Брянск. Но еще раньше воздух над полосой прорыва на предельно малой высоте рассекли десятки советских самолетов авиакорпуса Савицкого.
Два полка штурмовиков Ил-2, вооруженные реактивными снарядами, прикрывающие их «яки» и в самом конце, тоже с истребительным прикрытием, бомбардировщики Ту-2, тянущие на буксире тяжелые десантные планеры. На укрытой дымом и пылью полосе прорыва просто не осталось никого живого, чтобы сообщить о том, что советские самолеты пересекли линию фронта. А ведь до объектов в глубине немецкой обороны, назначенных им в качестве целей, лететь было всего каких-то десять-двенадцать минут.
Примерно в этот же момент на юге, в полосе 3-й армии, двадцать четыре ЛаГГ-3 под прикрытием четырнадцати «яков», обогнув Мценский «шверпункт», взяли курс на аэродром Орла. Главным оружием ЛаГГов, плотной группой готовящихся нанести внезапный штурмовой удар со стороны солнца, были подвешенные под крыльями шесть реактивных снарядов. Между прочим, их суммарная огневая мощь была равна одновременному залпу девяти установок гвардейских реактивных минометов типа БМ-8. До своей цели им оставалось лететь еще восемь минут.
А на направлении главного удара советская пехота быстрым, переходящим в бег шагом сблизилась с непривычно молчащими немецкими окопами. Только в третьей траншее, не попавшей под непосредственный удар «сталинского жупела», им было оказано вялое сопротивление, которое, впрочем, довольно быстро было подавлено. Форсировавшая первой линию немецкой обороны мехбригада корпуса ОСНАЗ на максимальной скорости рванулась к поселку Людиново и расположенным в непосредственной близости от него позициям немецкого дивизионного гаубичного артполка. Бригадой командовал гвардии подполковник ОСНАЗ Рагуленко, больше известный под позывным «Слон».
На передовом КП 16-й армии генерал Горбатов, выслушав доклад, с замиранием сердца подошел к аппарату ВЧ и снял трубку.
– Командующий Брянским фронтом генерал Горбатов у аппарата, дайте, пожалуйста, товарища Сталина, – сказал он, дозвонившись до московского коммутатора. – Это срочно.
Минуту в трубке стояла тишина, а потом на другом конце провода Верховный произнес короткое: «Алло».
– Товарищ Сталин, доброе утро, Горбатов у аппарата, – сказал командующий Брянским фронтом, – линия немецкой обороны прорвана, противник застигнут врасплох, и мехкорпус ОСНАЗ вошел в прорыв.
– Очень хорошо, товарищ Горбатов, – ответил вождь, – продолжайте докладывать мне при каждом изменении обстановки. И еще. У вас там, кажется, находится группа наших и американских военных журналистов? Из наших главным – Симонов, а из американцев – Хемингуэй. Как только можно будет их отправить к месту прорыва, пусть съездят туда – пусть посмотрят на то, как поработал «Жупел». Разрешите им сделать фотографии. И пусть они напишут статьи обо всем увиденном. В наших бойцов надо вселить уверенность в победе, а во врага ужас перед неизбежным возмездием. На этом всё, товарищ Горбатов, до связи.
Генерал Горбатов положил трубку и вытер вспотевший лоб. Операция «Восход Ориона» началась.
Гвардии подполковник ОСНАЗ Сергей Рагуленко, позывной «Слон»
Когда шарахнул «Жупел», я даже присел от неожиданности. Итишкина жизнь, ну и чудовище из того, что было, слепили наши советские умельцы, можно сказать, на коленке, под чутким руководством товарища Берия. Несколько подсказок – и готово! Несмотря на то что Батя, лично наблюдавший полигонные испытания, провел с нами подробный предварительный инструктаж, все равно зрелище массового истребления целой тучи фрицев пробрало до самых печенок.
По своей мощи «Сталинский Жупел» вплотную подошел к тому, чтобы сравняться с тактическим ядерным оружием. Но махать такой вот дубиной слишком часто не получится. Говорят, что только на одну эту операцию соответствующие заводы в СССР работали целых два месяца.
А пока из наших окопов густой волной поднялась в атаку пехота. Это значит, что пришел и наш черед. Взлетела в небо зеленая ракета, и прифронтовой лес заполнился басовитым ревом сотен дизелей. В наушниках прозвучала команда Бати: «Вперед», и мы начали движение.
Войдя в расчищенный пехотой прорыв, бригада вломилась в немецкие ближние тылы, как поется в песне: «Гремя огнем, сверкая блеском стали». В первом эшелоне, вминая в придорожную пыль все, что попадалось на нашем пути, двигался танковый батальон бригады. Батальон – это три десятка новейших мощных Т-42, густо облепленных танковым десантом. По местным штатам – тридцать танков, причем преимущественно легких Т-60 – это уже сама по себе танковая бригада. Но у нас свои штаты, и как уже стали говорить в Красной армии: «в ОСНАЗе – все не как у людей».
Шоссе на Брянск ранним утром было еще почти пустынно. Танкистам удалось немного порезвиться только в расположении штаба немецкого полка, находившегося неподалеку от дороги. Правда, до них тут прошлась взрывная волна «Жупела», сорвав маскировочные сети и перевернув машины. Не задерживаясь, Т-42 вдавили в землю все, что можно было вдавить, и, разогнав пулеметными и автоматными очередями танкового десанта вошкающихся, словно сонные мухи, еще не отошедших от контузии штабных офицеров, колонной по два со скоростью тридцать километров в час рванулись по шоссе дальше к Брянску.
Сразу за танками, без разрыва, двигалась самоходная противотанковая батарея танкового батальона. Легкая противотанковая самоходка «Оса» вооружена 57-мм противотанковой пушкой ЗИС-2 и только с виду кажется миниатюрной и несерьезной. На самом деле, имея низкий профиль и хорошую маневренность, она способна доставить танкам противника немало неприятностей и сковать их действия до тех пор, пока на помощь не прибудут «парни с большими дубинами». Потому в боевых условиях противотанковые батареи батальонов на марше находятся непосредственно в колоннах танков и мотопехоты, чтобы иметь возможность при столкновении с вражескими танками в любой момент развернуться в боевые порядки.
От ударов с воздуха батальон прикрывает батарея 23-миллиметровых счетверенных самоходных зенитных установок. Конечно, без радара и автоматического наведения это далеко не «Шилки», но и местные аэропланы по скорости и маневренности далеко не дотягивают до вертолетов и реактивных самолетов конца XX века. Местным «мессерам» и «юнкерсам» за глаза и за уши хватит того шквала огня, который способны организовать шесть счетверенных пушек ВЯ-23 самоходной зенитной батареи.
Было дело, правда, не в моей бригаде, когда девятка «лаптежников» подловила на марше танковый батальон, не успевший замаскироваться с рассветом. Ха! Прикрытие не дремало, и пикировщики по очереди были в лапшу изрублены заградительным огнем из двадцати четырех стволов. Потом, конечно, был втык от Бати. Побольше – комбату – за плохую маскировку и нерасторопность, поменьше – комбригу – за то, что не уследил. Расслабились, мать их так переэтак! А также была благодарность зенитчикам в приказе по корпусу за образцовую стрельбу.
Следом за танковым батальоном с небольшим отрывом в том же порядке в прорыв начали втягиваться и механизированные батальоны бригады. Каждый механизированный батальон – это четыре мехроты на БМП и следующие за ними самоходная батарея ПТО и батарея самоходных 120-мм минометов огневой поддержки, под прикрытием батареи все тех же легких четырехствольных зенитных самоходок. Последним, из состава бригады, разбитые немецкие позиции пересек самоходный 122-мм гаубичный артдивизион. Ну, в общем, понеслась душа в рай!
А в затылок нам уже дышит передовой танковый батальон следующей за нами мехбригады. Местность тут такая, что хрен развернешься вширь. Одно-единственное шоссе проложено в густых непролазных заболоченных лесах. И хоть немцы в опасении партизан и вырубили все деревья на пятьдесят метров по обе стороны от дороги, но двигаться там нет никакой возможности, поскольку торчащие из земли пни в момент разобьют технике всю ходовую.
Чуть дальше по шоссе, которое на этом участке примерно пять километров шло параллельно фронту, наши доблестные танкисты наткнулись на расположение еще одного полкового штаба. Так как от ударной волны «Сталинского Жупела» их прикрыл лес, то немцы там были достаточно бодрые, при появлении наших танков забегали как наскипидаренные. Поскольку приказ был – не останавливаться, то танки снова на полной скорости проскочили дальше, лишь раздавив несколько попытавшихся удрать по шоссе машин, а также сделав несколько неприцельных выстрелов осколочными снарядами и «приголубив» бестолково мечущихся немцев очередями из ЗСУшек.
Немецкие штабисты были оставлены на съедение следующей следом мотопехоте, а также кавалеристам 7-го кавкорпуса, вошедшего в прорыв слева от нас. Двигаясь вперед, сейчас мы обгоняем на марше его кавалерийские полки, использующие для движения те самые немецкие вырубки вдоль шоссе, непроходимые для гусеничной и колесной техники.
Нашу же бригаду впереди ожидает следующая, куда более жирная цель – довольно крупный поселок Людиново и одноименная железнодорожная станция. Именно там, по данным нашей разведки, дислоцируются штабы и тыловые службы сразу двух немецких дивизий, на стыке которых мы и вломились в немецкую оборону. Кроме того, на полпути к Людиново, прямо возле шоссе на большой поляне, располагается немецкий дивизионный артполк в составе четырех батарей 105-миллиметровых гаубиц на конной тяге, по четыре орудия в каждой. Эту мерзость давить надо в первую очередь.
Позиций немецких артиллеристов наши танкисты достигли на пятнадцатой минуте после входа в прорыв. Две батареи были расположены слева от шоссе, две батареи – справа. При внезапном столкновении с танками, гаубичная артиллерия, не имеющая противотанковых средств и пехотного прикрытия, оказывается беззащитной, что ранее прекрасно продемонстрировали события лета сорок первого года. Теперь все случилось точно так же, только стороны поменялись местами.
Сразу оказавшиеся в мертвой зоне танки бригады, свернув с дороги, веером развернулись по обе ее стороны и с ходу пошли поперек немецких огневых позиций, давя гусеницами гаубицы. А танковый десант, привычно горохом ссыпавшийся с брони, вступил в бой с немецкими артиллеристами. Свои пять копеек во все происходящее добавили шквальные очереди ЗСУшек, с фланга насквозь простреливающие огневые позиции немецких батарей, на которых сразу же воцарился настоящий ад. Суета, беготня, крики, паника, скрежет сминаемого броней металла, пулеметные и автоматные очереди, хлесткие выстрелы танковых пушек, шквальный, закладывающий уши грохот очередей ЗСУ, отчаянное ржание раненых и сорвавшихся с коновязи лошадей.
Пока танкисты от всей души давят немецкую артиллерию, по моей команде следующий за ними мехбат, став головным в колонне и еще прибавив газу, проскочил дальше к поселку Людиново, железнодорожной станции, и обитающим там тыловикам и штабистам. Пока не иссяк эффект внезапности – вперед и только вперед[2].
Четверть часа назад адъютант рысью подбежал к истребителю Савицкого.
– Товарищ генерал, – запыхавшись, произнес он, – «Орел-два» докладывает, что с аэродрома под Орлом по направлению к месту прорыва обнаружен вылет двух девяток «лаптежников» под прикрытием двух десятков «мессершмиттов».
– Истребительным полкам Титова и Железняка – на взлет! – приказал командующий авиакорпусом, закрывая фонарь кабины. В тот момент Савицкий уже знал, что брянский аэродром полностью захвачен высадившимися на планерах десантниками Маргелова, и теперь оттуда уже никогда больше не взлетят ни «мессеры», ни «юнкерсы». А потому мощный концентрированный удар по последней сохранившей боеспособность группировке люфтваффе становился насущной необходимостью.
Едва адъютант генерала добежал до КП полка, как в голубое утреннее небо взлетела зеленая ракета. Взревели моторы «яков», и вот уже на взлет пошло первое звено – четыре истребителя, за ним второе, третье… Истребительный авиаполк поднимался на крыло. Одновременно на соседнем аэродроме уходил в небо полк Василия Сталина на Ла-5. Началось!
Оба полка соединились незадолго до пересечения линии фронта, образовав формацию «этажерка», у которой «лавочкины» были в атакующей группе, а «яки» на пятьсот метров выше в прикрывающей. С высоты пяти тысяч метров земля казалась ярким зеленым ковром, поросшим темной щетиной леса с попадающимися то тут, то там проплешинами заброшенных из-за войны полей. А со стороны задней полусферы в голубое небо медленно поднималось яркое майское солнце.
И вот впереди, у самого горизонта на фоне неба стала отчетливо видна россыпь черных точек, похожая на рой мелких весенних мошек. Примерно километром ниже, поддерживая идеальное равнение, словно на параде шли к месту прорыва немецкие бомберы, чтобы обрушить свой смертоносный груз на прорвавшие фронт советские танки и мотопехоту.
Сближаясь с противником, Савицкий присмотрелся и усмехнулся. Высотный разведчик ошибся – «лаптежников» было не две девятки, а девятка и шестерка. Очевидно, ЛаГГи из состава ВВС 3-й армии, нанося на рассвете свой внезапный штурмовой удар по аэродрому под Орлом, сумели все-таки натворить дел, почти ополовинив число боеспособных пикировщиков и истребителей прикрытия. Конечно, часть самолетов на аэродроме могла быть и не уничтожена, а только повреждена. Но в любом случае теперь им будет проще раздолбать оставшиеся в строю.
– «Сокол-один», я «Дракон», – вышел в эфир Савицкий. – Атакуй, прикрываю!
– «Дракон», я «Сокол-один», – отозвался Василий Сталин. – Вас понял, атакую.
Внезапный удар компактной группы советских истребителей, нанесенный со стороны восходящего солнца, был страшен. Откинув с гашетки предохранительную скобу, сын советского вождя поймал в прицел разлапистый силуэт ведущего головной девятки. Короткая очередь из двух 23-миллиметровых пушек с дистанции не более двухсот метров, и ведущий «лаптежник» с оторванной плоскостью и развороченной кабиной, беспорядочно кувыркаясь, посыпался вниз, будто никогда и не умел летать.
Выведя истребитель из атаки, Василий торопливо оглянулся. Первым ударом было сбито не менее половины вражеских бомбардировщиков. Воздух был расчерчен траурными шлейфами и испятнан белыми куполами парашютов. Остальные «лаптежники», сломав строй, испуганными воронами разлетелись в разные стороны, и сейчас охоту за ними вели разбитые на пары третья и четвертая эскадрильи полка, составляющие второй атакующий эшелон.
Пушки НС-23, которыми были вооружены Ла-5, оказались оружием эффективным. Их снаряды, в свое время рассчитанные на борьбу с американскими тяжелыми бомбардировщиками, буквально разрывали на куски несчастные «лаптежники». Никаких «отпугнуть и повредить» – это вам не ШКАСы винтовочного калибра. Осколочно-фугасный снаряд НС-23 – это такая штука, даже единичное попадание которого может оказаться для самолета смертельным.
А выше и чуть в стороне «яки» Савицкого крутили смертельную карусель с «мессершмиттами» прикрытия. Более маневренные и легкие советские истребители уже на втором-третьем вираже заходили «мессерам» в хвост, вынуждая опытных немецких летчиков спасаться, уходя на вертикаль. Те же пилоты «мессершмиттов», в основном из молодого пополнения, поступившего после тяжелых потерь в зимних боях, которые поддались азарту боя и втянулись «в собачью схватку» с «яками», безнадежно проигрывали им в маневренности и даже в огневой мощи, из-за чего один за другим валились с небес на землю[3].
Основная задача, поставленная командованием перед Василием, была выполнена. Бомбовый удар по вводимым в прорыв советским войскам был сорван, и теперь его полк, как минимум половиной своих сил, мог поддержать «яки» Савицкого, вступив вместе с ними в борьбу за господство в воздухе.
– Первая и вторая эскадрильи, здесь «Сокол-один», – скомандовал Василий, – в свалку не ввязываться! Боевой разворот, эшелон шесть пятьсот, прикроем «маленьких» сверху.
Не ломая строя и используя скорость, набранную в атаке пологим пикированием, «лавочкины» головных звеньев резко встали на дыбы, с набором высоты запрокидываясь на спину. В глазах потемнело от перегрузки. Переворот через крыло, и вот они уже выше и чуть в стороне от выскочивших из свалки немецких истребителей, ходивших кругами и выбиравших себе возможную жертву среди «яков» для своего излюбленного безнаказанного удара с пикирования.
Появление на том же эшелоне, или даже чуть выше, двух десятков советских истребителей незнакомой немцам модели в первый же момент вызвало среди асов люфтваффе замешательство и даже легкую панику. Они так не договаривались. Одно дело – безнаказанная атака с высоты с последующим уходом на вертикаль, куда менее мощные истребители русских не могут за ними последовать, и совсем другой коленкор – это драка с этими хищниками, только что играючи растерзавших два штаффеля пикировщиков.
Первая же пара «худых», попытавшаяся выйти в лобовую на звено Василия, почти сразу же отвернула, испугавшись толстых как веревки дымных трасс авиационных пушек необычно крупного калибра. Но это их не спасло, потому что они тут же попали на прицел другого звена атакующих «лавочкиных». Несколько коротких очередей, и оба «мессера» один за другим вспыхнули, а потом рассыпались в воздухе. Оставшиеся три пары «худых» схватки не приняли и немедленно вышли из боя, оторвавшись от преследования глубоким пикированием в сторону своего аэродрома. Догонять их не было смысла. В чем-чем, а в наборе скорости при пикировании Ме-109 никогда не было равных.
Еще немного походив кругами по верхнему горизонту, «лавочкины» дождались, пока «яки» не закончат «избиение младенцев». При этом на их долю досталось двое выскочек из числа тех «мессеров», которые в последний момент все же попытались вырваться на высоту из закрученной «яками» смертельной карусели. Одного из этих «мессеров» на свой счет записал Василий Сталин, добавив его к сбитому в первой атаке «лаптежнику».
Убедившись, что дело сделано, генерал Савицкий приказал всем своим истребителям собираться в группы и уходить на свой аэродром. Первый бой за счет внезапности атаки, расслабленности и самоуверенности немцев, а также численного превосходства советских истребителей был выигран «всухую». Но это было лишь началом. Савицкий знал, что через какое-то время немецкое командование опомнится и начнет лихорадочно бросать в район Орла и Брянска все, что сумеет снять с других участков фронта. Вот тогда-то и начнется главная работа авиакорпуса ОСНАЗ, призванного не только поддержать свои войска с воздуха, но и перемолоть все резервы люфтваффе.
Как нельзя кстати эта показательная порка асов люфтваффе произошла прямо над райцентром Жиздра, в котором в настоящий момент дислоцировался штаб 18-й танковой дивизии вермахта. Зрелище падающих с неба «штук» и «фридрихов» яснее всяких мудреных слов показало немецким штабистам то, что на ближайшее время им придется забыть о поддержке со стороны господствующего в воздухе люфтваффе, без которой командование ОКВ не мыслили себе войны на земле. В этот момент для них наступила абсолютно новая реальность, в которой уже самолеты с красными звездами на крыльях будут непрерывно висеть в воздухе и ходить у них по головам, собирая уже с немецких солдат свою кровавую жатву.
Гауптман Йозеф Фезе, австриец по национальности, ветеран воевавшего в Испании легиона «Кондор», кавалер Рыцарского креста, наконец-то привел свой «фридрих» к походившему на растревоженный муравейник аэродрому. С высоты птичьего полета ему отрылось воистину апокалиптическое зрелище покореженных и сгоревших самолетов и машин, а также словно оспинами усеянное воронками летное поле. Сейчас, когда пожары были уже потушены, авиамеханики торопливо отделяли ремонтопригодные самолеты и аэродромную технику от искореженного хлама, который уцелевшими тягачами просто оттаскивали к краю летного поля.
Зарулив на стоянку и заглушив двигатель, гауптман на дрожащих ногах выбрался из кабины. Его охватили смешанные чувства страха, гнева и ярости. И при этом гауптману Фезе отчаянно хотелось курить…
Но спокойно подымить и собраться с мыслями ему так и не дали. Едва он, с помощью механика, снял парашют и, отдав ему летный шлемофон, получил взамен свою фуражку, как прямо на стоянку заехал «Опель-капитан» командира 51-й эскадры оберст-лейтенанта Карла-Готфрида Нордмана.
– Мы в полной заднице, Карл, – ответил на немой вопрос своего командира гауптман Фезе, – те парни, что вернулись со мной, – последние, и больше никого не будет. До цели мы так и не дошли. Большевики бросили против нас какую-то свежую, скорее всего, элитную часть на новых машинах, и их асы поимели в воздухе наших парней, как дешевых шлюх с Пратера. Они внезапно напали на нас со стороны солнца, одним ударом сбили все «штуки», после чего завязали с нами свою обычную «собачью схватку».
Ты знаешь, что я не любитель таких игр, и поэтому мы с парнями попробовали было уйти от них на высоту. Но и там нас тоже уже ждали. Запомни, Карл, у большевиков появился новый скоростной истребитель с мощным мотором, внешне похожий на раскормленную до безобразия «крысу». Снаряды его пушек с одного попадания вдребезги разносят «штуку» или «фридрих». Знаешь, я сам это видел – с одного попадания, Карл! Остается только молиться на то, что таких чудовищ у русских пока еще слишком мало. А теперь, извини, Карл, мне нужно хотя бы немного побыть одному, чтобы прийти в себя.
Глубоко затянувшись эрзац-сигаретой, набитой вместо натурального табака сушеными капустными листьями, пропитанными синтетическим никотином, гауптман Фезе тоскливо посмотрел в бездонное майское небо, в котором уже взошло беспощадное русское солнце. Праздники кончились, впереди его ждал кромешный ад…
Майор, граф Гиацинт фон Штрахвиц, командир 18-го отдельного танкового батальона
Массированное наступление большевиков против левого фланга нашего корпуса, начавшееся сегодня утром, оказалось для всех нас полной неожиданностью. Еще только начало светать, когда русская izba, в которой располагалось командование батальона, вдруг содрогнулась, скрипя всеми своими бревнами, и на меня с потолка посыпался мусор. Примерно полторы минуты спустя до нас докатился тяжкий гул, от которого в окнах задрожали стекла. Этот низкий вибрирующий звук не был похож ни на что ранее мною слышанное. Когда этот звук утих, наступила непривычная в таких случаях тишина, нарушаемая только отдаленными раскатами артиллерийской канонады, доносящимися до нас совсем с другой стороны – из-под Мценска. Быстро натянув брюки и надев ботинки, я выскочил во двор и успел увидеть, как над кромкой леса где-то вдалеке поднимается в небо иссиня-черная туча дыма, похожая на огромную грозовую тучу.
Ко всему прочему, скоро выяснилось, что мы оказались полностью лишенными связи. Телефонные провода, скорее всего, были перерезаны лесными бандитами, а радисты ловили только вой помех на всех диапазонах. Никто не знал, что же происходит на самом деле и что нам делать дальше. Лишь час спустя в городок ворвался совершенно ополоумевший связной мотоциклист из штаба соседней с нами 208-й пехотной дивизии. Из сбивчивого рассказа этого совершенно павшего духом унтер-офицера, представшего перед командиром нашей дивизии генерал-майором Карлом фон Тюнгеном, следовало, что внезапно прорвавшие фронт русские механизированные части примерно через полчаса после того страшного взрыва атаковали и полностью уничтожили застигнутый врасплох штаб соседней с нами 208-й пехотной дивизии, расположенный в городке Ljudinowo. Все старшие офицеры дивизии, включая ее командира – генерала от инфантерии Ганса Карла фон Шееле, с оружием в руках героически погибли на своих постах. А этот трус, спасшийся бегством, размазывая слезы и сопли по лицу, рассказывал, что русские танки уже движутся по дороге на Brjansk, словно вода, прорвавшая плотину. Как будто численное превосходство противника может служить оправданием его трусости.
В любом случае обстановка оказалась чрезвычайно серьезной, а отсутствие связи и полная неизвестность об истинных силах прорвавшегося противника только усугубляли наше положение. Мало ли чего наплел нам этот трус.
А посему по дороге в сторону Ljudinowo был выдвинут находящийся в резерве механизированный разведывательный батальон нашей дивизии, оснащенный легкими полугусеничными бронетранспортерами Sd.Kfz.250. Следом за ним должен был выступить и мой батальон, которому генерал приказал приготовиться к нанесению флангового удара по прорвавшемуся врагу. Цель, поставленная передо мной, была следующей: фланговым ударом рассечь боевые порядки противника и предотвратить его прорыв в сторону города Brjansk, бывшего крупным транспортным узлом, очень важным для снабжения нашей армии.
На тот момент в составе моего батальона находились сорок семь танков, сведенных в одну штабную и три линейных танковых роты. Из них: восемь машин были Pz-IV, двадцать шесть – Pz-III, одиннадцать – Pz-II и два устаревших командирских танка – Pz-Bef на базе единички. Грозная сила, если суметь правильно использовать ее в грядущем сражении. Беда заключалась лишь в том, что местность, покрытая лесами и пересеченная многочисленными мелкими речками и ручьями, имевшими при этом весьма топкие берега, считалась абсолютно неблагоприятной для применения танков.
Не добавило нам радости и то «избиение младенцев», которое истребители большевиков устроили нашего славному люфтваффе почти прямо над расположением штаба нашей дивизии. Я танкист и не очень сильно разбираюсь в авиации, но столько русских самолетов одновременно и в одном месте я увидел впервые за всю войну. Сжимая от бессилия кулаки, мы смотрели, как один за другим падают с неба наши «штукасы» и «фридрихи», и как торжествует набравший силу враг.
Одна «штука» рухнула на землю рядом с расположением моего батальона, и взрыв полутонной бомбы разметал во все стороны ее исковерканные обломки.
Уже позже, когда мы уже готовились выступить по направлению к Ljudinowo, пришли нерадостные известия и от нашего доблестного разведбатальона. Не доезжая деревни Grjada, его передовой дозор попал в лесу в устроенную большевиками танковую засаду. Понеся значительные потери от огня скорострельных автоматических пушек новых легких русских танков и пулеметов вражеской пехоты, наши разведчики были вынуждены отступить к деревне Nikitinka и занять оборону вдоль берега пересекающей дорогу речки. В ходе боя эти болваны умудрились потерять десяток мотоциклов, шесть бронетранспортеров и до сотни солдат.
Шайсе! Шайсе! Шайсе! – Теперь вместо удара во фланг ничего не подозревающего врага мы должны бодать в лоб боевые порядки его флангового охранения. Утешало лишь то, что разведка не выявила присутствия по-настоящему опасного для нас противника. В ходе боя разведчиками не было обнаружено ничего подобного средним русским танкам типа Т-34 или тяжелым КВ.
Впрочем, меня настораживала та несвойственная большевикам резвость, с которой в нашу сторону был выдвинут этот самый механизированный фланговый дозор. При этом, поскольку наше положение было серьезно затруднено отсутствием радиосвязи и полным неведением о численности прорвавшегося противника, генерал приказал мне немедленно выдвинуться в район соприкосновения с противником и лично принять на себя командование сводной кампфгруппой, состоящей из моего танкового батальона, моторизованного разведывательного батальона и одной запасной пехотной роты.
Легко сказать – немедленно выдвинуться! Но все же, уложившись в самые минимальные сроки, мой батальон выступил в сторону этой самой Nikitinki, готовый во имя фюрера и рейха раздавить любого, кто осмелится встать на нашем пути.
Гвардии подполковник ОСНАЗ Сергей Рагуленко, позывной «Слон»
Вы знаете, что такое чехарда? – Если нет, то подскажу. Это такая русская народная забава, во время которой люди скачут друг через друга. Так вот, наш «Батя» спланировал эту операцию по принципу этой самой чехарды. Когда моя механизированная бригада свернула с трассы в сторону Людинова и начала давить немецкие штабы и прижимать к ногтю разных изменников Родины, основная часть корпуса продолжала свой стремительный бег к Брянску. Только головной у нее стала вторая мехбригада подполковника Василия Франка.
Тут вот некоторых, ну, скажем, местных товарищей удивляет то, что у нас в механизированном ОСНАЗе комбригом служит самый настоящий живой немец. Но, сказать честно, Вася русский немец, который считает Россию своей первой и единственной Родиной, и не только не сдристнул от нас в лихие девяностые на историческую родину, но еще и не подался в банкиры или адвокаты, а пошел офицером в армию, защищать Россию-матушку.
Говорят, что товарищу Санаеву по этому поводу уже пришлось пару раз остужать пыл не в меру подозрительных и ретивых сотрудников своего ведомства. Причем остужать в самом прямом смысле этого слова, обещая «герою» добиться его перевода в славный Чукотский автономный округ, например, заместителем начальника лагеря. Понятно, что не пионерского… Корочки личного порученца самого Лаврентия Палыча способны до икоты напугать любого чересчур любознательного сотрудника органов.
Но все это, так сказать, лирические отступления. И пока корпус продолжил свое движение к Брянску, мы в Людиново навели порядок среди немецких штабистов. Страсть как люблю я такие забавы. Генерал там был один, лысый и в очках. Храбро и до последнего патрона отстреливался из табельного вальтера от наезжающего на него БМП, а последнюю пулю выпустил себе в висок.
Короче, немецкие штабисты у нас быстро кончились. И тут из леса вдруг появилась местная советская власть. То есть местный партизанский отряд во главе с председателем райкома, скромно представившимся «товарищем Константином». И получаса не прошло, как они уже тут как тут. Но так получилось даже лучше. Дело в том, что на этом Людинове со штабом немецкой дивизии у нас свет клином не сошелся. Так, всего лишь одна из промежуточных задач.
Тут рядом, всего километрах в тридцати, в соседнем райцентре Жиздра, оказался расположен штаб 18-й танковой дивизии немцев. И, чтобы не получить удар во фланг чем-нибудь вроде танкового кулака, «Батя» развернул нашу самую заслуженную бригаду в ту сторону. Да и прорыв тоже надо бы расширить.
Одну роту, чтобы не увязла в зачистке, я с ходу бросил по окружной дороге в объезд райцентра, с задачей занять впереди заранее выбранную промежуточную позицию и осмотреться. Кстати, сделал я это вовремя, поскольку немцы тоже двинули вперед разведку на мотоциклах и «ганомагах». Но наши успели раньше. Впрочем, «ганомаг» против БМП ну никак не пляшет. Поэтому немецкой разведке досталось от наших на орехи. Как говорится, счет – 1:0.
Но было ясно, что немцы на этом не успокоятся. Поэтому, закончив в Людиново все наш дела и попрощавшись с товарищем Константином, я немедленно выдвинулся на помощь нашим «передовикам производства». При этом имея уже при себе всю бригадную «королевскую рать», со всеми ее противотанковыми, гаубичными, минометными, зенитными самоходками, а также догнавшим нас все-таки в Людиново танковым батальоном, которому удалось удачно вклиниться в разрыв колонны между второй и третьей мехбригадами. Теперь, если что, и с целой немецкой дивизией не страшно будет пободаться. Мы же ОСНАЗ!
Майор, граф Гиацинт фон Штрахвиц, командир 18-го отдельного танкового батальона
Тридцать и три раза шайсе. Местность у этой самой деревни Nikitinka подходила для танковых атак примерно так же, как сортир для танцев. Из доклада наших доблестных разведчиков можно было понять, что пехота большевиков, действующая при поддержке нескольких легких танков, пропустив проскочивший вперед головной дозор, поймала колонну их батальона в грамотную танковую засаду на лесном участке дороги. Случилось это больше часа назад. Где-то там впереди в черной обугленной коробке сгоревшего «ганомага» осталось тело их командира гауптмана фон Зальцбурга.
Расстреляв в упор головную часть разведывательного батальона и обратив остальных в бегство, большевики заняли оборону на опушке редкого леса, ограниченного одним из протекающих тут многочисленных ручьев. Между деревней Nikitinka и передовыми позициями противника находилось открытое пространство, примерно в километр шириной, некогда бывшее пшеничным полем, а сейчас по большей части поросшее бурьяном и прочей дрянью. По левому краю этого поля и проходит та самая дорога, вдоль которой нам необходимо атаковать. При этом разворачиваться в боевые порядки нет смысла – там впереди, прямо перед вражескими позициями, протекает солидный ручей с вязкими топкими берегами, а чуть дальше еще один такой же.
В случае атаки через эти чертовы ручьи мои панцеры увязнут в их вязких глинистых берегах, как мухи в патоке, что даст большевикам возможность забросать их противотанковыми гранатами и коктейлями Молотова. Сейчас их пехоту не видно и не слышно. Но я уверен, что они еще там. Все попытки спешившихся разведчиков прощупать вражескую оборону, пресекаются редким, но довольно-таки метким ружейно-пулеметным огнем. Кроме того, из-за леса довольно отчетливо слышен гул множества моторов, а это значит, что к противнику подходит подкрепление. Сложившаяся ситуация грозит нам тем, что большевики, судя по тому, как они повели себя с первых же часов своего наступления, накопив силы, сами перейдут в атаку против наших позиций, с целью захвата и уничтожения расположенного за нашими спинами штаба дивизии.
Благоразумие требует того, чтобы я, укрепившись на выгодном рубеже, дал бы большевикам бой от обороны. Но имеющийся у меня приказ командира дивизии требует, чтобы я наступал, и это при том, что я даже приблизительно не представляю численности и вооружения противостоящего мне противника. Остается только надеяться на прочность моих «троек» и «четверок», лобовая броня которых недавно была усилена дополнительными бронеплитами, что сделало ее непробиваемой для русских 4,5-сантиметровых противотанковых и танковых орудий.
Подняв голову, я посмотрел в безоблачное весеннее небо. Там в бездонной выси, подобно высматривающему падаль грифу, медленно двигалась по кругу серебристая точка высотного русского разведчика. Для него все мы, находящиеся на открытом пространстве, были видны так же хорошо, как муравьи, копошащиеся в ящике с песком. И если я не знаю о русских почти ничего, то их командир уже наверняка полностью осведомлен, как о нашей численности, так и о подходящих к нам подкреплениях. Ужасающие наступают времена… Майн гот, спаси фюрера и Германию.
Уже потом я узнал, что русские штурмовики застигли на марше и полностью уничтожили легкий гаубичный дивизион, который командир нашей дивизии пытался перебросить нам на помощь. И навел их на цель не кто иной, как этот стервятник с красными звездами, неспешно кружащий над нашими головами.
Перед атакой я приказал этим дерьмоголовым разведчикам обстрелять русский передний край из имеющихся у них шести восьмисантиметровых минометов. Эта импровизация артиллерийской подготовки закончилась, едва начавшись, потому что в ответ откуда-то из-за леса дружно ударили двенадцатисантиметровые русские «самовары», имеющие почти вдвое большую дальность стрельбы. Тяжелые мины довольно кучно стали рваться не только на минометных позициях разведчиков, но и посреди моих изготовившихся к атаке панцеров.
Чуть позже ударили их легкие двенадцатисантиметровые гаубицы, и опять же, благодаря парящему в воздухе русскому корректировщику, их огонь был дьявольски точен. Какой же это, ко всем чертям, фланговый заслон? Нас готовилось сожрать пусть и небольшое, но ужасно зубастое чудовище. Стоять на месте под градом тяжелых снарядов и мин было настоящим самоубийством. Оставалось либо отойти на несколько километров назад, за пределы досягаемости русских орудий, либо броситься вперед в надежде, преодолев слабый пехотный заслон, огнем и гусеницами раздавить русские батареи. Собственно, никакого выбора у меня и не было. Да и никто не мог назвать графа фон Штрахвица трусом.
Единственное, что я мог сделать в отсутствие радиосвязи, так это дать флажками команду «делай, как я» и, нырнув в люк моей «четверки», приказать механику-водителю: «Вперед, Густав!»
Дальнейшее промедление не могло закончиться ничем, кроме неоправданных потерь. От поворота дороги, за которым остановились мои панцеры, до вражеских позиций было чуть больше полутора километров, причем большую часть пути наша колонна была прикрыта от прямого вражеского огня небольшой возвышенностью, разделявшей русла двух речек. Увидеть нас на прямой наводке большевики должны были только тогда, когда до их позиций останется не более четырехсот метров – меньше минуты хода. Вряд ли их легкие пушки за это время успеют нанести нашим хорошо защищенным «четверкам» и «тройкам» сколько-нибудь значимые повреждения.
Сначала все было хорошо. Правда, не стихающий минометный и артиллерийский обстрел не позволил нам взять солдат разведывательного батальона на броню вместо панцергренадер. Снаружи брони под шквалом мелких осколков не могла выжить ни одна живая душа. Хорошо, что хоть ни один наш панцер не имел пока прямых попаданий русскими минами и снарядами. Все же довольно неприятно, когда прямо перед тобой вдруг вырастает куст из огня, дыма и поднятой дыбом земли. А по броне барабанят то ли камни, то ли стальные осколки. Вперед, и только вперед! Сейчас мы прорвем слабый заслон большевистской пехоты и…
Вырвавшись на гребень той самой возвышенности, я сразу понял, что хитрые азиаты меня нагло обманули. Кроме легких русских танков, бессильных против модернизированных наших панцеров, на позиции у них было еще кое-что, способное безнаказанно расстреливать нас. Но спасти мой батальон было уже невозможно.
Прямо перед нами на дороге, борт о борт стояли два размалеванных извилистыми полосами камуфляжа русских чудовища, выглядевших, как вооруженная длинноствольной пушкой помесь Т-34 и КВ. Не успел мой наводчик выстрелить, как мой танк содрогнулся сразу от нескольких ударов и, скрежеща сбитой гусеницей, стал разворачиваться вправо.
От неожиданности я даже прикусил язык. Еще один удар куда-то в корму, двигатель заглох, а в боевом отделении отчетливо запахло бензиновой гарью. Защитная перегородка, отделяющая моторное отделение от боевого, пока сдерживала пламя. Но вряд ли это продолжалось бы долго.
«Шайсе, – подумал я, распахивая люк, – надо спасаться, и как можно скорее. Я не какой-нибудь средневековый еретик, чтобы сгореть заживо».
Пока я вылезал из моей пылающей «четверки», над моей головой тоненько свистнули несколько пуль. Но, видимо, графу фон Штрахвицу не суждено было сегодня умереть, поскольку ни одна из них меня не задела. Зато наводчик, выбиравшийся из горящего танка следом за мной, вдруг дернулся, безвольно повис, наполовину высунувшись из люка, а потом соскользнул обратно в дымящуюся утробу нашей бедной «четверки».
Спрыгнув на землю с обратной от русских стороны моего панцера, я огляделся. Машина командира 1-й роты гауптмана Юлиуса Кирна, следовавшая в колонне следом за мной, попыталась было взять правее, но тоже получила несколько снарядов в борт, и моментально вспыхнула, словно факел. Из нее никто не выбрался. Я понял, что весь экипаж погиб. Так сложил свою голову бедняга Юлиус, одним из первых получивший из рук фюрера Рыцарский крест за участие в сражении на Восточном фронте.
Глянув в сторону русских, я застыл от ужаса – они словно в тире расстреливали танки моего батальона. Помимо двух тяжелых русских танков, на дороге по нашим панцерам, пытающимся спастись от губительного обстрела, вели огонь еще не менее двух десятков остроносых приземистых машин, вооруженных длинноствольными противотанковыми пушками в маленьких башнях. Покрытые камуфляжными полосами, они выползали на позицию, делали один прицельный выстрел и тут же откатывались назад под прикрытие деревьев, только для того, чтобы уступить очередь соседу. Количество наших подбитых машин стремительно росло, и бой все больше и больше становился похож на бойню. Внутри меня все кричало – ну не могло такое случиться, просто не могло! Это просто какие-то неправильные русские!
Но мои переживания неожиданно закончились. В мою спину уткнулось что-то твердое, а чей-то голос гаркнул прямо у меня над ухом:
– Хенде хох, фриц!
Обернувшись, я увидел трех русских пехотинцев в камуфлированной форме и с устрашающе размалеванными, словно у каннибалов с Новой Гвинеи, лицами. Внутри меня все похолодело. Это был конец. Судьба берегла графа фон Штрахвица только для того, чтобы он попал в лапы к большевикам и смог увидеть, как, перейдя в атаку, три десятка тяжелых бронированных чудовищ большевиков добили остатки его батальона.
Не каждая птица долетит до середины Днепра, а уж тем более не каждая сможет подняться на высоту двенадцати километров. Но то птицы, а для высотных разведчиков Ту-2РВ 15-й ОДРАЭ такие высоты были нипочем. Два мощных мотора АШ-82Ф с двухступенчатыми турбокомпрессорами позволяли этим машинам, не имеющим на борту бомбового груза, забираться на недосягаемую ранее высоту, где их не могли достать ни германские истребители, ни зенитные батареи. Правда, не украинский Днепр пока был под их крыльями, а русская Десна. Но это ни в коей мере не меняло дела. Рабоче-крестьянская Красная армия шла на запад, как пелось в одной песне: «отбирать свои пяди и крохи».
В ясную безоблачную погоду, когда видимость миллион на миллион, высотные разведчики стали зоркими глазами советских штабов. Мощная многоканальная УКВ-радиостанция давала возможность связаться не только с КП фронта, но и с передвижными КП соединений, и даже с командирами отдельных частей. С огромной высоты развернувшееся сражение за Брянск было видно как на ладони. Сметая слабые заслоны немецких тыловиков, бронированные колонны мехкорпуса ОСНАЗ по кратчайшему расстоянию рвались к своей главной цели – городу Брянску. Такую картину командир экипажа высотного разведчика капитан Митрохин уже наблюдал прошлым летом и осенью, но только тогда немецкие танки рвались на восток, а немногочисленные, изрядно потрепанные части РККА старались любой ценой их задержать.
На окраине города в районе железнодорожной станции Брянск-1 сверкали вспышки выстрелов, огненные плевки ручных реактивных гранатометов, клубились дымы разрывов. Там уже несколько часов вел бой высадившийся на планерах десантный батальон. Бой в городе шел накоротке, зачастую переходя в рукопашную схватку. И только отличная подготовка и боевой опыт, а также большое количество пулеметов и гранатометов пока еще выручают советских десантников. Высотный разведчик сам ничем не мог помочь этим отчаянным советским парням, сражавшимся там внизу. Но зато он мог предупредить их о наличии угрозы или вызвать удар штурмовой или бомбардировочной авиации.
Вот и сейчас по изготовившейся для очередной атаки немецкой пехоте с бреющего полета отрабатывает эскадрилья штурмовиков, и в сторону немецких позиций тянутся огненные хвосты реактивных снарядов и дымные пушечные трассы. Сверху хорошо было видно, как разрывы эрэсов накрывают цель. В мощную оптику наблюдатель-корректировщик видит даже темные точки разбегающихся словно тараканы немецких солдат, спасающихся бегством.
Держаться в полном окружении советским десантникам оставалось недолго. Обойдя немецкий гарнизон в поселке Цементном, передовые танки мехкорпуса ОСНАЗ уже ворвались на окраину Бежицы, в будущем – города-спутника Брянска, весь гарнизон которого составляла охранная рота при комендатуре, формирующийся карательный батальон РОА «Десна» и личный состав зенитных батарей, прикрывающих железнодорожную станцию.
Там тоже завязался бой, быстро смещающийся к железнодорожной станции и к мостам через Десну. Хорошо обученная и оснащенная пехота ОСНАЗ при поддержке танков и самоходных минометов быстро продвигается вперед, преодолевая слабое и разрозненное сопротивление противника. Под прикрытием боя, ведущегося за Бежицу, следующая в колонне мехбригада сворачивает на объездную дорогу, охватывая город с запада и отрезая немцам пути отхода в сторону Рославля. До освобождения Брянска остается совсем немного.
Генерал танковых войск Иоахим фон Лемельзен
Штаб 47-го моторизованного корпуса с утра был похож на растревоженный муравейник. С самого начала сражения связь была нарушена, и информация о прорыве советских войск поступала с большим опозданием, к тому же она выглядела малодостоверной и противоречивой. Добавляли хаоса и действия советских партизан, неожиданно атаковавших мелкие гарнизоны, а также планерные десанты, с началом русского наступления захватившие одновременно местный аэродром и железнодорожную станцию Брянск-1.
Потеря аэродрома стала настоящей катастрофой, разом лишив корпус истребительного прикрытия и поддержки с воздуха. В небе господствовала советская авиация, и бронированные штурмовики Ил-2 уже успевшие заработать у немецких солдат прозвища: «Чума», «Палач» и «Железный Густав», ходили буквально по головам немецких солдат. Помимо всего прочего, захват советским десантом железнодорожной станции привел к тому, что город оказался практически полностью лишен ПВО, ибо большинство зенитных батарей располагались как раз в районе вокзала. И теперь эти пушки и зенитные автоматы уже стреляют в немецких солдат.
Спешно поднятые по тревоге тыловые и охранные части несут огромные потери в отчаянных атаках, но так и не могут выбить советских десантников с захваченных ими позиций. Если летом и осенью прошлого года каждый немецкий солдат в бою стоил двух-трех русских, то теперь картина была полностью противоположной. К обычному для большевиков фанатизму добавились боевой опыт и большое количество совершенно нового вооружения, с применением которого германская армия прежде еще не сталкивалась.
Эти русские вооружили свой десант по принципу «кашу маслом не испортишь», а ручные реактивные гранатометы с первых же минут боя стали настоящим кошмаром для солдат тыловых подразделений вермахта, вооруженных в основном лишь винтовками «маузер» времен прошлой войны.
Снять с фронта для уничтожения десантов какие-либо боевые части было невозможно, поскольку никакого фронта как такового уже не существовало. Ударившие в стык между 208-й и 211-й дивизиями русские танки разорвали войска корпуса пополам. А пытавшийся ликвидировать прорыв 18-й танковый батальон потерпел поражение, и был практически полностью уничтожен. Час назад стало известно, что русскими захвачена Жиздра. Судьба штаба 18-й танковой дивизии и ее командира генерала Карла фон Тюнгена оставалась неизвестной. Также было непонятно – какие части корпуса еще сохранили боеспособность, и что предпримут их командиры, оказавшись без связи с вышестоящими штабами. Оставлять же свои позиции без приказа немецким войскам было категорически запрещено.
Чуть позже вспыхнула стрельба в северном пригороде Брянска, куда с ходу ворвались русские танки и мотопехота. Небольшое количество солдат гарнизона, и так уже большей своей частью введенного в бой у вокзала, еще не до конца сформированный и почти не обученный батальон русских коллаборантов совсем недолго смогут сдерживать танковую лавину большевиков. Что такое хорошенько разогнавшийся русский паровой каток Иоахим фон Лемельзен знал по прошлой войне. Резервов не было совсем, в бой уже было брошено все, что командование корпуса смогло наскрести в самом Брянске и его ближайших окрестностях. И вот еще один удар…
– Господин генерал, – сообщил вбежавший в кабинет запыхавшийся адъютант, – только что пришло сообщение: русские танки захватили Ивановку и Отрадное, дорога на Рославль перерезана.
Бросив беглый взгляд на карту с немногочисленными пометками, командир 47-го моторизованного корпуса понял, что картина русской операции до боли напоминает то, как он сам брал этот город всего полгода назад под командованием гениального Гудериана. Только русские танки и мотопехота сейчас движутся быстрее, чем тогда немецкие. Очевидно, что после захвата Брянска русское командование планирует перегруппировать свои силы, и нанести еще один удар, на этот раз с тыла, по 35-му армейскому корпусу, защищающему Орел и Мценск. Это будет уже настоящая катастрофа. Лишь только один русский танковый генерал, уже имевший в вермахте прозвище «Крымский мясник», мог действовать с такой наглостью.
Самому же генералу танковых войск Иоахиму фон Лемельзену предстояло решить – пасть ли ему в бою с оружием в руках вместе со своим штабом за фюрера и Великую Германию, либо как можно быстрее эвакуироваться в сторону Орла. Защищать город больше не было никакой возможности, и его падение – это вопрос всего лишь одного-двух часов.
Генерал хорошо представлял, что с ним сделает командующий группой армий «Центр» рейхсфюрер Гиммлер, если он вырвется из этой мясорубки один, без вверенных ему войск. Печальная история командующего 42-м армейским корпусом генерала графа фон Шпонека, приговоренного военным трибуналом к расстрелу, была всем хорошо известна. А ведь он все же сумел вывести свои части из-под угрозы окружения с относительно небольшими потерями, бросив лишь тяжелое вооружение.
Генерал написал несколько слов на листе бумаги.
– Курт, – сказал он своему адъютанту, – это донесение любой ценой необходимо срочно доставить в штаб армии и вручить его лично в руки генерал-полковнику Шмидту. Любой ценой – ты понял меня, Курт?
Командующий 47-м моторизованным корпусом так и не узнает, что его адъютант вместе со своим эскортом будет перехвачен на дороге передовым дозором мехбригады подполковника Рагуленко, обходящего Брянск с юга, и составленное им донесение так никогда и не попадет в штаб 2-й танковой армии.
– Здравствуйте, товарищ Василевский, – приветствовал Верховный вошедшего в кабинет начальника Генштаба, – проходите. В первую очередь доложите мне, какая, по вашим сведениям, на данный момент сложилась обстановка в полосе действия Брянского фронта?
Сталин немного хитрил. На самом деле в течение всего дня он регулярно получал доклады и от командующего фронтом генерал-лейтенанта Горбатова, и от командующего мехкорпусом ОСНАЗ генерал-лейтенанта Бережного. Всё, что наблюдали с небес самолеты высотной воздушной разведки и тактического управления 15-й ОДРАЭ, помимо прочих адресатов, попадало в штаб авиагруппы ОСНАЗ к генералу Голованову, обрабатывалось и ложилось на стол Верховному.
Сталин создал подобную систему многослойного информирования, сильно обжегшись на ситуации прошлого лета, когда командующие армиями и фронтами не могли вразумительно ответить ему – что делается на вверенных им фронтах. Сейчас пришло время подвести итоги первого дня сражения.
Василевский на эту провокацию не поддался. Он кивнул и сказал:
– Здравствуйте, товарищ Сталин, сейчас вам доложу, – и спокойно стал расстилать на столе свою карту с готовыми пометками.
– Товарищ Сталин, – начал он, – в течение первой половины сегодняшнего дня оборона 47-го моторизованного корпуса оказалась прорвана на всю глубину, а боевые порядки противника были рассечены на две части. Введенный в прорыв одновременно с мехкорпусом ОСНАЗ 8-й кавалерийский корпус под командованием генерал-майора Жадова, наступая в условиях лесисто-болотистой местности и действуя в полковых и дивизионных тылах противника, прикрыл фланг основной наступающей группировки. Взаимодействуя с выдвинутой во фланг механизированной бригадой гвардии подполковника Рагуленко, он разгромил подвижные резервы противника из состава 18-й танковой дивизии, чем полностью расстроил боевые порядки 47-го моторизованного корпуса.
– Постойте, товарищ Василевский, – остановил его Сталин, – Рагуленко – это тот самый, который зимой в Барвенково так азартно давил немцев, что умудрился «потерять» генерала Гота?
– Так точно, товарищ Сталин, – ответил Василевский, – тот самый.
– И чем же этот лихой подполковник отличился на этот раз? – с интересом спросил Верховный.
Василевский вздохнул.
– Вверенная его механизированная бригада, – сказал он, – сразу после прорыва разгромила и полностью уничтожила дислоцированный в поселке Людиново штаб 208-й пехотной дивизии вермахта, после чего по команде генерала Бережного была выдвинута по направлению к Жиздре для прикрытия левого фланга наступающего на Брянск мехкорпуса. Заняв тактически выгодную позицию, подполковник Рагуленко организовал грамотную противотанковую засаду, он не только с минимальными потерями отразил удар немецкого танкового батальона, но и в критический момент боя сам перешел в контратаку своими танковыми и механизированными подразделениями, полностью разгромив и уничтожив противостоящие ему силы гитлеровцев.
– Действительно, лихой подполковник, – одобрительно кивнул головой Верховный, разглядывая принесенную Василевским карту, – насколько я понимаю, после того боя этот командир вволю порезвился и в Жиздре?
– Так точно, товарищ Сталин, – кивнул Василевский, – порезвился. Во взаимодействии с действующими левее кавалеристами 112-й башкирской кавалерийской дивизии из корпуса генерала Жадова механизированная бригада подполковника Рагуленко на плечах отступающего противника с ходу ворвалась в Жиздру, где застигла готовящийся к передислокации штаб 18-й танковой дивизии. Командир дивизии генерал-майор Карл фон Тюнген был зарублен башкирскими конниками при попытке оказать вооруженное сопротивление. Не разобрались в горячке.
– Очень хорошо, товарищ Василевский, – сказал Сталин, прохаживаясь по кабинету, – продолжайте, пожалуйста.
– Выход наших мотомеханизированных и кавалерийских частей во фланг и тыл 208-й пехотной и 18-й танковой дивизий, а также уничтожение дивизионных и части полковых штабов привели у тому, что утратившие связь со своим командованием немецкие войска начали выходить из наметившегося окружения в общем направлении на Болхов. В ходе боев отмечены действия мелких групп противника до батальона включительно.
В результате такого развития событий ширина прорыва с изначальных пяти увеличилась до сорока пяти километров, а вражеская пехота оказалась лишенной возможности отступить в уже освобожденный нами Брянск и занять оборону по возвышенному правому берегу реки Десна.
Огромное влияние на ход боевых действий оказали впервые примененные в таком масштабе меры радиоэлектронной борьбы, а также партизанские и фронтовые разведывательно-диверсионные группы, нарушившие немецкую систему проводной связи.
В настоящий момент части 8-го кавалерийского корпуса и 1-го механизированного корпуса ОСНАЗ оказывают давление на фланг и тыл дислоцированного южнее 53-го армейского корпуса немцев. Дальнейшее развитие наступления тормозится необходимостью перегруппировать силы и подтянуть пехоту и тылы. В первую очередь пехоту. Три из четырех механизированных бригад мехкорпуса генерала Бережного в настоящий момент контролируют позиции в окрестностях Брянска и не могут их покинуть до смены стрелковыми дивизиями из состава 16-й армии.
Как и ожидалось, передовые части 12-й гвардейской стрелковой дивизии, двигающиеся пешими колоннами через Людиново и Дятьково, выйдут в район Брянска не ранее завтрашнего полудня. Со стороны Думиничей, через Жиздру, к Брянску продвигается 11-я гвардейская стрелковая дивизия. Ожидаемое время подхода – послезавтра утром. Остальные стрелковые части будут еще позже…
– Значит, товарищ Василевский, – сказал Верховный, – недостаточная подвижность наших стрелковых соединений все еще сдерживает наше наступление?
– Так точно, товарищ Сталин, – ответил Василевский, – самая высокая скорость пешего марша это тридцать-сорок километров в сутки. Механизированные части из корпуса генерала Бережного даже с учетом возможных боестолкновений проходят это расстояние за два-три часа.
– Обстановка ясна, товарищ Василевский, – кивнул вождь. – Что вы намерены предпринять?
– Для предотвращения маневра вражескими резервами, – сказал Василевский, – 3-й армии отдана команда усилить нажим на 35-й армейский корпус противника в районе Мценска. Штурмовые группы при поддержке артиллерии уже ворвались в город и ведут тяжелые уличные бои. Кроме того, в настоящий момент в районе станции Белые Берега концентрируются одна механизированная и две танковых бригады из состава мехкорпуса ОСНАЗ с самоходными частями артиллерийского усиления. Цель – ночная операция по освобождению города Карачев и занятие выгодных позиций для отражения контрудара вражеских резервов со стороны Орла. В самом Брянске расположен входящий в состав бригады механизированный батальон НКВД, который ведет зачистку города от остатков оккупационных частей и формирований изменников родины.
– Значит, неизбежна оперативная пауза, – задумчиво сказал Верховный, – и немцы ею непременно воспользуются. Что ж, товарищ Бережной уже не раз доказывал, что упорно обороняться он умеет не хуже, чем стремительно наступать. В конце концов, планируя эту операцию, мы ожидали и такое развитие событий. Нашей армии пока еще не хватает подвижности для развития успеха, а немец уже совсем не тот, что был зимой. Хотя начали мы совсем неплохо.
– Кроме всего прочего, – добавил Василевский, – по данным, полученным по каналам радиоразведки, завтра немецкая бомбардировочная авиация, находящаяся в подчинении у группы армий «Центр», начнет так называемое воздушное наступление на Брянск. По нашим данным, в районе Орши дислоцировано триста пятьдесят – четыреста средних бомбардировщиков. Корпус Савицкого уже предупрежден и находится наготове, в город переброшены два радара и несколько групп ВНОС. Полк ва… извините, полковника Железняка уже передислоцирован на аэродром Брянска.
– Как вы думаете, – спросил Сталин, сделавший вид, что не заметил оговорки Василевского, – они справятся?
– Должны, товарищ Сталин, – ответил начальник Генштаба, – на данный момент это лучшее наше соединение с самыми опытными летчиками и самыми современными самолетами. Как мне докладывали, генерал Савицкий и полковник Железняк даже считают такое сражение необходимой репетицией к тому, что будет твориться в небе летом этого года…
– Наверное, они правы, – задумчиво ответил Верховный, еще раз бросив взгляд на карту. – Ну что ж, обстановка более-менее ясна. До свидания, товарищ Василевский, спасибо за точный и своевременный доклад, и держите меня в курсе всех событий.
Гвардии подполковник ОСНАЗ Сергей Рагуленко, позывной «Слон»
– Товарищ подполковник, – донесся до меня растерянный голос командира первого механизированного батальона капитана Пилипчука, – а с бабами немецкими что делать будем?
Оставалось только сплюнуть. Не успел я прибыть в район сосредоточения бригады, отдать команду механикам осмотреть машины, а прочему личному составу по причине отставших тылов съесть сухпай и отдыхать до приказа, так тут еще и это.
– Вечно ты, – говорю я в сердцах, – капитан Пилипчук, во что-нибудь вляпаешься – то в историю, то в дерьмо.
Шучу, конечно, он же не виноват, что так получилось. Пока мы вошкались с немецкими штабными в Жиздре, этого героя вместе с его батальоном я выслал вперед для того, чтобы он перехватил трассу Брянск – Орел и устроил немцам небольшую проверку на дорогах. Трассу-то он перехватил и поставленную перед ним задачу выполнил на все сто процентов – ни в Брянск, ни из Брянска теперь немцы никаким манером попасть уже не могли. И вовремя. Напуганные неумолимым приближением полярной лисички, сразу после полудня из города толпой повалили представители немецкой тыловой и оккупационной аристократии. И все прямо в руки нашему бравому капитану. И начался для него самый настоящий праздник жизни, поскольку в душе каждого хохла живет большой и жадный хомяк, даже если он наш человек, родился и вырос в Сибири и нифига не шпрехает на мове. Я знаю – сам такой. Трофеи – это святое!
Одним словом, помимо всего прочего, первый батальон перехватил походный офицерский дом терпимости, удирающий из Брянска на двух тентованных «бюссингах». У немцев с этим строго. Немцы ППЖ себе не заводят – не их это обычай. Офицеры, особенно штабные, должны иметь возможность регулярно «сбрасывать давление в баках», не рискуя при этом влететь к партизанам, разгласить секреты или подхватить какую-нибудь нехорошую «пернатую» болезнь. А посему в штате борделя имеется доктор и представитель служб безопасности, в просторечии ГФП, ибо нигде мужики так не болтают, как на пьянке или с бабой в постели. Немцы тоже не исключение.
Еще в нашем времени я читал об этих заведениях. Персонал набирают только из молодых ариек с серыми или голубыми глазами, ростом не ниже ста семидесяти сантиметров. Прямо тебе секс-войска СС. Есть у немцев бордели и попроще – солдатские. Там на ниве платной любви в основном «служат» мобилизованные галичанки и прибалтийки. Правда, такое нам еще пока не попадалось.
Не, Пилипчук, конечно, у меня еще попляшет, вот приклею к нему позывной «Сексопатолог», будет знать – как брать в плен бордели. Но что мне теперь, простите, со всем этим делать? Сдавать особистам? Вот ржачки-то будет! Единственное ценное приобретение в этом бедламе это куратор от ГФП – сука весьма осведомленная о настроениях немецкого офицерского состава, напуганная и сильно желающая остаться в живых. Ну, а как тут не напугаться? Сначала машины на перекрестке останавливает пост своей родной германской фельджандармерии, потом – хлоп, и внезапно появляются размалеванные устрашающим тактическим гримом рожи в советском осназовском камуфляже, вытаскивают из кабины за шиворот и ставят мордой к борту. Конечная, дамы и господа, – транспорт дальше не идет – батальонный разведвзвод. Ребята свое дело знают туго. Такие же лихие парни, только из второго батальона, днем прямо из огня сцапали мне того танкового графа. Вот это была настоящая птица высокого полета, не то что нынешний бордель на колесах.
Впрочем, махнул рукой, размял ноги, сходил и посмотрел. Все же, что с бою взято, то свято. Чуть в стороне от дороги в тени деревьев под масксетями ожидал решения своей участи улов наших «романтиков с большой дороги» – несколько мотоциклов, штабные «опели» и два тех самых тентованных «бюссинга», возле которых и кучковался «полон».
М-да, девицы-то, на мой вкус, не супермодели, страшненькие и донельзя испуганные, сидели возле машин на корточках. Одна даже, похоже, плачет. Тут же двое в штатском. Толстенький лысый улыбчивый колобок и длинный тощий унылый белобрысый тип, похожий на глисту. Рядом наши ребята из мотопехоты, бдят. Выражения на лицах – от брезгливого до любопытствующего. Тут же с постным лицом скучает батальонный особист, младший лейтенант Синельников.
«Так, – думаю, – толстый – это доктор, а длинный – безопасник из ГФП».
Не угадал – каюсь. Едва мы приблизились, как толстяк, завидев меня, всего такого красивого, и сопровождаемого пригибающимся Пилипчуком, вдруг вытянулся в струнку, отчего вроде бы даже стал немного повыше и рявкнул: – Ауфштейн!
Он, значит, и оказался из ГФП[4], а длинный, значит, доктором – гинекологом и венерологом.
Услышав его, немки повскакивали на ноги, будто им в зад всадили шило. Врожденное, блин, немецкое чинопочитание.
– Так, товарищ младший лейтенант госбезопасности, – говорю я еще больше поскучневшему Синельникову, – что тут такое у вас происходит? Почему работник вражеских спецслужб до сих пор не отделен от прочих задержанных? Непрофессионально как-то…
Тут же из-за моей спины нарисовалось и его начальство – бригадный особист капитан ГБ Антонов. А за ним, как козлик на веревочке, наш танковый граф. Вражина матерый, битый и, можно сказать, героический. А посему он подлежит сдаче корпусному начальству с рук на руки. Вот и таскаем пока с собой.
– Расслабился ты, Синельников, – с легкой укоризной сказал Антонов, – замечание тебе на первый раз. А сейчас – исполняй.
Немки только глазами лупали, когда их куратора взяли под белы руки, завернули их за спину и отвели в сторону. И куда только у Синельникова делась вся его скука. Бодр и полон желания искупить свой нечаянный косяк.
– Герр оберст-лейтенант, – тихо спросил меня фон Штрахвиц, – его расстреляют?
– Ну что вы, граф, – так же тихо ответил я, – не говорите ерунды. Если он не замешан в преступлениях против мирного населения, а всего лишь наблюдал за настроением вашего офицерства, то ничего особо страшного его не ждет. Если сообразит все правильно, то, быть может даже, продолжит работать по специальности, но уже на новую Германию. Я же вам говорил, что Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остается.
– И все же вы какие-то неправильные русские, – только и смог вымолвить танковый граф. Хорошо, на ночь глядя, немного побудем неправильными русскими. Хотя, если глянуть на нас немецкими глазами, то наши бойцы по сравнению с красноармейцами прошлого сорок первого года – это настоящие супермены, а разведчики – так вообще пришельцы с Марса. Привык граф фон Штрахвиц к легким победам, вот его сейчас и ломает. Но это еще только начало. То ли еще будет через год-полтора. Мы-то знаем – ученые.
Зато товарищ Антонов только тихо ухмыляется. Он у нас грамотный, языком владеет. За своего у немцев не сойдет, а вот допросить пленного – вполне способен. Только о чем сейчас этого фон Штрахвица допрашивать? Его часть, как собственно и всю дивизию, мы уже на ноль помножили, причем, походя, не особо напрягаясь. Его сейчас не допрашивать, а вербовать надо, пока он в шоке. Но сие уже политика, которая явно не нашего бригадного масштаба. Мы тут начали, а старшие товарищи продолжат. Со всей пролетарской сознательностью.
И снова у меня возник вопрос – что со всем этим все же делать? Самым простым решением будет спихнуть этот вопрос на голову начальства. У него голова большая, пусть оно и думает. Пусть вопрос «что делать с многосисечными массами» решает лично дорогой Леонид Ильич Брежнев. А то кто ж? Нам с Батей воевать надо – не до глупостей. Товарищ Санаев, как я понимаю, возьмет в проработку графа и своего коллегу из ГФП. А комиссару – по остаточному принципу сдадим на руки весь этот гарем.
– Значит так, товарищ капитан, – говорю я Пилипчуку, – приказ будет такой. Шутки в сторону. Пальцем никого не трогать и не обижать. По прибытию в район сосредоточения штаба корпуса сдать всех точно по списку. Пусть сами разбираются. Наше дело – война. Понятно?
– Так точно, товарищ подполковник! – ответил Пилипчук с некоторым, как мне показалось облегчением. – Будет исполнено!
«Вот так-то лучше, – подумал я, кивая и выбрасывая весь это мусор из головы. – У меня сейчас впереди одна забота – ночная атака на Карачев. Леса за Карачевым кончаются, и начинается открытая и вполне танкодоступная местность. Есть где разгуляться, если что. И нам, и немцам. Бригада сосредоточена и замаскирована. Разведка в том направлении выдвинута. Ждем-с их доклада: кто, что, где и как!»
Присутствуют:
командующий 2-й ТА генерал-полковник Рудольф Шмидт;
начальник штаба 2-й ТА подполковник генштаба Курт Фрейр фон Либенштейн;
начальник оперативного отдела штаба 2-й ТА подполковник Вернер Вольф;
командующий 35-м армейским корпусом генерал артиллерии Рудольф Кемпфе;
командир 4-й танковой дивизии генерал-майор Генрих Эбербах;
командир 51-й истребительной эскадры подполковник Карл-Готфрид Нордман.
Генерал-полковник Рудольф Шмидт был мрачен, как пастор, собравшийся прочесть заупокойную молитву. Настроение остальных немецких генералов и офицеров, сидящих в этой комнате, впрочем, тоже было ничуть не лучше. Сегодня был явно не их день.
– Господа, – тихо сказал командующий 2-й танковой армией, – почти со стопроцентной вероятностью установлено, что прорыв на левом фланге 47-го моторизованного корпуса совершило русское конно-моторизованное соединение пока еще неустановленной численности, под общим командованием генерала Бережного, нового любимца большевистского вождя Сталина.
Присутствующие переглянулись. Этот мечущийся с одного участка Восточного фронта на другой русский генерал вот уже полгода был злым гением своих немецких коллег. В курительных комнатах немецких штабов вполголоса поговаривали, что большевистский вождь Сталин нашел способ превращения русских унтерменшей в суперсолдат, равных или даже превосходящих доселе непобедимых арийских воинов. Впрочем, все эти теории им теперь предстояло проверить на собственной шкуре.
– Как это ни печально, господа, – наконец мрачно сказал начальник оперативного отдела армии подполковник Вернер Вольф, – стремительность и глубина прорыва русских подтверждают тот факт, что это дело рук Крымского мясника. Других таких быстроходных генералов у большевиков пока нет. Уже очевидно, что наш 47-й моторизованный корпус полностью разгромлен и прекратил свое существование как полноценное боевое соединение. Брянск занят русскими танками, судьба штаба корпуса и штабов входящих в него дивизий остается пока неизвестной. Связи с ними нет.
По показаниям солдат и офицеров наших разгромленных частей, мелкими группами выходящих из окружения, солдаты атаковавших их моторизованных частей противника были обмундированы в летнюю камуфлированную форму неизвестного нам образца и вооружены большим количеством автоматического оружия. Также отмечено множество новых образцов бронетехники.
Нет, черт возьми, совершенно не так, господа! У большевиков на поле боя не было вообще никакой хорошо знакомой нам военной техники, никаких танков Т-26, БТ-5, Т-34 или КВ. Все задействованные русскими легкие и средние танки, а также самоходные орудия стали для наших солдат весьма неприятным сюрпризом.
– По моей просьбе, – сказал начальник штаба армии подполковник Курт Фрейр фон Либенштейн, – присутствующий здесь командир 51-й истребительной эскадры выслал несколько машин для проведения воздушной разведки. Подполковник Нордман лично летал в тыл прорвавшейся группировке большевиков…
– Все дороги, ведущие от бывшей линии фронта к Брянску, буквально забиты русскими войсками, – сказал Нордман. – Я видел множество танков, автомашин и пехоты. По моему самолету вели плотный огонь самоходных зениток – что-то вроде нашего четырехствольного «фирлинга». Пройти было можно только на очень малой высоте, буквально прижимаясь к земле. Мой напарник замешкался над колонной и был сбит. Стреляют не только зенитки. Пехота русских теперь не разбегается при виде наших самолетов, а начинает бить по ним из своего оружия. Это самый настоящий ад, господа.
– Час назад, – добавил подполковник Вернер Вольф, – передовые русские моторизованные части численностью до батальона атаковали Карачев, гарнизон которого составляла неполная охранная рота. В ходе ночного боя отмечены отдельные случаи применения противником артиллерии и минометов не менее чем двенадцатисантиметрового калибра. Понеся значительные потери, гарнизон Карачева оставил город и отступил в сторону Орла.
– Положение очень серьезное, господа, – прервал молчание генерал-полковник Рудольф Шмидт, – резервов у нас почти нет, подкреплений тоже пока не предвидится. Большая часть наших сил втянута в ожесточенные бои за Мценск, и оттуда мы не можем снять ни одного солдата. Есть подтвержденный Берлином приказ командующего группой армий «Центр» рейхсфюрера СС Гиммлера – снять из-под Мценска 4-ю танковую дивизию и, развернув ее фронтом на Брянск, восстановить положение. Генерал-майор Эбербах – доложите обстановку и готовность к выполнению приказа.
– Выполнить его невозможно, герр генерал-полковник, – ответил командир 4-й танковой дивизии, – оба панцергренадерских полка, как вы уже сказали, втянуты в уличные бои за Мценск. Полностью задействованы в обороне и 103-й артполк, инженерный батальон, батальон ПВО и противотанковый дивизион. Штурмовые группы большевиков несут огромные потери, но давят по всему фронту со страшной силой. У наших солдат едва хватает сил отбиваться и медленно отступать. В дивизии валентны только 35-й танковый полк и разведывательный батальон, находящиеся в резерве на случай осложнения обстановки.
Рудольф Шмидт армии внимательно посмотрел на командующего 35-м армейским корпусом.
– Господин генерал, – мрачно сказал он, – я приказываю вам снять с не атакуемых участков фронта все, что вы сможете. Будем формировать сводную кампфгруппу, ядром которой станет 35-й танковый полк. Взвод тут, рота там – другого выхода у нас нет. Положение очень тяжелое. Если мы не сумеем остановить натиск Мясника на Орел, то он просто раздавит ваш корпус.
Генерал Рудольф Кемпфе тяжело вздохнул.
– Я выполню ваш приказ, герр генерал-полковник, – ответил он, – только не надо забывать, что по лесным тропам во фланг моего корпуса уже просачиваются орды хорошо вооруженных русских кавалеристов на своих маленьких монгольских конях. Если бы в марте из нашей армии не забрали 53-й корпус, то нам бы сейчас очень пригодились те дивизии.
Генерал-полковника криво ухмыльнулся.
– Рейхсфюрер Гиммлер, – тихо сказал он, – сообщил мне, что в ближайшее время в районе Рославля начнет сосредотачиваться перебрасываемая из-под Смоленска 11-я танковая дивизия. Она должна ударить вам навстречу по линии Рославль – Брянск. Если мы, конечно, доживем до этого замечательного момента. Генерал Бережной уж точно не будет ждать, пока мы пришьем последнюю пуговицу к последнему солдатскому мундиру. А мы даже не знаем – сколько там у него сил. Завтра, самое позднее послезавтра, он ударит от Карачева на Орел. И тогда зимнее московское контрнаступление русских покажется нам веселым пикником. Так что немедленно начинайте формировать кампфгруппу. Район сосредоточения – поселок Богородицкое. И готовьте к эвакуации все тыловые учреждения. Если нам не удастся парировать этот прорыв, армия должна отойти на новые рубежи, сохраняя идеальный порядок.
Командующий 35-м армейским корпусом собрал разложенные на столе бумаги и встал.
– Герр генерал-полковник, – сказал он, – мы, конечно, сделаем все, что в наших силах, но без поддержки люфтваффе нам с Мясником не справиться.
– Завтра на рассвете, – сказал командующий 2-й танковой армией генерал-полковник Шмидт, – свой удар по большевикам в окрестностях Брянска нанесут триста пятьдесят бомбардировщиков воздушного командования «Восток», базирующихся в Орше. Это все, что командование может выделить для нас в самое ближайшее время.
– И да поможет Господь нашим храбрым парням, – тихо пробормотал в своем углу подполковник люфтваффе Нордман. – Аминь.
И будто в подтверждение этих слов большие напольные часы в углу кабинета пробили полночь вслед расходящимся немецким генералам и офицерам. Эхом этому бою за Окой прозвучали сирены воздушной тревоги, частая пальба зениток и взрывы бомб. Советская ночная авиация бомбила железнодорожную станцию. Начался триста тридцатый день войны…
Генерал-майор Савицкий обвел взглядом собравшийся в штабе комсостав двух истребительных авиаполков, срочно перебазированных на этот, еще недавно бывший немецким аэродром.
– Товарищи, – сказал «Дракон», – у меня для вас пренеприятнейшее известие – к нам едет «Большой цирк»…
– «Большой цирк», товарищи, – пояснил недоумевающим командирам стоящий рядом с генералом майор с общевойсковыми петлицами, – название, которое противник дал операции по нанесению массированного авиаудара по Брянску и окрестностям. Три бомбардировочные эскадры, базирующиеся под Оршей, 1-я, 3-я и 76-я. Все три укомплектованы бомбардировщиками Юнкерс-88А, общей численностью около четырех сотен машин…
Сказав это, майор тихонько отошел в сторону и как бы затерялся у стенки. Он свое дело сделал – сообщение изложил. Сбивать «юнкерсы» не его профессия. Общевойсковик из этого безымянного майора был, надо сказать, просто никакой, зато работником «органов» от него несло почти за версту.
– Как видите, товарищ Покрышкин, – сказал Савицкий, – сбылись ваши прогнозы по поводу массированных налетов. Проверим ваши теории в деле. Ни одна бомба, – жестко добавил он, – не должна упасть ни на город, ни на наши войска. ОСНАЗ мы или нет?
– Задача понятна, Евгений Яковлевич, – сухо кивнул полковник Железняк. – Что у нас с наземным обеспечением?
– Развернуто два радара с зенитным прикрытием, – Савицкий ткнул пальцем в расстеленную на столе карту, – вот здесь и вот здесь. Передвижные посты ВНОС с рациями сейчас выставляются – тут, тут, тут и вот тут. Центр предупредил, что посмотреть на «циркачей» придут очень большие гости, а потому встретить супостата должно весело и с огоньком.
Василий Сталин и Покрышкин переглянулись и, как самые сведущие люди, кивнули друг другу. Раз немцы утратили страх и снова решились на нанесение массированных ударов, то против них неизбежно выступят те, о ком тут не принято говорить вслух. Задача отразить налет и уберечь город и войска от грозящей им бомбежки переставала быть такой уж безнадежной. Оставалось обсудить – где, что и как.
Бывшие хозяева этого аэродрома – «юнкерсы» и «мессершмитты» – были безжалостно сдвинуты в сторону – за край летного поля. Вокруг же советских боевых машин уже царила предвещающая большую драку предполетная суета. Сновали бензовозы и пускачи. Техники и вооруженцы копошились возле самолетов, заправляя их топливом и загружая боеприпасами.
В последний момент, когда полк майора Титова уже перелетел на новую площадку, на Брянском аэродроме приземлились пузатые камуфлированные винтокрылы, из которых прибывшие рабочие сноровисто начали выгружать длинные, двухметровые ящики. Для войсковых испытаний на фронт прибыла легкая авиационная пушка Б-20 – новейшее детище советского оружейника Михаила Березина. Тула, она ведь тут, рядом – двести сорок километров, всего-то лишь час лета на «вертушке». И поспели эти пушки, появившиеся на фронте на полтора года раньше ТОЙ истории, вроде ложки, что дорога именно к обеду. С техниками и инженерами наблюдать за войсковыми испытаниями прибыл и сам Михаил Евгеньевич. Жаль только, что не неделю назад – тогда все могло было быть проделано с куда большей тщательностью и дотошностью. Пока же, чтобы уложиться в короткую и бессонную для технического состава ночь, на «яшках» решили оставить на месте мотор-пушку ШВАК, ограничившись лишь заменой на новые пушки синхронных крупнокалиберных пулеметов. И ведь управились, черти, ничего не скажешь.
Ну, а в летной столовой уже разложены на столах плитки тонизирующего шоколада и выстроились рядами граненые стаканы с жидкостью бледно-лимонного цвета, в которую щедро были намешаны глюкоза, кофеин, витамины, стимуляторы и прочая химическая дрянь, позволяющая взять у жизни взаймы пару месяцев и спрессовать их в один день. Применять такую гадость каждый день просто невозможно – сидящий на подобном допинге человек сгорит за считаные месяцы, если не недели. Но сегодня Савицкий готов дать добро на все что угодно, лишь бы хоть немного увеличить шансы своих парней на выживание и победу. Уж больно неравным, несмотря на все бонусы, ожидается предстоящее сражение в воздухе. Как говорят в Азии – на Аллаха надейся, а ишака все равно привязывай.
К рассвету пилоты были уже в кабинах, проинструктированные командирами и взбодренные комиссарами, вкусившие щедрот химического научного прогресса. И вот, как только первые лучи солнца озарили верхушки деревьев, взмыла вверх сигнальная ракета, взревели на взлетном режиме моторы, и полки первого эшелона, звено за звеном, начали уходить в утреннее небо. Началось! Еще три полка дивизии генерал-майора Рязанова взлетели со старых мест базирования, и к делу должны были подключиться чуть позже, составив второй эшелон атаки. А там поглядим – у кого нервы крепче.
Так бы организованно встретить немцев триста тридцать дней назад, на рассвете 22 июня 1941 года… Но чего не было, того не было, и сейчас сожалеть о тех событиях было бессмысленно. Уже опаленные войной юные лейтенанты, получившие в руки вместо «ишаков» и «чаек» самые современные машины, были готовы прямо здесь и сейчас заставить немцев сполна заплатить за все, в том числе и за то раннее июньское утро.
С земли сообщили, что «юнкерсы» идут со стороны Рославля тремя крупными компактными группами, на высоте шесть тысяч, со скоростью четыреста десять. Истребительного прикрытия нет – очевидно, что немецкое командование рассчитывало на полную внезапность налета.
Идет сила немалая – почти четыреста бомбардировщиков в сомкнутом строю, с минимальным разрывом между формациями эскадр. Тысяча тонн бомб – мощь вполне сопоставимая с реалиями атомного века.
Василий Сталин поднимает свой полк на семь тысяч, обходит немецкий строй со стороны восходящего солнца и, переведя газ на форсаж, под прикрытием его слепящих лучей бросает в атаку на головную группу. Полк майора Титова чуть ниже и позади. Когда железные формации вражеских бомбардировщиков будут разбиты, то «яки» набросятся на пытающихся спастись одиночек, не дав никому убраться восвояси.
Строй «юнкерсов», покрытых коричневыми пятнами камуфляжа, все ближе и ближе. Сын советского вождя ловит в кольца прицела крутую куполообразную кабину левого ведомого лидирующей тройки и, когда, казалось бы, столкновение уже неизбежно, открывает огонь. Мгновение спустя, перефразируя слова из известного кинофильма, «стреляют все».
Дымные пушечные трассы втыкаются в фюзеляж, кабину, мотор или, промахнувшись, улетают дальше, и там, как и предсказывал в свое время Покрышкин, находят себе новую жертву. Взрывы снарядов, как бумагу, в мелкие клочья рвут дюраль. Летят во все стороны куски бронированного стекла – флинтгласа, а вырвавшаяся из мотора жирная черная полоса дымного хвоста вдруг заставляет ведомый бомбардировщик камнем провалиться вниз. Скатертью дорога…
Ведущий, мимоходом получивший два «чужих» снаряда в кабину стрелка и подмоторную гондолу, летит как-то боком, оставляя за собой белесый след вытекающего из баков бензина. Выводя свой истребитель из атаки, Василий уже не видит, как подранок раскрывает бомболюки и вываливает свой бомбовый груз куда ни попадя вниз – лишь бы облегчить поврежденную машину. И он такой не один. Сыплются вниз бомбы, падают самолеты, и все это над дорогой, по которой к советским позициям движутся вперед передовые подразделения 11-й танковой дивизии вермахта. Первым же ударом было сбито не менее десятка немецких бомбардировщиков. Еще большее их количество получило повреждения, несовместимые с дальнейшим выполнением задания. В головной формации начинаются хаос и смятение. И тут в нее, как терьеры в кролика, вцепляются приотставшие трехпушечные «яки», превращая бой в беспощадную резню.
Выход из атаки – осмотреться на триста шестьдесят градусов – боевой разворот – выбор новой цели – атака… Это покрышкинские «качели».
В последний момент краем глаза Василий замечает, что там далеко вдали, среди бомбардировщиков самой дальней формации, видимых лишь как темные точки на фоне неба, и где заведомо не может быть никого из своих, творится такой же «праздник жизни». Падают и взрываются самолеты, воздух расчерчен паутиной трасс и черными траурными дымными хвостами падающих самолетов. Но Василию некогда глазеть по сторонам. У него в прицеле уже вспухает очередной «юнкерс».
Атака! На этот раз бомбер просто лопается в прицеле, оставляя после себя лишь летящий вниз мусор и облако черного дыма. Совсем рядом проносятся трассы ведомого. Он тоже стрелял – то ли в того же самого, то ли в кого-то еще. Выходя из атаки, Василий успевает увидеть, как с юго-востока, густо заляпав горизонт черными точками самолетов, приближаются полки «яков» второй волны. Еще один разворот и, о чудное зрелище, паника в воздухе. «Юнкерсы» ломают строй, сбрасывают куда ни попадя бомбы, и со снижением пытаются удрать. Еще одна победоносная атака, и взгляд на бензиномер. Стрелка показывает половину бака. Гнаться за удирающим врагом, чья скорость всего на сто километров в час меньше твоей, в таком случае просто бессмысленно и опасно. Нет ничего глупее, чем остаться без топлива над территорией, занятой противником. Задача выполнена – налет на Брянск сорван. Пора уже и домой.
– Я «Сокол-один», – командует Василий, – работу заканчиваем. «Соколы», как меня поняли? Работу заканчиваем. Прием!
Генерал Бережной склонился над картой с нанесенными на нее последними данными о противнике, добытыми воздушной и радиоразведкой. Шли вторые сутки Брянско-Орловской наступательной операции. Очнувшись от шока, немецкое командование начало снимать свои части с не атакуемых участков фронта, для того, чтобы отразить вполне ожидаемый удар на Орел с запада и нанести контрудар по наступающим советским войскам. Одновременно советской воздушной разведкой было обнаружено начало перемещения значительного количества вражеских танков и мотопехоты от Смоленска в направлении Рославля. По данным радиоперехвата, это была спешно выведенная из резерва 11-я танковая дивизия. Намечались классические клещи, встречные удары со стороны Рославля и Орла с целью окружить и уничтожить его мехкорпус.
Эту же цель – поддержать вражеское наступление на Брянск, скорее всего, преследовала отбитая некоторое время назад попытка массированного налета бомбардировщиков люфтваффе на Брянск и расположенные в его окрестностях позиции мехкорпуса ОСНАЗ. По предварительным данным, полученным с постов ВНОС, в районе Жуковки, потеряв около двух десятков своих истребителей – в основном легких Як-1, – авиакорпус Савицкого сумел уничтожить более сотни вражеских бомбардировщиков Юнкерс-88А и не дать противнику выполнить боевую задачу.
Но главная опасность советским войскам сейчас грозит не на севере, где на переброску войск и их сосредоточение на исходных позициях противнику потребуется три-четыре дня, а как раз здесь, в районе Карачева. Если верить данным радиоперехвата, то ядром кампфгруппы, формируемой командованием 2-й танковой армии, должен был стать спешно выдвигаемый от Брянска 35-й танковый полк – единственная находящаяся в подчинении генерал-полковника Шмидта полностью валентная часть, еще не втянутая в ожесточенные бои за Мценск. Пехотная часть немецкой кампфгруппы в настоящий момент, напротив, представляет собой жуткую мешанину из отдельных рот и даже взводов, разбросанных по значительной территории и не объединенных пока единым командованием.
Придется прервать запланированную ранее оперативную паузу. Сейчас, когда весь этот муравейник в немецких тылах уже пришел в движение, необходимо, используя уже сосредоточенные в районе Карачева танковые и механизированные части корпуса, как можно быстрее нанести удар по этой, пока еще не до конца сосредоточившейся вражеской группировке и опрокинуть ее боевые порядки.
От Карачева до окраин Орла, если двигаться по дорогам, всего-то семьдесят пять километров. Конечно, без отставших пока стрелковых дивизий во втором эшелоне окружение получится довольно жидким, и большая часть немецких войск, попавшая в наметившийся «котел», сумеет из него выскочить, пусть даже без техники и тяжелого вооружения.
Но, как говорится, хорошо бьет тот, кто бьет первым. Ради концентрации наличных сил для этого удара возможно даже снять по два механизированных батальона из состава механизированных бригад, контролирующих сейчас Навлю и Выгоничи, организовав из них второй эшелон. Хоть сколько-нибудь значительных сил противника на тех направлениях пока нет, так что Франк и Борисов должны справиться с обороной и тем, что у них останется.
Объяснив задачу начальнику штаба корпуса полковнику Ильину и наметив исходные рубежи для развертывания частей, генерал Бережной покинул штабной кунг и направился к связистам. Запланированный упреждающий удар необходимо было согласовать со Ставкой. Товарищ Сталин очень не любит разного рода художественную самодеятельность, и будет правильнее заранее предупредить Верховного Главнокомандующего и начальника Генерального Штаба Василевского о том, что план операции лучше всего будет изменить.
Сталин был в кабинете один и работал с документами в тот момент, когда на столе неожиданно зазвонил телефон, связывающий этот кабинет с Генеральным Штабом. Недовольно поморщившись, вождь поднял трубку. Вопрос, который он сейчас рассматривал, был очень важным. Если СССР, сконструированный Лениным, как федерация национальных республик продемонстрировал в далеком будущем такую низкую устойчивость и рухнул под напором националистических сил, то это означало, что такую конструкцию надо менять, и менять немедленно, прямо в ходе войны, пока все можно было сделать, так сказать, в рабочем порядке. По крайней мере, в отношении тех территорий Украины, Белоруссии и Прибалтики, которые, как верил Сталин, в ближайшее время будут освобождены из-под немецко-фашистской оккупации…
– Товарищ Сталин, – Верховный услышал в трубке знакомый голос, – Василевский у аппарата…
– Слушаю вас, товарищ Василевский, – сказал Сталин и спросил: – Что-то случилось на фронте?
– И да, и нет, товарищ Сталин, – ответил Василевский.
– Выражайтесь яснее, товарищ Василевский, – недовольно сказал вождь. – Так случилось что-то у вас или нет?
– Пока еще нет, товарищ Сталин, – ответил начальник Генерального Штаба. – Дело в том, что обстановка под Брянском складывается таким образом, что у немцев оказалось значительно меньше свободных резервов, чем мы вчера ожидали. По данным разведки, их войска, в пешем порядке спешно стягиваемые к Карачеву, и состоят из рот и взводов, снятых со спокойных участков фронта. В сложившейся ситуации товарищ Бережной запрашивает у нас разрешение на нанесение упреждающего удара имеющимися в его распоряжении силами – одной моторизованной и двумя танковыми бригадами – по создаваемой против него немецкой группировке, с последующим выходом в район Орла.
Верховный обдумал сказанное ему начальником Генерального Штаба, а потом сказал:
– Товарищ Василевский, упреждающий удар – это, конечно, хорошо. Только скажите, как вы думаете, не будет ли такое решение авантюрой? Это при том, что нашим стрелковым соединениям потребуются еще как минимум сутки для того, чтобы выйти в район сражения.
– Никак нет, товарищ Сталин, – ответил Василевский, – большей авантюрой будет дать немецкому командованию возможность без помех завершить перегруппировку своих сил. Если товарищ Бережной, за счет выучки своих войск и их полной механизации, опережает противника в развертывании, то этим надо непременно воспользоваться.
– Хм, – сказал вождь, – раньше немцы опережали наши войска, а теперь все наоборот. Впрочем, таких генералов, как товарищ Бережной, у нас пока немного. Подумайте еще раз, давать ли товарищу Бережному разрешение на упреждающий удар, или лучше все же подождать?
– Товарищ Сталин, – ответил Василевский, – с учетом того, что, по данным разведки, со стороны Смоленска к Рославлю и далее к Брянску, движется 11-я танковая дивизия немцев, то принятое товарищем Бережным решение считаю наилучшим. Если мы промедлим, то получим классический для немцев удар на Брянск двумя сходящимися клиньями.
– Одиннадцатая танковая? – переспросил Сталин. – В ПРОШЛЫЙ РАЗ она, кажется, участвовала в немецком летнем наступлении на Воронеж?
– Так точно, товарищ Сталин, – ответил Василевский, – участвовала.
– Хорошо, – сказал Верховный, – делайте так, как считаете нужным. Под вашу с товарищем Бережным личную ответственность. Надеюсь, что пока на этом всё?
– Так точно, товарищ Сталин, – ответил Василевский, – всё.
– Тогда до свидания, товарищ Василевский, – сказал Сталин. – И немедленно докладывайте мне обо всех изменениях обстановки.
– До свидания, товарищ Сталин, – ответил Василевский.
Положив трубку, Верховный задумался. Вот он – наглядный пример того, как нужно менять планы в соответствии с ежечасно меняющейся обстановкой. В политике ведь все так же, как и на войне, поскольку марксизм для большевиков – не догма, а руководство к действию. Просто нужно все тщательно продумать, а если кто-то будет недоволен, то для таких у него есть Лаврентий Берия. Пусть для начала поинтересуется – кто там в украинском ЦК был недоволен временной передачей управления освобожденными районами Донбасса правительству РСФСР? И в Прибалтике тоже… Пусть Никитка и помер, но вряд ли он там был один такой умный. Пора бы уже перетрясти всех этих местных бояр и удельных князьков, а то как бы потом не было хуже.
Гвардии подполковник ОСНАЗ Сергей Рагуленко, позывной «Слон»
Ровно в полдень по заранее разведанным с воздуха передовым позициям немцев в районе поселка Альмова беглым огнем ударила наша корпусная артиллерия. Да и какие это были позиции – один смех. Наспех занятый жидкими заслонами пехоты – до батальона включительно – рубеж по крутым и овражистым берегам небольшой речки, слегка усиленный противотанковыми «колотушками» и легкими пехотными пушками. Ни как следует окопаться, ни подтянуть основные силы, снятые с других участков фронта, которые были еще в пути, немцы не успели, тем более что в их тылу с самого утра свирепствовали наши штурмовики, а в небе с самого рассвета как привязанные висели высотные разведчики. Пару раз, где-то высоко-высоко, разматывая за собой пушистые нити инверсионных следов, пролетели и «наши» Су-33.
Примерно полчаса бригада тяжелых шестидюймовых башенных самоходок (гибрид ходовой танка Т-42 и пушки-гаубицы МЛ-20) и корпусная бригада ПТО тяжелых 100-мм самоходных орудий (гибрид ходовой БМП-42 и пушки БС-3), в случае необходимости способных работать орудием огневой поддержки, перепахивали своими снарядами жиденькие немецкие окопчики. Одновременно к ним подключились внаглую вышедшие прямо в наши боевые порядки бригадные 122-мм самоходные дивизионы. Потом взлетела зеленая ракета, команда «Атака», и, под прикрытием огневого вала, все рванули вперед…
От деревни Грибовы Дворы, что на окраинах Карачева, где находились наши исходные позиции, до первого немецкого рубежа было что-то около шести-семи километров. Справа от неприятных сюрпризов нас прикрывала река Снежеть, слева, вдоль железной дороги, прямо по полям, развернувшись в боевые порядки, атаковала еще ни разу не бывавшая в бою танковая бригада. Наступавший еще левее нас кавалерийский корпус генерала Жадова вышел на окраину лесного массива и пока остановился там. На открытой местности, при отсутствии артиллерийской поддержки и прикрытия с воздуха, кавалеристам будет как-то неуютно. Вот когда фашисты побегут, а они непременно побегут, тогда и наступит их черед. Еще одна танковая бригада нашего корпуса находилась в резерве прямо за нами, предназначенная, в случае необходимости, для развития успеха.
Артиллерийская подготовка смолкла, когда мы находились фактически уже метрах в ста от вражеского рубежа. Навстречу нам раздалось несколько заполошных выстрелов из «колотушек», истерично затрещали пулеметы и зазвучала беспорядочная винтовочная пальба. Мы тоже не остались в долгу, ответив из танковых пушек и короткими очередями из скорострелок БМП. Это было уже бессмысленное сопротивление – вдвойне бессмысленное из-за того, что прорвавшаяся левее танковая бригада не имела перед собой вообще никаких естественных препятствий, а также потому, что немцы то ли не смогли, то ли не сумели взорвать перекинутый автомобильный мост. Местность тут открытая до самого Орла, и укрыться отступающему противнику было просто негде. Бежать же на своих двоих от атакующих БМП – это занятие для абсолютных придурков. Все те немцы, которые не догадались остановиться и поднять руки в гору, были уничтожены. Наши потери – два поврежденных «колотушкой» БМП и один танк со сбитой гусеницей.
Судя по большому количеству разбросанных там и сям подбитых и сгоревших «ганомагов», а также мотоциклов, оборону тут держал, скорее всего, какой-то разведывательный батальон, наспех брошенный против нас в качестве заслона. Сила, достаточная для отражения атак линейной пехоты РККА, поддержанной в лучшем случае несколькими трехдюймовками, но абсолютно беспомощная в случае удара механизированных частей ОСНАЗ. Одним словом – смертники. Конечно, дай мы им еще сутки-двое на подтягивание резервов и укрепление обороны, и все могло бы сложиться несколько иначе. Остановить нас немцы бы тут вряд ли не сумели, но задержать смогли бы вполне, нанеся более тяжелые потери. Однако, как говорит наш Батя: «Хорошо бьет тот, кто бьет первым».
Форсировав речку по уцелевшему мосту и проскочив захваченный рубеж немецкой обороны, моя бригада снова развернулась в боевые порядки и продолжила наступление на Орел. Километрах в пяти далее, за небольшой рощицей, нас ожидали находящиеся в засаде немецкие танки. Ну, это командир немецкого танкового полка думал, что он сидит в засаде, и никто его не видит. Но с воздуха все эти телодвижения прекрасно отслеживались, так что вражеская хитрость банально не удалась.
В лоб я туда не попер. Мотопехота слегка притормозила у поворота дороги, километрах в двух от немецкой засады. Тем временем наш танковый батальон свернул с дороги, обогнул рощу на безопасном расстоянии и ударил немецким танкистам в открытый фланг и тыл. Когда они стали разворачиваться против новой угрозы, вперед пошли наша мотопехота и противотанковые САУ, добавившие в это дело свои пять копеек.
Драка была скоротечной и ожесточенной. Новенькие Т-42 показали в ней себя выше всяких похвал. Против них у немцев «не плясали» даже «четверки» последней модификации с удлиненной пушкой и пятидесятимиллиметровой лобовой броней, которых у немцев в общем-то было не так уж и много. В основном против нас оказалась «сборная солянка» из «троек» старых выпусков, «двоек» и даже нескольких «единичек». На фоне двух последних моделей даже БМП-42, с его низким профилем и длинноствольной 37-мм скорострельной автоматической пушкой, смотрелся «королем поля боя».
Главным тут было выгнать немецкие танки из-за рощи на открытое место и связать их боем. И это нашим танкистам вполне удалось. Потеряв пять машин из тридцати – из них две безвозвратно, – они выбили у немцев все «четверки» и половину «троек», заставив остальных отступить по дороге под прикрытием дымовой завесы.
В принципе, со стороны немцев все это было уже бессмысленной возней. Пока наша механизированная бригада, связав боем немецкие танковые резервы, оттесняла их вдоль дороги к Орлу, действующие левее танкисты полковника Деревянко прошли в чистом поле через немецкие пехотные цепи, как раскаленный нож через масло. К двум часам дня они заняли поселок Хотынец, перерезав пути подхода пехотных подразделений 53-го армейского корпуса, после чего нам осталось только слегка посторониться, пропуская вперед вторую танковую бригаду из резерва.
Жару отступающим немцам добавили навестившие их в очередной раз штурмовики, засыпавшие немецкие танки сотнями зажигательных полукилограммовых ампул с напалмом и превратившие их более или менее организованное отступление в почти беспорядочное бегство.
Пилоты на Ил-2 – отчаянные ребята. Многоразовые зажигательные кассеты – это дьявольское изобретение какого-то сумасшедшего гения. Действуют-то они очень хорошо, но вот достаточно всего лишь одного попадания шальной пули, чтобы штурмовик моментально вспыхнул, на лету превращаясь в ком огня. Катапульт на «илах» нет, а без них покинуть горящий самолет на малой высоте просто невозможно. Две машины из примерно двух десятков были сбиты прямо на наших глазах, закончив свой полет огненным тараном. Вот кто настоящие герои, без страха и упрека, в отличие от нас грешных, ходящих по земле в относительной безопасности. Вечная им слава и такая же вечная память.
До окраин Орла от взятого нами Богородицкого остается меньше пятидесяти километров, и никаких естественных препятствий и вражеских резервов впереди. Это не больше чем три часа хода механизированным частям. От воздушной разведки поступила информация, что большинство немецких частей изменили направление движения и уходят на восток из уже наметившегося котла. Там, на горизонте, в стороне Орла, столбы дыма и глухое громыхание. Это пикировщики и штурмовики бьют по отступающим немецким частям. Теперь наша задача – обогнав противника, войти в Орел раньше него, не дав начать затяжные уличные бои. Хватит нам бойни за Мценск. Вперед, и только вперед…
Командующий 2-й ТА генерал-полковник Рудольф Шмидт
Командующий 2-й танковой армии был в состоянии, близком к отчаянью. Проклятый Мясник снова его опередил. Он не стал поджидать, пока подтянется пехота, и не пошел дальше на запад. Почти с ходу он повернул под прямым углом и ударил от Брянска на Орел мощным танковым кулаком, сминая и сметая наспех выдвинутые ему навстречу заслоны из мотопехоты и танков вермахта. В связи с этим прорывом, штабу 2-й танковой армии пришлось спешно сниматься с места и как можно быстрее отходить на юго-восток, в сторону Курска. Генерал-полковник Шмидт понимал, что и здесь, в Становом Колодце, его штаб тоже надолго не задержится. Никаких сколько-нибудь серьезных войск в его распоряжении сейчас нет, и не предвидится. В голову генерала сами собой, нарушая прусский орднунг, лезли нехорошие мысли.
«Откуда у большевиков столько танков? И не просто танков, а таких, которые превосходят доселе неуязвимые и грозные Т-34 и КВ. Даже новейшие “тройки” и “четверки” с длинными пушками и дополнительным бронированием оказались практически бессильными против этих русских монстров. Также они оказались неуязвимыми и для нашей противотанковой артиллерии. Как выяснилось, в лобовую проекцию бронебойные снаряды “колотушек” РАК-36 не берут эти танки даже в упор. А пятисантиметровые пушки РАК-38 способны поразить их в лоб только с дистанции менее чем в триста метров. Если учесть, что каждый русский танк сопровождает отделение неплохо обученных панцергренадеров, то даже один-единственный выстрел с такого расстояния становится настоящим самоубийством для артиллерийского расчета».
Таким образом 35-й танковый полк – последний мобильный резерв, на который мною возлагалось столько надежд, – оказавшийся под натиском русских танков и ударами их штурмовой авиации, был рассеян и уничтожен как организованная воинская часть. А ведь он даже не смог – или не успел? – подкрепить этот полк своей артиллерией, в то время как, судя по докладам, у Мясника пушки двигались непосредственно за боевыми порядками танков и панцергренадеров. И какие пушки – не с обычным для русских калибром семь с половиной сантиметров, а другие, казалось бы совершенно невозможного калибра: десять, двенадцать и даже пятнадцать сантиметров. Если еще добавить к этому непрерывно висящую над головой русскую авиацию, с первых же часов завоевавшую в полосе прорыва господство в воздухе и продемонстрировавшую образцовое взаимодействие с наступающими войсками, то становилось ясно, что для немецких солдат отступление превратилось в настоящий кошмар.
В Орел русские танки ворвались еще засветло, сразу же перехватив пути отхода 53-му и большей части 35-го армейских корпусов. Так уж тут устроена местность, что почти все дороги идут через Орел. После потери этого важнейшего на этом участке фронта узла коммуникаций управление войсками было окончательно потеряно, и ни о каком планомерном отступлении из наметившегося котла не могло быть и речи. Всем частям и соединениям армии, с которыми еще сохранилась связь, был отдан приказ по возможности выходить из окружения в направлении узкой, пока еще не перерезанной большевиками тридцатикилометровой горловины намечающегося котла между Мценском и Орлом. Надо было спешить, ведь кроме прорвавшего наш фронт соединения Мясника и штурмующей в настоящий момент Мценск отвлекающей группировки, в распоряжении противника оставалось еще как минимум две свежие армии.
Опустившаяся на поле боя ночная тьма не принесла нашим отступающим войскам никакого облегчения. Убравшихся на свои аэродромы «Железных Густавов» в воздухе сменили зудящие на малой высоте словно комары ночные русские бипланы Нaltsnдhmaschine («швейные машинки»), которые продолжили истребление солдат вермахта. По сообщениям тех, кто успел прорваться, это был настоящий ад. Мелкие осколочные бомбы, обстрелы из пулеметов и самое страшное – ампулы с мерзким, липким, как клей, зажигательным студнем, в огне которого плавится металл, а человеческое тело сразу прогорает до костей.
Мясник не просто прорвал наш фронт, он завернул его к югу, как дамский чулок, и теперь большевистской пехоте осталось только маршировать на запад через этот чистый прорыв. А мне, как командующему армией, совершенно нечем заткнуть эту дыру, ширина которой за минувшие сутки увеличилась с пятидесяти до ста километров. Если так будет продолжаться и дальше, то уже завтра утром Мясник перехватит своими танками оставшуюся пока в нашем распоряжении горловину мешка, чем превратит просто поражение в катастрофу.
– Доброй ночи, товарищ Василевский, – почти не спавший уже двое суток вождь устало отодвинул в сторону книгу и сделал рукой жест, приветствуя своего позднего гостя. – У вас что-то срочное?
– Так точно, товарищ Сталин, – ответил Василевский. – Разрешите доложить обстановку на Брянском фронте?
– Докладывайте, – кивнул Верховный. – Надеюсь, что за минувшие сутки там не произошло ничего неприятного для нас?
– Никак нет, товарищ Сталин, – ответил Василевский, – ничего неприятного не произошло. Генералу Бережному все-таки удалось упредить развертывание резервов противника, смять его заслоны и подвижные резервы и на плечах отступающего врага с ходу ворваться в Орел.
Василевский расстегнул портфель и извлек из него карту.
– Вот обстановка на ноль часов сегодняшнего дня, – сказал он. – В настоящий момент Орел полностью наш. При этом внезапность прорыва и умелые действия переодетых в немецкую форму спецподразделений обеспечили захват в неповрежденном виде расположенных в черте города автомобильных и железнодорожных мостов через реку Оку, делящую город пополам. В настоящий момент отдельные боестолкновения с пытающимися выйти из окружения немецкими пехотными частями отмечены только на северной окраине города, где перешла к обороне механизированная бригада подполковника Рагуленко. Танковая бригада подполковника Олейникова закончила сосредоточение на южной окраине Орла. Вторая танковая бригада полковника Деревянко, наступавшая от Хотинца, при поддержке кавкорпуса генерала Жадова вышла в район Знаменского. Навстречу ей, своим правым флангом, загибая фронт к юго-востоку, перешла в наступление 61-я армия генерала Попова. Еще четыре механизированных батальона, снятых Бережным с участков других механизированных бригад, расположены здесь, здесь, здесь и здесь, составляя внешнюю линию окружения отсекаемой нами вражеской группировки…
– Очень хорошо, товарищ Василевский, – кивнул Сталин. – Продолжайте.
– Фактически одновременно с освобождением Орла, – сказал Василевский, – части 3-й армии, наносившие отвлекающий удар, воспользовались ослаблением сопротивления противника и окончательно овладели Мценском.
– Понятно, товарищ Василевский, – сказал Верховный, бесшумно прохаживаясь по кабинету. – Скажите, что вы с товарищем Бережным теперь предполагаете делать дальше?
– Товарищ Бережной, – ответил Василевский, – предлагает сегодня перед рассветом нанести силами танковой бригады Олейникова удар на Новосиль, где после обратного вскрытия фронта, как зимой под Изюмом, к операции по разгрому 2-й танковой армии противника будут подключены войска нашей 48-й армии…
– Согласен, – кивнул Верховный и спросил: – Товарищ Василевский, а что у нас на Рославльском направлении?
– Противник, товарищ Сталин, – ответил Василевский, водя по карте карандашом, словно указкой, – продолжает подтягивать и сосредотачивать резервы. По данным разведки, до начала его наступления осталось четыре-пять дней. Если Гиммлер начнет вводить свои части в бой с колес, по частям, по мере их прибытия, так это и лучше для нас. Вот тут, в районе Жуковки, в обороне стоит полнокровная мехбригада ОСНАЗ и вышедшая сегодня вечером в этот район 12-я гвардейская стрелковая дивизия. С правого фланга их позиции прикрывает заболоченный лесной массив и партизанский край, с левого – примерно то же самое. Если немцы ударят не кулаком, а растопыренными пальцами, то наши войска отобьются от них без посторонней помощи…
– А если без «если», товарищ Василевский? – немного раздраженно спросил Верховный.
– В таком случае, товарищ Сталин, – ответил Василевский, – у товарища Бережного под Орлом есть еще два-три дня – не больше, на то, чтобы закончить все дела и вернуть главные силы своего корпуса, в основном танки и средства артиллерийского усиления, к Брянску.
– Очень хорошо, товарищ Василевский, – кивнул Верховный, – пусть так и будет. Передайте товарищу Бережному, что у него на завершение окружения 2-й танковой армии есть ровно двое суток. На этом у вас всё?
– Так точно, товарищ Сталин, всё, – ответил Василевский.
– Тогда до свидания, – сказал вождь, оглаживая усы, – и запомните – в нашей работе не должно быть никаких «если».
Утро не всегда бывает добрым. Командующий 2-й танковой армией генерал-полковник Рудольф Шмидт проснулся от того, что его тряс за плечо его собственный денщик.
– Герр генерал, герр генерал… – растерянно бормотал до смерти напуганный ефрейтор, – ради всего святого, пожалуйста, проснитесь.
– Майн гот, что случилось, Михель? – недовольно пробормотал генерал, не успев отойти от короткого сна. Сквозь мутные стекла маленького окошка русской izby, в которой генерал устроился на ночлег, сочился серый свет раннего утра.
– Русские, герр генерал, в смысле большевики, – ответил растерянный денщик, теребя в руках измятую пилотку, – они уже здесь, герр генерал…
И в самом деле, за спиной денщика, в полумраке генерал увидел силуэты людей, которых даже спросонья было трудно принять за солдат вермахта. Впрочем, еще меньше эти незваные гости походили на красноармейцев, на которых генерал Шмидт уже успел насмотреться за прошедший с начала войны год. Промелькнувшая в голове генерала ужасная догадка бросила его в холодный пот.
– Командующий 2-й танковой армией генерал-полковник Рудольф Шмидт? – на довольно неплохом немецком языке спросил один из пришельцев, стоящий чуть впереди остальных.
– Да, черт возьми, – хрипло ответил генерал, поднимаясь с кровати и озираясь в поисках своего мундира. – Кто вы такие и что вам надо?
– Гвардии майор Николай Бесоев, – представился ранний визитер, – командир разведывательного батальона Механизированного корпуса особого назначения. С этого момента вы мой пленник, герр генерал, так что я попрошу вас следовать за мной. И без глупостей…
Понимая, что все хорошее для него на сегодня уже закончилось, так и не начавшись, генерал Шмидт прямо как был, без кителя и фуражки, успев лишь натянуть сапоги, нехотя последовал за русскими разведчиками. Один из них снял со спинки стола его ремень с кобурой. Генеральскую фуражку со стола, со словами «однако еще один сувенир» забрал майор Бесоев. Дело было сделано – командир 2-й танковой армии попал в плен, а офицеры и генералы его штаба превратились в толпу военнопленных.
Выйдя на улицу, генерал Шмидт непроизвольно огляделся. Уже почти рассвело, и у него имелась возможность разглядеть тех, кто так внезапно и унизительно поставил точку на его карьере. Вообще-то кое-что генералу Шмидту было уже известно о разведчиках из русских частей особого назначения. Манштейн, Гудериан, Гот, Гейдрих и фон Клюге с этим ужасом уже успели повстречаться, с весьма неприятными для себя последствиями. И вот теперь и сам он, генерал Шмидт, попал в руки к ужасному Мяснику. Трудно даже представить – в какое бешенство придет фюрер и прочие обитатели Рейхсканцелярии! Но ему теперь уже было все равно.
Картина, которая предстала на улице перед пленным командующим танковой армии, была удручающая.
Вытянувшийся вдоль железнодорожных путей поселок был уже полностью захвачен русскими, причем, похоже, захвачен внезапно. Кое-где на земле валялись тела немецких солдат и офицеров, одетые в серую полевую форму. Не вписывались в эту картину внезапного разгрома лишь выстроившиеся вдоль обочины абсолютно целые штабные машины.
«Вот так вот, – подумал генерал, – прямо как у Цезаря: “Пришел, увидел, победил”. А он – Рудольф Шмидт, не смог даже застрелиться, чтобы избежать ожидающего его позора».
Кроме того, командующего 2-й танковой армией – увы, теперь уже бывшего – поразил внешний вид русских солдат. Прежде всего, их было много – батальон – не батальон, но рота – точно. Одетые в камуфляжную форму, с разукрашенными черно-зелеными полосами лицами, они были похожи на выходцев из преисподней. От их внешнего вида генералу Шмидту стало не по себе. А что же тогда должны были чувствовать солдаты вермахта? Недаром среди них распространялись слухи о том, что Сталин каким-то образом договорился с самим Сатаной и получил от него помощь для войны против Рейха.
«Если у русских появились такие солдаты, – подумал генерал Шмидт, – то пора наших побед закончилась навсегда, и впереди нас ждет разгром. А эти болваны в Берлине, во главе с ефрейтором, до сих пор считают, что все наши неудачи временные, и что все еще можно переиграть. Но, как это ни прискорбно, следует признать, что войну Германия проиграла. Русские теперь не успокоятся, пока не дойдут до Берлина и вздернут на виселице всех нацистских бонз и их подручных из СС».
Генерал Шмидт смотрел, как русские, которые чувствовали себя хозяевами в захваченном поселке, деловито сгоняли на его центральную площадь захваченных в плен немецких солдат и офицеров. Генерал Шмидт в очередной раз пожалел о том, что он опрометчиво остановил свой штаб в этом маленьком поселке, а не попытался побыстрее оторваться от противника. Но что сделано – то сделано.
Бывший командующий 2-й танковой армией стал наблюдать за тем, как русские деловито сортировали пленных, отделяя «агнцев от козлищ». А именно – отправляя в одну кучу офицеров, в другую – солдат, в третью – людей, явно не принадлежавших к вермахту, с белыми повязками на рукавах. Это были русские, которых в частях вермахта называли Hilfswilliger («желающие помочь») или просто «хиви».
Генерал видел, как испуганные люди в потрепанной красноармейской форме или в гражданской одежде робко жмутся друг к другу. Похоже, что и для них все хорошее тоже уже позади. Во всяком случае, охраняющие их русские солдаты посматривают на хиви с презрением и ненавистью.
– Скажите, майор, – спросил генерал у сопровождавшего его командира русских разведчиков, – а что будет с пленными и этими? – Шмидт кивнул в сторону хиви.
– Каждый получит по заслугам, – ответил майор, – кто не причастен к военным преступлениям, отправятся в лагеря для военнопленных. А изменников и тех из ваших солдат и офицеров, которые причастны к военным преступлениям, – тех будут судить по нашим законам. Виновным – смерть.
– Герр майор, – растерянно сказал Шмидт, – я ничего не могу сказать про хиви – они, в конце концов, ваши люди, и вы вправе их судить. Но за что вы собираетесь судить моих солдат и офицеров? Ведь они просто выполняли приказы своих командиров. К тому же существует Женевская конвенция о военнопленных…
– Женевская конвенция, герр генерал? – Лицо русского майора исказила кривая ухмылка. – А насколько соответствуют параграфы Женевской конвенции вот этому, – и он достал из кармана своей формы лист бумаги.
– Герр генерал, вы не желали бы ознакомиться с приказом начальника ОКВ генерал-фельдмаршала Вильгельма Кейтеля «О применении военной подсудности в районе Барбаросса и об особых мерах войск». Впрочем, я думаю, он вам и так известен. Но я хочу кое-что из него процитировать.
Майор стал читать, и у генерала Шмидта мурашки побежали по коже. Он ознакомился в свое время с этим проклятым приказом.
– «Что касается преступлений, совершенных военнослужащими и вольнонаемными по отношению к местному населению, – ровным голосов, в котором Шмидт чувствовал плохо скрываемую ярость, – приказ предусматривает следующие действия:
1. За действия, совершенные личным составом вермахта и обслуживающим персоналом в отношении вражеских гражданских лиц, не будет обязательного преследования даже в тех случаях, когда эти действия являются военным преступлением или проступком.
2. При оценке подобных действий необходимо учитывать, что поражение в 1918 году, последовавший за ним период страданий германского народа, а также борьба против национал-социализма, потребовавшая бесчисленных кровавых жертв, являлись результатом большевистского влияния, чего ни один немец не забыл.
3. Судья решает, следует ли в таких случаях наложить дисциплинарное взыскание, или необходимо судебное разбирательство. Судья предписывает преследование деяний против местных жителей в военно-судебном порядке лишь тогда, когда речь идет о несоблюдении воинской дисциплины или возникновении угрозы безопасности войск. Это относится, например, к тяжким проступкам на почве сексуальной распущенности, преступных наклонностей, или к проступкам, способным привести к разложению войск. Не подлежат смягчению уголовные действия, в результате которых были бессмысленно уничтожены места расположения, а также запасы или другие военные трофеи в ущерб своим войскам».
– Сколько женщин и детей было расстреляно, повешено, сожжено заживо согласно этому приказу? – с ненавистью произнес русский майор. – Сколько советских военнопленных было убито и замучено, согласно приказу «о комиссарах» и «Распоряжения об обращении с советскими военнопленными»? И после этого вы требуете, чтобы с теми, кто убивал, грабил, насиловал, обращались согласно Женевским конвенциям?
Генерал Шмидт опустил голову и замолчал. Ему было нечего сказать в ответ. Действительно, наступило время расплаты за все содеянное. И спрос у победителей будет строгий…
Эрнест Миллер Хемингуэй, журналист и писатель
Над изумрудной зеленью полей между серебряным кинжалом реки и чащей векового соснового леса светило яркое солнце поздней русской весны. Высоко в синем небе пели жаворонки, а вокруг нас порхали разноцветные бабочки.
А по проселочной дороге, пролегавшей параллельно реке, шла колонна немецких военнопленных под конвоем нескольких разновозрастных мужчин в штатском, вооруженных винтовками. «Хозяева мира», победоносно прошагавшие через всю Европу, выглядели довольно уныло. И я не преминул сделать несколько снимков своей верной «лейкой». Американским читателям такое зрелище должно понравиться. Плохие парни всегда получают по заслугам.
– Партизаны, – пояснил мне мой переводчик Александр, кивнув в сторону конвоиров.
На обочине дороги стояла полевая кухня, от которой вкусно пахло едой. Рядом с ней расположились десятка два хорошо вооруженных солдат в необычной для русских пятнистой форме, из-под которой выглядывал клинышек полосатых тельняшек, и еще примерно с десяток партизан. Чуть в стороне, в тени деревьев, прикрытые маскировочными сетями, стояли две русские боевые гусеничные машины, вооруженные длинноствольными скорострельными пушками.
– Это американский журналист, товарищ Хемингуэй, – сказал Александр повару и показал ему свое удостоверение и мой пропуск. Как это ни странно, я понял все сказанное им, ведь я здесь в России уже не первый день.
Повар сразу заулыбался.
– Антифашист? – спросил он.
Не дожидаясь переводчика, я ответил:
– Spain. Испания…
– Но пасаран! – улыбнулся повар и добавил что-то еще, чего я не понял. Переводчик достал два котелка – свой и мой, выданный мне русскими. Повар положил еды и мне, и Александру. Мы подошли к сидевшим на поваленном дереве солдатам. Те сразу подвинулись, и мы с Александром присели рядом.
Их было двое – высокий, широкоплечий мужчина в пятнистой форме, с переброшенным через плечо русским штурмовым автоматом, и его маленькая копия – такой же белоголовый, с такими же, как у его спутника, серыми глазами и с таким же курносым носом. Лет ему, наверное, было не больше двенадцати. Мальчик был одет в длинную холщовую рубаху и штаны – казалось бы, вполне обыкновенный деревенский мальчуган, если бы не немного потускневшая медаль у него на груди.
Я представился:
– Эрнест Хэмингуэй, антифашист, американский писатель и военный журналист.
– Сержант Всеволод Асеев, – ответил старший. – А это мой младший брат Иван.
– Расскажите, пожалуйста, немного о себе? – попросил я у них через переводчика. – Моим американским читателям будет очень интересно узнать историю простого русского солдата.
– А что уж им рассказывать, – смущенно улыбнулся он. – Я-то сам из Богородицкого – вот из того самого поселка. – И он вытащил из кармана своей пятнистой куртки и передал мне тщательно завернутую в газетную бумагу фотографию.
На ней я узнал Всеволода и совсем ещё молодого Ивана. Кроме того, на фото ещё были две девочки, возрастом, наверное, чуть младше Всеволода, и мужчина и женщина постарше – скорее всего, его отец и мать. Они стояли на фоне красивого бревенчатого дома с резными оконными рамами. Мне уже рассказали, что здесь их называют «наличниками». Перед домом росла цветущая вишня.
– А где ваш дом? – спросил я.
– А вот он, – и Всеволод показал мне рукой на пригорочек, покрытый зарослями каких-то высоких растений с розовыми цветами, из-под которых виднелись несколько обуглившихся кусков дерева. Перед ними я увидел обгоревший пенек – наверное, это то, что осталось от той вишни.
– Пожар? – спросил я.
– Немцы сожгли, – хмуро ответил Всеволод.
– А где ваши отец, мать, сестры? – продолжал спрашивать я.
– Отец сразу после начала войны пошел в военкомат, – ответил он. – Через месяц пришла похоронка – мне мать успела написать, он погиб под Вязьмой. А осенью сюда пришли немцы. Напились, вломились в избу, изнасиловали и убили и мать, и сестер, а потом подожгли дом. Вот, Ване еле-еле удалось убежать, после чего он и прибился к партизанам.
– А медаль у тебя за что? – спросил я Ваню.
– Всем давали, и мне дали, – немного смущенно сказал тот.
– Врет он все, – сказал сидевший рядом седоусый партизан, внимательно прислушивавшийся к нашей беседе. – Разведчиком он у нас в отряде был. Он и узнал про готовившуюся облаву – мы еле-еле успели уйти. А потом он неплохо стрелять научился и лично застрелил четырех немцев – а может, и больше. Мстил за мать и за сестер – так он говорил.
– Дядя Леша, зачем вы про все это рассказываете, – снова смутился Ваня. – Вот мой брат – тот действительно герой.
– А где вы успели повоевать? – спросил я у Всеволода.
– До войны я служил на Черноморском флоте, – ответил он. – Начал войну на эсминце «Фрунзе». В сентябре 1941 года его потопили немецкие пикировщики у Тендровской косы. Всех уцелевших отправили в Севастополь, где я попал в морскую пехоту. Потом был десант в Евпатории, и после него я попал в ОСНАЗ. Вот и всё.
– А где было страшнее всего? – спросил я.
Всеволод на минуту задумался.
– Знаете, перед Евпаторией у меня вся жизнь перед глазами прошла. Как будто это был последний день моей жизни. Я даже вдруг вспомнил молитвы, которым нас в детстве родители учили, даром что комсомолец… Я помолился тогда: Господи, дай мне ещё хоть раз увидеть родное Богородицкое! И вот я здесь – спасибо ребятам с эскадры адмирала Ларионова, поддержали огнем так, что небу жарко стало, а немцы с румынами пробкой вылетели из Евпатории.
– А что вы мне можете рассказать про эту таинственную эскадру? – поинтересовался я.
– Без них я бы, наверное, лежал сейчас в какой-нибудь братской могиле в Евпатории. А про все остальное – лучше спросите кого-нибудь из них. Не положено нам рассказывать о таком…
– Понимаю, военная тайна, – сказал я и добавил: – И последний вопрос. Что вы хотите делать после войны?
– Я так далеко не заглядываю, – ответил Всеволод. – Сейчас для меня главное бить немцев и дожить до победы. Потом – что-нибудь придумаю. Но, наверное, буду и дальше служить. Есть такая профессия – Родину защищать.
– И я хочу служить! – закричал Ваня.
– Выучись сначала, защитничек, – усмехнулся Всеволод. – Вот за это я и воюю – чтобы Ванины дети и внуки прожили достойную и мирную жизнь, а потом и их родители жили долго и счастливо. Даст бог, может, и я доживу до этих дней. А если не доживу – тогда так тому и быть, лишь бы мы победили! А мы обязательно победим, я это точно вам скажу.
– А вы будете мстить немцам? – спросил я. – За свой дом, за свою семью, за своих товарищей.
– Их матерям, сестрам и детям не буду, – твердо сказал мне Всеволод. – А тем из немцев, кто пришел к нам с оружием – обязательно. Они все умрут. Этим, – он кивнул на бредущих мимо пленных, – еще повезло. С другими мы еще встретимся в бою, и тогда пусть они пеняют на себя. Ведь мы их сюда не звали.
Я поблагодарил братьев и задумался. Всеволод толкнул меня в бок.
– Вы ешьте, мистер, – сказал он, – а то ведь у вас все остынет!
Когда мы отправились дальше в путь, я, глядя на бескрайние русские поля, вспоминал многочисленные примеры героизма, с которыми мне довелось встретиться в Испании. Но я еще никогда не встречал никого, кто мог бы сравниться с этими двумя братьями…
К вечеру 19 мая оперативная обстановка в полосе действия Брянского фронта стала напоминать слоистый коктейль. После того как танковая бригада полковника Олейникова из состава мехкорпуса ОСНАЗ вышла в район города Новосиль, вскрыв немецкий фронт с обратной стороны в полосе действия 48-й армии, основные силы 2-й танковой армии вермахта оказались в полном окружении. Штаб правофлангового 35-го армейского корпуса был разгромлен советскими танкистами, а его командующий генерал артиллерии Рудольф Кемпфе застрелился, чтобы не попасть в советский плен. Закончив этот этап операции и пустив в прорыв уже готовые к маршу стрелковые части 48-й армии, полковник Олейников заправил технику и пополнил боекомплект из ожидающих прямо за линией фронта колонн снабжения. После короткой паузы – на все про все три часа – развернул свои танки обратно на запад к Орлу. Нужно было доделывать то, что еще не было сделано.
С севера, окруженные в треугольнике Знаменское – Болхов – Орел немецкие части поджимали танковая бригада полковника Деревянко и кавалерийский корпус генерала Жадова. Еще утром было освобождено Знаменское, а около полудня танкисты Деревянко с ходу ворвались в Болхов, после чего потерявший устойчивость 53-армейский корпус, неся большие потери под непрерывными ударами советской авиации, начал спешно отступать по направлению к Орлу. Особенно свирепствовали кавалеристы Жадова, быстрые, подвижные, как ртуть, при подготовке к операции они были посажены одвуконь и вооружены трофейными едиными пулеметами и реактивными гранатометами с большим запасом фугасных и зажигательных гранат. Если они не справлялись, то на выручку им тут же приходили с десантом на броне танки полковника Деревянко. А кавалеристы тем временем обходили немецкие позиции, искали щель между редкими заслонами и просачивались дальше, не давая противнику возможности закрепиться ни на одном рубеже.
После освобождения Болхова в преследование включились и движущиеся во втором эшелоне стрелковые части 61-й армии, загнувшие правый фланг в южном направлении. Не такая подвижная, как кавалерийские и мехчасти, советская пехота была более многочисленной. Частым гребнем она вычищала всё, что пропустили кавалеристы и танкисты.
С наступлением темноты фронт рухнул до самого Мценска. Двинувшийся с места постоянной дислокации штаб корпуса потерял проводную связь с войсками, советские роты РЭБ снова включили свои «мяукалки», и поначалу планомерное отступление превратилось в почти неуправляемое бегство. Дороги, ведущие от Знаменского и Болхова к Орлу, оказались забиты серой массой немецкой пехоты, над которыми днем свирепствовали «илы». А с наступлением темноты в воздухе появлялись прославленные одноименным фильмом «небесные тихоходы» У-2, вываливающие на головы отступающих немцев мелкие осколочные бомбы и поливающие их из выливных приборов новым страшным русским изобретением – напалмом. Все ночное небо было затянуто багровым заревом.
В самом же Орле вот уже более суток оборонялась механизированная бригада полковника Рагуленко, сдерживающая бешеные атаки пытающихся вырваться из окружения разрозненных немецких частей, наскоро сведенных в так называемую кампфгруппу генерала Клесснера. Другого пути для отступления у немецкой группировки просто не было. Орел стал для них пробкой, которая наглухо закупорила выход из «котла». Ничего подобного Демянску, Сталинграду прошлой реальности, и Ржеву в этой тут нет и не предвидится.
Немецкие части были окружены в чистом поле. Большая часть армейских, корпусных и большая часть дивизионных складов была уничтожена советской авиацией. Те, что уцелели, попали в руки наступающей Красной армии. Основная часть запасов 2-й танковой армии находилась в районе железнодорожных узлов Брянска и Орла, и ни вывезти их, ни раздать в войска немецкое командование не успело. Помешала общая скоротечность проводимой Красной армией операции. Приказ на подготовку эвакуации явно запоздал, и приступить к ней немецкие интенданты просто не успели.
На окраине Орла еще гремели бои, а сводки Совинформбюро уже пестрели названиями освобожденных населенных пунктов списками разгромленных немецких частей и перечислением захваченных трофеев. На восток уже тянулись колонны немецких пленных. Этим еще повезло. Те же, кому не повезло, валялись на обочинах дорог. Особенно страшно выглядели места, где отступающая немецкая пехота попала под огненный дождь из напалма. Там до сих пор воняло гарью, сожженной человеческой плотью и резким запахом «адского коктейля».
Немногочисленных уцелевших счастливчиков на железнодорожных станциях в тылу советских войск уже ждали эшелоны, которые отвезут их на крайний юг Советского Союза, в лежащее на границе Кызылкумов местечко Заравшан. В его окрестностях совсем недавно обнаружили большие золоторудные и урановые месторождения. Сражающейся стране было крайне необходимо золото для оплаты не входящих в ленд-лиз поставок из США и уран для сверхсекретного атомного проекта. Как говорится – не хлебом единым.
Конечно, золото – это по большей части только операция прикрытия, снимающая все недоуменные вопросы у заклятых друзей. Но и оно тоже было не лишним для воюющей Страны Советов. Бывшим немецким солдатам в самое ближайшее время предстоит узнать, что такое пятьдесят градусов по Цельсию в тени, и увидеть, как под лучами палящего летнего солнца асфальт начинает мяться и течь, будто пластилин.
А ночью из-за почти полного отсутствия влаги в воздухе температура в пустыне даже летом резко падает, и под утро на людей набрасывается пронизывающий до костей холод. Ну и пусть – их сюда никто не звал. Желающие получить себе поместья с рабами должны знать, что идущий за шерстью сам может оказаться стриженным под ноль.
Навстречу бредущим по обочинам унылым колоннам немецких пленных бодро шагали походные колонны советских стрелковых дивизий, стремясь как можно быстрее выдвинуться в назначенные им районы и закрепиться на новой линии фронта.
Пыль от тысяч сапог, скрип обозных повозок и ржание тянущих их лошадей… Батальоны шли на запад, и только на запад, отбирая у оккупантов потерянные полгода назад свои пяди и крохи. Если бы в воздухе еще господствовала немецкая авиация, то такой дневной марш в прифронтовой зоне показался бы просто безумием. Но авиакорпус генерала Савицкого, пополненный вчера еще одним полком истребителей Ла-5, надежно закрыл для немцев небо над Брянским фронтом.
Генерал Горбатов вчера перевел штаб Брянского фронта туда, где ему и было положено быть, исходя из его названия. То есть в Брянск. За последние трое суток генерал спал всего несколько часов, доведя себя до крайней степени нервного истощения. Но иначе он и не мог – механизированный корпус Бережного сделал главную работу – разгромил основные силы 2-й танковой армии. И теперь войскам вверенного Горбатову Брянского фронта оставалось добить поверженного противника и окончательно очистить Орловщину от врага.
Вот что писал об этом человеке маршал Советского Союза Константин Рокоссовский: «Александр Васильевич Горбатов – человек интересный. Смелый, вдумчивый военачальник, страстный последователь Суворова, он выше всего в боевых действиях ставил внезапность, стремительность, броски на большие расстояния с выходом во фланг и тыл противнику. Горбатов и в быту вел себя по-суворовски – отказывался от всяких удобств, питался из солдатского котла». Каждый человек бывает незаменим, будучи употреблен на своем месте. У генерала Горбатова всё было еще впереди.
Заканчивался триста тридцать второй день войны, близилась к своему завершению и Орловско-Брянская наступательная операция.
Присутствуют:
президент США Франклин Делано Рузвельт;
вице-президент Генри Уоллес;
госсекретарь Корделл Халл;
помощник президента Гарри Гопкинс;
начальник штаба президента адмирал Уильям Дэниэл Леги;
директор Управления координатора информации полковник Уильям Донован.
Все уже были в сборе. Последним молчаливый слуга-филиппинец вкатил в Овальный кабинет кресло– каталку с президентом Рузвельтом.
– Можешь быть свободен, Джон, – негромко сказал президент, когда кресло оказалось во главе стола.
Кивнув, слуга повернулся и покинул помещение, бесшумно прикрыв за собой массивные двойные дубовые двери, полностью отрезав Овальный кабинет от внешнего мира.
– Джентльмены, – сказал Рузвельт, обращаясь к своим соратникам, – я пригласил вас сюда для того, чтобы обсудить некоторые важнейшие вопросы ведения войны. Вы, естественно, знаете о поражении, которое недавно потерпел наш флот во время битвы в Коралловом море. Адмирал Леги, что вы намерены сказать по этому поводу?
– Мистер президент, – ответил адмирал Уильям Дэниэл Леги, – это поражение можно назвать катастрофой. Наш флот, которым командовал адмирал Флетчер, понес огромные потери. К настоящему моменту японцы смогли установить контроль над базой Порт-Морсби на Новой Гвинее, Соломоновыми островами, островами Фиджи и Новой Каледонией. Связь с Австралией почти отрезана. В ходе сражения нами потеряны оба авианосца со всеми их самолетами, четыре крейсера, семь эсминцев и два танкера. Адмирал Флетчер погиб. Один крейсер и два эсминца сумели вырваться из этого ада и отойти в сторону Перл-Харбора. Потери противника предположительно тоже значительные, особенно в самолетах и летчиках. На этом всё, мистер президент.
Рузвельт вопросительно посмотрел на полковника Донована.
– Случившееся отвратительно, мерзко и гадко, – сказал он. – Полковник, скажите, вам удалось разобраться в том – как японцы сумели переиграть нас?
– Только приблизительно, мистер президент, – ответил Уильям Донован. – Нам известно только то, что в самый канун операции на базу в Рабаул прибыл лично командующий японским флотом адмирал Ямомото, отстранил от командования вице-адмирала Иноуэ и взял управление операцией на себя. Все приказы тем или иным соединениям отправлялись гидросамолетами в письменном виде. Из этого можно сделать вывод, что японцам стало известно о том, что мы раскрыли их военно-морской код. На этом всё, более подробно нам ничего узнать не удалось.
– Это понятно, – сказал Рузвельт, – только совершенно непонятно – откуда японцы узнали про все это. Постарайтесь выяснить, каким путем в руки японцев попала совершенно секретная информация об этой операции, которая стоила нам так дорого.
– Мы уже работаем над этим, мистер президент, – кивнул полковник Донован, – но пока никаких результатов.
– Быть может, – сказал адмирал Леги, – попросить русских, чтобы они открыли второй фронт против Квантунской армии в Маньчжурии?
– Это исключено, – заявил Гарри Гопкинс. – Сталин уже не раз давал нам понять, что в первую очередь его интересует война против Гитлера, а уж потом настанет черед Японии. Никаких операций на Дальнем Востоке до полного разгрома Германии русские проводить не будут.
– Дядюшка Джо считает, что своя рубашка ближе к телу, – сказал Рузвельт, – сейчас гунны стоят на пороге его столицы, и, несмотря на одержанные русской армией победы, положение Советов остается тяжелым. Кстати, господа, как у нас дела в Европе?
– Если русские доказали, что они готовы драться до конца, – сказал госсекретарь Корделл Халл, – то с Британией не все так очевидно. Большие сомнения вызывает правительство Клемента Эттли, проводящее вялую и невнятную политику. Если Черчилль был сделан из железа, то этот парень слеплен из куда более мягкого материала. Внезапный захват немцами Фарерских островов и большие потери надломили наших кузенов, и в настоящий момент в Британии растут пацифистские и пораженческие настроения.
– Подтверждаю эту информацию, – кивнул полковник Донован, – наша агентура доносит о готовящемся в Британии прогерманском перевороте. Все еще пока очень неопределенно, но, как говорится, дыма без огня не бывает.
– Да, – сказал Рузвельт, – старина Уинни был кремень-человек. Такая нелепая смерть. Если кузены выйдут из войны, то наше положение еще больше осложнится. Так что, мистер Донован, постарайтесь поскорее выяснить, что же там у них творится.
Франклин Делано Рузвельт обвел присутствующих внимательным взглядом.
– Джентльмены, – сказал он, – в связи со всем вышесказанным пришло время поподробнее поговорить о России и о дядюшке Джо…
– Как вы правильно заметили, мистер президент, – сказал полковник Донован, – дядюшка Джо явно ведет свою игру. Этот хитрый азиат чудовищно скрытен и не ставит нас в известность о своих планах. Набрав силу в случае разгрома Германии, он может представлять для нас огромную опасность.
– Погодите, Генри, – Рузвельт жестом руки остановил своего вице-президента, собиравшегося возразить Доновану, – мы знаем ваши убеждения, но сейчас наши действия должны быть продиктованы сугубо прагматическими соображениями. Мы совсем не в том положении, чтобы позволить себе совершать поспешные и необдуманные поступки. Это касается и людей, имеющих прямо противоположную точку зрения на большевистскую проблему. После смерти бедного Уинни наш союз с Британией действительно пошатнулся. Да и вы сами знаете, полковник Донован, что не исключено, что в ближайшем будущем Советы станут нашим главным и единственным союзником против Гитлера и Японии, как бы мы к ним при этом не относились. Вам это понятно?
Присутствующие дружно кивнули.
– Дядюшка Джо сегодня именинник, – сказал адмирал Леги, – наш военный атташе в Москве, майор Итон, сообщил, что русские только что завершили скоротечную локальную наступательную операцию на центральном участке фронта. Разгромлена и окружена 2-я танковая армия гуннов, ее командующий в плену, русские кавалеристы ловят немецких солдат арканами, как всадники Аттилы. Сообщение об этом пришло буквально пару часов назад. В честь этой победы русские устроили в своей столице грандиозный салют.
– И что, – спросил Рузвельт, – дядюшка Джо действительно разгромил танковую армию гуннов своей кавалерией?
– Нет, мистер президент, – ответил начальник президентского штаба адмирал Леги, – по официальным сводкам, в этом деле участвовали механизированные части ОСНАЗ под командованием уже известного вам генерала Бережного. Это они за трое суток вдребезги разнесли боевые порядки гуннов, а кавалерия использовалась на завершающем этапе только для того, что было возможно наловить как возможно больше пленных, которых они наверняка уже отправили в свои ужасные лагеря в Сибири.
– Русские еще раз разгромили гуннов, – сказал Рузвельт, – это просто замечательно! Полковник Донован, что у вас есть по генералу Бережному?
– Фактически ничего, мистер президент, – ответил начальник Управления координатора информации, – в первый раз он объявился в Крыму, в самом начале этого года. Эта операция русских стоила гуннам разгрома 11-й армии и потери всех позиций на этом стратегически важном полуострове. Потом было наступление на южном участке фронта, окончившееся для немцев полным коллапсом, снятие блокады с Ленинграда и взятие Риги. В конце марта мы потеряли этого генерала из виду, и вот теперь он снова объявился на фронте в ореоле победителя. Должен сказать, что ни один из наших людей даже не смог приблизиться к этому человеку. Сталин бережет его тайну так же, как мы золото Форт-Нокса.
– Продолжайте работать в этом направлении, полковник, – сказал Рузвельт, – у меня появилось предчувствие, что такой успешный генерал вполне возможно со временем станет немаловажным фактором в большой политике.
Президент внимательно посмотрел на своего личного представителя.
– Гарри, – сказал он, – вы, кажется, хотите что-то сказать?
– Помимо стратегического сырья и военного снаряжения, – ответил Гопкинс, – поставляемого по ленд-лизу, Сталин просит нас продать за золото большое количество промышленного оборудования, часть которого находится в стоп-листе. Это высокоточные станки, химические и нефтяные установки, оборудование для заводов по производству дизельных двигателей и многое другое на сумму сотен миллионов долларов. Помимо того, сверх ленд-лизовских поставок русские заказали за наличные большое количество радиовзрывателей для пятидюймовых зенитных снарядов. При этом они отказываются от наших танков и просят заменить их бронетранспортерами М2 и М3, а также быстроходными гусеничными тягачами М5 и тяжелыми армейскими грузовиками…
– Очень интересно, – задумчиво сказал Рузвельт, – боюсь, что аппетит у дядюшки Джо растет не по дням, а по часам. Впрочем, как я уже говорил, если обстановка еще больше осложнится для нас, то мы будем вынуждены дать ему все, что он ни попросит, и еще поблагодарить за то, что взял. Даже если это будет означать для нас послевоенный раздел мира на две части, ибо альтернативой тому будет немыслимая для нас победа держав Оси в этой войне. Что же касается оборудования из стоп-листа – пока потяните время, поторгуйтесь. Вы сами понимаете, что у дядюшки Джо в последнее время тоже появилось немало секретов. Попросите у них чертежи их новых танков, раз уж они отказываются от наших – посмотрим, что вам ответят. Вам все понятно, Гарри?
– Да, мистер президент, – ответил Гопкинс.
– Ну, вот и отлично, джентльмены, – сказал Рузвельт, подводя итог совещания, – у меня есть предчувствие, что судьба войны и послевоенного мира решится этим летом.
Немного помолчав, Франклин Делано Рузвельт посмотрел на вице-президента Уоллеса.
– А вы, Генри, – сказал он, – будьте готовы в любой момент вылететь в Москву. Если дела пойдут наихудшим для нас образом, то вы будете разговаривать с дядюшкой Джо от моего имени, так сказать, как социалист с социалистом. На этом всё, джентльмены, всего вам доброго.
Присутствуют:
рейхсканцлер Адольф Гитлер;
рейхсфюрер Генрих Гиммлер;
глава ОКВ генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель;
начальник оперативного управления ОКВ генерал-полковник Альфред Йодль;
рейхсмаршал авиации Герман Геринг.
Гитлер быстро вошел в комнату для совещаний. Он был зол, как сто чертей. Увидев выражение его лица, стенографистки в ужасе зажмурились. Фюрер германской нации с ходу швырнул на стол стопку газет.
– Вы все здесь предатели, – дрожащим от ярости голосом прошипел он, – повторяю, вы свиное дерьмо, а не мои камрады по беспощадной борьбе германской нации с русским жидобольшевизмом и американской плутократией. Генрих, а ты, как ты смог это допустить?! Почему я должен узнавать об очередных поражениях нашей армии не от тебя, а из каких-то паршивых шведских газет? Ты молчишь, Генрих?
– Но, мой фюрер, – попробовал возразить Гиммлер, – по распоряжению ОКВ все резервы группы армий «Центр» были переданы на юг, фон Боку, для подготовки летнего генерального наступления. Одиннадцатая танковая дивизия, единственная оставшаяся в моем распоряжении, после длительного согласования была развернута мною для нанесения контрудара на Брянск. Но даже наши доблестные танкисты не смогли достичь успеха, увязнув в мощной противотанковой обороне большевиков. Наступление русских было внезапным, тщательно подготовленным, с применением большого количества танков и авиации. А непроходимые русские леса затрудняли воздушную разведку. Кроме того, всех сбила с толку их не имевшая первоначально никакого успеха отвлекающая операция под Мценском…
– Замолчи, Генрих! Я не желаю слышать твой жалкий лепет! Ты не оправдал возложенных на тебя Германией надежд! – с пафосом выкрикнул Гитлер и повернулся в сторону испуганно притихших Кейтеля и Йодля.
– Кейтель, напомните – кто меня убеждал в том, – заорал он, – что у большевиков после их зимнего наступления не осталось абсолютно никаких резервов? Как вы могли допустить, чтобы эти унтерменши смогли так легко разгромить нашу 2-ю танковую армию?
– Йодль! А где ваше хваленое оперативное искусство? Где победы над несметными ордами врагов, которые еще совсем недавно одерживали наши храбрые германские солдаты? Как могло получиться так, что враг прорывает наш фронт, окружает и уничтожает наши войска, а вы – генералы – ничего с этим не можете сделать, и даже более того, пытаетесь скрыть произошедшую катастрофу от своего фюрера? Где этот подлец Рудольф Шмидт? Так же сдался в плен большевикам, как и его друг и учитель Гудериан?
Вы знаете – что он наговорил русским, оказавшись в плену? Я знаю, что этот подонок и раньше был ненадежен. Он допускал возмутительные высказывания в адрес нашей партии и меня. Почему этот человек занимал столь высокий пост, а не был отправлен в отставку и не угодил под суд. Только не врите мне, Кейтель, – я уже все знаю!
– Но, мой фюрер… – растерянно пробормотал Кейтель.
– Молчите, Кейтель, – взвизгнул Гитлер, – и вы, Йодль, тоже! Измена! Кругом измена! Быть может, вы сами и не являетесь предателями, но их полно среди ваших генералов. Иначе как объяснить, что они не могут победить каких-то недочеловеков, которых вы, Кейтель, обещали полностью разгромить за шесть недель!
Где эти шесть недель, я вас спрашиваю?! Война длится уже почти год, а победы как не было, так и нет! Более того, русские наносят нам один сокрушительный удар за другим, а вы ничего не можете с этим поделать. Дошло уже до того, что вас бьют даже не зимой, когда на стороне нашего врага морозы, метели и снега, а летом, когда условия для действий германских войск просто идеальны. Зачем вы тогда мне нужны? Не лучше ли будет сорвать с вас погоны и отправить на Восточный фронт рядовыми в штрафные подразделения? Я знаю, что Сталин отстранил, разжаловал и расстрелял несколько самых тупых своих генералов. Так почему же вы думаете, что я, фюрер германской нации, должен действовать по-иному? Ваша жизнь сейчас не стоит и ломаного пфеннига!
Геринг чуть заметно вздрогнул и покрепче сжал в своей широкой как блин ладони рейхсмаршальский жезл. Понятно было – кто так настроил фюрера и подсунул ему эти проклятые газеты. Конечно же – это Мартин Борман, интриган, хитрый, как лиса, и ядовитый, как змея. К тому же он не несет никакой ответственности за обстановку на фронтах, и поэтому может по полной программе оттоптаться на Гиммлере, высшем генералитете и заодно на нем, Германе Геринге. Интриги в руководстве НДСАП и Третьего рейха – это святое. В свое время так сгинули Рем и Штрассер. А теперь он пытается подсидеть его, Геринга, и Гиммлера.
Заметив его движение, Гитлер оставил в покое изрядно напуганных генералов и повернулся в сторону Геринга.
– А где были ваши прославленные асы, Геринг? – выкрикнул он, впрочем, уже частично выпустив пар. – Почему они не смели прорвавшиеся большевистские орды одним могучим бомбовым ударом?
– Мой фюрер, – выпятив грудь, увешанную орденами, ответил Геринг, – в районе Брянска большевики скрытно сосредоточили крупное авиационное соединение, укомплектованное большим количеством новейших истребителей с мощным пушечным вооружением. Наши асы отважно дрались, но не смогли преломить ситуацию в свою пользу. В критические моменты в воздухе появлялись самолеты-убийцы и переламывали ход сражения в пользу русских.
В результате ожесточенных боев действующее в полосе группы армий «Центр» воздушное командование «Восток» понесло значительные потери в самолетах и опытных экипажах, после чего некоторые бомбардировочные группы оказались полностью уничтоженными…
– Плохо, Геринг, очень плохо, – сказал Гитлер и вытер рукой взмокший лоб, – но они хотя бы не бежали и не сдавались в плен, а дрались, как это и подобает воинам-арийцам.
За вспышкой гнева и истерикой у фюрера последовал отходняк. При этом Геринг благоразумно умолчал о бомбах, сброшенных в панике пилотами люфтваффе на свои войска. Ну, честное слово, с кем не бывает.
Гитлер же тем временем, выпив крупными глотками стакан минеральной воды, поданный ему испуганной секретаршей, обвел взглядом присутствующих и махнул рукой.
– Господа генералы, – уже спокойным голосом произнес он, – я хочу знать – что же все-таки произошло?
– Мой фюрер, – ответил пришедший в себя Кейтель, поняв, что гроза миновала, – основная наша проблема заключалась в том, что Абвер не смог заблаговременно вскрыть подготовку противника к наступлению на Брянск. К тому же наше внимание было отвлечено ожесточенным натиском на нашу укрепленную линию на Орловском направлении, в результате чего туда и были направлены все наши резервы. Кроме того, наша разведка не смогла предупредить нас о появлении на фронте нового русского танка, вооруженного длинноствольной 8,5-сантиметровой пушкой. Наши танкисты предполагают, что это танковая версия русского зенитного орудия 52К.
«Опять этот Канарис! – подумал про себя Гитлер. – Ну, ничего – пусть только он закончит с Британией, и уж тогда я спрошу с него за всё. А пока… пока ему вредно волноваться – еще напортачит с англичанами».
– Ладно, Кейтель, – устало махнул рукой Гитлер, – как вы теперь намерены восстанавливать положение?
– Мой фюрер, – сказал Кейтель, – если мы сейчас предпримем попытки восстановить положение в районе Брянска и Орла, то это потребует привлечения сил и средств, уже выделенных для осуществления плана «Блау», что приведет к распылению сил и поставит под угрозу сроки и выполнение задач всей летней кампании этого года. Не стоит забывать, что мы и так уже понесли значительные потери, на восполнение которых потребуется отвлечь значительную часть наших резервов, которые и без того немногочисленны. Те части 2-й танковой армии, которым удалось вырваться из окружения, понесли большие потери в людях, а также утратили всю технику и тяжелое вооружение…
– Что вы имеете в виду, Кейтель? – недовольно спросил Гитлер. – Я вас не понимаю.
– Мой фюрер, – сказал Кейтель, – дело в том, что за год войны с большевиками наши невосполнимые потери в людях составили более полутора миллионов солдат и офицеров, в то время как в строй мы смогли поставить не более полумиллиона. Разгром 2-й танковой армии лишь усугубил это положение, увеличив наши потери.
Большевики за то же время потеряли три миллиона солдат. Но за счет мобилизации их армия выросла на семь миллионов. Для восполнения потерь нам срочно нужно где-то взять один-два миллиона солдат, которых у нас нет. И это не считая уже привлеченных к боевым действиям на Восточном фронте румын, итальянцев, словаков, финнов и венгров.
– И что вы мне предлагаете? – все более и более раздражаясь, спросил Гитлер. – Поставить в строй немецких женщин?
– Мой фюрер, – сказал Кейтель, зажмурившись, словно перед броском в холодную воду, – я предлагаю привлечь к борьбе на Восточном фронте французов, бельгийцев, голландцев и прочих датчан. Не добровольцев, как сейчас, а тех пленных, которые уже сидят в наших лагерях.
– Этих трусов? – брезгливо сказал Гитлер. – Ведь даже сотня французов не стоит одного немецкого солдата.
– Но, мой фюрер, – сказал Кейтель, – зато, в отличие от немецких солдат, нам будет их не жалко, и мы сможем посылать этих трусов на самые опасные участки фронта, на верную смерть, сберегая арийскую кровь.
– А ты что скажешь об этом, Генрих? – спросил Гитлер, повернувшись к Гиммлеру.
– Мы можем пообещать этим лягушатникам, что выжившие и проявившие героизм в бою будут признаны полноценными арийцами, сохранившими в себе кровь франков, – ответил тот, – и позаботиться о том, чтобы таковых оказалось как можно меньше. В конце концов, слово, данное им, – ничего не стоит.
– Не знаю, Генрих, не знаю, – с сомнением покачал головой Гитлер, – мне кажется, что этих трусов уже не переделать. Впрочем, займись ты этим сам. Думаю, что у тебя это получится лучше, чем у любого другого. Замену на должность командующего группой армий «Центр» мы тебе найдем. Браухич, Лист или фон Лееб – над этим надо еще подумать. Чем больше лягушатников ты сможешь загнать на Восточный фронт, тем лучше. Пусть они льют кровь вместо немецких солдат.
Немного помолчав, Гитлер закатил глаза вверх и патетически изрек:
– И помните, господа генералы, главное в летней кампании этого года – это наступление на Кавказ. Без нефти нам войну не выиграть. Сегодня я снова послушаюсь вас, Кейтель. Но молитесь, чтобы мы не вернулись к такому разговору еще раз.
Всё, разговор окончен. Ты, Генрих, задержись, а остальные пока могут быть свободны.
Часть 4
Закат Альбиона
Майор Второго Блумфонтейнского полка Южно-Африканского союза Пит Гроббелаар
Невысокий светловолосый человек в форме майора армии Южно-Африканского союза стоял на палубе военного транспорта и смотрел на приближающийся порт – города за ним не было видно из-за смога. Несмотря на позднюю весну, было пасмурно и моросил мелкий дождик. Да, подумал он, а у нас в Блумфонтейне сейчас тепло, солнечно и сухо, хоть вторая половина мая – уже поздняя осень… Впрочем, так им, англичанам, и надо.
Англичан Пит Гроббелаар ненавидел с самого детства, точнее, с тех пор, как он узнал всю правду о том, как он появился на свет. В детстве он любил бывать в компании пожилого готтентота, Йонкера Витбоя, который работал на его отца, Геерта Гроббелаара. Именно Йонни научил его бесшумно передвигаться по вельду, охотиться на диких животных и находить воду и пропитание в самый разгар сухого сезона. Именно от него он выучил язык готтентотов, а также язык местных зулусов.
И вот однажды Пит спросил у старого готтентота:
– Йонни, а почему я не похож ни на своего отца, ни на мать?
Йонни вздохнул и сказал ему:
– Пит, а ты точно хочешь это знать? В Писании сказано: «от многих знаний – многие печали»?
– Да, Йонни, – сказал Пит. – Расскажи мне обо всем, пожалуйста!
– Ну ладно, расскажу. Ведь все равно ты это рано или поздно узнаешь. Мефрау Астрид привезла тебя из лагеря, где они содержались во время войны. А минеер Геерт усыновил тебя и Констанцию, как только пришел с той войны. А обо всем остальном лучше уж спроси у них.
В тот же вечер он задал этот вопрос своему отцу, Геерту.
– Пит, – сказал ему отец после длительного молчания, – ты должен знать, что ты для меня точно такой же мой сын, как и Геерт младший, и Леонард, и Ян.
– Да, знаю, папа, – ответил Пит.
– Ну тогда слушай, – сказал отец. – Всё равно я хотел тебе всё рассказать, только позднее.
– Йонкер мне сказал то же самое, – кивнул Пит.
– Так вот от кого ты это узнал… – вздохнул Геерт. – Ладно, Пит, слушай. Дело было так…
Потом ему ту же историю рассказала и его мать, Астрид – как и сказал его отец, он не перестал быть их сыном, хотя, как оказалось, кровного родства между ними не было. Он спрашивал и у других, кто выжил в аду Спрингфонтейнского концлагеря. И потом ему приснился сон, который повторялся почти каждую ночь. Вероятно, он был похож на то, что было на самом деле…
…Рождество 1900 года. Прекрасный летний день, столь отличающийся от того, который он видел сейчас в Ливерпуле. Золотые поля и холмы, и черные силуэты далеких гор на горизонте, а сверху синее-синее небо…
Но где-то высоко в бесконечной дали видны силуэты стервятников, а по земле бредут десятки и сотни женщин, детей и стариков. Хотя рядом течет ручей, английские офицеры никому не дают напиться, и, сидя на лошадях, требуют: «Вперед, бурские свиньи!» А если кто-нибудь споткнется или чуть отстанет, то один из сопровождающих колонну негров начинает охаживать кнутом и споткнувшегося, и его соседей. Большего, впрочем, они себе не позволяют – все-таки англичане рядом.
И вдруг неподалеку от дороги появляется рощица. Один из негров толкает другого в бок – мол, англичане далеко. Тот хватает молодую светловолосую женщину с огромным животом и утягивает ее в рощу, а когда она открывает рот, чтобы закричать, засовывает туда рукоятку своего кнута, после чего задирает ей юбку. Через минут десять ее впихивают обратно в колонну, и она бредет дальше.
Наконец их приводят в голое поле, огороженное колючей проволокой, и один из англичан орет:
– Располагайтесь здесь, как у себя как дома, бурские свиньи. Жратву вам привезут попозже. Или, если хотите, жрите траву, – и заливается хохотом. Ему вторят другие англичане и негры. Потом ворота захлопываются.
Через поле протекает ручеек, и беременную женщину пропускают к нему одной из первых, вместе с маленькими детьми и другими беременными. Она жадно пьет, потом ополаскивает себя под юбкой и ложится на траву в изнеможении. Через полчаса она вдруг начинает громко стонать, и другие женщины относят ее поодаль, за чахлые кустики. Еще через час женщина умирает, успев лишь сказать, показывая на только что родившегося мальчика: «Пит… Его зовут Пит».
Буры руками и палками – лопат у них нет – копают в одном из концов лагеря могилу, куда и опускают тело неизвестной женщины. В будущем англичане увеличат территорию лагеря во много раз, а на кладбище, где первой была похоронена мать Пита, будут покоиться тысячи новых жертв английских «цивилизаторов».
Самого же Пита взяла к себе Сильвия Бота, у которой была трехмесячная девочка, и у которой – о чудо! – долго не пропадало молоко, несмотря на весьма скудную и скверную еду. Может, и потому, что другие буры отдавали детям и кормящим матерям последнее.
Когда Питу было полтора года, Сильвия внезапно заболела и умерла, и Пита и его молочную сестру Констанцию взяла недавно прибывшая в лагерь Астрид Гроббелаар, у которой было трое своих детей. Каким-то образом выжили все шестеро, хотя, когда в 1903-м их выпустили из лагеря, они больше были похожи на живые скелеты. И Геерт Гроббелаар, муж Астрид, вернувшись с войны, объявил, что усыновляет Пита и Констанцию.
Так Пит стал Питом Гроббелааром – никто не знал его настоящей фамилии, равно как и того, откуда родом была его мать. Англичан Пит после этого разговора возненавидел на всю жизнь.
Ферма семейства Гроббелаар, равно как и другие фермы буров, была сожжена, скотину забрали себе местные негры. Только один Йонни, получив от англичан часть животных, отдал их потом Гроббелаарам. Детство запомнилась Питу бедностъю и постоянным трудом. Но потихоньку дела наладились, и Геерт послал всех детей в школу – не только своих родных детей, но и Пита с Констанцией. И когда однажды Пит вернулся из школы и рассказал отцу про то, что в школе говорили, что во всем виноваты евреи, тот ему сказал:
– Пит, одно дело – евреи-банкиры и евреи-финансисты. Но твоя мать и твои братья и сестры выжили благодаря вот этому человеку, – и он показал фотографию, висевшую на стене, о которой Пит всегда думал, что это – кто-нибудь из родственников.
Абрам Крик родился в Одессе, но его отец Соломон покинул город, когда Абраму было всего два года. После полугода пребывания в Святой земле Соломон решил, что не хочет жить среди своих соплеменников, и купил на последние деньги для себя и своей семьи билет в Кейптаун. Там Соломон и его жена Циля работали по шестнадцать и более часов в сутки, но все дети получили хорошее образование, а Абрам поступил в местный университет и закончил его с дипломом врача. И он решил уехать в Блумфонтейн, в Оранжевую республику, где врачей было очень мало. Абрам был известен тем, что лечил всех – есть у них деньги или нет. Тем не менее зарабатывал он хорошо и вскоре купил недалеко от города большой старый дом, который начал перестраивать под больницу.
13 марта 1900 года англичане захватили город и начали сгонять в лагеря оставшееся в городе население – женщин, детей и стариков. Абрама Крика никто не трогал – он был английским подданным, из Кейптауна, и даже не был буром. Он начал тайно прятать у себя в загородном имении всех, за кем охотились англичане. Его слуги-негры вычистили сараи и конюшню, и места хватило более чем на сто человек.
Абрам тратил все свои деньги на то, чтобы хоть как-нибудь накормить своих гостей – иначе он их не называл. А так как он лечил и английских офицеров, то отношение к нему было неплохое, и ему даже позволили скупать по дешевке скот тех, кого угоняли в концлагеря. Поэтому у его гостей было в рационе и мясо, и молоко… Семья Гроббелааров вспоминала о тех годах с благодарностью и теплым чувством, хотя и жили они в набитой битком конюшне.
Но в 1902 году англичане вывесили объявления о том, что выдадут награду в размере четверти имущества арестованных за информацию о тех, кто укрывает буров. Кто-то, польстившись на это, выдал Абрама. Когда Астрид и прочих «гостей» уводили в концлагерь, на одном из деревьев рядом со своим домом висел Абрам – комендант города и другие офицеры, которых он лечил, его не пожалели.
– Так что, мой мальчик, – сказал Геерт, – знай, что в каждом народе есть и хорошие люди, и плохие.
– Даже среди англичан? – спросил Пит.
– Не знаю, не встречал таких, – сказал грустно Геерт. – Но, наверное, есть хорошие люди и среди них.
После школы Пит, как лучший ученик школы, поступил в Блумфонтейнский университет на полную стипендию и выучился на горного инженера. Профессия оказалась хорошо оплачиваемой – все его сводные братья смогли на его заработки поступить в университет и закончить его, кроме самого старшего, Геерта-младшего, который предпочел остаться фермером. За сестру Луизу он дал богатое приданое, а на своей молочной сестре, Констанции, женился сам. А родителям и старшему брату он построил по новому дому, накупил им земель и скота. Казалось бы, жизнь наладилась.
Но он не мог простить англичанам того, что они сделали с его народом и с его настоящими родителями. И вот однажды он спросил у Йонни – тот на старости лет ослеп и уже не мог работать, но семья его кормила, поила и лечила.
– Йонни, а ты не знаешь, кто выдал доктора Крика?
– Минеера Абрама? Знаешь, один из местных негров по имени Бонгани вдруг сильно разбогател после того, как доктора повесили англичане. Хороший был доктор, лечил и белых, и черных, и коричневых. И с тех пор мало кто из негров имеет дело с Бонгани. Он живет там, где было имение доктора – англичане сожгли все строения, но отдали ему часть земли минеера Абрама.
Через несколько дней Бонгани исчез, а потом его тело, обглоданное гиенами, нашли где-то в вельде. Полиция не нашла никаких улик, но старший брат, Геерт, пришел вскоре к Питу.
– Брат, – сказал он, – я знаю, что это ты убил этого кафра.
Пит подумал и сказал:
– Да, это сделал я. И что же ты хочешь?
– Хочу, – сказал Геерт-младший, – чтобы в следующий раз ты взял меня с собой.
– Ты знаешь, нужно уметь это делать так, чтобы никто не узнал, что это были мы.
– Так научи меня!
Вскоре к ним прибились и другие буры, чьи семьи тоже были загнаны англичанами в концлагере Спрингфонтейна. Пит придумал тогда клятву, которую давал каждый новый член их небольшого отряда, и которому они придумали название «Боомсланг» – «Древесная змея», известная своей скрытностью и сильным ядом. Клятва звучала так: «Если я струшу или предам, убей меня. Если я наступаю, поддержи меня. Если я погибну, отомсти за меня».
А потом начали бесследно исчезать негры, которые сторожили лагерь в Спрингфонтейне. Их обглоданные диким зверьем трупы находили потом в вельде. За ними начали пропадать и англичане, так или иначе связанные с администрацией лагерей и со сгоном бурского населения в эти лагеря. Полиция искала убийц, но так ничего и не нашла. Пит очень хорошо умел планировать операции.
А в один прекрасный день на рынке недалеко от Блумфонтейна, он услышал, как двое подвыпивших негров хвастали своим собутыльникам о том, как они изнасиловали беременную блондинку, когда перегоняли буров в лагерь. Они и не подозревали, что Пит их понимает, так как мало кто из буров знал язык зулусов.
Через неделю в той самой рощице, где эти мерзавцы когда-то измывались над его матерью, они, привязанные к дереву, взахлеб рассказывали про то страшное время и про свои «подвиги». Но ничего про то, откуда была угнана его мать или как ее звали, негры не знали. Их тела нашли потом посаженными на кол.
И когда в 1938 году в Южной Африке возникла националистическая организация под названием «Оссевабрандваг» и ее военизированное крыло, «Стормйаарс», Пит привёл свой отряд под знамена этой организации, которая даже переняла их клятву, с небольшими изменениями. Сначала «Оссевабрандваг» вел успешную войну с проанглийским правительством. Но потом правительство Смэтса договорилось с ними о том, что в обмен на прекращение террора и их участие в войне, Южная Африка получит полную независимость после войны. И из «Стормйаарс» были созданы несколько батальонов в составе Южноафриканской армии. Смэтс не знал, что Робби Лейбрандт, знаменитый боксер и один из членов «Оссевабрандваг», был немецким агентом, и довел до сведения своего руководства информацию о предстоящем путче в Лондоне.
Так из одного из отрядов «Стормйаарс» был создан 2-й батальон вновь сформированного Блумфонтейнского пехотного полка. Командиром этого батальона стал майор Пит Гроббелаар.
И вот теперь перед ним простиралась та самая ненавидимая им страна.
«Ну что ж, посмотрим», – подумал Пит.
После высадки в порту они пошли маршем на Ливерпульский вокзал. И когда все его люди расположились в поезде, а до отхода поезда оставалось чуть более двух часов, он вышел в город и зашел в близлежащий паб «Dirty Dick’s». Внутри было действительно грязно, но Питу было все равно, он пришел сюда по делу.
Нужного ему человека, сидящего за стойкой, он узнал сразу – его фотографию ему показали еще в Блумфонтейнте, а память у Пита на лица была абсолютной.
– Сэр, какое пиво вы здесь порекомендуете? – спросил он.
– Никакого, сэр, – ответил незнакомец, – здесь оно все похоже на мочу. Пойдемте, я покажу вам другой паб.
Пароль и отзыв были правильными. Они вышли из паба, сопровождаемые злобным взглядом бармена, и пошли за угол, где и зашли в другой паб, «Water Poet», где его спутник купил два стакана пива, кивнул бармену и провел Пита в отдельный кабинет.
Пит отхлебнул пива и улыбнулся.
– И правда хорошее пиво, – сказал он. – Но я, как вы знаете, пришел на встречу с вами совсем не за этим.
– С интересующим вас человеком вам предстоит встретиться двадцать пятого, в половину первого, в баре «The Phene» – он находится недалеко от казарм Челси, где вас расквартируют. Представьтесь лейтенантом Смитсом.
– Староват я для лейтенанта… – усмехнулся Пит. – Да и знаки различия у меня другие.
– А вы наденьте плащ, и никто их не увидит, – посоветовал незнакомец.
Пит кивнул, и его собеседник продолжил:
– Кто именно из ваших людей будет на встрече?
– Только я один, – ответил Пит. – Этого хватит.
– Ну, как знаете… – сказал незнакомец, не спеша отхлебывая пиво.
– Что насчет безопасности? – спросил Пит.
– Кабинет мы проверяем ежедневно, – сказал незнакомец, – мы им часто пользуемся для конфиденциальных встреч. Прослушка исключена. Как, впрочем, и здесь.
– Вообще-то я не доверяю подобного рода ручательствам, – сказал Пит, – просто у меня нет сейчас времени проверить эту комнату. Поэтому не надо больше говорить о делах. Давайте лучше выпьем за свободу Южной Африки!
Его собеседник, выходец из Йоханнесбурга, улыбнулся и сказал:
– Да! За нашу свободу!
Чокнувшись, они до конца осушили стаканы, после чего Пит попрощался со своим неизвестным земляком и вернулся на вокзал.
Адольф Гитлер, адмирал Вильгельм Канарис
Сжимая в левой руке кожаный портфель, адмирал Канарис вошел в кабинет фюрера.
– Хайль Гитлер! – приветствовал он хозяина кабинета, вскинув руку в нацистском приветствии.
– Здравствуйте, Канарис, – устало отмахнулся Гитлер. – Садитесь. Должен вас сразу предупредить – если вы принесли новость сродни тем, которыми меня все бомбардируют последнее время, то лучше вам сразу уйти.
– Нет, мой фюрер, – ответил Канарис, – надеюсь, что моя новость вам понравится.
– Ну, – недоверчиво сказал Гитлер, – так чем же вы хотели меня порадовать?
– Мой фюрер, – сказал Канарис, – вы, возможно, уже слышали про организацию бурских националистов «Оссебрандваг»?
– Слышал, только какое отношение это имеет к Англии, Канарис? – недовольно спросил Гитлер. – Вы же просили моей аудиенции для доклада по английскому вопросу.
– Эта организация, – терпеливо продолжил Канарис, – что-то вроде национал-социалистов Южной Африки. Она была запрещена с началом войны, и только после смерти жирного борова Эттли снял этот запрет.
– Канарис, имейте хотя бы кроху уважения к нашим врагам! – недовольно сказал Гитлер. – Черчилль – наш враг, но он потомок герцогов Марлборо, и не заслуживает такого отношения к себе, пусть даже если я и возношу хвалу небесам за то, что он умер.
– Простите, мой фюрер, – склонил голову Канарис. – Так вот, ранее «Оссебрандваг» не просто запрещал своим членам служить в английской армии, но и всячески пытался саботировать призыв в нее. До сих пор у всех на слуху Иоганнесбургский мятеж буров против армейского набора. А вот теперь, по договоренности с Эттли, они набрали из своих рядов четыре батальона. Причем батальоны эти – из «Стормйаарс», военизированной структуры при «Оссебрандваге».
– И что же такого радостного в новостях о том, что наши союзники нас предали? – недовольно спросил Гитлер.
– Мой фюрер, – ответил Канарис, – в том-то и дело, что они нас не предали. Стараниями нашего старого друга, капитана Арчибальда Рамзи – члена британского парламента…
– Постойте, постойте, – перебил Канариса Гитлер, – но как я слышал, его посадили в тюрьму, несмотря на то что он имел статус парламентария…
– Эттли и его выпустил, – ответил Канарис, – он теперь снова заседает в британском парламенте, и даже уже успел предложить вернуть силу закона статуту о евреях от 1275 года.
Но сейчас я не об этом. Англичане решили распределить четыре батальона южноафриканцев по разным полкам и даже дивизиям. Но Рамзи сумел договориться о том, чтобы один из них был включен в состав 2-го Блумфонтейнского полка, который на днях прибыл в Англию. Более того, нам очень повезло – он временно расквартирован в казармах Челси, в самом центре Лондона.
– Говорите, в центре Лондона… – сделал стойку Гитлер. – Это очень интересно. Говорите, Канарис! Я, кажется, начинаю понимать – о чем вы хотите мне сказать…
– Мой фюрер, – сказал Канарис, – руководство «Оссебрандвага» вошло на контакт с Абвером и сообщило, что в самое ближайшее время этот батальон сможет захватить Парламент и Букингемский дворец. При этом сейчас в центре Лондона нет войск, которые способны были им противостоять. А другие батальоны 2-го Блумфонтейнского полка тоже набраны из буров и как минимум симпатизируют «Оссебрандвагу».
Гитлер в волнении вскочил со своего места.
– Великолепно, Канарис, – воскликнул он, – рассказывайте дальше! Возможно, что это и есть тот решительный ход, который как вы обещали, окончательно избавит нас от британской проблемы?
– Да, мой фюрер, – сказал Канарис, – под дулами винтовок парламент проголосует за возвращение на трон короля Эдуарда Восьмого, за выход Великобритании из войны, за назначение сэра Освальда Мосли премьер-министром, за решение еврейской проблемы и за казнь предателя – короля Георга. Ну, и за вступление в Тройственный союз, и за объявление войны большевикам. Сэр Освальд Мосли уже получил от меня все необходимые инструкции.
– Браво, Канарис, вы гений! – сказал Гитлер. – Наконец-то у нас появился шанс! А что за все это желают получить буры?
– Полной независимости Южной Африки при правлении «Оссебрандвага» и «Бродербунда», – ответил Канарис. – Это другая бурская организация, похожая на «Оссебрандваг». Кстати, мои люди уже говорили с некоторыми их лидерами – они выступают за дружбу и сотрудничество с Германией. Даже если они не хотят воевать в Европе – считают, что это не их война.
Но Англию из южной части Африки они выдавят – а это не только территории, это – золото, алмазы, а также стратегическое расположение и контроль за торговыми путями.
Гитлер в волнении выскочил из-за стола и начал расхаживать по кабинету.
– Канарис, – сказал он, – это означает, что у нас остается всего один фронт – на Востоке! Этот паралитик Рузвельт вряд ли сможет воевать с нами в Европе, если у него не будет английского плацдарма!
– Именно так, мой фюрер, – ответил Канарис. – Тем более что многие из самых влиятельных людей в Америке втайне симпатизируют нам. В их число входят такие промышленники и банкиры, как Форд, Рокфеллер, Морган, такие политики, как Прескотт Буш или Гарри Трумен, и даже американский посол в Лондоне, Джозеф Кеннеди. К тому же сейчас мы ведем неофициальные переговоры с некоторыми влиятельными людьми из американской разведки. Кто знает, может, мы и сможем добиться мира с ними – война с ними на данном этапе не нужна ни нам, ни им.
– Это не ваша задача, Канарис! – отрезал Гитлер. – Для этого у меня есть Риббентроп и его МИД…
– И чего он сумел добиться за последние годы? – скептически спросил Канарис. – Последний его успех, Договор о ненападении с Советской Россией, был достигнут три года назад. А его идея об объявлении войны Америке по настоянию Японии? Заметьте, мой фюрер, что Япония так и не объявила войну большевикам. А Риббентроп, по просьбе тех же японцев, уговорил вас сделать это по отношению к Америке. И теперь у нас ворох проблем с Рузвельтом – он вряд ли формально согласится на мир без очень больших уступок с нашей стороны. Так что, увы, господин министр в последнее время производит впечатление в лучшем случае дилетанта.
– Канарис, – вскинул голову Гитлер, – как вы смеете говорить такое про министра иностранных дел Рейха? Я лично одобрил все его решения!
– Увы, мой фюрер, – сказал Канарис, – я говорю так, как оно есть на самом деле. Тем более что мои люди, возможно, смогут добиться пусть негласного, но перемирия. Возможно, путём выплат компенсации за потопленные американские суда.
– А вот это мне совершенно не нравится, Канарис, – сказал Гитлер. – Если мы это сделаем, то Америка сможет считать себя победителем. Жидовские банкиры так и останутся теневой властью в Америке. И кто им помешает, объединившись с Советами, начать в будущем боевые действия против нас? Или просто продолжить финансировать и вооружать большевиков.
– Мой фюрер, – сказал Канарис, – позвольте мне с вами не согласиться. Если мы в самое ближайшее время с помощью нашего нового английского союзника сумеем полностью разгромить большевиков, то эти еврейские плутократы будут сидеть смирно у себя в Америке.
– Канарис, мне кажется, что в ваших словах есть резон, – изрек Гитлер. – А потому я даю вам добро на осуществление вашего плана. Истинно Англия и Германия – две арийские страны, которым предначертано спасти цивилизованный европейский мир от азиатских варваров. Я немедленно свяжусь с Геббельсом и поручу ему подготовить соответствующую пропагандистскую кампанию…
– Мой фюрер, – осторожно сказал Канарис, – с вашего позволения, лучше будет, если о наших планах не будет знать никто, кроме тех, кому это положено по службе. Представьте себе, что будет, если информация такого рода раньше времени попадет к американцам или, что самое ужасное, к русским.
– Да, Канарис, – немного подумав, сказал Гитлер, – вы правы. При всех своих достоинствах, доктор Геббельс, увы, не умеет хранить тайны. Скажите, а когда именно должны произойти те события, о которых вы мне рассказали?
– Мой фюрер, – удивился Канарис, – а разве я вам об этом ничего не сказал? Прошу прощения. Все должно случиться всего через три дня, двадцать шестого мая.
– Да, – сказал Гитлер, – это скоро. Вы еще что-то желаете мне сообщить?
– Нет, мой фюрер, – сказал Канарис. – Разрешите идти?
– Идите, Канарис, идите, – Гитлер небрежно махнул рукой, прощаясь с главой Абвера, – и да поможет вам провидение!
Присутствуют:
верховный главнокомандующий Иосиф Виссарионович Сталин;
нарком внутренних дел Лаврентий Павлович Берия;
комиссар госбезопасности третьего ранга Нина Викторовна Антонова;
спецпредставитель НКИДА, посол по особым поручениям Андрей Андреевич Громыко.
Сталин машинально покрутил в пальцах не набитую трубку и с сожалением положил ее на стол:
– Товарищ Берия, – сказал он, – доложите, пожалуйста, как у вас на данный момент обстоят дела по плану «Денеб»?
– Товарищ Сталин, – ответил «лучший менеджер всех времен и народов», – согласно информации, полученной нами от источника из числа бурских националистов, военный переворот в Британии запланирован на послезавтра, двадцать шестое мая. Сформированный из буров 2-й Блумфонтейнский пехотный полк уже прибыл в Британию из Южной Африки и расквартирован в казармах Челси в центре Лондона. Если мы хотим внести коррективы в планы заговорщиков, то действовать нам надо незамедлительно. Для временного пребывания персонала посольств перед эвакуацией нами уже снят, по легенде – для проведения трехдневной выездной экскурсии, – отель «Гранд» в Брайтоне на берегу моря.
– Товарищ Берия, – покачав головой, сказал Сталин, – король Георг и его семья ни в коем случае не должны попасть в руки нацистов. Запомните – ни в коем случае! От этого может зависеть как дальнейшее положение на фронтах, так и весь последующий общемировой политический расклад.
– Для спецмероприятий по плану «Денеб», – сказал Берия, – нами подготовлена спецгруппа ОСНАЗа Ставки под командованием гвардии полковника Гордеева. Часть группы состоит из бойцов войск спецназначения ГРУ, пришедших к нам из будущего, остальные бойцы – это наши проверенные и подготовленные товарищи с большим боевым опытом. Руководить группой будут от ОСНАЗа Ставки гвардии полковник Александр Александрович Гордеев, и от НКВД – присутствующая здесь комиссар третьего ранга Нина Викторовна Антонова. Дипломатическое сопровождение возложено на товарища Громыко. Вылет к месту назначения – на транспортно-десантной модификации самолета Пе-8, бортовой номер 42015, переоборудованного для доставки групп специального назначения в глубокий тыл противника.
– Очень хорошо, – сказал Верховный, – товарищ Громыко достойно показал себя на переговорах с турецким правительством о проходе нашей эскадры через Черноморские проливы. Скажите, товарищ Молотов знает о сути и назначении его миссии?
– Нет, товарищ Сталин, – ответил Берия, – не знает. Мы не можем допустить утечки важнейшей информации, и потому посчитали нецелесообразным информировать НКИД о сути данной миссии. Товарищ Громыко откомандирован в Ставку для выполнения конфиденциальных дипломатических поручений Верховного Главнокомандующего.
– Да, – укоризненно покачал головой Сталин, – Наркомат иностранных дел у нас «течет», причем очень сильно. В связи с этим товарищ Майский нужен нам здесь, в Москве, живой и здоровый, и как можно скорее. Мы должны задать ему немало неприятных для него вопросов.
– Товарищ Сталин, – сказал Берия, – нам удалось решить вопрос с отзывом товарища Майского в Москву для консультаций по линии НКИД в связи с неопределенной политической линией нынешнего правительства Британии. Он вылетит обратным рейсом на том же самолете, который доставит в Лондон спецгруппу. А в Москве его уже будут ждать наши люди и отвезут его не в здание НКИД на Кузнецком Мосту, а в соседнее здание на Лубянке. Ибо большевистская мудрость гласит – сколько старого троцкиста ни корми, он все равно будет какую-нибудь гадость нам готовить.
– Хорошо, товарищ Берия, – сказал Сталин, – буду ждать вашего доклада по этому делу. А сейчас давайте вернемся к нашим британским делам. Товарищ Громыко, скажите, задача, поставленная вам, понятна?
– Так точно, товарищ Сталин, – ответил Громыко. – Я должен убедить короля Георга не проявлять ненужное в данном случае геройство, а вместе с семьей эвакуироваться в Советский Союз на подводной лодке вместе с персоналом нашего посольства…
– Кстати, товарищ Берия, – сказал Сталин, – расскажите товарищу Громыко – какую судьбу заговорщики уготовили для нынешнего короля и его близких.
– По имеющимся у нас данным, – сказал Берия, – по планам заговорщиков, королю Георгу Шестому, его жене и обеим дочерям уготовано заключение в Тауэре и смертная казнь путем отсечения головы. Вместо него на престол должен взойти его брат Эдуард Восьмой, весьма лояльно настроенный по отношению к нацистской Германии.
«Пусть всходит, – подумал про себя Верховный, – этот переворот в какой-то мере нам даже на руку. Пусть Гитлер думает, что этим ходом он обезопасит себя от удара союзников в спину. Наивный глупец! Уж мы-то знаем, что судьба этой войны решается исключительно на советско-германском фронте, и что в ТОТ РАЗ мы фактически сумели разгромить Германию еще до открытия Второго фронта.
Теперь, с новыми знаниями, опережающими развитие событий решениями, а также куда меньшими нашими и куда большими немецкими потерями, мы обязаны не просто разгромить Германию, но еще сделать так, чтобы никто не смог украсть у Советского Союза плоды победы в этой войне. Необходимо, чтобы наша экономика сравнялась по своей промышленной мощи с американской. К тому же пронацистский переворот в Британии устранит с политической сцены эмигрантские правительства Чехословакии, Польши, Норвегии и месье де Голля вместе с его “Свободной Францией”.
Пора уже задуматься о том, что будет после войны, и планировать внутреннюю и внешнюю политику на годы вперед. В ТОТ РАЗ он, Сталин, за этим не уследил, и итог был вполне закономерен. На ЭТОТ РАЗ он будет гораздо умнее и дальновиднее, и может планировать как минимум на полвека вперед. Если противостояние с миром капитала неизбежно, то пусть это будет противостояние на равных, а не отчаянная попытка первого в мире государства рабочих и крестьян выстоять под страшным давлением объединенного Запада. Тот, кто нам мешал, тот нам в этот раз поможет».
– Товарищ Громыко, – сказал Сталин, – вы, вместе с товарищем Антоновой, будете сопровождать короля Георга Шестого и его семью на борту подводной лодки «Северодвинск» во время ее перехода в Мурманск. Ваша вторая задача – убедить его сотрудничать только с Советским Союзом. Вам это понятно?
– Да, товарищ Сталин, – кивнул Громыко, – понятно. Я понимаю, что если свергнутый британский король выберет своей резиденцией Москву, а не Оттаву или, скажем, Нью-Йорк, то это принесет СССР значительные выгоды во внешней политике.
– Вы все правильно понимаете, товарищ Громыко, – сказал Верховный, – поэтому вы с товарищем Антоновой должны приложить к этому все усилия. Не исключено, что именно от вас зависит будущее Советского Союза…
– Товарищ Берия, – сказал Сталин, – если у вас все готово, то команду для исполнения плана «Денеб» необходимо отправить в Лондон немедленно.
Берия блеснул стеклами пенсне.
– Будет сделано, товарищ Сталин. Спецгруппа уже в Кратово на аэродроме, экипаж самолета готов к вылету. Товарищи Громыко и товарищ Антонова могут отправляться в Кратово.
– Тогда, – сказал Сталин, – успеха вам, товарищи. Мы ждем от вас только победы. Отправляйтесь скорей – время не терпит.
Майор 2-го Блумфонтейнского полка Южно-Африканского союза Пит Гроббелаар и капитан Арчибальд Мол Рамзи, член Британского парламента
– Южноафриканец? Вам туда! – и молодой привратник показал на правую сторону барной стойки. Там были только высокие столы, за которыми стояли в основном люди из 2-го Блумфонтейнского полка, прибывшего совсем недавно из Южной Африки. Более удобные столики слева, похоже, были предназначены только для истинных британцев.
Пит тогда еще подумал – зачем их привезли аж из Южной Африки, если такие, как этот прыщавый юнец, не в армии.
– Я лейтенант Смитс, – сказал он, холодно посмотрев на привратника. – Меня ожидают.
На нем был, как и было оговорено, плащ, под которым не были видны знаки различия. Он, конечно, был староват для лейтенанта – все-таки недавно уже стукнуло сорок один, – но юнец сразу изменился в лице.
– Да, конечно, – подобострастно сказал он. – Пройдемте со мной. Вы рано пришли – мы вас ожидали только в половину первого.
Они прошли по узкой лестнице на второй этаж, где юнец отпер дверь и сказал Гроббелаару:
– Портвейн, который заказал ваш собеседник, уже на столе.
– А если я хочу кружечку пива? – спросил Пит.
– Вообще-то у нас не ваша Южная Африка, – скривился тот. – Хотите пива – заказывайте у бармена.
Гроббелаар внимательно посмотрел на привратника, который вдруг стушевался.
– Конечно, принесу, – сказал юнец. – Вам какого?
– Мне какого-нибудь портера, – сказал Пит.
– Такого не держим, – ответил привратник. – У нас есть эль и сидр.
– Ну, давайте ваш эль, – махнул рукой Гроббелаар.
Вскоре привратник принес пинтовую кружку эля, поклонился и ушел до того, как Гроббелаар достал свой кошелек. А Рамзи все не было.
«Ну что ж, – подумал Гроббелаар, – настоящий англичанин».
Гроббелаар специально пришел пораньше, чтобы проверить, не будет ли их разговор подслушиваться. Он простукивал стены, но не нашел ни единого полого пространства под ними. Механизм огромных напольных часов был слишком шумным – не самое лучшее место для микрофона. На стрелках была прикреплена орнаментная шайба – он снял ее и проверил, но от нее не шло никаких проводов. Стулья и стол никаких подозрений не вызывали, а пол, точно так же, как и стены, не содержал никаких полостей. Наконец, он встал на стул и начал обстукивать потолок – с тем же результатом. Да, ничего подозрительного.
На всякий случай он закрыл плотные ставни на окнах, проверил толщину двери и решил, что никому услышать разговоры в этом кабинете не удастся. И он уселся на стул со своим бокалом пива.
Через три четверти часа – с получасовым опозданием – открылась дверь, и в комнату вошел высокий человек с огромной залысиной и аккуратно подстриженными усами.
– Майор Гроббелаар? – спросил вошедший.
– Я здесь под именем лейтенанта Смитса, – ответил Пит. – А вы тот самый капитан?
– Да, я капитан Арчибальд Рамзи, – сказал собеседник Пита. – Впрочем, вам, наверное, показывали мою фотографию.
– Да, конечно, – подтвердил Гроббелаар, склонив голову.
– Ну и хорошо, – сказал капитан Рамзи, – а мне показали вашу. Итак, добро пожаловать в Лондон. Будете портвейн? Один из лучших урожаев этого века.
Гроббелаар приподнял бокал с пивом.
– Спасибо, лучше уж я допью свой эль, – сказал он.
– Ладно, пейте свой эль, – кивнул капитан Рамзи и спросил: – Вы знаете, в чем заключается ваша задача?
– Двадцать шестого мая, ровно в девять часов тридцать минут, мы штурмуем здание Парламента, – ответил Гроббелаар. – Один взвод – Палату общин, еще один – Палату лордов. Вы нам указываете на тех, кого необходимо убрать из залов, мы их арестовываем.
– Вижу, что вы знакомы с планом акции. Да, и неплохо бы убить хоть парочку из вот этих, – и он показал несколько фотографий. – Это евреи и их приспешники.
Гроббелаар очень внимательно посмотрел на фотографии.
– Можете взять их с собой, – сказал капитан Рамзи.
– Возьму только вот эти, из Палаты лордов, – ответил Гроббелаар. – В Палату общин я пойду лично. У меня очень хорошая память – я их запомнил.
– Хорошо, – кивнул капитан Рамзи, – как вам будет угодно. В десять ровно вы арестуете лжекороля Георгия и его семью – до этого мы проголосуем за возвращение короля Эдуарда и за арест узурпатора. Кроме того, после начала акции вы освобождаете сэра Мосли, он в домике на территории Холловейской тюрьмы, и Рудольфа Гесса, он в «Camp Z» в Митчетте. Вот карты и адреса. И Холловей, и Митчетт придется штурмовать. У вас есть транспорт?
– Да, – сказал Гроббелаар, – нам выделили несколько грузовиков, и мы их еще не вернули. Далее. Нам нужны планы Парламента, Букингемского дворца, обеих тюрем с указанием мест, где содержатся ваши узники, каждый раз со схемой их охраны и указанием мест, где могут находиться интересующие нас лица.
– Будет привезено в казарму сегодня вечером. На ваше имя. Скажем, в ящике с книгами из книжного магазина Артура Пробстейна.
– Не позднее шести часов, иначе будет слишком мало времени на подготовку. И, кстати, такой момент. Нам сообщили, что одним из первых законопроектов будет полная независимость Южной Африки и передача долей британского правительства в золотых и алмазных копях в наши руки. Надеюсь, что вы исполните эту часть договора.
– Слово шотландского дворянина! – вскинул голову капитан Рамзи.
Гроббелаар внутренне скривился – в числе тех, кто убивал буров в той войне, были и шотландцы, а британскому дворянину он не поверил бы никогда.
Но он лишь сказал, внимательно глядя Рамзи в глаза:
– Этот законопроект должен быть принят в нашем присутствии. Там же должно быть решение о немедленном возвращении всех южноафриканских частей, в которых служат буры, в Южную Африку.
– Немедленного возвращения не получится, – покачал головой капитан Рамзи, – нам какое-то время еще понадобится ваша помощь здесь, в Англии. Но на фронт вы не пойдете.
– Хорошо, – сказал Гроббелаар. – Мне не улыбается воевать за союзников, у которых свои концлагеря.
– А что вы имеете против концлагерей? – удивился Рамзи. – Там же ведь только евреи, коммунисты и прочие враги.
– Я, – ответил Гроббелаар, – да будет вам известно, сам родился в концлагере. У меня там погибла мать, а также женщина, которая меня вскормила. И тридцать тысяч других стариков, женщин и детей. Это не обсуждается. А евреи тоже разные бывают.
– Хорошо, майор, – кивнул капитан Рамзи, – я позабочусь о том, что будет принят закон, не допускающий вашей отправки на Восточный фронт.
– А теперь, капитан, – Гроббелаар специально подчеркнул слово «капитан», – позвольте откланяться. Дела, знаете ли.
Он брезгливо пожал протянутую руку и вышел. По дороге он вдруг понял, чем ему не понравилась странная шайба – она не подходила к стилю часов, а англичане любили строгий стиль, – но решил не придавать ей значения. Проводов же не было. Заплатив за свой эль, несмотря на протесты бармена, что за все уже уплачено, он вышел и направился в казармы Челси, где был сейчас расквартирован его полк. До начала операции оставалось чуть меньше суток, а нужно еще так много сделать.
Этого здания на Кенсингтон Палас Гарден для лондонских почтальонов как бы и не существовало. Дело в том, что номер дома, в котором разместилось дипломатическое представительство СССР, был «13». Но британцы из суеверия не любят давать домам этот несчастливый номер. Поэтому справа от посольства находилось здание под номером «12-А», слева – под номером «14».
Так вот, именно по этому адресу с неделю назад из Москвы пришла шифрограмма, адресованная лично советскому послу Ивану Михайловичу Майскому. В ней говорилось о том, что по данным разведки в самое ближайшее время возможен массированный налет немецкой авиации на Лондон, вследствие чего весь состав посольства вместе с семьями было приказано срочно вывезти из британской столицы в Брайтон.
Залегендировать эту эвакуацию перед властями Соединенного Королевства предлагалось ссылкой на то, что, пользуясь установившимися погожими весенними днями, для персонала посольства будет организована трехдневная экскурсия в этот маленький курортный городок, расположенный на южном побережье Англии, с мягким климатом. А еще там практически не бывает так надоевших всем лондонских туманов.
Посол Майский был битый волк и, разумеется, догадывался, что Москва темнит, и дело тут не только в якобы готовившемся налете на Лондон нацистских бомбардировщиков. Но в шифрограмме отсутствовали вообще какие-либо подробности, и Иван Михайлович, вздохнув, принялся выполнять поступившие к нему указания.
Он послал в Брайтон секретаря посольства, и тот на три дня забронировал отель «Гранд Брайтон», расположенный в двух шагах от набережной и причала – одного из самых больших причалов в Европе.
Правда, сейчас жизнь в этом курорте замерла, побережье патрулировали сторожевые корабли Ройял Нэви, а вдоль пирса стояли зенитные орудия, которые можно было использовать и для противодесантной обороны. Но в данный момент в Брайтоне мало кто верил в то, что нацисты попытаются высадить морской десант. Сейчас не сороковой год, и Гитлеру совсем не до этого. Он воюет на Восточном фронте, где ему в последнее время начало очень сильно доставаться от русских. В связи с этим британские солдаты, в основном из резервных частей, набранных из местных ополченцев, несли службу спустя рукава, больше просиживая по пабам, чем находясь в казармах и на боевых постах.
Секретарь посольства довольно легко забронировал весь отель, так как большинство номеров в нем из-за военного времени сейчас пустовало. Узнав, что в их заведение должны прибыть сотрудники советского посольства, служащие отеля обрадовались. И даже не столько щедрым чаевым, которыми славились русские, сколько тем, что смогут лично выразить свои чувства советским людям, не покорившимся наглым гуннам и продолжающим сражаться с ними, и наносить вермахту одно поражение за другим.
И вот сегодня утром посол Майский получил еще одну шифрограмму из Москвы. В ней говорилось, что сразу же после ее получения он должен приступить к немедленному выезду всего персонала посольства в Брайтон. То, что этот выезд, больше похожий на срочную эвакуацию, нужно провести незамедлительно, в полученной шифрограмме подчеркивалось особо. Сам Майский вечером должен был прибыть на аэродром Хитроу для встречи прибывающей из Москвы специальной дипломатической миссии под руководством личного посланника Сталина Андрея Громыко. Цели и задачи прибывающей миссии в шифрограмме не разглашались, и было совершенно непонятно – каким образом она была связана с ожидающимся налетом на Лондон.
Еще после получения первой шифрограммы Майский попытался было разузнать о предстоящем налете нацистских самолетов у своих британских знакомых из штаба королевских ВВС, но и там никто не смог сообщить советскому послу что-то хоть более или менее вразумительное. Иван Михайлович уже успел заметить, что после таинственной и скоропостижной смерти Черчилля в правительстве Соединенного Королевства словно что-то надломилось. Новый премьер Эттли, пришедший на смену Черчиллю, и в подметки не годился своему предшественнику. Майский вдруг подумал, что случись сейчас новый Дюнкерк, англичане могли бы пойти и на перемирие с Гитлером. Ведь только несгибаемая воля и упрямство «Железного борова» спасли тогда Британию. Особо эти унылые настроения усилились после наглой немецкой операции по захвату Фарерских островов, которая наглядно показала, что британский лев уже не тот, а гунны отнюдь не утратили способностей к проведению дерзких наступательных операций.
Своими сомнениями Майский поделился с военным атташе посольства полковником Иваном Андреевичем Скляровым. Тот внимательно выслушал посла, но ничего в ответ не сказал и лишь пожал плечами. Полковник был куда лучше информирован, чем Майский, так как, помимо налаживания военного сотрудничества с британцами, занимался и другими делами, которые обычно было не принято афишировать. Полковник Скляров по совместительству возглавлял советскую разведывательную сеть в Британии и был более известен сотрудникам резидентуры под псевдонимом «Брион».
Но Склярову также было известно, что хоть Майский и был хорошим дипломатом, но у него имелся один весьма серьезный недостаток – он не умел держать язык за зубами. Излишняя развязность и болтливость уже не раз подводили Ивана Михайловича. К тому же по своей линии связи Скляров тоже получил сообщение, где ему категорически запрещалось сообщать Майскому какую-либо информацию о готовящемся в Лондоне пронацистском мятеже. Полковнику предписывалось обеспечить безопасность сотрудникам дипломатической миссии и вместе с ними отбыть в отель в Брайтоне. Там он должен выйти на связь с присланным из Москвы человеком и ждать. Чего именно ждать – этого полковник пока не знал. Единственно, что ему сообщили, так это то, что события, которые потрясут Британию и весь мир, должны будут начаться уже в самое ближайшее время.
Для того чтобы все происходящее не выглядело паническим бегством из британской столицы, он должен был оставить в Лондоне двух своих сотрудников, которые присматривали бы за Майским и сопровождали бы его на аэродром Хитроу для встречи специальной советской дипмиссии. Там они должны были поступить под командование прибывшего из Москвы полковника Гордеева и выполнять все его указания.
Накануне выезда в кабинете шифровальщика посольства полковник Скляров лично уничтожил в специальной печи всю секретную переписку и прочие бумаги, которые ни в коем случае не должны были попасть в руки противника. Своей агентуре он передал условный сигнал, получив который, те, кто работал на советскую разведку, должны были прекратить с ним все контакты, перейти на запасной канал связи и, по возможности, сменить место жительства.
Закончив с секретными документами, полковник лично проследил за погрузкой сотрудников посольства в заранее заказанные автобусы, которые должны были отвезти их в Брайтон. Убедившись, что все в порядке, он подошел к легковой машине посольства, незаметно, кивком головы попрощавшись с человеком, стоявшим на противоположной стороне улицы. Этот мужчина средних лет, внешне похожий на заурядного лондонского клерка, в его отсутствие будет заниматься тем, чем до этого занимался он сам.
Ну вот, кажется, и всё. Полковник Скляров тепло попрощался с Майским. Ему было даже немного жаль Ивана Михайловича. Все-таки при всех его недостатках он был хорошим человеком, искренне старавшимся хоть чем-то помочь своей стране, сражавшейся с фашистами. Даст бог, они еще встретятся.
– До свидания, Иван Михайлович, – сказал он послу. – Надеюсь, что мы скоро с вами встретимся.
– Прощайте, Иван Андреевич, – ответил Майский. – Знаете, мне почему-то кажется, что мы с вами больше никогда не увидимся. Хотя кто его знает? Будем надеяться на лучшее.
В ответ военный атташе лишь махнул рукой и сел в машину, после чего кортеж с сотрудниками посольства двинулся в направлении Брайтона. Время, отпущенное полковнику Склярову на эвакуацию посольства, заканчивалось.
Солнце уже коснулось линии горизонта, когда на посадку в аэродроме Хитроу зашел самолет Пе-8. Снизившись, самолет прошел над землей и мягко коснулся ВПП. Прибыл дипломатический рейс из Москвы. Пилотировал этот воздушный крейсер генерал-майор авиации, Герой Советского Союза, Михаил Васильевич Водопьянов, прославившийся первой советской авиационной экспедицией в район Северного полюса. Ревя четырьмя новыми американскими моторами Pratt&Whitney R-2800, Пе-8 завершил пробежку и осторожно зарулил на стоянку, где, не глуша моторов, в его боку распахнулась дверь, откуда на летное поле выставили металлическую лесенку. У генерал-майора Водопьянова были свои инструкции. Высадить спецмиссиию, принять на борт одного человека и немедленно вылететь обратно в Москву, не задерживаясь даже для дозаправки.
С этими новыми американскими моторами, по 2100 лошадиных сил каждый, Пе-8 был способен подняться на высоту 13 тысяч метров и со скоростью около 500 километров в час совершить полет на дальность в 7 тысяч километров. Перелет из Москвы в Лондон занял у экипажа Водопьянова шесть часов с минутами, теперь, после прохождения некоторых формальностей, им предстоял обратный рейс на Родину.
Едва только самолет остановился, к нему направился майор Александр Федорович Сизов, помощник военного атташе Склярова, уехавшего в Брайтон, и посол Советского Союза в Великобритании Иван Михайлович Майский.
Едва Майский со своим спутником подошел к самолету, как из его фюзеляжа по лесенке спустились на землю прибывшие из Москвы люди. Все они были одеты в теплые меховые куртки, летные шлемы и унты. Одного из них Майский знал. Это был Андрей Андреевич Громыко, молодой карьерный дипломат, член молотовской команды в НКИДе, уже успевший отличиться в Турции, в настоящий момент являющийся личным посланником Сталина по всякого рода деликатным международным делам.
Следом за Громыко на землю спустилась не знакомая Ивану Михайловичу женщина. Одетая так же, как ее спутники, она отличалась от них лишь довольно миловидными чертами лица, по которым, впрочем, трудно было установить ее точный возраст. Ей можно было дать и сорок лет, и пятьдесят. Следом за ней из самолета выбрался мужчина, который меньше всего был похож на дипломата. По его движениям и тому, как он сразу же профессиональным взглядом окинул летное поле, можно было понять, что это военный, или, возможно, человек из ведомства Берии. Сразу за ним из Пе-8 начали выходить молодые подтянутые мужчины. Их было около дюжины. Прибывшие сразу же стали принимать и выгружать на летное поле дипломатические вализы и ящики, судя по весу, наполненные отнюдь не дипломатическими документами. Скорее всего, в них было оружие.
«Они что, – с удивлением подумал Майский, – сюда воевать прилетели? Да они просто с ума сошли!»
Тем временем Громыко подошел к Майскому и, представившись, вручил ему конверт из плотной бумаги, открыв который, посол прочитал:
«Немедленно после получения данного распоряжения вам необходимо прибыть в Москву для проведения политических консультаций. Председатель ГКО тов. Сталин. Подпись».
Майский тупо смотрел на бумагу, которую вручил ему Громыко.
– Что, мне вот прямо сейчас и лететь в Москву? – растерянно спросил он у посланца вождя.
– Да, прямо сейчас, – сухо ответил Громыко. – Следующего самолета может и не быть. К тому же, если вы обратили внимание, что в распоряжении товарища Сталина подчеркнуто – прибыть в Москву следует незамедлительно. Так что, прошу вас садиться – самолет через пять минут должен быть в воздухе. Теплую одежду и все, что необходимо для полета, вам выдадут. Ваши дела в Лондоне приму я. На этот счет у меня есть соответствующее решение товарища Сталина.
Майский вздохнул, посмотрел на спутников Громыко, которые внимательно следили за их беседой, и обреченно побрел к лесенке, ведущей внутрь самолета. Он понял, что если он сейчас не подчинится распоряжению вождя… Ему даже было трудно представить – что с ним будет, если он не подчинится. Майский понял лишь одно – здесь, в Лондоне, начинается какая-то ОЧЕНЬ БОЛЬШАЯ ИГРА, в которой он не участник. Так что самое лучшее будет покинуть Англию, чтобы не оказаться в этой игре пешкой, которую запросто могут подставить под удар.
Когда дверца в фюзеляже захлопнулась за уже бывшим послом СССР в Британии, люди, оставшиеся на ВПП, стали знакомиться.
– Антонова Нина Викторовна, – сказала дама, перекрикивая рев самолетных моторов, – комиссар третьего ранга ГУГБ НКВД.
– Гордеев Александр Александрович, – так же громко прокричал ее спутник, – полковник ОСНАЗа Ставки.
Сопровождавший Майского майор ГРУ Сизов представился, по старой армейской привычке приняв строевую стойку. Все же все прибывшие были выше его по званию и должности.
– О прибытии спецпредставителей Ставки меня уже предупредил полковник Скляров, – сказал он, – Так же в вашем распоряжении находиться военно-морской атташе посольства контр-адмирал Николай Михайлович Харламов. Он сейчас в посольстве. Мы готовы оказать вам всю возможную помощь.
– Ну, вот и отлично, – Гордеев и Антонова пожали руку майору.
Тем временем рев двигателей Пе-8 усилился, и генерал-майор Водопьянов запросил разрешения диспетчера аэродрома на взлет.
Поскольку взлетно-посадочная полоса была свободна, такое разрешение им было тут же получено. Единственное, что удивило англичан, это то, что русские перед обратным рейсом в далекую Россию не дали заявку произвести дозаправку. Это был тонкий намек на толстые обстоятельства.
Оказывается, у Советов имеется бомбардировщик, способный долететь из Москвы до Лондона и вернуться обратно.
У начала взлетной полосы самолет остановился, и все четыре мотора, включенные на полную мощность, оглушительно заревели. Потом Водопьянов отпустил тормоз, и самолет сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее покатился по взлетно-посадочной полосе. Не пробежав и половины ее длины, Пе-8 довольно легко оторвался от земли и, убрав шасси, круто полез вверх. Полная тяга четырех моторов суммарной мощностью в 8400 лошадиных сил, без запаса бомб и с наполовину выработанным горючим в баках, вполне позволяла осуществить подобный трюк. Наблюдавшие за взлетом русского тяжелого бомбардировщика британские летчики изумленно переглянулись. Это была тоже своего рода дипломатия.
– Товарищи, – сказал полковник Гордеев встречавшим их сотрудникам советского посольства, – в Лондоне действительно проводится спецоперация Ставки. Руководит ею присутствующий здесь личный посланник товарища Сталина в ранге временного исполняющего обязанности чрезвычайного и полномочного посла Андрей Андреевич Громыко. О сути и задачах проводимой спецоперации вы узнаете чуть позже. Наша с вами задача – обеспечить ему максимально комфортные условия для работы и последующее безопасное возвращение в СССР. Для начала нам нужно тихое и спокойное место, для того чтобы мы могли в условиях полной секретности подготовиться к началу операции и осмотреться. Вам все ясно, товарищи?
– Так точно, товарищ полковник, – сказал майор Сизов, – по распоряжению, полученному из Москвы, весь персонал посольства уже эвакуирован в городок Брайтон на побережье Ла-Манша. Так что все здание советского посольства на Кенсингтон Палас Гарден находится в полном вашем распоряжении. Арендованный по указанию полковника Склярова автобус ожидает нас у ворот аэродрома.
– Ну что же, – сказал полковник Гордеев и посмотрел на Громыко, – идемте, Андрей Андреевич. Нас ждут великие дела.
Майор Пит Гроббелаар, командир 2-го батальона 2-го Блумфонтейнского полка, капитан Хендрик ван дер Пост, командир 1-й роты батальона, капитан Йоханнес Лейббрандт, командир 2-й роты, капитан Геерт Гроббелаар, командир 3-й роты, капитан Питер Бота, командир артиллерийского дивизиона
В небольшой, уютной офицерской гостиной казарм были закрыты деревянные ставни и горело несколько тусклых ламп. В удобных креслах с бокалами вина из Стелленбосха сидело четыре офицера. И самый маленький из всех, светловолосый Пит, начал совещание.
– Геерт, вы проверили помещение?
– Да, Пит, проверили. Ни намека на микрофон или слуховое отверстие. Из окон при закрытых ставнях ничего не слышно – мы проверяли, а у дверей – часовые из моей роты.
– Хорошо. Тогда расскажите – у кого какие результаты. Хендрик?
– Мы были у Букингемского дворца, сделали несколько снимков, как ты и сказал. У самого дворца даже сейчас дежурят шотландские гвардейцы – охрана, похоже, скорее бутафорская, с их красными кафтанами и высокими медвежьими шапками. А вот в нескольких помещениях, полагаю, находятся люди посерьезнее – вот здесь и здесь пулеметчики, их видно даже с улицы, а в этих занавешены окна.
– Вот план дворца, полученный мной сегодня от наших друзей. Вот здесь – покои королевской семьи. Заметьте, что от главного входа нужно прорываться через внутренний двор. Согласно этим запискам, там оборудованы позиции и примерно рота солдат. Они еще плохо обучены и никогда не участвовали в боях. Предлагаю прорываться через задний вход. Подвезем артиллерию и… Впрочем, два орудия и один взвод пошлите к главному входу.
– И начнем стрелять чуть раньше, чем у заднего входа. И из орудий, и снайперы наши постараются.
– Именно, Хендрик, впрочем, не мне тебя учить. Йоханнес?
– Был на дороге на Холловей, тюрьму видел издалека. Первый взвод под командованием Алоизиуса де Гроота пойдет туда с одним орудием, три других под моим началом со вторым и третьим взводом – на Митчетт. Легенда – учения на полигоне в Фарнборо. Нам повезло в том, что они проходят именно завтра. Кто проверит, участвуем ли мы в них?
– Правильно мыслишь. Я уже рассказал англичанам, что у нас завтра учения, так что никто не удивится, что мы покидаем казарму в грузовиках и с артиллерией. Кто будет командовать группой в Холловее – Робби Хендрикс?
– Он, конечно, тем более он командир взвода.
Пит кивнул, потом открыл книгу и достал из нее какие-то бумаги.
– Хендрик, Йоханнес, вот планы обеих тюрем, плюс сведения об охране. Мы с Геертом, как вы знаете, пойдем к Парламенту – я был сегодня в тех местах, там охраны – с гулькин нос, даже странно. Итак, Йоханнес, ты уезжаешь в восемь ровно, тебе до Митчетта ехать часа полтора, до Холловея – чуть меньше часа, так что первый взвод может выехать в половину девятого. Питер, пойдешь с Йоханнесом. Мы выходим в девять, Хендрик – в девять пятнадцать. Ждите радиосигнала по известной вам частоте: «Да здравствует король!»
– А что будут делать другие батальоны? – спросил Геерт. Вопрос неуставной, но вполне в духе «Стормйаарс».
– Полковник Форстер с первым батальоном едет в Дувр, на встречу их короля Эдуарда. Третий батальон остается здесь, в казармах, и разоружит англичан, а потом будет патрулировать весь район. А теперь предлагаю разделиться и переговорить с вашими людьми.
Он даже не стал добавлять, что сегодня – никакого алкоголя и никаких увеселений – у «Стормйаарс» дисциплина была железной. А вот сам он вместе с Форстером и командирами других батальонов, пойдет вечером в офицерский клуб – там сегодня будут праздновать день рождения английского полковника Джейкобса. Он внутренне поморщился – ему неплохо бы выспаться и не пить ничего, кроме чая, который здесь, в Англии, был намного вкуснее, чем в родной Южной Африке, но что поделаешь…
Разговор с Геертом получился проще всего. Один взвод останется у входа в Парламент, один – под его личным командованием – отправится в палату общин, один – под командованием Геерта – в палату лордов.
Он передал Геерту фотографии тех, кого необходимо будет арестовать и кого нужно будет застрелить – у Геерта, в отличие от него самого, память на лица была не очень – еще раз обсудил план уже вместе с командирами взводов и направился на вечернее мероприятие.
Майор 2-го Блумфонтейнского полка Пит Гроббелаар
В девять утра мы расселись по грузовикам, сделав ручкой местным англичанам. Вчера я «спьяну проговорился», что мы с утра едем на маневры – кто на запад, кто на север. Так что никто не удивился нашему столь раннему отъезду. В девять пятнадцать мы уже подрулили к зданию Парламента. У нас было в запасе около двадцати минут – речь Эттли должен был начать толкать в девять тридцать, а мы хотели прибыть чуть попозже.
– Ух ты, как красиво, – сказал я скучающему сержанту-караульному на площади Нью Палас Ярд. – Можно моим ребятам посмотреть? Мы в Лондоне в первый раз!
Тот буркнул себе под нос что-то типа «колониальная деревенщина», но вслух сказал лишь:
– Только ненадолго, а то здесь парковаться не положено.
– Конечно, конечно, – ответил я, – водители остаются в грузовиках, и, если надо, они мигом отъедут.
Кроме сержанта, у входа для членов парламента было еще десять охранников. На нас они не смотрели. Наверное, привыкли уже к глазеющим на местные достопримечательности солдатам из колоний. Человек двадцать из нас подошли к входу в Парламент.
– Эй, вы, не положено! – лениво окрикнул нас сержант.
– Простите, – сказал я, и мы подошли к охранникам. – А скажите, а можно посмотреть, что внутри?
– Нет, нельзя, это только для членов парламента и их гостей, – важно сказал тот. – И вообще…
Что вообще, мы так и не узнали. По моему знаку ребята без лишнего шума упаковали всех охранников, кроме самого сержанта. Что-что, а это «Стормйаарс» умеют. Можно было, конечно, всех прирезать, – но зачем лишние жертвы, даже среди англичан? И – это намного более важно – трупы пришлось бы куда-то прятать. А так посидят себе тихонько в сторожке… Тем более опыта у нас не занимать – мы не раз выкрадывали и англичан, и кафров. Казнили мы их потом в других местах, предварительно хорошенько расспросив – и у нас не было ни единой осечки.
Я же ударил сержанта в челюсть и, вытащив пистолет из его кобуры, засунул кляп в его открытый рот. Тем временем мои остальные ребята начали без лишней суеты выгружаться из грузовиков.
Я взвел курок и приставил пистолет к виску сержанта. От того вдруг явственно запахло дерьмом, и выражение его лица, равно как и запах, напомнили мне Бонгани, когда я нанес ему тот давнишний визит. Даром что этот был белым, а вокруг был не южноафриканский вельд, а столица врага.
Я улыбнулся и сказал:
– Жить хочешь?
Тот закивал.
– И, если я вытащу кляп, ты не будешь кричать? – спросил я.
Тот снова замотал головой.
– Вот и хорошо, – сказал я и улыбнулся той своей знаменитой на весь отряд улыбкой, от которой, по словам моего брата Геерта, мороз шел по коже. – Значит, так, парень. Ты ничего не говоришь, а всего лишь отвечаешь на мои вопросы, добавляя информацию, которая может меня заинтересовать. Если ты ответишь правильно, я тебе сохраню жизнь. Если же нет… – И улыбка моя стала еще шире.
Тот закивал еще энергичнее. Я вытащил кляп.
– Первый вопрос, – сказал я. – Дверь заперта?
– Да, но вот ключи, – ответил он и протянул мне связку.
– Очень хорошо, – сказал я. – Теперь еще один вопрос – в здании есть ещё охрана?
– Сторожка слева сразу у входа, – стуча зубами, ответил сержант. – Дверь в нее будет открыта, в ней двое.
– Они вооружены? – спросил я.
– У них пистолеты, – ответил сержант.
– Место для вас всех там найдется? – задал я еще один вопрос.
Тот только молча закивал.
– Где еще охрана? – спросил я.
– У этого входа ее больше нет, – ответил сержант. – Есть у других ворот. И у входа в Палату общин и Палату лордов, – но там охрана церемониальная.
По сведениям, полученным от Рамзи, так оно и было. Но другие ворота были далеко, и оттуда никто ничего не должен был заметить. А стража у палат была, как сержант и сказал, чисто церемониальной. Но я на всякий случай спросил:
– И какая же охрана у палат?
– Там восемь человек, – сказал сержант.
– Вооружение? – задал я последний вопрос.
– Алебарды – такая традиция, – ответил сержант, – у сержантов еще и пистолеты есть.
– Спасибо, парень. Будешь жить, – сказал я ему, засовывая кляп обратно в его рот. Потом я кивнул ребятам, которые связали его и посадили рядом с остальными. Тем временем другие мои солдаты уже находились у главной двери. Я подошел, отпер дверь, и первое отделение вбежало в здание, прямо в сторожевую комнату слева. Через тридцать секунд один из них выскочил и показал пальцами букву V.
С пленных сняли мундиры и запихали их в подсобку рядом со сторожкой. Несколько моих ребят переоделись в их мундиры и вышли на улицу, изображать стражу. Оставшиеся же мазали лица сажей, готовясь к штурму собственно палат Парламента.
Затем одно отделение заняло сторожку, два же других остались в коротеньком коридоре, который соединялся с более длинным коридором и вел к обеим палатам парламента. Геерт побежал с одним из взводов налево, к Палате лордов, а я с двумя оставшимися – направо, к Палате общин.
Как мы и предполагали, тамошняя охрана не оказала никакого сопротивления – увидев наставленные на них стволы винтовок, они побросали свои алебарды, а сержант достал пистолет и аккуратно положил его на пол.
– Ключи! – тихо сказал я.
Сержант передал мне связку ключей. Я показал им на небольшую комнату для охраны, они послушно зашли туда. Потом я запер дверь снаружи. Согласно плану, еще одно отделение осталось в коридоре. С другой стороны, где была Палата лордов, тоже послышались глухие удары о пол. К счастью, полы здесь устланы толстыми коврами, и через дубовые двери вряд ли кто-либо сможет услышать глухой стук падающих алебард.
Ну, всё, можно начинать. Я толкнул дверь, и мы влетели в зал.
Майор 2-го Блумфонтейнского полка Пит Гроббелаар
Когда мы вбежали, на трибуне витийствовал их пустоголовый премьер-министр Эттли.
– Я должен вам сообщить, господа, что…
Тут он увидел нас и осекся.
– Что это означает? – проблеял Эттли, стараясь, чтобы его слова прозвучали как можно строже. Но, увидев стволы наших винтовок, он тут же сник.
Капитан Рамзи встал с места и поклонился спикеру палаты, Эдуарду Фитцрою.
– Господин спикер, – сказал он, – позвольте мне объяснить, что именно здесь происходит.
Фитцрой, равно как и Эттли, завороженно смотрел на нас.
– Господин спикер? – уже громче повторил капитан Рамзи.
Фитцрой судорожно кивнул, и Рамзи поднялся на трибуну.
– Господа, – сказал он, – обстоятельства сложились таким образом, что этой стране и этому древнему и достопочтенному парламенту нужны решительные и бескомпромиссные лидеры. Вот наши друзья, – и он кивнул в нашу сторону, – как раз здесь и находятся, для того чтобы помочь вам принять самые правильные решения в этом отношении. Поэтому я предлагаю немедленно избрать нового спикера.
Невысокий толстенький человек, в котором я узнал лорда Хора-Белишу, вскочил с места.
– Это неслыханно! – закричал он. – Вооруженные люди врываются к нам в парламент, и вы предлагаете нам под дулами винтовок…
Рядом с ним вскочил и другой – лорд Льюис Силкин, тоже еврей и тоже в списке тех, кого мне предстояло убить. Лично я не испытывал к ним никакой вражды, но я действовал в интересах своей родины. Два выстрела из пистолета, и оба достопочтимых члена парламента уже лежат на полу. Все-таки что-что, а стрелять я умею.
Тем временем капитан Рамзи улыбнулся.
– Итак, господа, – сказал он, – кто за избрание нового спикера? Предлагаю голосовать простым поднятием рук.
Нестройный лес рук вознесся над парламентом.
– Кто предложит новую кандидатуру? – чуть повысив голос, спросил капитан Рамзи.
Какой-то депутат с плоским лицом и усами клинышком встал и сказал:
– Я предлагаю сэра Арчибальда Рамзи!
– Спасибо, сэр Беннетт! – кивнул Рамзи. – Кто за?
В зале большинство из присутствующих подняли.
– Кто против? – последовал второй вопрос.
Против не было никого.
– Ну что ж, господа, попрошу приставов вынести тела мятежников, – сказал Рамзи и указал на трупы Хора-Белиши и Силкина. – Кроме того, предлагаю лишить следующих господ депутатских кресел по обвинению в измене. – И он зачитал список фамилий, первой из которых был премьер-министр Эттли.
– Кто за? Против? Очень хорошо. Попрошу охрану, – и он выразительно посмотрел на меня, – вывести этих господ из зала. К тем, кто будет сопротивляться, предлагаю принять такие же меры, которые уже были приняты к лордам Хора-Белише и Силкину.
Я дал знак одному из командиров взводов, и уже бывших депутатов вывели в подготовленную для них комнату. Никто не сопротивлялся, никто ничего не сказал – похоже, их очень впечатлила моя расправа с Хора-Белиши и Силкиным. Когда их вывели, Рамзи улыбнулся.
– Господа, – продолжил он, – шесть лет назад, наш король Эдуард Восьмой был вынужден уйти со своего поста после противозаконных действий парламента. Тем не менее король Эдуард остается законным королем Англии, а его брат Георг – не более чем узурпатором. И я предлагаю парламенту немедленно восстановить справедливость, вернуть нашего благословенного монарха на трон, а узурпатора Георга и всю его семью немедленно препроводить в Тауэр.
Рамзи перевел дух и оглядел притихшую Палату общин.
– Итак, – сказал он, – кто за восстановление на троне нашего короля Эдуарда и за арест лжекороля Георга с семейством? Я знаю, что это не соответствует обычной в таких случаях процедуре, но правила нашего парламента не запрещают прямого голосования поднятием рук.
Все подняли руки. Тут у радиста, таскавшего за мной полевую рацию, заверещал вызов. Я взял в руки наушник. Это был Геерт.
– Палата лордов, – сказал он, – только что проголосовала за восстановление короля Эдуарда и арест короля Георга с семьей.
Рамзи, услышав его голос, улыбнулся.
– Вот видите, досточтимые члены парламента, – сказал он, – решения принято обеими палатами.
Я вызвал Хендрика и сказал:
– Да здравствует король!
После этого парламент проголосовал за немедленную отставку правительства, за назначение сэра Мосли исполняющим обязанности премьер-министра, сэра Рамзи – министра иностранных дел, и еще каких-то сэров на другие министерские посты. Затем был возвращен закон о статусе евреев от 1275 года.
Далее было принято множество законов, в том числе о прекращении войны с Германией и о немедленных переговорах с мистером Рудольфом Гессом, о мире с Японией, а также о немедленном закрытии всех военных представительств стран, воюющих с Германией и Японией, о разрыве дипломатических отношений с Советским Союзом. И, наконец, закон о полной независимости Южной Африки с первого января 1943 года и передаче ей ряда активов, ныне принадлежащих английской короне или евреям, не позднее этой даты. Как и было обещано, в одном из параграфов закона было указано, что южноафриканские части не будут участвовать в военных действиях. Я попросил копию и увидел, что там был добавлен текст, «кроме как в случае крайней опасности». Насчет последнего мы не договаривались, но я не успел ничего сказать, как вдруг рация у радиста снова заверещала вызовом. Я поманил его за собой и вышел в коридор.
– Майор, – послышался незнакомый молодой голос кого-то из моих соотечественников, говорящего на африкаанс с блумфонтейнским акцентом. – Тут у нас самый настоящий кошмар. Отряд капитана ван дер Поста был неожиданно атакован группой неизвестных вооруженных людей и полностью уничтожен. Сам капитан убит, а королевская семья сумела бежать из Букингемского дворца и скрылась в неизвестном направлении.
Утром 26 мая из ворот советского посольства выехал грузовик-фургон с логотипом «Лондонской электрической компании» на бортах. Чуть позже посольство покинул «роллс-ройс» советского посла с красным флажком на капоте. Операция «Денеб» вступила в свою завершающую фазу.
Немного покружив по центру Лондона, фургон выехал на Букингемскую дворцовую дорогу и направился по направлению к одноименному дворцу. У ворот, ведущих к запасному выходу королевской резиденции, обращенных к знаменитой лужайке, прохаживались два солдата в форме полевых частей Южно-Африканского союза. Фургон проехал чуть дальше ворот и остановился, не глуша двигатель. Один из солдат, заметив грузовик, подошел к машине, на ходу снимая висящую на плече винтовку.
– Эй, мистер, как вас там? – сказал он с сильным южноафриканским акцентом человеку, сидевшему слева на пассажирском месте. – Здесь нельзя останавливаться! Вы слышите меня, мистер?!
В этот момент со стороны парадного входа один за другим раздались два орудийных выстрела и почти сразу же последовали разрывы снарядов. Одновременно дверца в кабине фургона приоткрылась, и раздался негромкий хлопок, неслышный в трескотне неожиданно вспыхнувшей ружейно-пулеметной перестрелки. На лбу солдата расплылось кровавое пятно, и он рухнул на землю, уже мертвый. Еще две пули из бесшумного пистолета – в голову и сердце – достались его напарнику. Спрыгнув на асфальт, полковник Гордеев сделал еще несколько быстрых и плавных шагов, и прямо через кованую решетку ограды застрелил еще двоих южноафриканских солдат, так и не успевших ничего понять.
– Всё, ребята, Работаем! – произнес он в гарнитуру рации и, посмотрев на трупы южноафриканцев, вздохнул.
«Зря вы, ребята, полезли не в свое дело, – подумал он. – Но, раз уж сунулись – не обессудьте…»
В фургоне распахнулись задние двери, и на дорогу начали спрыгивать до зубов вооруженные люди в спецовках лондонских электриков. В этот момент две пушки грохнули уже со стороны лужайки, и у заднего входа во дворец рванули снаряды, и вспыхнула стрельба. Тем временем через незапертую калитку советские осназовцы быстро, один за другим, проникали на территорию дворцового парка. Взгляд налево, взгляд направо.
Слева, в углу лужайки, чуть наискосок от входа во дворец расположились два грузовика и две развернутые в сторону заднего входа 15-фунтовые полевые пушки BLC образца 1896 года. Сейчас артиллеристы их перезаряжали, совершенно не обращая внимания на то, что творится вокруг. Дистанция до орудий была около семидесяти метров. Справа, метрах в тридцати, два грузовика с пехотой. Солдаты в машинах дисциплинированно ждали команды.
Выстрел из РПО почти в упор в задний грузовик и одновременно длинные очереди из четырех пулеметов: двух «Печенегов» и двух немецких МГ-34 по артиллерийским расчетам и залегшим в траве снайперам. Через пылающую машину с истошно орущими солдатами, охваченными пламенем, навесом полетели две ребристые гранаты Ф-1. Одна из них взорвалась между машинами, выкосив осколками тех южноафриканских солдат, которые успели спрыгнуть на землю. Вторая упала на тент грузовика и взорвалась на нем. Три пары бойцов для контроля налево, три пары – направо. И все на ходу, молча, без разговоров. Приказ – мочить всех, чтобы никто не успел опомниться. Короткие очереди по два патрона в голову и тишина, только со стороны парадного входа слышны звуки продолжающейся перестрелки. Еще четверо осназовцев у ворот. Один, обшарив труп сержанта, достал из кармана связку ключей. Через минуту обе створки уже распахнуты настежь, и в них въезжает «роллс-ройс» советского посла.
– Эй вы там, во дворце, – по-английски кричит в мегафон полковник Гордеев, – прекратите огонь! К вам идет специальный посланник товарища Сталина, посол по особым поручениям Андрей Андреевич Громыко с посланием для его величества Георга Шестого.
«Роллс-ройс» с советским флажком на капоте выехал на лужайку и остановился метрах в десяти от входа. Двери разворочены взрывами снарядов, козырек над входом скручен и прошит осколками. В воздухе висит удушливый запах сгоревшего лиддита. Окно справа выбито и внутри что-то чадно горит. Стремительно бегут секунды.
В «роллс-ройсе» открылись задние двери. Из правой двери выбрался спецпосланник Сталина, из левой вышла одетая в мужской комбинезон худощавая женщина неопределенного возраста, держащая в руках небольшой плоский чемоданчик. Переглянувшись, они быстрым шагом стали подниматься по широкой лестнице, ведущей к заднему входу во дворец. Еще несколько шагов и, пройдя через выбитые взрывом снаряда двери, они попали в аудиенц-зал. Тут все было завалено мусором, мебель повреждена. На полу лежало несколько трупов солдат охраны, угодивших под разрыв снаряда. Перепуганный слуга встретил их у входа в Мраморную галерею и показал им повернуть налево.
– Вам сюда, сэр, – растерянно сказал он.
Король Георг VI, бледный, но старающийся держать себя в руках, спускался им навстречу по узкой лестнице. Чуть позади него шла его супруга, 42-летняя Елизавета Боул-Лойон, которую англичане называли «улыбчивой герцогиней», а Гитлер – «самой опасной женщиной Европы». Чуть позади матери шагали дочери: Елизавета и Маргарет. За ними тенью мелькнул неприметный человек в котелке, увидев которого, комиссар госбезопасности 3-го ранга Антонова саркастически улыбнулась.
«А вот и он, Стюарт Мэнзис, – подумала она про себя. – Явился – не запылился, субчик. А переворот он все же проморгал. Правильно сказал Лаврентий Палыч: “Мы с ним честно поделимся, а он нам честно не поверит”».
Это и в самом деле был полковник Стюарт Мэнзис, в 1939 году возглавлявший SIS, личный друг покойного мистера Черчилля. Сейчас он был растерян и слегка напуган. Очевидно, что у него несколько минут назад состоялся довольно непростой разговор с королем.
– Ваше величество, – сделав легкий поклон, сказал Громыко, – позвольте представиться – я посол по особым поручениям Андрей Громыко, личный посланник Верховного Главнокомандующего Вооруженными силами Советского Союза, товарища Сталина.
Тем временем комиссар госбезопасности 3-го ранга Антонова чем-то пощелкала на замке чемоданчика, после чего аккуратно приподняла крышку. Громыко достал из кейса несколько листов бумаги и передал их королю Георгу VI.
– Это мои верительные грамоты и личное послание товарища Сталина для вашего величества, – сказал он.
Король бегло просмотрел верительные грамоты, потом, нахмурив лоб, начал читать письмо Сталина.
– Лиззи, – сказал он супруге, – господин Сталин предлагает нам убежище в России и обещает дать нам возможность продолжить борьбу. Он пишет, что у него есть сведения – в случае отказа от его предложения нас ждет Тауэр и топор палача.
Антонова сделала шаг вперед.
– Ваше величество, – сказал Громыко, – позвольте представить вам комиссара госбезопасности третьего ранга – по-вашему, генерал-лейтенанта – Нину Антонову. Она генерал по особым поручениям при генеральном комиссаре госбезопасности Лаврентии Берии.
– Ваше величество, – сказала Антонова, – обе палаты британского парламента только что приняли решение объявить вас узурпатором. Наказание за узурпацию власти вам хорошо известно. Ваш брат Эдуард уже прибыл в Британию, чтобы снова надеть на себя корону. Последним британским монархом, которому отрубили голову, был Карл Первый Стюарт. Пусть он останется и последним королем, угодившим на плаху. Вы согласны со мной?
– Да, разумеется, – кивнул король, – но почему вы сообщаете мне об этом так поздно?
– По обычным дипломатическим каналам подобную информацию передавать нельзя, – ответила Антонова. – Мы связались с нашими британскими коллегами и предупредили их о готовящемся заговоре, после чего начали готовить операцию подстраховки. Но, очевидно, в силу присущего всем британцам бюрократизма, ответная реакция спецслужб королевства несколько запоздала.
Полковнику Мензис молча проглотил плохо завуалированный упрек. А королева Елизавета, увидев, что драгоценное время теряется напрасно, сказала супругу:
– Джордж, нельзя терять ни минуты, надо принимать решение!
– Лиззи, – растерянно сказал король, – но как я могу оставить свой пост в столь тяжелый момент?
– Вы в любом случае его оставите, – вмешался в разговор Громыко. – Или вместе с нами отправитесь в безопасное место, где встретитесь с товарищем Сталиным, или заговорщики отправят вас в Тауэр. Что потом будет с вами, вам должно быть понятно – они не оставят в живых никого, кто мог бы стать знаменем для британского Сопротивления.
– Если тебе не жаль нас с тобой, – решительно сказала королева, – то подумай о наших дочерях, Лиззи и Марго. Ведь они еще так молоды…
Несколько сильных взрывов со стороны парадного входа и звуки перестрелки во внутреннем дворе прозвучали как подтверждение ее слов.
– Хорошо, – принял, наконец, решение король, – я согласен. Что мы должны делать?
– Машина ждет вас, – сказал Громыко. – Надо спешить. Мятежники уже близко.
Король, взяв за руки детей и кивнув супруге, быстрыми шагами направился в сторону Мраморной галереи.
– Уходите отсюда все, – бросил он с надеждой смотревшим на него слугам, – через пару часов в этом дворце появится новый хозяин.
В аудиенц-зале их уже ждали несколько осназовцев, которые закрыли за королевской четой двери в Мраморную галерею и закрепили на них мину МОН-100. Вместе с королевской семьей в последний момент через полузакрытую дверь проскочил Стюарт Мензис.
– Кто эти люди, господин посол? – кивнув в сторону осназовцев, спросил король, садясь с супругой и дочерями в машину.
– Это моя охрана, – ответил Громыко, усаживаясь на место рядом с королем. – Они служат в спецгруппе ОСНАЗа Ставки. Надеюсь, вы о них уже слышали?
– О да, – сказал король. – Теперь я сам вижу, что они прекрасно вооружены и подготовлены.
– Ваше величество, – ответила Антонова, – мы вынуждены учиться воевать. За тысячу лет существования нашей страны Россия девятьсот пятьдесят раз становилась объектом внешней агрессии.
Водитель резко рванул машину с места и, развернувшись на лужайке, выехал в распахнутые ворота. Осназовцы, легко подхватив под локотки растерянно наблюдавшего за всем происходящим полковника Мензиса, помогли ему влезть в кузов фургона, который тут же тронулся вслед за посольской машиной. Впереди всех ждала самая тяжелая часть любой спецоперации – обратная амбаркация.
Принцесса Елизавета Виндзор, для домашних Лилибет
Все было очень страшно… Когда по нашему дворцу стали стрелять из пушек и пулеметов, я сильно испугалась, и моя сестрица Марго тоже. Зачем папа разрешил приехать к нам на остров этим ужасным бурам, которые хотят всех нас убить? Бедный сэр Уинни, он бы ни за что не допустил ничего подобного. Я каждый вечер молюсь о его несчастной душе. Бедный, бедный сэр Уинни, как нам его не хватает в те дни, когда наша старая добрая Англия окончательно сошла с ума. Именно по вторникам, как сегодня, папа постоянно встречался с ним за ланчем и обсуждал важные государственные вопросы.
Мы уже думали, что для нас было все кончено, но тут пришли русские и убили всех буров, которые пытались залезть во дворец со стороны Гайд-парка. А специальный посланник вождя русских Сталина, господин Громыко, невозмутимый как истинный джентльмен, предложил нашей семье убежище в России. Оказалось, что Сталин прислал за нами самых лучших своих солдат OSNAZ Stavky. Это что-то вроде «старых ворчунов» у Наполеона.
Ходят слухи, что они вообще не из нашего мира и присланы к нам по прямому повелению то ли Всевышнего, то ли Князя тьмы. Папа тогда посмеялся над этими словами, сказав, что Всевышний не вмешивается в дела смертных, а Князь тьмы скорее стал бы помогать Гитлеру, чем Сталину.
Когда папа, по настоянию мамы, наконец-то решился принять предложение господина Сталина и бежать, то мы все дружно, через аудиенц-зал, в котором творился ужасный беспорядок, вышли из дворца на лужайку, где стояла машина русского посла.
Мы прошли через аудиенц-зал, и те люди в спецовках электриков, которые чуть раньше застрелили всех буров, закрыли и заперли за нами двери в Мраморную галерею, после чего начали крепить на них что вроде очень большой тарелки. Когда я спросила: «Что это и зачем?» – то госпожа Антонова ответила, что это подарок тем нехорошим людям, которые захотят нас преследовать. И при этом улыбнулась так зловеще, что у меня мурашки побежали по спине. Но какое я имею право плохо думать о тех, кто спас жизни мне, папе, маме и сестрице Марго. Самое удивительное, что именно русские большевики, которых в нашей семье так не любили, в этот тяжелый момент, рискуя жизнью, спасают нас от смерти и готовы предоставить нам убежище на своей территории.
Во дворе удушливо пахло горелой резиной и краской от полыхающей за деревьями машины. А еще пахло чем-то сладковатым и противным, отчего меня сразу же затошнило. Чуть поодаль, возле пушек, которые совсем недавно стреляли по нашему дворцу, лежали трупы бурских солдат.
Но долго принюхиваться и разглядывать нам все это не дали и быстро усадили в машину русского посла. Мы с мамой и сестрицей Марго сели на заднее сиденье, папа, господин Громыко и госпожа Антонова лицом к нам – на переднее. От водительского места нас отделяла перегородка из толстого пуленепробиваемого стекла. Человек, который сидел рядом с водителем, был одет как самый настоящий джентльмен, но я заметила, что на его коленях лежал автомат. Украдкой выглянув в окно, я увидела, что люди в комбинезонах электриков, закончив, по всей видимости, все свои дела, быстро-быстро бегут к воротам.
Выехав на улицу, машина русского посла в нарушение всех наших правил дорожного движения повернула направо. Следом за нами тронулся и фургон, в который быстро попрыгали те вооруженные люди, наряженные в одежду электриков. Ехали мы быстро, дороги были почти везде пустынными – стрельба и взрывы в центре Лондона распугали с улиц почти всех прохожих. Темзу мы пересекли по Воксхольскому мосту. Я старалась быть спокойной и невозмутимой, как и положено дочери английского короля. А неугомонная сестрица Марго, забыв о приличиях, прилипла своим носиком к оконному стеклу.
Сразу за мостом машина повернула на юг. Тут было спокойно – видимо, еще никто ни о чем не подозревал, и бобби, стоявшие на своих постах, провожали наши машины равнодушными взглядами. Но я хоть и совсем молодая девушка, но не дура, и понимала, что мы чудом сумели спастись от плена, или чего еще похуже.
– Куда мы едем? – спросил папа у господина Громыко.
– В Брайтон, ваше величество, – ответил тот, – там уже находится весь персонал нашего посольства, и именно оттуда будет проведена эвакуация.
Выехав из Лондона, наша машина поехала быстрее, и воздух вокруг нее запел от скорости. Фургон, как ни странно, тоже не отставал, держась ярдах в шестидесяти позади нас. Всю дорогу мы молчали, каждый думал о своем. Наша семья прощалась с нашей любимой Британией, в которой мы в одночасье стали изгнанниками, а господин Громыко и госпожа Антонова, наверное, думали о том, что они хорошо выполнили задание своего вождя господина Сталина, и о том, какие их теперь ждут за это награды.
Въехав в Брайтон, наша машина попетляла немного по улицам, вырулила на набережную и остановилась у длинного, уходящего далеко в море причала.
– Все, ваше величество, – сказал господин Громыко, – мы приехали. Попрошу выйти из машины. Сейчас начнется эвакуация.
Человек, который сидел на сиденье рядом с водителем, открыл двери, и мы вышли. Там, на причале, хозяйничало примерно полтора десятка человек, одетых в черные резиновые костюмы, очень похожие на водолазные. Британские солдаты были разоружены и беспорядочно толпились поодаль. Увидев это, папа нахмурился, но ничего не сказал. Наверное, он понимал, что если бы эти люди считали наших солдат врагами, то не оставили бы в живых никого, как это произошло с напавшими на нас бурами.
В это же время из подъехавшего вслед за нами фургона начали выгружаться наши спасители. Подойдя к людям, стоявшим на причале, они принялись с ними обниматься и хлопать их руками по плечам. Последним из фургона вылез виновник всех наших несчастий сэр Стюарт Мэнзис, озирающийся, как нашкодивший кот. Если бы он был чуть порасторопнее, то нам бы не пришлось бежать в эту ужасную Россию, где даже летом на улице лежит снег, а по улицам городов ходят стадами бурые и белые медведи.
Узнав папу, к нам стал проталкиваться через русское оцепление худой британский офицер. Увидев это, господин Громыко что-то сказал по-русски своим солдатам, и офицера пропустили к нам.
– Капитан Джон Смит, ваше величество, – представился офицер, – вы можете объяснить, что тут происходит?
– В Британии произошел государственный переворот, капитан Смит, – хмуро произнес папа, – сторонники Гитлера в нашем парламенте вступили в сговор с бурскими колониальными частями и использовали их для того, чтобы под дулами винтовок заставить депутатов обеих палат принять нужные им решения. Теперь я для лондонских изменников не «ваше королевское величество», а «узурпатор», а Гитлер объявлен ими лучшим другом Британии. Специальный посланник господина Сталина господин Громыко предложил мне и моей семье эвакуироваться вместе с персоналом их посольства. Как вы сами понимаете, это было то предложение, от которого мы не могли отказаться.
– Вот свиное дерьмо! – воскликнул капитан Смит. – Ваше величество, эти ублюдки нас предали!
– Совершенно с вами согласен, капитан Смит, – сухо сказал папа, – но я попросил бы вас не выражаться при женщинах и детях.
Капитан Смит покраснел и хотел что-то сказать, но в этот момент сестрица Марго вдруг закричала, указывая рукой в море:
– Смотрите! Смотрите!
А там, из морской глубины медленно и величественно, блестя черным, похожим на кожу покрытием, поднималась неизвестная подводная лодка.
– Какая большая, – только и смог сказать папа. – Господин Громыко, это действительно за нами?
– Да, – кивнул Громыко, и в этот момент над рубкой подводной лодки развернулся и затрепетал на ветру Андреевский флаг. Люди в резиновых костюмах на причале вскинули на плечи какие-то трубы и завертели головами, осматривая небо. Мне снова стало не по себе. Наверное, это от того, что я испугалась. Ведь кто не слышал о сражающихся на стороне Сталина кораблях под Андреевскими флагами и об их ужасной мощи, против которой бессильны флот, авиация и сухопутные части гуннов. И вот передо мной как раз находился такой подводный корабль из иного мира, и мне вскоре предстоит ступить на его борт. Я ощущала себя пророком Ионой, который должен был оказаться в чреве гигантского кита. Наверное, я ужасная трусиха, да?
Но испугалась только я одна. Папа и мама сразу стали собранны и деловиты, как будто им предстоял светский прием, а не бегство из нашей любимой Британии. Ну, а сестрица Марго, так та просто приплясывала от нетерпения. По-моему, ей хотелось поскорее оказаться внутри подводной лодки и все там осмотреть и потрогать собственными руками. Она у нас совсем еще ребенок.
Майор 2-го Блумфонтейнского полка Пит Гроббелаар
Как только закончилось заседание парламента и тех депутатов, которые не были еще арестованы или убиты, разогнали по домам, мы с капитаном Рамзи сели в машину и помчались в Букингемский дворец. Ехать тут было совсем недалеко, всего-то чуть более полумили по прямой, мимо Сент-Джеймского парка. Войдя во дворец через главный вход, мы прошли через внутренний двор, заваленный трупами британских солдат, откуда попали на половину здания, отведенную королевской семье. Там картина была совершенно иной, и от открывшегося перед нами зрелища волосы у меня встали дыбом. Здесь порезвились какие-то маньяки, причем хорошо вооруженные и прекрасно подготовленные.
В дверях, соединяющих аудиенц-зал и Мраморную галерею, похоже, сработала адская машина. По всей галерее валялись изуродованные трупы и куски тел, стена напротив дверей была выщерблена и украшена огромной кровавой кляксой. Очевидно, что тех, кто пытался выломать дверь, этим взрывом разорвало на куски. Выйдя на лужайку, мы увидели, что все наши люди, атаковавшие дворец со стороны черного хода, были убиты. Целый взвод сгорел заживо в своей машине, и теперь все вокруг пропиталось запахом обуглившейся человеческой плоти. Остальных нападавших или забросали гранатами, или расстреляли из пулеметов, а потом беспощадно добили выстрелами в голову. Капитан Хендрик ван дер Пост лежал в луже крови, нафаршированный осколками гранаты.
Повсюду валялись стреляные гильзы, похоже, что нападавшие явно не жалели патронов. Подобрав несколько штук, я показал их капитану Рамзи.
– Посмотрите, Арчибальд, – сказал я, – это вам ни о чем не говорит?
– Это немецкие: пистолетная 9-PAR и от винтовки Маузера, – ответил он, внимательно рассмотрев мои трофеи. – А вот эта самая интересная. Она от русской винтовки Мосина. И не спрашивайте меня – чем сожгли машину с вашими людьми. На обычный огнемет это совершенно не похоже, как и на коктейль Молотова.
Сопровождавший капитана Рамзи невысокий светловолосый молодой человек в штатском костюме задумчиво покачал головой.
– Почерк этих таинственных незнакомцев, – сказал он, – очень похож на почерк русских «мясников», которые в последнее время расплодились в наших тылах на Остфронте.
– Вы точно в этом уверены, Герберт? – озабоченно спросил его капитан Рамзи.
– Абсолютно, Арчибальд, – ответил его собеседник, – как я уже вам говорил, примерно тот же почерк: быстро пришли, быстро всех убили, взяли то, что им было нужно, и также быстро ушли, оставив за собой один-два весьма неприятных взрывающихся сюрприза. И заметь, там они тоже никогда не оставляют живых свидетелей. Контрольные выстрелы в голову у них считается обязательной процедурой.
– Герберт, а откуда здесь могли взяться русские? – удивленно спросил капитан Рамзи.
– Арчибальд, – сказал светловолосый, – а вот это уже в ваш огород камушек. Это была чисто ваша операция, и вам лучше знать – где вы прокололись, и откуда сталинские агенты обо всем узнали.
– Вот дерьмо! – прокомментировал эти слова светловолосого Герберта капитан Рамзи. – Только этого нам и не хватало! Где же нам теперь искать этого проклятого Георга вместе с его бабами?
– Действительно, дерьмо, – согласился с ним Герберт, – и теперь фюрер точно сожрет нашего любимого адмирала Вилли. А бывшего короля Георга ты, собственно, можешь теперь и не искать. Если это действительно были русские «мясники» из их ОСНАЗ-команды, то он, скорее всего, уже надежно спрятан или даже уже вывезен с территории Британии. Вы можете, конечно, проверить русское посольство, но я почему-то уверен, что там вы не найдете ни одной живой души.
– Герберт, – поинтересовался я у светловолосого, – а почему моих людей добивали именно двумя выстрелами?
– Могу сказать вам только то, майор, – ответил мне Герберт, – что два выстрела – это минимальная очередь из русского штурмового автомата ППШ-42 под наш парабеллумовский патрон, которую ловкий человек может отсечь, нажав на спусковой крючок. Будете у нас в Берлине на улице Тирпиц-уфер, обязательно заходите. Я покажу вам несколько образчиков нового русского вооружения, в том числе и этот автомат. Сказка, а не оружие, не то что у наших криворуких инженеров из «Эрмы». Мальчики Штудента захотели получить себе такой же, но фюрер оказался резко против, не желая копировать у «этих недочеловеков». Весьма недальновидное решение.
Я уже давно понял, что Герберт – немецкий офицер, скорее всего, из Абвера. Только вот не слишком ли вольно он отзывается о своем вожде? О русских я знал только то, что они живут так далеко от нас, что это даже невозможно представить. И еще то, что у них всегда холодно, и правят у них ужасные комми, у которых все общее, даже женщины. Мне, цивилизованному человеку, трудно себе представить ни вечный холод, ни общих женщин.
– Пит, – сказал мне капитан Рамзи, – Герберт у нас ужасный оригинал. Все время твердит, что их командование и фюрер совершают большую ошибку, недооценивая русских. А по мне так это просто дикари, вроде ваших кафров, только с белой кожей.
– То же самое и я говорил еще в прошлом году, будучи на Остфронте, – с раздражением сказал Герберт, – тогда нам всем казалось, что дела идут лучше некуда. Когда зимой нашим как следует надрали задницу, сначала под Москвой, а потом на юге, то руководство, не желая слушать моих предостережений, сперва отозвало меня в Берлин, а потом сослало в ваше британское болото. И вот так получилось, что и тут я снова встречаю своих старых знакомых.
Я покачал головой. Насчет британского болота я с Гербертом был полностью согласен. Но вот насчет русских… Но о них я ведь почти ничего не знаю.
В этот момент к нам подбежал один из моих солдат.
– Сэр, – сказал он, – там написано такое… такое…
– Что там написано, солдат, – спросил я, – ты можешь мне объяснить по-человечески?
– Я не понимаю, сэр, – ответил солдат, – оно написано не по-нашему.
– Пойдемте, – сказал Герберт, – любопытно посмотреть – что же такое так напугало вашего солдата.
И мы пошли. Невозмутимый Герберт, чертыхающийся на каждом шагу капитан Рамзи и я, на душе у которого было мерзко и погано, будто я наелся так любимых французами лягушек, хотя я их ни разу и не ел.
Надпись, так напугавшая моего солдата, была сделана ярко-алой краской на стене караульного помещения у самых ворот при въезде на лужайку. Под надписью красовалась большая, чуть неровная пятиконечная звезда.
– Это написано по-русски, – сказал Герберт и, пошевелив губами, перевел: – «Здесь был Вася».
– Кто такой Вася? – не понял капитан Рамзи.
– Речь идет не о каком-то конкретном «Васе», – Герберт покрутил в воздухе пальцем, – а о «Васе» вообще. Короче, господа, это трудно объяснить, а понять это сможет только тот, кто подобно мне родился в России. Это привет от вашего любимого дядюшки Джо всем нам, а в особенности нашему фюреру, чтобы никто не сомневался, кто именно так нагло спер бывшего короля прямо из-под нашего носа. В молодости, говорят, господин Сталин тоже баловался такими вещами и знает в них толк.
– Герберт, – удивленно спросил я, – так вы родились в России?
– Да, майор, – с усмешкой ответил он, – еще во времена, как там сейчас говорят, «до без царя». Наша семья уехала в фатерлянд, когда я был еще в довольно юном, но уже вполне сознательном возрасте. А потому я прекрасно все помню и, как мне кажется, понимаю русских. Я так понимаю, что, вмешавшись в нашу игру, господин Сталин перевел европейскую ситуацию в положение «победитель получает всё». И думаю, что в роли победителя он видит себя и только себя.
– Вы думаете, что русские могут победить? – спросил капитан Рамзи.
– Я, – сказал Герберт, – просто предполагаю – о чем может думать господин Сталин, и зачем ему понадобилась вся эта рискованная эскапада. В последнее время на Остфронте стало происходить слишком много всего непонятного и пугающего. Имея в руках короля Георга и его семью, он сделает невозможным ваше сепаратное соглашение с Америкой в том случае, если Рейх проиграет свою войну на Востоке.
– Бывшего короля, Герберт! – прорычал капитан Рамзи.
– Альфред, – спросил Герберт, – вы готовы поспорить со мной на миллион фунтов, что ни Америка, ни Россия при живом Георге и его дочерях не признают вашего Эдуарда законным королем?
– О черт! – воскликнул капитан Рамзи. – Герберт, и что же нам теперь делать?
– Альфред, – печально сказал Герберт, – как говорят в Америке: «шоу должно продолжаться». Так что действуйте по плану. Возводите своего Эдуарда на престол, принимайте все нужные вам законы, объявляйте войну России и Америке и молитесь за победу немецкого оружия. Теперь все решит только меч, и в случае нашего поражения вам не будет в силах помочь даже сам Господь. Помните об этом, господа.
Высоко в небе, выше того слоя, в котором ходят циклоны, проливающие на землю живительный дождь, бомбардировщик Пе-8 готовился открыть бомболюк в своем брюхе. Сегодня экипаж подполковника и Героя Советского Союза Энделя Пусэпа совершал не совсем обычный боевой вылет на новом самолете, одном из двух, которые успели оснастить американскими двигателями Double Wasp R2800. Взлетев с аэродрома под Ленинградом, их Пе-8 почти за пять часов прошла над Балтийским морем, Швецией, северной частью Дании, над Северным морем, Англией – над графством Корнуолл, и, миновав мыс Лизард, еще на двести километров углубилась в Атлантический океан. Мерно урчали американские моторы, которые за свой большой радиус, не вмещающийся в старые мотогондолы, в полку прозвали «головастиками». Штурман-навигатор капитан Штепенко в очередной раз проделал все необходимые вычисления, отталкиваясь от последнего виденного им наземного ориентира на южной оконечности острова Британия.
– Мы почти на месте, командир, – сказал он, подняв голову, – выход в расчетную точку через четыре минуты.
Две минуты спустя в брюхе самолета открылся бомболюк. Сегодня вместо бомбы Пе-8 нес на подвеске новое экспериментальное и абсолютно секретное оборудование для связи с субмаринами, находящимися в подводном положении. Щелкнул замок, наружу выпал снабженный маленьким парашютиком-стабилизатором кончик кабеля сверхдлинноволновой антенны. Кабель-лебедка с жужжанием стала разматывать ее почти двухкилометровое тело, а самолет заложил пологий вираж. Шли минуты, антенна разматывалась, пока, наконец, не сработал замок, а на пульте рядом с радистом не зажглась зеленая лампочка, сигнализирующая о том, что антенна полностью выпущена и готова к работе.
– Готово, командир, – доложил бортрадист Низовцев, назначенный ответственным за обслуживание нового секретного оборудования.
– Выходите на связь с «Акулой», – дал команду подполковник Пусэп, и радист, щелкнув на пульте несколькими переключателями, произнес что-то в микрофон.
– «Акула» ответила, – сказал он через некоторое время по внутренней связи. – Слышат нас хорошо. Просят дать на связь Москву.
– Добро, – сказал подполковник Пусэп. В течение ближайшего часа ему предстояло кругами ходить над заданным районом, удерживая самолет в зоне устойчивой связи с подводной лодкой.
Британский король Георг VI, его супруга герцогиня Елизавета Боул-Лойон и дочери Лиззи и Марго вот уже сутки находились в состоянии полного обалдения. Сначала – нападение заговорщиков на Букингемский дворец, потом неожиданное спасение советским ОСНАЗом и бегство в маленький городок Брайтон. Там королевскую семью вместе с персоналом советского посольства погрузили на подводную лодку, и они, не прощаясь, покинули ставшие им чужими берега Британии.
Еще до войны король побывал на подводной лодке «Тритон», самой крупной в королевских военно-морских силах, и имел представление – в каких условиях живут и воюют британские подводники. Впрочем, насколько ему было известно, и в остальных флотах все обстояло примерно так же. Теснота, темнота, сырость и холод были их постоянными спутниками. Русский же подводный крейсер выглядел совершенно по-другому. Огромный – водоизмещение раз в десять больше «Тритона» – он имел удивительно маленькую команду, и сейчас казался тесным только из-за того, что был превращен в подобие Ноева ковчега. Но никто не жаловался. Тауэр для королевской семьи и нацистские лагеря для всех остальных были бы гораздо худшим выбором.
После того как лодка погрузилась и направилась к выходу из Канала, король и его супруга имели короткий официальный разговор со спецпосланником господина Сталина Андреем Громыко. И другой, более длинный и неофициальный, в котором кроме короля и его супруги принимали участие командир субмарины капитан 1-го ранга Владимир Верещагин, как оказалось, дальний родственник известного русского художника-баталиста, командир группы ОСНАЗа полковник Александр Гордеев и комиссар НКВД 3-го ранга Нина Антонова.
Это были весьма серьезные и респектабельные господа, пользующиеся к тому же доверием своего вождя Сталина, которого король все же считал не временным партийным лидером, который сегодня у власти, а завтра его нет, а как своего коллегу-монарха, пусть официально и не носящего такого титула.
Кроме того, перед началом этого разговора Стюарт Мэнзис шепнул королю, что эти трое, скорее всего, как раз и являются теми самыми таинственными «посланцами свыше», перевернувшими весь ход войны на Востоке. Называть их гостями язык не поворачивается – они ведут себя в этом мире по-хозяйски.
Собственно, в самом начале разговора, затянувшегося потом далеко за полночь, никто из них и не подумал отрицать очевидное. Да, они из будущего. Да, они могут поведать королю и королеве обо всех грядущих событиях. Но из-за уже случившихся изменений цена этим сведениям невелика. Нет, о будущем нынешней Британии надо говорить совсем не с ними, а с товарищем Сталиным, и зависеть это будущее будет от того, сколько британских сил, находящихся за пределами Метрополии, смогут подчинить себе их величества, и какое посильное участие эти силы примут в войне с германским фашизмом.
Одно дело – король-изнанник, и совсем другое дело – главнокомандующий какой-никакой, но армией, плечом к плечу с советскими войсками воюющей с общим врагом. Нет, они никоим образом не причастны к произошедшему в Британии перевороту, хотя и предполагали, что смерть сэра Уинстона крайне неблагоприятно отразится на делах английского государства, ведущего тяжелую и изнурительную войну. Нет, к этой смерти они тоже не имеют никакого отношения. Что называется, жил, жил человек и вдруг помер. Пусть их величества спрашивают у господина Мензиса, он как раз в тот момент был рядом и премьер умер на его глазах. Что, Стюарт Мензис говорит, что сэра Уинстона перед смертью сильно напугало известие об их появлении в этом мире? Что ж, значит, совесть у человека была нечиста, ведь кроме него ТАК больше никто не помер. Впрочем, о покойных стоит говорить либо хорошо, либо никак.
Разговор этот был для королевской четы довольно тяжелым, ибо ничего приятного посланцы сказать королю и королеве не могли. Госпожа Антонова конспективно изложила историю королевской семьи в ТОМ будущем. На ком женился их внук, кого породил, почему развелся и снова женился на любовнице, и на ком женился старший правнук. Известие о том, что в королевской семье был развод, а потом еще и мезальянс, потрясло короля и королеву сильнее, чем новость о том, что Британской империи в ее нынешнем виде в любом случае оставалось существовать не более пяти лет, и то, что потом Британию наводнят мусульмане – выходцы из бывших колоний, ни в грош не ставящие обычаи и порядки старой доброй Англии.
Продавщица – ведь это чуть ли не проститутка! Тут же на ум королю и королеве пришел милейший Бернард Шоу со своим «Пигмалионом» и его мечта разрушить классовые барьеры путем обучения простонародья принятому в среде аристократии литературному языку и правильному произношению.
Капитан 1-го ранга Верещагин вежливо напомнил королю и королеве о той роли, которую Соединенное Королевство сыграло в развязывании Первой мировой войны, в крушении Российской империи и об отказе британского правительства принять на английской территории семью экс-императора Николая II. Понятно, что последний русский монарх не был ангелом во плоти, но и называть его кровавым тираном тоже было не совсем правильно. К тому же как-никак родственник. Не по-людски это.
Полковник Гордеев тихим, спокойным голосом добавил, что в XX веке вообще непонятно, что Великобритания в итоге хотела добиться своей политикой «вечных интересов»? Политики в Лондоне всеми силами стремились ослабить Россию, а в результате после почти полувековой гонки за сиюминутной политической выгодой получили ситуацию, при которой Британская империя затрещала по всем швам.
Что Русско-японская война, что Первая мировая, что Вторая – везде одно и то же. Каждый раз Британия, пытаясь ослабить Россию, которая, как континентальная держава, никогда не являлась ее прямым конкурентом, усиливала такие потенциальные талассократии, как Япония и США. Последние события в Лондоне – это тоже результат британской политики последних лет. Уже понятно, что Британской империи в прежнем виде не будет. А что будет – зависит теперь только от самих англичан, и в том числе от короля и его семьи.
Короче, поговорили и разошлись. Около двух часов ночи капитану 1-го ранга Верещагину доложили, что «Северодвинск» прошел траверз мыса Лизард. Ла-Манш был позади, впереди лежала Атлантика. В результате состоявшейся ночной беседы королевская чета не спала всю ночь, тихо, чтобы не разбудить спящих дочерей, обсуждая все услышанное от «посланцев». Положение их действительно было куда хуже губернаторского, но оставалась надежда, что бог не выдаст, а Сталин не съест.
Известие о том, что «Североморск», находящийся на 120-метровой глубине и движущийся с 25-узловой скоростью, вышел на связь с Москвой, стало для короля и королевы еще одним чудом из будущего. Впрочем, многое передумав за ночь, в этот момент король был собран и деловит. Он решил, что в любом случае, пусть и на вторых ролях, но Великобритания должна остаться в числе держав-победительниц. И он, король Георг VI, должен сделать для этого все возможное. Если в ТОТ РАЗ Альянс смог победить Гитлера и без помощи свыше, то теперь, несмотря на измену английского парламента, разгром фашистской Германии уже предрешен. И наступит он куда быстрее, чем в сорок пятом году. Залогом тому были последние полгода, ставшие действительно победоносными для Красной армии.
В первую очередь королю была зачитана радиограмма советского вождя Сталина, в которой тот поздравлял королевское семейство с благополучным избавлением от опасности и выражал надежду на дальнейшее сотрудничество. В ответной радиограмме король поблагодарил советского лидера за свое спасение и подтвердил, что, несмотря на все произошедшее, он и дальше продолжит борьбу с общим врагом. Потом королю была дана возможность отправить радиограммы в британские посольства в Москве и Вашингтоне, Главнокомандующему флотом Метрополии адмиралу Тови в Скапа-Флоу, на Гибралтар, на Мальту, и генералу Монтгомери в Александрию. Как оказалось, «посланцы» были прекрасно осведомлены как о необходимых для связи радиочастотах, так и о британских военных и дипломатических кодах.
Назначив адмирала Тови исполняющим обязанности Первого лорда Адмиралтейства и главнокомандующим Королевским военно-морским флотом, король приказал ему вывести все подчиненные ему силы в Гибралтар, Рейкьявик, Мурманск, словом, куда угодно – хоть к черту на кулички – лишь бы подальше от Британских островов. Несмотря на то что в результате предательства Метрополия пала, война с Гитлером продолжается.
Ответ адмирала был короток:
– Есть, сир. Выполняю ваш приказ.
Сеанс радиосвязи был закончен. Где-то там, наверху, на борту самолета Пе-8 бортрадист Низовцев, получив сообщение о конце связи, передал его командиру воздушного корабля подполковнику Пусэпу, после чего тяжелый самолет лег на обратный курс и начал сматывать висящую за хвостом антенну. Задание партии и советского командования было выполнено.
Присутствуют:
спикер Палаты общин капитан Арчибальд Мол Рамзи;
глава Британского Фашистского союза сэр Освальд Мосли.
– Вот так все и произошло, сэр Освальд, – закончил капитан Рамзи свое повествование.
Сэр Освальд Мосли выглядел элегантно, словно он только что вернулся из театра, а не из тюрьмы, где просидел два года. Впрочем, он уже шепнул кое-кому, что относились к нему в Холловелле совсем неплохо, и жил он если не в роскоши, то вполне комфортабельно.
– А нас освободили без пальбы, – улыбнувшись, сказал он. – Увидев ваших буров, охрана побросала оружие и распахнула ворота. А когда мы уезжали, они даже выстроились в две шеренги и отдавали нам честь. Но, как я уже слышал от рейхсляйтера, с его освобождением проблем тоже не было. Тамошние охранники разбежались, оставив предусмотрительно ключи. Так что, когда сломали ворота, остальное было, как говорится, делом техники. Да, неплохо у вас получилось с бурами. Только вот мне кажется, что ребята они грубые и неотесанные – типичные колониалы.
– Так оно и есть, – кивнул капитан Рамзи.
– И мне кажется, – Освальд Мосли задумчиво повертел в воздухе пальцем, – что принятые утром законы об их независимости, а тем более о передаче им государственного имущества были явно излишни. Вы согласны со мной?
– Вы совершенно правы, сэр Освальд, – улыбка капитана Рамзи стала еще шире. – Хотя нам и пришлось воспользоваться услугами именно этих буров, но, насколько я слышал, эти ребята – их элита. И самое место для них – на Восточном фронте, вместе с другими колониальными войсками. Рано или поздно большинство из них там перебьют большевики…
– А мы за это время отменим эти чересчур поспешно принятые законы, – продолжил сэр Освальд. – Вы, по вашим же словам, лично знакомы с кем-то из них. Надеюсь, вам не будет их жалко?
– Этот, как там его, Гроббелаар? – хмыкнул капитан Рамзи. – Вы не представляете себе, сэр Освальд, какая он деревенщина. Даже портвейна не захотел, предпочел свое пиво. Нет, я не буду оплакивать ни лично его, ни его людей. Как не оплакивал я тех, кого русские перебили в Букингемском дворце. Мавр сделал свое дело, мавр может уходить.
– Они что, еще и негры? – удивился Освальд Мосли.
– Да нет, сэр Освальд, – ответил капитан Рамзи, – внешне они вполне белые. Но жизнь среди негров сделала их ничуть не лучше последних. Так мне, по крайней мере, кажется.
– А что, если эти буры опять восстанут? – спросил Освальд Мосли.
– О-о, – поднял вверх палец капитан Рамзи, – пусть только попробуют. Тогда мы сможем воспользоваться опытом наших немецких друзей. Гетто, лагеря уничтожения… Зато алмазы и золото останутся нам.
– Рад, сэр Арчибальд, – кивнул Освальд Мосли, – что мы с вами одного мнения. А что, кстати, с посольствами?
– Русское штурмовали буры, – сказал капитан Рамзи, – но никого там не нашли. Вообще никого. При этом они потеряли четырех человек убитыми и бог весть сколько ранеными от взрыва искусно поставленной минной ловушки. Французы, норвежцы, чехи и поляки уже являются нашими гостями в роскошной Вандсвортской тюрьме.
Сказав это, Рамзи усмехнулся – эта тюрьма считалась наихудшей в Лондоне.
– Никакие дипломатические конвенции на них не распространяются, – продолжил он, – ведь самих этих стран давно уже нет. Напротив, американское посольство пока окружено, и их послу вручена нота о том, что Британская империя не намерена продолжать войну со странами Оси и надеется, что Соединенные Штаты Америки точно так же прекратят борьбу с этим странами. А мы готовы служить посредниками в мирных переговорах между ними, Германией и Японией.
– А что с прессой? – спросил Освальд Мосли.
– Мы направили буров на Флит-стрит и к Би-Би-Си, – ответил капитан Рамзи, – после чего мои люди посетили каждую редакцию. Вы не поверите, как эти журналисты лезли вон из кожи, для того чтобы нам понравиться. Мои люди теперь будут проверять все газеты и все радиопередачи. А все евреи и другие журналисты, которых мы подозреваем в неблагонадёжности, уже находятся в том же Вандсворте. Все телефонные коммутаторы и телеграф тоже под нашим контролем. В других городах, конечно, далеко не все хорошо, но наши ребята контролируют как газеты, так и радиопередачи. Ни одного тревожного сигнала пока не поступало.
– Хорошая работа, старина, – кивнул Освальд Мосли. – Жалко только, что мы упустили Георга с его семейкой. Боюсь, что Америка и Россия могут и далее признавать его как легитимного короля. Что вам известно об их местонахождении?
– Здесь, сэр Освальд, увы, новости чуть похуже, – ответил капитан Рамзи. – По мнению моего друга Герберта из Абвера, в Букингемском дворце работала русская ОСНАЗ-команда. Это такие волки, что по сравнению с ними парни из ваффен-СС покажутся невинными ягнятами.
Потом из Брайтона сообщили, что там всплывала очень большая субмарина неизвестного типа, поднявшая Андреевский флаг. Вероятно, она прибыла для эвакуации персонала русского посольства, который до последнего момента находился в том же Брайтоне. О его местонахождении нам ничего не известно. Все вещи русских находятся в отеле, но самих их нигде нет. Точно так же есть сведения, что Георга с семьей видели у причала в Брайтоне. Мы полагаем, что их эвакуировали на той же субмарине. Вместе с ними исчез и Стюарт Мензис, глава секретной службы его величества. Возможно, что это были его проделки. Сейчас мои люди отправились в Брайтон, где они собираются обыскать номера этой гостиницы. Может быть, они что-нибудь и найдут.
– Скорее всего, они найдут лишь вчерашний день, – хмыкнул Мосли. – Вы передали немцам информацию об этой субмарине?
– Передал, сэр Освальд, – ответил капитан Рамзи. – Эта информация была одновременно передана и в Брест, и в Портсмут, и в Скапа-Флоу. Вот только в Бресте и Портсмуте ответили, что ловить субмарину такого типа – абсолютно бесполезное занятие. Тем более что прошло уже около суток, и никому не известно, где она может быть сейчас. А в Скапа-Флоу адмирал Тови послал нас так далеко, куда мы еще не ходили. Он оказался пока единственным в Британии, кто отказался присягать королю Эдуарду.
– Узнаю старину Тови, – ухмыльнулся Мосли. – Очень жаль, что он не с нами. И что вы теперь намерены делать?
– С русской субмариной и королем Георгом на ней, скорее всего, сделать уже ничего не возможно, – ответил капитан Рамзи. – Что же касается Скапа-Флоу, то я думаю послать туда своих переговорщиков под охраной буров. И намекнуть последним, чтобы в случае провала переговоров они вырезали всех, кого можно.
– Хорошо, старина, – кивнул Мосли, – они вырежут, или их вырежут – нам, собственно, без разницы. И теперь просветите меня – что это за русская ОСНАЗ-команда, и почему та субмарина подняла Андреевский флаг? Ведь Российской империи не существует уже четверть века. Я ведь в последнее время был несколько оторван от мировых событий.
Капитан Рамзи собрался было открыть рот, чтобы ответить, как в дверь постучали.
– Войдите, – недовольно бросил Рамзи.
Молодой человек, появившийся на пороге, вскинул руку в нацистстком приветствии. Рамзи и Мосли в ответ сделали то же самое, после чего визитер доложил:
– Сэр Освальд, сэр Арчибальд, нам только что передали, что катер с его величеством прошел Тауэрский мост. Через двадцать минут он будет здесь.
Над богато украшенной яхтой гордо реял красно-сине-золотой королевский штандарт Британской империи. На берегу, у здания Парламента, собрались члены обеих его палат. А вокруг – люди, наряженные в костюмы английских и шотландских гвардейцев и йоменов Тауэра. А вот солдат 2-го Блумфонтейнского полка, которые и превратили возвращение короля Эдуарда из мечты в реальность, здесь не было. Они несли службу с другой стороны Парламента, подальше от глаз коронованных особ.
Оркестр заиграл «Боже, спаси короля!», и на трапе появились двое – король Эдуард VIII в строгом мундире и его супруга, королева Уоллис, из-за которой Парламент в свое время и лишил его трона. Сейчас же те самые парламентарии кланялись вернувшемуся монарху, включая и тех лордов, кто имел право этого не делать. Все осознавали, что нужно вести себя примерно, чтобы не разделить судьбу тех членов обеих палат, которых застрелили прямо на заседании сегодня утром, или оказаться в застенках Вандсворта, как арестованные сегодня их коллеги.
Низко кланяясь, короля встретили лорд Редесдейл, новый спикер Палаты лордов, и капитан Рамзи, новый спикер Палаты общин, а также сэр Освальд Мосли и представитель Германии рейхсляйтер Рудольф Гесс. После этого король с королевой чинно проследовали в Палату общин, где к членам нижней палаты присоединились и лорды.
Первым выступил лорд Редесдейл.
– Ваши королевские величества, – сказал он, – еще вчера все лорды единогласно признали требование вашего отречения в тридцать шестом году вопиющей несправедливостью. И мы нижайше просим вас вернуться на по праву принадлежащий вам трон. Да здравствует король Эдуард!
Выступление сэра Рамзи было выдержано в том же ключе. После этого король Эдуард милостиво согласился вернуться на трон.
– Джентльмены, – сказал он, – нам предстоит немало сделать для того, чтобы поднять нашу многострадальную империю из руин, в которые превратил ее мой братец Альберт, незаконно занявший мой трон под именем Георга Шестого. Поэтому прошу вас оставить на время все церемонии. Нам необходимо назначить новых министров взамен преступного кабинета узурпатора. Мы должны заключить мир с Германией, нацией, родственной нам не только по духу, но и по крови. И мы обязаны сделать всё, чтобы в Англии воцарился настоящий мир – без засилья еврейского капитала, без прессы, пишущей под диктовку из-за границы, без большевизма и социализма. А главное, чтобы никто не подверг сомнению права и привилегии титульных наций – англичан, шотландцев, валлийцев и ирландцев.
После длительных аплодисментов король продолжил:
– Прошу вас, джентльмены, назначить сэра Освальда Мосли премьер-министром Британской империи. Знаю, что он не является членом парламента, и посему, по обычным правилам, не может занимать эту должность. Но экстраординарные времена требуют экстраординарных мер, и никто не показал такой твердости духа и таких заслуг, как сэр Мосли. Кроме того, я награждаю сэра Мосли Большим крестом Превосходнейшего ордена Британской империи. Церемония награждения пройдет в Вестминстерском аббатстве в ближайшие дни.
Эту же награду заслужил капитан Арчибальд Мол Рамзи, человек, сделавший больше для восстановления справедливости, чем какой-либо другой член парламента. Его я хочу назначить министром иностранных дел Британской империи. Прочие же кандидатуры мне представит премьер-министр в ближайшие дни. А пока попрошу вас поддержать эти две кандидатуры.
Каждый член парламента поднял руку, после чего король кивнул.
– Благодарю вас, джентльмены, – сказал он. – Далее, я приветствую в этих стенах рейхсляйтера Гесса, прибывшего в наше отечество как миротворец, но ввергнутого режимом узурпатора в узилище. За его стойкость, благородство и труды для сближения наших народов прошу его стать почетным кавалером Большого креста превосходнейшего ордена Британской империи.
Далее, я прошу его немедленно обсудить с премьер-министром и министром иностранных дел условия мира и сотрудничества наших великих держав, а также совместной борьбы с большевизмом и засильем еврейского капитала.
Гесс встал и поклонился. Король добавил еще несколько фраз и отбыл в свою временную резиденцию в Кенсингтонском дворце – Букингемский дворец после вчерашних событий был непригоден для проживания короля.
Присутствуют:
премьер-министр Британской империи, сэр Освальд Мосли;
министр иностранных дел сэр Арчибальд Мол Рамзи;
рейхсляйтер Германского рейха Рудольф Гесс.
– Отличный портвейн, сэр Мосли, – сказал Гесс с сильным немецким акцентом. – Вы и представить себе не можете, какой дрянью меня поили в вашей тюрьме. Впрочем, у вас, наверное, было немногим лучше.
Мосли откашлялся – ему-то как раз доставляли и дорогие вина, и кубинские сигары, и устрицы, и прочие деликатесы… Тем временем Рамзи предложил:
– Так давайте же выпьем за союз наших народов! Да здравствуют король Эдуард Восьмой и вождь немецкой нации Адольф Гитлер!
Мосли, Гесс и Рамзи выпили стоя, после чего Мосли сказал:
– Мы тут приготовили наше предложение по тексту договора о мире, дружбе и союзе между Британской империей и Германским рейхом. Вот, посмотрите.
Гесс пролистал тоненькую папку, делая пометки на полях. Потом он внимательно посмотрел на Мосли:
– Герр министр-президент (так по-немецки будет премьер-министр), – сказал Рудольф Гесс, – этот проект мне в общих чертах нравится. Есть, впрочем, несколько моментов, на которые я бы хотел обратить ваше внимание. Например, вы пишете о прекращении союза с Соединенными Штатами, но там нет ни слова об объявлении им войны.
Рамзи осторожно откашлялся.
– Герр рейхсляйтер, – сказал он, – мы бы хотели бы добиться обратного – выхода Соединённых Штатов из войны с Германией, и мы готовы передать американским дипломатам соответствующую ноту.
– Ладно, это стоит обдумать, – кивнул Гесс. – Далее. Тут нет ни слова о компенсации Германии за потерянные ею по Версальскому договору колонии.
На этот раз ответил Мосли.
– Герр рейхсляйтер, – сказал он, – мы готовы отдать Германии все ее африканские колонии. Их границы можно будет перечислить в приложении к договору. Что касается тихоокеанских владений Второго рейха, то они сейчас принадлежат Японской империи и не находятся в нашей власти.
– Хорошо, – продолжал Гесс. – Хотелось бы еще получить письменные заверения, что Британская империя признает фактическое изменение европейских границ.
– Кроме Нормандских островов, – ответил Мосли. – Они должны вернуться в состав Британской империи. Но мы готовы отдать их в аренду Германии до конца войны за символическую сумму – например, один фунт стерлингов в год.
– Допустим, герр министр-президент, – кивнул Гесс. – И последнее, самое важное – в вашем документе нет ни слова о вступлении Британской империи в войну с жидобольшевизмом.
– А вот это лучше зафиксировать в секретном приложении, – ответил Мосли. – Соединенным Штатам, да и другим странам, в данный момент совершенно ни к чему владеть такой информацией.
После этих слов Рудольф Гесс встал.
– В таком случае, господа, – торжественно произнес он, – я предлагаю послать проект договора моему правительству на экспертизу. Сам я поддержу немедленную его ратификацию – после разрешения всех юридически спорных моментов – при условии включения пунктов, которые мы с вами обсудили.
Мосли взял ручку, написал на листке несколько пунктов, после чего тоже поднялся на ноги.
– Мы немедленно переработаем этот документ, – сказал он, – после чего покажем его вам, и, в случае вашего согласия, перешлем его одним из кораблей Флота Его Величества в Бремерхафен. Надеюсь, что ваши моряки не примут их за врагов.
– Герр министр-президент, – ответил Гесс, – я уже разослал телеграммы об изменившемся положении вещей в Британской империи. Более того, я уже получил ответ от фюрера, в котором он согласился на немедленное и бессрочное перемирие. Вашему кораблю ничего не угрожает.
Рамзи взял папку с проектом договора и листок, написанный Мосли, и вышел из кабинета. Мосли улыбнулся:
– Герр рейхсляйтер, капитан Рамзи позаботится о том, чтобы договор немедленно переработали и дополнили. А мы с вами давайте пока выпьем еще по стаканчику портвейна – там его осталось ровно на двоих.
Верховный работал с документами. Его стол был завален стопками сводок о выпуске на заводах новых танков, самолетов, артиллерийских орудий, радиостанций и всего прочего, что идущая вот уже почти год война потребляла в невероятных количествах. По результатам полученной информации часто нужно было принимать немедленные решения.
К примеру, заводы закончили комплектование новой техникой мехкорпуса особого назначения генерала Катукова, теперь надо думать, под кого создавать следующий такой мехкорпус: под Ротмистрова, Лелюшенко или Рыбалко. Кого вызывать в этот кабинет, посвящать в тайну и лично ставить задачу. Ротмистров сейчас на 3-й танковой армии, и снимать его оттуда до завершения летней кампании нецелесообразно. Коней на переправе не меняют. Значит, остаются Лелюшенко или Рыбалко. Еще раз просмотрев личные дела кандидатов, Сталин удовлетворенно кивнул, остановив свой выбор на генерал-майоре Павле Семеновиче Рыбалко, тем более что человек сам просится с преподавательской работы на фронт. Будет ему фронт, только чуть попозже.
Авиазаводы закончили комплектовать новыми истребителями авиакорпус Савицкого, и теперь пришла пора задуматься о создании следующего такого авиакорпуса ОСНАЗ. Но на этот раз не смешанного, а чисто истребительного. Небо над полем боя в грядущем летнем сражении для птенцов Геринга должно быть закрыто наглухо. Так, Савицкий рекомендует на эту должность генерал-майора Руденко. Вполне возможно. Только вот кого назначить на его место? Те же Савицкий и Руденко рекомендуют Василия, грамотно командовавшего полком в ходе отражения налетов немецких бомбардировщиков на войска генерала Бережного во время Брянско-Орловской наступательной операции, Покрышкина, соответственно, в командиры полка. С Покрышкиным, конечно, все ясно, а вот Василий…
Нет, он, разумеется, сильно изменился в последнее время, но не слишком ли это для него много? Хотя, наверное, надо вызвать его к себе и поговорить, тем более что по итогам боев за Брянск и Орел к званию Героя Советского Союза представлено более пяти десятков летчиков, и в том числе и Василий с Покрышкиным.
Вот сводка о советских военных перевозках и сведения разведки о том же самом с противной стороны. Две реки собираются из мелких ручейков и застывают друг напротив друга, сдерживаемые линией фронта как плотиной. Части 3-й, 5-й и 6-й резервных армий в ЭТОТ РАЗ сосредотачиваются не у Волги, а на рубеже построенных прошлой осенью УРов, протянувшихся в тылах Центрального и Юго-Западного фронтов с севера на юг почти на четыреста километров. Это и подстраховка на случай неблагоприятного развития событий, и резервы, непосредственно приближенные к месту будущих наиболее ожесточенных боев. В ТОТ РАЗ эти УРы, не заполненные войсками, никак не смогли повлиять на продвижение немецких танков к Дону и Волге.
Но не только фронтом единым живет страна. В таком же фронтовом режиме работают КБ и секретные лаборатории.
Вот отчет об испытательных стрельбах из трофейных немецких 88-миллиметровых зенитных пушек и 50-миллиметровых противотанковых пушек по танку Т-34, дополнительно оборудованному модулями пассивной защиты из кварцевой керамики. Результат – на основных дистанциях боя эффективность применения вражеских противотанковых пушек должна упасть чуть ли не вдвое.
Вот отчет об освоении в производстве отечественных полевых, авиационных и танковых радиостанций нового поколения с применением монтажных плат из фольгированного стеклотекстолита, пальчиковых ламп и шинных разъемов. В результате вес, размеры и время сборки или ремонта аппаратуры значительно уменьшились.
А это отчет из Коврова, там под руководством конструктора Горюнова уже освоили производство единого пулемета на основе пришедшего из будущего «Печенега». Правда изделие получилось почти на полтора килограмма тяжелее прототипа, и ресурс ствола у него оказался не тридцать, а всего двадцать тысяч выстрелов. Но по сравнению с «дедушкой Максимом» или с в общем-то неудачным станковым пулеметом Дегтярева это уже великий прогресс. Резолюция: «Отработанную технологию срочно передать на Тульский завод. И. С-т.»
Неожиданно на столе зазвонил телефон, связывающий кабинет вождя с приемной и сидящим в ней Поскребышевым.
– Товарищ Сталин, – сказал его бессменный секретарь, – звонил британский посол Арчибальд Кларк Керр. Он желает срочно встретиться с вами. Говорит, что это очень важно.
«Так, – подумал Сталин, – вот и господин Кларк Керр примчался в Москву из Куйбышева. Интересно, что он скажет? Лично ему, скорее всего, эта затея британских фашистов должна прийтись не по нраву. Надо будет внимательно посмотреть на его лицо, когда я скажу, что его король Георг находится на борту нашей подводной лодки и через два дня прибудет в Мурманск».
– Хорошо – сказал он Поскребышеву, – скажите, что я готов принять его, скажем… – Сталин посмотрел на часы, что-то прикинул и добавил: – …через час.
После чего снова занялся текущими делами…
Британский посол Арчибальд Кларк Керр, похоже, настолько спешил встретиться с советским лидером, что не успел сменить слегка помятый костюм и не совсем свежую рубашку. Следом за ним в кабинет неслышно вошел молодой человек настолько бесцветной и невзрачной наружности, что его профессия переводчика угадывалась с первого же взгляда.
– Здравствуйте, господин Керр, – сказал Сталин. – Какие новости вы хотели бы сообщить мне? Похоже, что они очень важные и срочные…
– Здравствуйте, господин Сталин, – ответил британский посол. – Новости, которые я хочу сообщить вам, весьма и весьма дурные. Два дня назад в Британии произошел профашистский вооруженный переворот. Правительство Клемента Эттли и сам король Британии Георг Шестой низложены. Теперь у нас новый премьер Освальд Мосли и новый-старый король Эдуард Восьмой. Старая добрая Англия окончательно сошла с ума.
Арчибальд Кларк Керр сунул руку во внутренний карман и вытащил оттуда сложенный в несколько раз документ.
– Вот, – расстроенно сказал он, разворачивая несколько помятую бумагу, – нота нового правительства Британии о разрыве дипломатических отношений и объявлении войны между нашими странами, переданная из Лондона от имени нового министра иностранных дел Арчибальда Рамзи.
Сталин покачал головой.
– Господин посол, о том, что произошло у вас на родине, нам уже известно. Наши специальные службы еще две недели назад по секретным каналам отправили своим британским коллегам предупреждение о предполагаемом путче. Но, как показало случившееся, нам там не поверили. В качестве меры безопасности мы подготовили и провели операцию по эвакуации персонала нашего постпредства в Великобритании. Чтобы не вызывать подозрений, эта эвакуация происходила постепенно – под благовидными предлогами наши люди отправлялись по воздуху и морем в нейтральные страны или в США.
Самые необходимые для деятельности нашего посольства сотрудники были эвакуированы в последний момент. Вместе с ними в безопасное место мы вывезли и короля Британии Георга Шестого вместе с его семейством.
Правда, проведение этой операции не обошлось без стрельбы. Но, к счастью, с нашей стороны потерь не было, и королевское семейство тоже не пострадало. Сейчас король Георг Шестой с семьей находятся на борту нашей подводной лодки, которая послезавтра вечером должна прибыть в Мурманск. Разве вы не получали радиограмму от вашего законного монарха, отправленную с борта субмарины вчера утром?
Британский посол изобразил на своем лице искреннее недоумение.
– Дело в том, господин Сталин, – сказал он, – что, как только я получил ноту, переданную мне новым правительством, то тут же срочно выехал из Куйбышева в Москву, и после этого никаких радиограмм не получал и получать не мог. Кроме того, господин Сталин, вы сказали, что его величество прибудет в Мурманск послезавтра. Но ведь переворот случился только позавчера. Насколько я знаю, обычная подводная лодка не может за четыре дня дойти из Британии до Мурманска.
– Это не совсем обычная подводная лодка, господин посол, – ответил Сталин, – другой такой в этом мире пока еще нет. Вы сами сможете в этом убедиться, если примете решение встретить вашего короля в Мурманске. В случае если вы согласны, то мы немедленно снарядим военно-транспортный самолет, который доставит вас на аэродром Ваенга. Между прочим, ваш король сказал, что хоть Метрополия и пала, но война с нацизмом будет продолжена.
– Господин Сталин, – ответил посол, – я с благодарностью воспользуюсь вашим приглашением и отправлюсь в Мурманск. И если король Георг Шестой действительно прибудет на подводной лодке послезавтра вечером, то я продолжу свою службу в СССР в прежнем качестве. А теперь позвольте мне удалиться. Мне еще нужно все хорошенько обдумать. Слишком неожиданно это все произошло.
– Всего доброго, господин посол, – сказал Сталин, – желаю вам скорой встречи со своим монархом.
Когда британцы покинули кабинет, Верховный в задумчивости прошелся по ковровой дорожке. Операция «Денеб» полностью удалась. Началась большая послевоенная политическая игра. Теперь все зависело только от успехов и неудач Красной армии на советско-германском фронте. И никто и никогда уже не сможет украсть у Советского Союза победу, добытую столь высокой ценой.
Раздернув шторки, прикрывающие большую карту советско-германского фронта, Сталин некоторое время внимательно смотрел на нее, будто пытаясь понять, а не упустил ли он что-либо важное. Ведь теперь, после последних событий в Британии, тот, кто победит на этом фронте, тот и получит в свое безраздельное владение всю Европу.
Наконец, Сталин ткнул пальцем куда-то в район Курска, и сказал, скорее сам для себя, чем для истории:
– Все решится именно здесь, господа британцы…
– Товарищи! Бойцы героической Красной армии, рабочие и работницы тыла, представители трудового крестьянства! Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление.
Сегодня стало известно о нацистском мятеже в Лондоне и о свержении законного правительства Великобритании во главе с королем Георгом Шестом.
Предыстория случившегося такова. После трагической смерти нашего друга и союзника по антигитлеровской коалиции премьер-министра Англии Уинстона Черчилля, в стране подняли голову те, кто желал бы договориться с Гитлером и пойти на сговор с фашистами. Новое правительство Клемента Эттли не смогло или не захотело дать достойный отпор тем, кто готов был через голову своего народа заключить тайный союз с агрессором. И произошло чудовищное событие – в разгар войны черные силы фашизма при поддержке английских «квислингов» подняли в Лондоне, столице Англии, вооруженный мятеж.
Ими был захвачен парламент Британии. Часть его депутатов была расстреляна, часть – брошена за решетку. А большая часть пошла на соглашение с мятежниками и решила вывести Британию из войны, которую та вела на стороне антигитлеровской коалиции, и примкнуть к странам Оси. Король Англии Георг Шестой, с помощью героических бойцов советской разведки, был спасен от печальной участи стать узником пронацистской камарильи. А вместо него на британский трон, подпираемый германскими штыками, Гитлером был посажен король-расстрига – Эдуард Восьмой, – который в свое время отрекся от престола. Он никогда не скрывал своих симпатий к гитлеровской Германии, и готов теперь воевать вместе с ней против своих бывших союзников.
Аресты и расправы над теми, кто решил выступить против фашистского путча, показали, что не все в Англии согласны склонить свою шею под германский сапог. Сопротивление возглавил и глава Англии – король Георг Шестой. Его с семьей эвакуировали в СССР, и он сейчас находится на нашей территории, готовый продолжить борьбу с мятежниками. Он заявил, что пока жив на свете последний британец, будет жива и свободная Англия. Король призвал всех британских военнослужащих, где бы они ни находились, не выполнять приказы преступного лондонского режима и остаться верными своему законному монарху. Георг Шестой объявил о создании комитета «Сражающаяся Англия», который станет координационным центром по сопротивлению узурпаторам законной власти и продолжит войну против Гитлера и его подручных.
Советское правительство и его глава товарищ Сталин считают, что, несмотря на все случившееся, СССР будет поддерживать тех английских патриотов, кто будет сражаться против общего врага с оружием в руках. Английский народ, несмотря профашистский переворот в Англии, не стал для нас врагом. Мы будем воевать не с ним, а с теми антинародными силами, которые с помощью фашистов захватили власть в стране. Мы надеемся, что случившееся станет хорошим уроком для тех, кто спокойно взирает, как безответственные политики пытаются лавировать между теми, кто сражается с силами зла – фашизмом и теми, кто это зло олицетворяет.
Товарищ Сталин всецело поддерживает тех, кто сражается с нацистами. Он заявил, что только король Георг Шестой является представителем законного правительства Англии, и никто другой более. Мы надеемся, что фашизм будет побежден, мировое зло наказано, а на многострадальную землю Англии придут мир и спокойствие!
Присутствуют:
президент США Франклин Делано Рузвельт;
вице-президент Генри Уоллес;
госсекретарь Корделл Халл;
помощник президента Гарри Гопкинс;
начальник штаба президента адмирал Уильям Дэниэл Леги;
директор Управления координатора информации полковник Уильям Донован.
Президент Рузвельт был хмур и мрачен, как пьяница в понедельник.
– Джентльмены, – сказал он, – произошло наихудшее из того, что могло произойти. Мистер Донован, вы были совершенно правы. Британская империя пала, побежденная не силой оружия, а сраженная предательским ударом в спину. Теперь нам с вами необходимо предпринять все возможное для того, чтобы свести к минимуму тяжкие последствия этого события для Соединенных Штатов Америки.
– Мистер президент, – сказал госсекретарь Корделл Халл, – новое британское правительство Освальда Мосли уже связалось с нашим посольством в Лондоне и передало ноту, в которой, взывая к особым отношениям между нашими странами, объявляет, что Англия не может больше вести боевые действия против Германии и Японии, и готова стать посредником между нами и странами Оси, чтобы заключить с ними мирный договор. Мосли просит, чтобы мы обещали не использовать британские базы, полученные нами, против Германии.
– Вот сукин сын! – не выдержал Корделл Халл. Впрочем, он быстро взял себя в руки и продолжил: – Кроме того, в ноте говорится, что Англия присоединяется к Антикоминтерновскому пакту. Мосли заявил о разрыве дипломатических отношений с Советским Союзом и об объявлении ему войны. Этот ублюдок считает нас идиотами и пишет, что Гитлер желает заключить с нами мир как можно быстрее, и обещает в той или иной степени компенсировать ущерб, причиненный Рейхом США после начала боевых действий…
– А золото Форт-Нокса и Федерального резервного банка, а также половину территории Америки в придачу они не потребовали?! – взорвался президент Рузвельт. – Похоже, что у мистера Мосли, как это говорится у русских, наступило головокружение от успехов.
– Такие действия, – сказал вице-президент Генри Уоллес, – были бы расценены американским народом как безоговорочная капитуляция перед агрессором.
– Американские армия и флот, – сказал адмирал Уильям Леги, – придерживаются точно такого же мнения. Поступить так – это значит признать наше поражение.
– Джентльмены, – хлопнул ладонью по столу президент Рузвельт, – выполнение этих идиотских требований самозваных правителей Британии мною даже не обсуждается. Вероломно, без объявления войны, атаковав Перл-Харбор, Японская империя нанесла американскому народу такое оскорбление, которое можно смыть только кровью. Что же касается Гитлера, то он сам выбрал свою судьбу, присоединившись к агрессору и объявив войну Соединенным Штатам. Сегодня речь идет лишь о том, как нам, насколько это, конечно, будет возможно, уменьшить негативные последствия такого развития событий.
– В этом деле есть еще один нюанс, – сказал госсекретарь Корделл Халл, – вчера русские объявили, что во время переворота в Лондоне их ОСНАЗ-группой был спасен британский король Георг Шестой вместе со всем своим семейством. По заявлению мистера Молотова, в настоящее время чудом вырвавшаяся из рук нацистов королевская семья находится на борту русской подводной лодки, направляющейся в Мурманск.
– Гм, – произнес Уильям Донован, – получается, что дядюшка Джо, начисто переиграв в Лондоне наци, получил в свои руки контрольный пакет в европейских делах, что для нас крайне нежелательно. Мы должны…
– Зарубите себе на носу, Донован, – резко перебил Рузвельт полковника, – что до тех пор, пока наше противостояние с Японской империей не будет благополучно разрешено, вы не имеете права бросить в сторону дядюшки Джо даже косого взгляда. Никаких идей о том, как говорил год назад сенатор Трумэн, дескать, надо помогать русским, пока побеждают немцы, а потом помогать немцам, пока побеждают русские. Это тоже не обсуждается. Сейчас в наших действиях должен быть лишь голый прагматизм. Последние полгода, несмотря на явное экономическое и военное превосходство, мы терпим от этих японцев одно поражение за другим, а дядюшка Джо ясно дал нам понять, что сначала он с нашей помощью разделывается с гуннами в Европе, а потом поможет нам разгромить японцев в Азии. Переворот в Британии оставил нам только один выбор. Или мы сдаемся на милость победителей, или проходим весь путь до окончательной победы вместе с русскими. Надеюсь, вам это понятно?
– Да, мистер президент, – недовольно буркнул полковник Донован, – мне понятно.
– Мистер Леги, – обратился президент к начальнику своего штаба, – необходимо немедленно остановить все морские конвои в Британию. Мы не обязаны снабжать Гитлера продовольствием и военными материалами.
– Уже сделано, мистер президент, – ответил адмирал Леги. – Мы начали действовать сразу же после того, как получили от Госдепартамента информацию о перевороте. Конвои HX-190 и SC-84 двадцать седьмого мая остановлены на подходе к Британским островам и развернуты в сторону Исландии. Конвой HX-191, вышедший из Галифакса двадцать четвертого мая, тогда же развернут в обратном направлении. Конвой SC-85, который должен был выйти сегодня, задержан в порту.
– Очень хорошо, адмирал, – сказал президент Рузвельт и спросил: – Скажите, не попытались ли оказать нам сопротивление британские корабли сопровождения, когда была передана команда о развороте конвоев?
– Нет, мистер президент, – ответил адмирал Леги, – они получили аналогичный приказ от адмирала Джона Тови, незадолго до этого назначенного Георгом Шестым морским лордом и главнокомандующим всеми военно-морскими силами Великобритании, сохранившими верность законному королю.
– Значит, все не так уж и плохо? – спросил вице-президент Уоллес.
– Да, мистер вице-президент, – ответил Леги, – остатки флота Метрополии Гитлеру не достанутся. Сейчас в Скапа-Флоу полным ходом идет подготовка к эвакуации.
– Неплохо, джентльмены, неплохо, – сказал президент Рузвельт, – но факт перехода Британии на сторону стран Оси радикально изменил ситуацию в мире. Мы должны позаботиться и о том, чтобы эта нацистская зараза не переползла в соседнюю с нами Канаду.
– Канадский премьер Макензи Кинг, – сказал вице-президент Уоллес, – ярый антисемит и поклонник Гитлера. В таких условиях я, например, не поручусь, что канадское правительство выберет правильную сторону.
– Кинг, – сказал адмирал Леги, – может думать себе что угодно, но ему не стоит забывать о том, что у канадских военных он не пользуется большой популярностью.
– Чтобы Канада не преподнесла нам какой-либо неприятный сюрприз, на нее следует надавить. Госдепартамент при этом должен работать по политической линии, а люди полковника Донована должны подготовить условия для возможного свержения канадского правительства в ходе военного переворота. Ну, а наша армия, в самом крайнем случае, естественно, должна быть готова к оккупации Канады. Враг у наших ворот нам совсем не нужен.
Президент Рузвельт тяжело вздохнул и посмотрел на вице-президента Генри Уоллеса.
– Вы же, Генри, – сказал он, – как я вам уже говорил в прошлый раз, должны немедленно вылететь в Москву для переговоров с дядюшкой Джо.
– О чем я должен разговаривать с ним, Фрэнки? – спросил Генри Уоллес.
– Сейчас, – сказал президент Рузвельт, – когда мы с ним остались только вдвоем в одной лодке, я хочу быть абсолютно уверенным в своем партнере. Ты меня понимаешь, Генри? Абсолютно!
– У дядюшки Джо, – с кривой усмешкой сказал полковник Донован, – с недавних пор завелась табакерка с чертиками. Как только кто-то начинает вести себя неправильно, то чертики эти выскакивают из табакерки и строго наказывают за непослушание. В истории со спасением короля Георга, похоже, тоже не обошлось без этих веселых ребят. На это указывает как стиль операции, свойственный скорее гангстерам, чем военным, так и то, что еще утром двадцать шестого король был в своей лондонской резиденции, после чего – оле-гоп! – уже завтра вечером ожидается его прибытие в Мурманск. Такая скорость свойственна скорее не подводной лодке, а трансатлантическому лайнеру-рекордсмену. И таких чудес в последнее время у русских появилось предостаточно.
– Донован, – сказал президент Рузвельт, – сейчас меня больше интересуют не эти ваши «чертики», о которых уже известно, что это вполне обыкновенные смертные люди, а те тайны, которые они уже успели шепнуть дядюшке Джо. Я хочу, чтобы советский вождь был с нами полностью откровенен.
В обмен мы можем предложить ему перенаправить в Советскую Россию весь тот поток ленд-лиза, который раньше предназначался Британии, и продать оборудование из стоп-листа. Но при этом я должен быть абсолютно уверен, что все это потом не будет повернуто против нас. Война когда-нибудь кончится, а после нее, как известно, наступает мир. И то, каким этот мир будет, зависит теперь только от того, о чем мы сможем договориться с русским лидером. Ведь мы с русскими и в мирное время можем остаться союзниками, разделив ответственность за развитие цивилизации на нашей планете. Ну, а если нам доведется с ними соперничать, то мы сможем при этом оставаться в рамках правилах, принятых среди джентльменов.
Конечно, мы можем с ними враждовать, делая друг другу гадости где только это возможно и невозможно. Но тогда это неизбежно приведет к новой, еще более ужасной мировой войне. Оборудование из стоп-листа можно продавать только в первом случае. Дополнительный ленд-лиз направлять и в первом и во втором. Ну, а о третьем варианте я даже и думать не хочу.
– Но, мистер президент, – сказал госсекретарь, – а как же большевистская идеология?..
– У нас, американцев, мистер Халл, – ответил президент Рузвельт, – тоже есть свои ценности и идеология. И я хочу быть уверен в том, что к ним будут относиться с полным уважением. Роспуск Коминтерна и официальный отказ от практики организации революций в других странах – это тот первый сигнал, который мы должны получить прежде, чем мы продолжим наш откровенный разговор с русскими. Я почему-то уверен, что и дядюшка Джо мыслит точно так же. Он тоже хочет, чтобы мы относились с уважением к их ценностям и их идеологии.
– Будущие поколения американцев вас проклянут! – в запальчивости бросил «Дикий Билл».
– Может, и проклянут, полковник, а может, и нет, – спокойно ответил президент Рузвельт, – время покажет. В конце концов, я действую, исходя из сложившихся обстоятельств и в интересах Америки. На этом всё, джентльмены. Я вас больше не задерживаю…
Подойдя ко входу в Кольский залив на пятьдесят морских миль, «Северодвинск» подвсплыл под перископ и отправил по радио сообщение в штаб эскадры особого назначения. Этого сигнала там уже давно ждали, и все сразу же забегали как оглашенные. От причала Североморска, раскрутив турбины, вышел в море СКР «Ярослав Мудрый», а на траверзе Полярного к нему присоединилась пара дежурных эсминцев-«семерок»: «Грозный» и «Гремящий». Кроме того, с палубы БПК «Североморск» в район нахождения подлодки вылетел вертолет КА-27. В известность о подходе субмарины с королевской семьей на борту были поставлены прилетевший вчера из Москвы в Мурманск британский посол Арчибальд Кларк Керр и старший британский морской офицер военно-морской миссии в Полярном контр-адмирал Ричард Беван. Кроме того, встречать «Северодвинск» готовились командующий Северным флотом контр-адмирал Арсений Головко и командующий 14-й армией генерал-майор Владимир Щербаков. Командующий Карельским фронтом генерал-лейтенант Валериан Фролов находился у себя в штабе в Беломорске, расположенном на берегу Онежской губы в пятистах километрах южнее Мурманска, и принять участия в этом мероприятии не смог.
Примерно час спустя «Ярослав Мудрый», «Грозный» и «Гремящий», следуя строго на норд ходом в двадцать пять узлов, вышли в точку рандеву с «Северодвинском», расположенную на траверзе полуострова Рыбачий. После еще одного обмена позывными по звукоподводной связи «Северодвинск» всплыл в надводное положение, и тут же был взят своим эскортом в «коробочку».
На берегу тем временем нарастала суета, обычно свойственная визитам такого рода высоких гостей, а на аэродроме «Ваенга» экипажи трех ПС-84 и летчики истребительного эскорта стали готовить свои машины к вылету. Один самолет предназначался для королевской семьи, британского посла и Стюарта Мензиса, а два других для эвакуированных из Лондона советских дипломатических работников и участников миссии спецпосланника Громыко. За эту операцию он, вместе с бойцами ОСНАЗ-группы и комиссаром 3-го ранга Ниной Антоновой, был представлен к званию Героя Советского Союза. Товарищ Сталин сказал «есть мнение», и вопрос был решен положительно.
Оживление царило и на базирующихся в Полярном британского крейсерского отряда сопровождения арктических конвоев, крейсерах: «Нигерия», «Кент», «Ливерпуль», «Лондон», «Норфолк», «Тринидад» и эсминцах «Фьюри», «Эклипс», «Форсайт», «Форестер», «Матчлесс» и «Сомали». Настроение у британских моряков и командующего ими контр-адмирала Барроу было смутным. Случившийся в Лондоне переворот выбил их из колеи, оставив после себя мерзкое ощущение того, что политики в Лондоне их предали. И вот теперь еще одна новость – им предстояло встречать своего монарха, чудом спасшегося из охваченной мятежом столицы. Для почетного караула, который будет выстроен на причале в Североморске, отбирали только лучших из лучших, а контр-адмирал Барроу приказал вестовому немедленно подготовить его давно не надеванный парадный мундир. Кстати, среди отобранных для почетного караула был и известный британский музыкант Ллойд Джордж, служивший гидроакустиком на крейсере «Тринидад».
Около восьми часов вечера «Северодвинск» в сопровождении эскорта вошел в Кольский залив. Хотя в принципе время прибытия не играло никакой роли. Вот уже больше десяти дней над Мурманском царил полярный день, и солнце круглые сутки ходило кругами по небу, то поднимаясь ввысь, то опускаясь к самому горизонту.
Король вместе с королевой и дочками стоял на палубе «Северодвинска» и с наслаждением вдыхал свежий морской воздух, особенно приятный после четырех дней, проведенных в замкнутой стерильной атмосфере внутренних помещений подводной лодки. Кроме всего прочего, король был заядлым курильщиком, но под водой курение было под запретом, и это очень его угнетало. Поднявшись наверх, он с наслаждением и жадно выкурил первую сигарету, и после долгого перерыва у него даже немного закружилась голова.
Открывающаяся перед королевским семейством картина очень напоминала преддверие ледяного ада Ниффельхайма, в который верили их далекие предки. Голые скалы, низкое, затянутое облаками серое небо и такая же серая, цвета стали, ледяная вода, температура которой даже в августе не поднимается выше плюс десяти градусов. А следующий прямо перед подводной лодкой корабль из будущего под Андреевским флагом казался королю проводником душ мертвых в этих загробных чертогах.
По мере того как приближался берег, король испытывал все более и более сложные чувства. С одной стороны, он и его семья благополучно избежали смертельной опасности, совершили познавательное и в какой-то мере увлекательное путешествие на подводной лодке из будущего. Их даже посвятили в некоторые тайны. С другой стороны, при виде этих голых скал, безжалостного серого неба и ледяной воды возникало навязчивое ощущение того, что он сам напросился в ледяной ад, прямо в оскаленную пасть ужасному зверю.
Ведь сам Черчилль как-то сказал, что если Гитлер вторгнется в ад, то он подаст руку помощи Сатане. Потом Гитлер напал на СССР, и Британия заключила с большевиками военный союз… В принципе, посланцы из будущего были правы – вот уже больше ста лет, еще со времен воцарения на британском престоле его прабабки королевы Виктории, никто не делал русским столько гадостей, сколько сделали их британцы. Георг предпочел бы отправить семью в Канаду, а сам вступил бы в Сопротивление, чтобы оказать отпор заговорщикам. Но дело заключалось в том, что, силою обстоятельств, наибольшую помощь своей стране он мог оказать, находясь лишь в Советской России. Из того, что он узнал за последние четыре дня, следовало, что именно здесь будут приниматься решения и произойдут события, которые определят весь дальнейший облик этого мира.
Подумав об этом, король прогнал овладевшее было им малодушие и немного успокоился. Если так сложились обстоятельства, то он сам готов был спуститься в этот ад.
Когда подводная лодка приблизилась к конечной точке своего маршрута, стало видно, что почетный караул на пирсе состоит не только из советских, но и из британских моряков.
Вскоре завели швартовы и спустили трап. Капитан 1-го ранга Верещагин отдал королю Георгу честь, а оркестр на берегу заиграл британский гимн «Боже, храни короля». По одну сторону пирса стояли британские моряки, по другую – советские солдаты и матросы. Среди тех, кто ждал его в конце красной дорожки, король узнал британского посла в Советской России Арчибальда Кларка Керра, руководителя британской военно-морской миссии в Мурманске контр-адмирала Ричарда Бевана и командующего сводным отрядом крейсеров контр-адмирала Барроу. Рядом с ними стояли два старших советских офицера, один – во флотской, другой – в армейской форме, которых король не знал.
– Ваше королевское величество, – обратился к нему Арчибальд Керр, когда король с семьей не торопясь прошли по ковровой дорожке, вглядываясь в лица британских и советских солдат и матросов, – мы все очень рады, что Господь помог вам избежать смертельной опасности.
– Спасибо, сэр Арчибальд, – ответил король, – благодарю вас за верную службу. Пусть Метрополия и пала, но Британская империя еще жива и война с Гитлером продолжается.
– Всегда рад служить вашему королевскому величеству, – сказал Арчибальд Кларк Керр. – А теперь, сир, позвольте представить вам командующего советским Северным флотом контр-адмирала Арсения Головко и командующего 14-й советской армией, храбро обороняющей Мурманск, генерал-майора Владимира Щербакова.
– Очень приятно, сэр Арчибальд, – сказал король Георг, пожав руки представленным ему русским военачальникам, – но скажите, какова была официальная реакция советского правительства на то, что произошло в Британии?
– Вот, сир, – британский посол достал из кармана вчетверо сложенный лист бумаги, – это перевод речи господина Молотова, зачитанной им по радио два дня назад.
Король быстро пробежал глазами текст и посмотрел на посла.
– Недурно, недурно, – сказал он, – значит, мы все еще на коне и имеем шанс победить в скачках?
– Наша лошадь захромала, сир, – сказал посол, – но в одном вы правы – с дистанции нас еще не сняли. Кроме того, господин Сталин выразил желание немедленно встретиться с вами сразу же после вашего прибытия. Если вы согласны, то на аэродроме вас уже ждет самолет, готовый немедленно вылететь в Москву.
– Наверное, это какая-нибудь русская летающая этажерка, – поморщился король.
– О нет, сир, – ответил Арчибальд Клак Керр, – это русская копия американского «Дуглас ДС-3». Вполне приличный самолет.
– Хорошо, сэр Арчибальд, – сказал король, – тогда я вылетаю в Москву немедленно.
…Примерно в это же самое время, в нескольких тысячах километров от Мурманска, Адольф Гитлер, брызгая слюнями, орал на Вильгельма Канариса, словно истеричная кухарка на проштрафившегося поваренка. Маленькая ложка дегтя, подброшенная Советами в большую бочку меда, испортила фюреру все удовольствие от блестящей операции немецкой разведки, выбившей из войны Британию. Формально вроде бы успех – а по сути – сплошное издевательство. Видимо, ни в одном варианте истории не судьба была адмиралу Канарису умереть своей смертью…
1
Немецкая эскадра по своему штатному составу соответствовала довоенной советской авиадивизии, имея в своем составе от трех до четырех боевых групп, соответствующих полкам, штабную эскадрилью и учебное подразделение, дислоцирующееся на территории Рейха. Согласно штатному составу люфтваффе, истребительные авиагруппы включали в себя по пятьдесят два истребителя, а в состав бомбардировочных групп входило по тридцать девять средних или пикирующих бомбардировщиков. – Здесь и далее – прим. автора.
2
Местные товарищи творчески восприняли современную нам идею единого шасси и сменных боевых модулей и воплотили ее в жизнь со всей широтой пролетарской души. Шасси БМП потоком клепают сразу несколько заводов, в том числе знаменитый Сталинградский тракторный. При этом другие заводы изготавливают для них боевые модули. Кроме батальонных легких 57-мм ПТСАУ, безбашенных самоходных 120-мм минометов и счетверенных 23-мм ЗСУ, на шасси БМП базируются: бригадные самоходные 122-мм гаубицы с орудием М-30, корпусные тяжелые 100-мм ПТСАУ и спаренные 37-мм ЗСУ, а также командно-штабные машины.
3
Советский истребитель Як-1М2 имел на вооружении 20-мм пушку ШВАК, стреляющую через вал воздушного винта, и два 12,7-мм синхронных пулемета УБС, в то время как Ме-109F-4, или попросту «Фридрих», был вооружен одной 20-мм пушкой MG-151/20 и двумя 7,92-мм синхронными пулеметами MG-17.
4
Тайная полевая полиция.

Александр Борисович Михайловский

Коренной перелом

«Коренной перелом»
Часть 17-я «Накануне»
К началу лета 1942 года Москва стала совершенно спокойным, вроде бы и не прифронтовым городом, несмотря на то, что фронт стоял под Вязьмой, всего в двухстах километрах от окраин столицы. Воздушные налеты прекратились совершенно, ибо, при стоящей в Кратово авиагруппе ОСНАЗ посылать бомбардировщики на советскую столицу хоть днем, хоть ночью было для командования люфтваффе чистейшим самоубийством. Взлетят русские «Палачи», и всех к чертовой матери посбивают. К тому же после сражения за Брянск и Орел, действующее в полосе группы армий «Центр» воздушное командование «Восток» было обескровлено в результате катастрофических потерь. Все новые самолеты и закончившие летные школы пилоты, штурмана и стрелки направлялись Герингом в 4-й воздушный флот, действующий в интересах группы армий «Юг». Встал даже вопрос о возвращении назад эвакуированных в Куйбышев правительственных учреждений и иностранных посольств. Но Верховный пока откладывал принятие этого решения.
– Вот победим на юге, погоним фашиста до Днепра и дальше, – думал он, –тогда и можно будет вернуть всех в Москву.
А основания надеяться на победу были. План фашистов нанести главный удар на юге был вовремя вскрыт, и Василевский ежедневно докладывал Сталину о количестве прибывающих в немецкие ударные группировки солдат, орудий, танков и самолетов. Соответственно строилось и противодействие, усиливалась линия обороны, перебрасывались подкрепления. Генерал армии Жуков, назначенный командующим Центральным фронтом, свирепствовал так, что стоны разжалованных и пониженных в должности и звании страдальцев, несся по всей Руси Великой. Туда, к Жукову направлялись практически все новые противотанковые пушки, гранатометы, гвардейские реактивные минометы и самолеты-истребители. Против немецкого ударного кулака со всей возможной скрытностью создавался щит, о который этот кулак должен был разбиться, как о каменную стену.
Но сегодня Верховного Главнокомандующего занимала не война, а дипломатия и политика. Для того чтобы выиграть войну, у него теперь есть целое созвездие проверенных другой историей «Гинденбургов»: Василевский, Шапошников и Антонов – в Генштабе; Жуков, Конев, Рокоссовский, Малиновский, Черняховский, Говоров, Горбатов, Ватутин, Толбухин и Федюнинский – на фронтах; Бережной, Катуков, Ротмистров, Рыбалко, Лелюшенко и Лизюков – в танковых войсках; Кузнецов, Ларионов и Головко – на флоте. А к ним почти двенадцатимиллионная Красная Армия, уже оправившаяся от горечи прошлогодних поражений, и начавшая привыкать к сладкому вкусу побед. Если эту силу правильно применить, то вермахту не устоять. Победили в ТОТ раз в гораздо худших условиях, победим и теперь. Главное, надо было сделать так, чтобы плоды этой Победы не были украдены у Советского Союза так называемыми союзниками по коалиции, и не пропали бы втуне, как это случилось ТОГДА.
Именно сейчас, в эти дни и часы, должен был решиться вопрос послевоенного мироустройства, и решить этот вопрос мог только он, Сталин. Британский король-эмигрант Георг VI уже находился в Москве. Через несколько дней для переговоров сюда же прибудет американский вице-президент Уоллес. И, хоть судьба мира будет решаться на переговорах с американским вице-президентом, первая встреча состоится с британским монархом. Пора закрывать операцию «Денеб», и просчитать все дивиденды, чтобы понять – стоила ли свеч вся эта головокружительная авантюра в стиле голливудского вестерна…
Король Георг ехал на встречу с русским вождем, поглядывая на залитые солнцем улицы Москвы через бронированное стекло посольского «Роллс-Ройса». Народу на улицах было совсем немного для такого большого города. В основном это люди в военной форме, старики, и совсем немного женщин. Все остальные, включая четырнадцатилетних подростков, как успел рассказать королю посол в России Кларк Керр, по двенадцать часов в день в две смены работали на военных заводах, прилагая все силы для того, чтобы обеспечить ведущую тяжелую войну русскую армию оружием, боеприпасами и снаряжением.
И хоть, как и в Лондоне, по дороге часто попадались зенитные орудия и привязанные к земле аэростаты воздушного заграждения, за те сутки, что Георг провел в большевистской столице, не прозвучало ни одной воздушной тревоги. Небо над Москвой было на надежном замке.
Загородная резиденция советского правителя располагалась в густом лесу, и была отгорожена от внешнего мира высоким забором. После того, как автомобиль с королем проехал через большие ворота, ему пришлось несколько раз объехать установленные поперек дороги большие бетонные блоки.
Гостеприимный хозяин встретил короля на пороге дома, причем сам этот дом, одноэтажный и укрытый в тени деревьев, не произвел на Георга особого впечатления. Он не был похож на древние замки британских аристократов. Внутри дом тоже был обставлен по спартански просто. Дядюшка Джо, в отличие от скороспелых американских нуворишей, то ли презирал роскошь, то ли не придавал ей большого значения. Более или менее соответствовал положению хозяина только кабинет с полом, с уложенным хорошим паркетом, большим письменным столом, мягкими креслами, книжными шкафами забитыми книгами, и висящей на стене огромной картой советско-германского фронта. Именно сюда, в этот кабинет, сходились все нити управления страной, ведущей тяжелую изнурительную войну с беспощадным врагом.
Хозяин кабинета жестом пригласил короля присесть в одно из кресел, после чего устроился сам в таком же кресле по соседству. Переводчик замер за спиной короля.
– Мы сожалеем, ваше королевское величество, – после недолгого молчания произнес Сталин, – о том, что произошло в вашей стране. Как вы уже знаете, мы пытались предотвратить подобный исход событий, но ваши специальные службы, к сожалению, не прислушались к нашим предостережениям.
– Господин Верховный главнокомандующий, – с горечью ответил король, – к моему глубокому сожалению, меня лично о вашем предупреждении проинформировали слишком поздно. В противном случае я смог бы хоть что-нибудь предпринять. Конечно, я весьма благодарен вам за то, что вы организовали спасение и эвакуацию моей семьи. Но я хотел бы поинтересоваться – зачем вы это сделали? Ведь между нами никогда не было приязненных отношений. Более того, я всегда позиционировал себя как противника возглавляемого вами всемирного коммунистического движения.
– Покойный мистер Черчилль тоже не был нашим большим другом, – ответил Сталин, – однако, нас объединяло главное – желание разгромить нацизм и спасти народы Европы от порабощения. Мы надеемся, что с вашей помощью нам удастся спасти от захвата Гитлером Гибралтар, Мальту, Суэцкий канал и остатки британского флота. Ваше величество, вы согласны со мной?
Король Георг кивнул.
– Вполне, господин Верховный главнокомандующий, – кивнул он, – меня беспокоит только то, что безумцы, захватившие власть в Лондоне, все же решат направить на Восточный фронт британские войска, находящиеся сейчас под их властью в Метрополии.
– Мы можем твердо обещать, – ответил королю Верховный, – что в таком случае все британские солдаты и офицеры добровольно и с оружием в руках перешедшие на сторону Красной Армии не будут считаться военнопленными, а немедленно возвратятся под ваше командование. Это максимум, что мы можем для них сделать.
– Спасибо, господин Верховный Главнокомандующий, – произнес король Георг, – вашего обещания для меня вполне достаточно. Мне даже не хочется называть англичанами тех моих подданных, которые по доброй воле и с оружием в руках будут воевать за Гитлера и его новый порядок. Но мне хотелось бы знать – какие шаги вы планируете предпринять после окончания этой войны по отношению к моей стране? Для меня это очень важно.
– Ваше величество, – ответил Сталин, – теперь, когда открытие Второго фронта маловероятно даже теоретически, Красная Армия будет вынуждена двигаться на запад, освобождая от Гитлера Европу до тех пор, пока враг не сдастся, или будет сброшен в волны Атлантического океана. При этом мы исходим из того, что политическая система Европы в ходе гитлеровской агрессии оказалась полностью разрушена, и теперь ее надо будет создавать заново. Таким образом, дальнейшую судьбу оккупированных Гитлером стран будут решать их народы на прямых, свободных, честных и демократических выборах, разумеется после того как будут осуждены и поражены в правах все те политические силы которые сотрудничали с оккупантами, или способствовали тому, что фашистская Германия смогла развязать эту разрушительную войну.
– Господин Верховный Главнокомандующий, – насторожился король, – пожалуйста, поясните, что вы имеете в виду под словами «политические силы, способствовавшие развязыванию войны»?
– Мы имеем в виду тех, к кому летел на переговоры нынешний фактический правитель Британии Рудольф Гесс. Тех, без чьей поддержки не произошел нынешний переворот – сказал Сталин, – Судить всех виновных будет международный трибунал.
Выслушав перевод, король задумался.
– Это довольно деликатный вопрос, господин Верховный Главнокомандующий, – наконец произнес он, – политическая система Великобритании складывалась веками, и в ней краеугольным камнем был документ «Магна Карта», ограничивший власть короля волей Парламента. Я согласен с вами в том, что нынешний Парламент себя полностью дискредитировал, и не может в дальнейшем выражать волю английского народа. Просто мне не хотелось бы того, чтобы в процессе послевоенных выборов хоть как-то ущемлялись права тех политических сил, которые до конца боролись с фашизмом, но, в то же время, являются противниками коммунистической идеологии, которую я считаю полностью неподходящей для культурной Европы.
– А вот этот вопрос, – усмехнувшись в усы, сказал Сталин, – давайте предоставим решать самим европейским народам, в том числе и английскому. Мы лишь только освободим их от фашизма, выловим военных преступников и их пособников, и создадим условия для свободного, прямого и тайного голосования.
– Господин Верховный Главнокомандующий, – поинтересовался король, – а как же довоенный статус-кво?
– Вы имеете в виду послеверсальские границы? – спросил Верховный. – Но ведь именно роковые решения принятые в Версале и привели к тому, что на территории Европы вспыхнула еще одна, еще более кровопролитная война. Вы полагаете, что Японская империя решилась бы напасть на британские колониальные владения и на Соединенные Штаты, не будучи уверенной в том, что основные силы Британии в этот момент окажутся связанными в ожесточенной бойне в Европе? После этой войны мы должны сделать так, чтобы Европа больше никогда не смогла стать местом, где родилась бы еще одна война.
– Наверное, в чем-то вы правы, господин Верховный Главнокомандующий, – с сомнением произнес король Георг, – Но что по этому поводу скажут американцы?
– А для американцев, – твердо сказал Сталин, – в связи со всеми последними событиями, европейские дела отошли на второй, если не на третий план. Они все равно сейчас не в состоянии как-либо на них повлиять. Сейчас их больше всего интересует война на Тихом океане, и наша возможность открыть против Японии второй фронт в Манчжурии и Корее. Но мы не сможем этого сделать до тех пор, пока не покончим в Европе с Гитлером. Вот вам и вся политическая арифметика, ваше королевское величество. Со своей стороны, как я уже говорил, мы можем гарантировать, что выборы в европейских странах будут прямыми и честными, а мы отнесемся к их результатам со всей возможной беспристрастностью, и предоставим законно избранным парламентам и правительствам решать дальнейшую судьбу своих стран.
– Хорошо, господин Верховный главнокомандующий, – произнес король, – я запомню ваши слова. Теперь по итогам нашего разговора необходимо составить какой-нибудь юридически обязывающий документ.
– Я полагаю, – усмехнулся Вождь, – что лучше поручить это дело профессионалам. Пусть товарищ Молотов с нашей стороны, и господин Кларк Керр с вашей, встретятся и изложат все на четком и понятном дипломатическом языке. А потом мы с вами подпишем этот документ. Ведь если хочешь сделать что-то хорошо, то для этого нужно пригласить специалиста.
– Думаю, что вы правы, господин Верховный главнокомандующий, – сказал король Георг, вставая, и показывая тем самым, что разговор на этом закончен. – Спасибо за содержательную беседу, и позвольте откланяться. Наверное, я и так отнял у вас слишком много времени?
– До свиданья, ваше королевское величество, – ответил Сталин, тоже встав с кресла, – Надеюсь, что в будущем мы будем видеться с вами гораздо чаще…
Король уже давно ушел, а Сталин все думал о том – все ли было сделано правильно, и не переборщил ли он с откровенностью. С другой стороны, главная битва на дипломатическом фронте была еще впереди. Через несколько дней в Москву прибудет американский вице-президент Уоллес, и тогда-то и произойдет основная дипломатическая баталия.
Присутствуют:
Главнокомандующий объединенным флотом адмирал Исороку Ямамото
Командующий линейными силами вице-адмирал Сиро Такасу
Командующий ударными авианосными силами вице-адмирал Тюити Нагумо
Командующий разведывательными силами вице-адмирал Нобутакэ Конду
Командующий передовыми экспедиционными силами вице-адмирал Мицуми Сэмидзу
Лагуна архипелага Трук, несмотря на свои огромные размеры, была набита кораблями победоносного японского императорского флота, словно бочка с сельдью. Одиннадцать линкоров, включая новейший и мощнейший линкор мира «Ямато» под флагом адмирала Ямомото, шесть авианосцев, семнадцать тяжелых и восемь легких крейсеров, восемьдесят эсминцев и бесчисленное количество судов снабжения, танкеров и транспортов с десантом. Рядом с этой мощью, канонерские лодки, тральщики и морские охотники базового соединения выглядели забившимися в угол бедными родственниками.
Последний раз объединенный флот Империи собирался перед исторической битвой при Цусиме. А потому даже матросу первого года службы было ясно, что вскоре должно произойти событие не менее эпохального масштаба. Правда наличие в соединении десантных транспортов с полнокровной пехотной дивизией на борту наводило на мысль не о линейном сражении, а о десантной операции против какого-то хорошо укрепленного вражеского города или базы. В противном случае не понадобилась бы огневая мощь всех линкоров японского флота разом.
Среди японских морских офицеров ходили различные слухи по поводу дальнейших действий флота и его командующего. Одни говорили, что адмирал Ямомото собирается атаковать Сидней или даже Мельбурн в Австралии.
Другие резонно замечали, что в таком случае одной пехотной дивизии было бы явно недостаточно. Вот, Новая Зеландия – это совсем другое дело – страна небольшая, сравнительно малонаселенная, и к тому же занимающая важное стратегическое положение для осуществления полной блокады Австралии с востока.
Третьи, в основном из тех, у кого в Новой Зеландии проживали родственники, или те, кто до войны бывал там по долгу службы, возражали, что для Новой Зеландии одной пехотной дивизии тоже будет маловато. Пусть ее население и всего два с половиной миллиона, но из них примерно полмиллиона полностью интегрированных в местное общество воинственных и до безумия отважных маори, чей боевой дух ничуть не ниже самурайского. Так что в случае вторжения императорской армии и флоту грозит затяжная партизанская война в поросших лесом горах. Вот атаковать Сидней или Мельбурн, или оба этих города сразу – это совсем другое дело.
Но не для того, чтобы захватить и открыть в Австралии сухопутный фронт, а для того, чтобы высадившись жечь все что горит, и убивать, все что движется ради того, чтобы таким способом подорвать экономику южного континента и вынудить Австралию к капитуляции или, на худой конец, к выходу из войны.
Но ни первые, ни вторые, ни третьи не угадали. О том, на что именно нацеливается Объединенный флот, знали только адмирал Ямомото и несколько высших чинов его штаба, разработавших эту операцию в режиме строжайшей секретности. А сейчас, на созванном командующим совещании необходимо было окончательно прояснить ситуацию.
Господа, – торжественно произнес адмирал Ямомото, – как вы все уже знаете, Британская империя после захвата ее столицы нашими доблестными германскими союзниками, окончательно вышла из игры. И теперь нашим основным и единственным противником на Тихом океане становятся Соединенные Штаты Америки. После успешного захвата Порт-Морсби и исполнения плана RY все наши первоочередные цели в районе Кораллового моря были достигнуты. Пришло время повернуть обратить наши взгляды на север.
– Исороку-сама, а разве мы не собираемся добивать Австралию и Новую Зеландию? – вежливо поинтересовался командующий линейными силами вице-адмирал Сиро Такасу.
Адмирал Ямомото машинально погладил пальцами правой руки свою искалеченную осколком русского снаряда кисть левой руки.
– Сиро-сан, – сказал он, – добивать, как вы выразились, Австралию и Новую Зеландию в настоящий момент для нас просто невозможно, поскольку это означает, что нам придется сойти с кораблей и сражаться на земле. А для этого у нас нет ни сил, ни средств. Госпожа армия увязла в Китае, и выделила нам для десантных операций всего одну дивизию. Причем сделала она это с крайней неохотой.
Кроме того, если победоносный императорский флот в техническом отношении находится на уровне лучших мировых стандартов, то наши генералы в вопросах тактики и военной техники застряли на уровне начала века и не извлекли никаких уроков из того поражения, которое нанесли им русские три года назад во время инцидента у Номон-Хана. Кроме того, эти два осколка бывшей Британской империи, оторванные от своей Метрополии и лишенные сил, теперь абсолютно ничем не угрожают нашей «Великой восточноазиатской сферы взаимного процветания», в то время, как американские базы на островах Мидуэй и на Гавайском архипелаге потенциально способны угрожать безопасности островов нашей Метрополии.
– Так значит, Исороку-сама, наш флот должен будет атаковать Мидуэй? – спросил командующий авианосным соединением вице адмирал Тюити Нагумо.
– Совсем нет, Тюити-сан, – ответил адмирал Ямомото, – наш удар будет нанесен по Гавайским островам – главной базе американского флота на Тихом океане. В случае успеха противник не только лишится остатков своего флота на Тихом океане, но и будет отброшен непосредственно к линии своих континентальных вод. Такой дерзости от нас в Вашингтоне точно не ждут.
– Исороку-сама, – задал еще один вопрос Тюити Нагумо, – а как же остающаяся у нас в тылу американская база на Мидуэе?
– О ней не стоит беспокоиться, Тюити-сан, – ответил адмирал Ямомото, – После захвата нами Гавайских островов и уничтожения американского Тихоокеанского флота, эта база окажется в полной изоляции, и противник будет вынужден, или эвакуироваться или капитулировать. Расстояние от Мидуэя до ближайших американских аэродромов на континенте больше, чем дальность полета базирующихся там бомбардировщиков-торпедоносцев Б-25, не говоря уже об истребителях. Конечно, захват Гаваев – это далеко еще не победа в войне. Но этот захват, по крайней мере, даст нам возможность расширить периметр безопасности и сражаться на большем удалении от берегов Метрополии.
Адмирал Ямомото обвел присутствующих тяжелым взглядом своих темных глаз.
– Эффект полной внезапности – важнейший фактор успеха спланированной нами операции. Поэтому, все, что вы сейчас здесь услышите, является величайшей тайной Империи. Со своей стороны, мы всеми силами стремимся создать у противника впечатление, что наши цели по прежнему не изменились, и они находятся в южном направлении.
Поэтому, Нобутакэ-сан, ваши легкие крейсера и часть эсминцев должны будут отправиться курсом на Веллингтон и Сидней, с радистами линкоров и авианосцев на борту. Если янки читают наши шифры, то пусть они как можно дольше будут находиться в блаженном заблуждении. На всех остальных кораблях радиорубки должны быть опечатаны, а несанкционированный выход в эфир должен быть приравнен к государственной измене. Как и в прошлый раз, мы должны свалиться на Гаваи внезапно, словно божественный ветер. Только теперь мы уже никуда не собираемся уходить. Наш флот уже неоднократно наносил тяжелые поражения этим заносчивым гайэдзинам. Мы должны победить и в этот раз. Хенно тейко банзай!
Когда адмиралы разошлись и Исороку Ямомото остался один, он еще долго сидел за столом, невидящим взглядом смотря куда-то прямо перед собой. Таким своего любимого командующего не видел еще никто из его подчиненных. Ямомото не хотел этой войны, и он знал, что ее невозможно выиграть. Любая роковая ошибка могла привести к тому, что его родина разлетится на мелкие осколки, подобно упавшей на пол статуэтке, сделанной из хрупкой яшмы. Пока они еще побеждают и неудержимо движутся вперед. Но вскоре начнет сказываться превосходство янки в промышленности и живой силе. Поскольку, государственный переворот в Британии лишил президента Рузвельта возможности принимать участие в европейской игре, то все его усилия теперь будут направлены на борьбу с Японией.
Важно как можно дольше удерживать его на как можно более выдвинутых вперед рубежах. А там поглядим… То ли смерть в бою избавит его, Ямомото, от позора поражения, то ли найдется еще какой-нибудь выход. Пока же его долг сражаться во славу императора и Японии, сражаться до тех пор, пока к этому есть хоть какая-нибудь малейшая возможность.
– Погибнуть за Императора и за Родину – подумал Ямамото, – это наивысшая честь для военного человека. Цветы восходят в поле, где прошел тяжкий, храбрый бой. И даже под угрозой смерти боец будет вечно верен Императору и его земле. Жизнь и смерть одного человека ничего не значит. Империя превыше всего. Как говорил Конфуций: «Можно раздавить киноварь, но нельзя лишить ее цвета; можно сжечь цветы, но нельзя уничтожить их запах». Они могут уничтожить мое тело, но они никогда не смогут покорить мою волю…
Американский вице-президент Генри Уоллес, только что обогнувший на борту бомбардировщика Б-24 половину земного шара, вошел в кабинет Сталина в сопровождении переводчика. Он выглядел встревоженным, утомленным и слегка помятым. Перелет оказался тяжелым, нудным, утомительным испытанием, Генри Уоллесу при этом пришлось довольствоваться местом штурмана-бомбардира, единственного члена экипажа самолета ненужного в этой миссии. Больше суток они просидели в Гренландии, на базе Туле, пережидая непогоду. Чтобы скоротать время, вице-президент перечитывал папку, в которую были сложены вырезки из газет с репортажами американских корреспондентов с русского фронта, в том числе и сделанные знаменитым Эрнестом Хемингуэем. И эта информация наводила его на размышления.
На подлете к Мурманску ему пришлось пережить несколько неприятных минут, когда к хвосту их одинокого «Либерейтора» попытались нагло пристроиться четыре «мессершмитта», о чем их вежливо предупредили с земли: «американец, у тебя четыре бандита на хвосте». Стрелки уже приготовились открыть огонь, чтобы подороже продать свою жизнь, но все обошлось. Навстречу американскому бомбардировщику вылетела русская четверка на ленд-лизовских истребителях Р-39 «Аэрокобра», которые отогнали разбойников, и вроде бы даже кого-то там сбили. Дальнейший перелет до Москвы проходил под истребительным прикрытием и без особых происшествий.
Садился Б-24 в Кратово, на единственном под Москвой аэродроме, имевшим бетонированную полосу подходящего для него размера. Выгружаясь на негнущихся ногах из самолета, Генри Уоллес увидел не только русские тяжелые бомбардировщики Пе-8, часть из которых уже была перемоторена на американские двигатели, но и несколько фантастических машин такого же размера, как и Б-24 с Пе-8, остроносых, стреловидных, закутанных в брезент и накрытых маскировочной сетью.
Уоллес догадался, что это и был тот самый знаменитый «ужас люфтваффе», держащий в страхе целые воздушные флоты Германии. Впрочем, если верить мистеру Хэмингуэю, в битве за Брянск и Орел русские обходились почти без их помощи, сумев самостоятельно устроить хорошую трепку асам Геринга.
Тут же на аэродроме, вице-президенту Уоллесу сообщили, что советский вождь – если у американского гостя появится такое желание – готов немедленно принять его без лишних церемоний. Потом была недолгая поездка по полупустынным вечерним московским улицам в посольском «Паккарде», встреча с русским переводчиком, и недолгое путешествие по гулким кремлевским коридорам. И вот он в самом главном кабинете России, именно отсюда, расходятся по огромной стране приказы и распоряжения несущие волю стоящего сейчас перед ним в середине комнаты невысокого человека с рыжевато-седой головой.
– Добрый вечер, господин Верховный Главнокомандующий, – произнес Уоллес, остановившись в двух шагах от мягко затворившейся за ним входной двери.
– Добрый вечер, мистер вице-президент, – с легкой усмешкой ответил Сталин, разглядывающий своего гостя.
– Так вот ты какой, мистер Уоллес, – подумал Верховный, – вроде приличный человек, а в голове каша из американского капитализма, европейского социализма и русского коммунизма. Да еще в придачу поклонник учения Николая Рериха, что вообще, как выражаются потомки, «ни о чем». Весь вопрос в том – выгоден будет такой президент Соединенных Штатов Америки для Советского Союза или нет? И вообще, сможет ли этот человек стать американским президентом, не наследуя внезапно умершему Рузвельту, а обычным путем – на выборах? В ТОТ раз он не смог, проиграв, как Трумену, так и республиканцу Дьюи с разгромным счетом, что вполне ясно показывает истинное настроение американских народных масс. К сожалению, в той литературе, которую потомки захватили с собой из будущего, не нашлось никаких подробностей об обстоятельствах кончины нынешнего американского президента. Кровоизлияние в мозг? Три раза «Ха!». Уж больно своевременно случилась тогда та смерть – всего лишь за месяц до победы над фашизмом, когда уже надо было делить между победителями послевоенный мир.
Как тут не вспомнишь Линкольна, поймавшего пулю в голову аккурат сразу после окончания их Гражданской войны. Попахивает от этого дела настолько нехорошо, что он, Сталин, уже отдал указание товарищу Судоплатову подумать над тем, как бы устроить сенатору Трумену несчастный случай со смертельным исходом. Не повредит. «Новый курс» Рузвельта должен быть продолжен и после его смерти. Может тогда из Америки выйдет приличное государство, а не всемирный людоед, вооруженный атомной дубиной.
Генри Уоллес терпеливо ждал, когда Сталин прервет затянувшуюся паузу, но советский вождь не торопился начать разговор.
– Господин Верховный главнокомандующий, – не утерпев, вице-президент Уоллес решил сам начать беседу, –президент Рузвельт поручил мне согласовать с вами действия наших стран после того, что произошло в Британии.
– Да, мистер вице-президент, – кивнул Сталин, – после переворота в Лондоне обстановка в Европе сильно осложнилась. Но, скажите, что после этого печального события собирается действовать президент Рузвельт?
– Френки, – сказал Уоллес, и тут же поправился, – то есть президент Рузвельт, – говорит, что мы с русскими, остались вдвоем в одной лодке, и поэтому он хочет быть абсолютно уверенным в искренности и откровенности своего партнера, то есть вас, господин Верховный Главнокомандующий. Слово «абсолютно», было подчеркнуто им особо. В зависимости от того уровня взаимоотношений, которого мы достигнем, может быть принято решение, и по отправке вам дополнительной помощи в рамках ленд-лиза, ранее предназначавшейся Британии, и по поставкам промышленного оборудования входящего в «стоп-лист». Президент Рузвельт даже намерен предложить вам, господин Верховный Главнокомандующий заключить с Соединенными Штатами постоянный союз, который в дальнейшем позволит двум нашим странам не только обеспечить себе мирное сосуществование, но и предотвратить любую возможность повторения мировой трагедии, подобной нынешней войне в Европе и на Тихом океане.
– И какие же доказательства искренности с нашей стороны желает видеть мистер Рузвельт? – скрывая легкую усмешку в своих усах произнес Верховный.
– Мистер президент, – твердо произнес Уоллес, – желал бы оказаться посвященным в те тайны, которые были открыты вам, господин Верховный Главнокомандующий. Давно уже не секрет, что выдающиеся успехи вашей армии в последнее время были вызваны вмешательством в войну неких потусторонних сил. Загадочные корабли под Андреевским флагом, сверхбыстрые и ужасающие самолеты, новая тактика, с помощью которой ваша армия наносит вермахту одно поражение за другим, успешные и победоносные генералы и адмиралы, которых до определенного момента как бы и вовсе не существовало в природе.
С одной стороны, это нас обнадеживает, вселяя уверенность в неизбежном и скором разгроме нацистской Германии. А с другой стороны, пугает, так как никому неизвестно какими наши взаимоотношения будут после войны. Еще нас тревожит существование в вашей стране такой весьма одиозной организации, как Коминтерн…
– Что ж, мистер Уоллес, – кивнул Сталин, – я понял, что вы желаете от нас узнать. Действительно, некоторую помощь, о которой вы упомянули, мы получили в тот самый момент, когда она была нам жизненно необходима. Отрицать это было бы бессмысленно. Что же касается Коминтерна, то вопрос с его роспуском нами уже решен. Мировая революция – это идея Льва Троцкого, полностью отвергнутая нашей партией. Но, несмотря на это, информация о грядущих событиях, полученная нами недавно, является очень и очень тревожной. В Америке, конечно, нет своего «Капинтерна», но нам стало известно, что некие весьма влиятельные политические и экономические круги Соединенных Штатов уже планируют после завершения этой войны, развязать следующую, и на этот раз против Советского Союза, с целью установления мирового господства американского капитала.
– Это достоверные сведения, господин Верховный Главнокомандующий? – растерянно спросил Генри Уоллес.
– Куда уж достовернее, мистер Уоллес, – ответил Верховный, – да вы и сами прекрасно знаете тех американских политиков и банкиров, которые, если бы не животный антисемитизм Гитлера, с величайшим удовольствием присоединились бы к его борьбе с «мировым коммунизмом». По весьма странному совпадению они же являются и яростными противниками «нового курса» господина Рузвельта. Стоит только им взять власть, как они не только вступят в конфронтацию с Советским Союзом, но и сразу же начнут демонтировать все достижения «капитализма с человеческим лицом».
– Но все же, господин Верховный Главнокомандующий, – спросил Уоллес, – нельзя ли рассказать об этом немного подробней?
– Вы хотите подробностей, мистер Уоллес? – резко спросил Сталин, – Все начнется с сенатора Трумена, которого после выборов в сорок четвертом году, неожиданно, вместо вас сделают вице-президентом. Последовавшая за этим в апреле сорок пятого года скоропостижная смерть президента Рузвельта навсегда изменит политический курс Соединенных Штатов.
Уже к концу сорок шестого года отношения между победителями во Второй Мировой войне будут окончательно испорчены, а американские и британские генералы начнут строить планы по внезапному нападению на СССР. Если животный антисемитизм Гитлера будет похоронен, то не менее животный антикоммунизм останется, и даже окажется сильнее нацистского.
И произойдет это не по нашей вине, ибо внешняя политика Советского Союза миролюбива, а военная доктрина является сугубо оборонительной. Таким образом, мы бы тоже хотели знать, что политический курс наших американских партнеров и дальше останется неизменно дружественным Советскому Союзу. Только после этого мы сможем поделиться с вами секретами, которые стали нам известны.
Сталин ненадолго замолчал и пристально посмотрел на вице-президента Уоллеса.
– Кроме того, господин вице-президент, – сказал он, – боюсь, что если я вам покажу материалы об Америке начала двадцать первого века, то вас от них просто стошнит.
– Покажите, господин Верховный Главнокомандующий, – немного поколебавшись произнес Уоллес, – я хочу знать что ждет нашу Америку.
– Смотрите, – сказал Сталин, разворачивая стоящий на столе ноутбук лицом к гостю, – вот, к примеру, панорама Детройта. Нет, город не бомбили, просто к началу двадцать первого века американская автомобильная промышленность была уже скорее мертва, чем жива.
А вот так выглядит Питтсбург, где простаивает больше половины мощностей сталелитейной промышленности. Вот негритянские и латиноамериканские гетто Лос-Анджелеса, Нью-Йорка и Чикаго. А это процветающий своими банками и биржами Манхеттен. При этом почти треть американцев не имеет доступа к нормальному медицинскому обеспечению, десять процентов являются официально безработными и сидят на пособии и продовольственных талонах. Государственный долг Соединенных Штатов при этом превышает пятнадцать триллионов долларов и растет со скоростью один триллион долларов в год.
И самое последнее – 44-й президент Соединенных Штатов, Барак Хуссейн Обама – внебрачный плод связи белой американки англосаксонского происхождения и протестантского вероисповедания и заезжего кенийского студента.
Уоллес был потрясен, Уоллес был шокирован, Уоллес был возмущен, причем настолько, почти не обратил внимания на сам ноутбук с помощью которого и была произведена вся эта демонстрация.
– Но, господин Верховный Главнокомандующий, – произнес он наконец, – с этим надо же что-то делать!
– Надо, мистер вице-президент, – ответил Сталин, – Соединенные Штаты Америки, придерживающиеся «Нового курса» президента Рузвельта – нам друг и союзник. А вот Америка, какой она может стать в самое ближайшее время, будет нашим злейшим врагом. Прежде чем заключать какие-то далеко идущие соглашения и делиться с вами научными и промышленными секретами, мы тоже должны быть уверены в том, что это позднее не обернется против нас. Я говорю вам это потому, что в ТОТ РАЗ, вы до самого конца были противником такого политического курса, но ничего не могли сделать, ибо против вас ополчился весь американский капитал, почуявший возможность сорвать куш в триста процентов прибыли.
– Да, господин Верховный Главнокомандующий, – сказал вице-президент Уоллес, – я вас хорошо понимаю. Вы позволите мне взять с собой все эти материалы?
- Мы сделаем лучше, – произнес Сталин, – сейчас вы поедете к себе, и как следует отдохнете. Завтра утром за вами зайдет машина, и отвезет вас на встречу с Антоновой Ниной Викторовной, комиссаром госбезопасности 3-го ранга. Она сама ОТТУДА, поэтому сможет оказать вам всю необходимую помощь в составлении специального конфиденциального доклада для вашего президента. Не торопитесь, мистер Уоллес, постарайтесь сделать эту работу тщательно, ведь от нее будет зависеть судьба Соединенных Штатов Америки, да и всего мира. Пусть на это у вас уйдет три, четыре, пять, шесть дней – неважно. Потом мы с вами еще раз встретимся, и обговорим условия предварительного соглашения о намерениях при заключении нового, более тесного союза между нашими странами.
– Да, господин Верховный Главнокомандующий, – согласно кивнул Генри Уоллес, – давайте так и сделаем. Я и сам не меньше вас заинтересован в успехе моей миссии. А теперь, благодарю вас за содержательную беседу и хочу попрощаться с вами. Мне требуется время, чтобы все хорошенько обдумать.
Василий Сталин осторожно вошел в отцовский кабинет и прикрыл за собой дверь.
– Здравствуй, отец, – тихо сказал он, остановившись сразу за порогом.
– Здравствуй, Василий, – ответил Вождь, внимательно рассматривая сильно изменившегося за последнее время сына, – проходи, не стесняйся. Говорят, там, под Брянском, ты не был таким скромным.
Василий пожал плечами.
– Так там была война, отец, – произнес он, – Иваныч, то есть, товарищ Покрышкин, говорит, что скромникам в военном небе не место. Если будешь разевать варежку – сожрут к чертовой матери, и никакая новая техника не поможет. Действовать надо смело, решительно, но, в то же время, не терять голову и понапрасну не рисковать. Знаешь, отец, я с ним полностью согласен. Думаю, что семьдесят пять процентов расчета и двадцать пять процентов риска – это, как раз то, что принесло нам успех под Брянском.
Верховный с интересом, и даже с уважением посмотрел на сына.
– А ты поумнел, Василий, – констатировал он, – и повзрослел. Был балбес в форме, а сейчас передо мной взрослый мужчина, боец. Не зря я тогда отправил тебя в Кратово. Вижу, что ОНИ сделали из тебя человека.
– Знаешь, отец, – задумчиво сказал Василий, – ОНИ мне просто сказали: Василий, ты СТАЛИН, а потому ты должен быть, а не казаться. Надо быть таким, чтобы тебе, отец, никогда уже не было за меня стыдно. Я так и стараюсь делать. Наверное, у меня что-то получается.
– Получается, Василий, – одобрительно кивнул Верховный, – и командующий корпусом Савицкий, и твой комдив Руденко, все они тебя хвалят. Отличный, мол, летчик, и хороший командир полка. Про эти твои штучки с пьянками-гулянками теперь мне никто уже говорит. Я рад за тебя, сынок. Ты смог перебороть в себе эту дурную привычку, и это приятно для отца.
– Папа, – сказал Василий, – я понял, что нельзя дурманить себя водкой. Война требует людей с острым и свежим умом. И, вообще, у меня теперь есть по-настоящему большая мечта и цель жизни. Я хочу полететь в космос, если не первым, то вторым обязательно. А для этого требуется безупречная репутация и железное здоровье. Мы тут с ребятами еще в Кратово немного подумали, и пришли к выводу, что с учетом всех имеющихся у нас сведений, отправить первого человека на орбиту СССР сумет лет на десять раньше, в году примерно пятидесятому.
– Даже так, Василий? – улыбнулся Верховный, – Я очень рад, что у тебя ТАКАЯ мечта, а не как у некоторых… Не буду тебя разочаровывать, потому что, наверное, ты прав. Если большевики поставят перед собой эту цель, то они ее обязательно добьются. Меня тут уже убеждали – насколько это важное и нужно дело – космос. Могу тебе сказать, что товарищ Королев над этим вопросом уже работает, пока, правда, чисто теоретически. Сумеешь и дальше держать себя в руках – будет тебе отряд космонавтов. Тем более, что набирать их будут из таких как ты летчиков-истребителей. Ну, что, сын, ты доволен?
– Да, отец, – ответил Василий, – Я очень хочу, чтобы ты мною гордился.
Вождь отвернулся к окну, и, чтобы не увидел Василий, тайком смахнул непрошенную слезу. Этого железного человека, что называется, пробило.
– Ладно, сынок, – произнес наконец он, – Лучше расскажи мне, как вы там дрались, и как показали себя новые самолеты?
– Ла-5, – сказал Василий, – машина замечательная, но не без недостатков. Тяжеловат в пилотировании, да и в кабине жарко, как в финской бане, особенно летом. Но мотор – зверь, обзор из кабины хороший, а новые двадцати трех миллиметровые пушки выше всяких похвал. Новый «Яша», конечно, полегче и поудобнее «Лавки», но огневая мощь у него, даже с тремя пушками по двадцать миллиметров, все же не та.
Знаешь, папа, как это замечательно видеть – всего одно твое попадание, и «мессершмитт» в воздухе на куски, а «юнкерс», или «хейнкель» валится вниз уже после двух или трех снарядов. Вот, смотри, как это было…
И Василий стал увлеченно двигать руками, показывая отцу случаи из своей боевой практики. В сталинском кабинете заревело разорванное пушечными очередями фронтовое небо Брянска, в котором армады «юнкерсов» так и не прорвались к своим целям, и рушились вниз на русские леса и поля.
Конечно, Вождю было приятно слушать этот увлеченный рассказ сына, и смотреть, как он показывает ему все перепетии своих воздушных боев. ТАКИМ Василием, он, пожалуй, мог бы гордиться и без всякого космоса. Но, если у мальчика появилась такая мечта, то пусть оно так и будет. Конечно, есть риск, что однажды его собьют, но Верховный уже понял, что если отстранить сына от фронта, то все может вернуться на круги своя. Нет, он все же сделает лучше. Василий, кажется, действительно готов к командованию дивизией, тем более, что в ТОЙ истории он справлялся с этим вполне успешно.
– Значит так, сын, – сказал он, дослушав все до конца, – В связи с формированием еще одного авиакорпуса ОСНАЗ, твой командир, генерал-майор Руденко, уходит на повышение и просит назначить на его место тебя. Есть мнение, что следует последовать его совету. А ты как думаешь – справишься?
– Думаю что справлюсь, отец, – кивнул Василий, – но у меня есть к тебе два вопроса.
– Спрашивай, сын, – немного настороженно сказал Верховный.
– Во-первых, товарищ Верховный Главнокомандующий, – официально обратился к отцу Василий, – для того, чтобы не допустить бомбовых ударов по нашим войскам, в ходе Брянской операции мы перехватывали вражеские бомбардировщики в глубине оккупированной немцами территории в двадцати-сорока километрах от фронта. Но сбитые там самолеты нам не засчитали, поскольку, согласно приказа НКО номер 0229 от девятнадцатого августа прошлого года для этого требуется подтверждение со стороны наземных войск, которого на месте падения сбитого самолета не было и быть не могло. Кино-фотопулеметов на наших истребителях тоже пока нет. Мне-то, конечно, все равно, но вот ребята обижаются. Пусть мы воюем не из-за записей в летных книжках, но ведь это несправедливо. Тем более, что почти все летчики отсылают денежные аттестаты семьям и выплаты за сбитые ими самолеты в такое тяжелое время совсем не лишние.
– Хорошо, сын, – сказал Верховный, – мы подумаем над этим, и примем правильное решение. Справедливость вознаграждения, это так же важно, как и неотвратимость наказания. Какой у тебя второй вопрос?
– Второй вопрос у меня, – спросил Василий, – Кто вместо меня будет командовать нашим полком?
– Хм, – сказал Вождь, – наверное, ты удивишься, но самая подходящая кандидатура командира вашего полка – твой друг, гвардии майор Покрышкин.
Василий облегченно выдохнул.
– Все правильно, отец, – кивнул он, – Александр Иваныч, то есть, гвардии майор Покрышкин – настоящий гений войны в воздухе. И вообще, он мне здорово помог с командованием, и много чему по жизни научил.
– Побольше бы тебе таких друзей, сын, – улыбнулся Верховный, – Этот, насколько я знаю людей, не предаст тебя, и не продаст, как некоторые. Ты знаешь, Лаврентий, уже арестовал двух чудаков, вздумавших написать на него ложные доносы. На допросах они признались, что через Покрышкина пытались сделать пакость и тебе. Кстати, Василий, что это за история с режиссером Каплером?
– Отец, – возмущенно произнес Василий, – Светка моя сестра, а этот козел …, прости, вздумал ее соблазнить. Она совсем ребенок, ей всего шестнадцать лет. Да он бы просто испортил ей жизнь!
– И ты, – с усмешкой сказал Вождь, – решил как настоящий джигит, взять с собой верных кунаков и нанести обидчику сестры ночной визит?
– А что было делать, отец, – вздохнул Василий, – официальным путем я бы ничего не добился. У НАС совращение малолетних ненаказуемо, хотя ТАМ этот Каплер, мог бы получить десять лет за свои художества, и уехать туда, куда Макар телят не гонял. Но даже если бы и так, то репутация Светки была бы безнадежно испорчена. Отец, я не хочу своей сестре той судьбы, которую она прожила в тот раз. Зубами буду рвать, но не допущу, чтобы ей сломали жизнь.
– Хорошо, – задумчиво покачал головой Вождь, – Светлана не только твоя сестра, но и моя дочь, и ТАКОЙ судьбы я ей тоже не хочу. Но, зубами тут рвать ничего не надо было. Ты должен был обратиться к Лаврентию, и он устроил бы все в лучшем виде, без всякой этой вашей художественной самодеятельности в стиле абрека с Военно-Грузинской дороги. Мог бы хотя бы со мной посоветоваться.
– Отец, – с горечью сказал Василий, – и у тебя и у дяди Лаврентия столько важных государственных дел, что и подумать страшно. Хотя и мне в ближайшее время будет совсем не до Светкиной судьбы. Может ее тоже пристроить в какое-нибудь хорошее место, что бы ей не оставалось времени дурить.
– Хорошо, сын, – кивнул Верховный, – я подумаю об этом. Теперь скажи, что у тебя с Галиной?
– Да так, – нехотя ответил Василий, – чужие мы друг другу. Пил – было плохо, бросил пить – теперь ей мои друзья не нравятся. Одним словом, ни шатко ни валко. Думаю, что рано или поздно мы с ней разойдемся.
– Да, – задумчиво произнес Вождь, – и тут неладно. Тогда вот что Василий. Если вам все равно расходиться, то есть одно дело государственной важности.
– Какое дело, отец? – настороженно спросил Василий.
– Старшая дочь английского короля, наследная принцесса Елизавета, – ответил Верховный, – весьма интересная личность. Она с отцом будет на приеме в Кремле, когда вам будут вручать награды. Я не прошу, чтобы ты ее уложил в свою постель, ибо, это будет ничем не лучше того, что этот Каплер пытался проделать со Светланой. Но, все же, попробуй запасть девочке в сердце. Ты же у меня орел мужчина, герой, лихой летчик. А там два года до конца войны пролетят незаметно. Пойми меня правильно – это всего лишь просьба. Получится – замечательно, не получится – тоже ничего страшно, что-нибудь еще придумаем для того, чтобы приручить британского льва. Или львицу? – Сталин неожиданно хитро подмигнул сыну.
– Хорошо, отец, – опустил глаза Василий, – я ничего не обещаю, но попытаюсь.
– Вот и хорошо, – кивнул Вождь, – я надеюсь на то, что и дальше буду слышать о тебе только то, чем я буду гордиться.
Когда Василий вышел, Верховный вздохнул и едва слышно сказал, – Удачи тебе, мой мальчик. Не подведи меня.
Присутствуют:
Рейхсканцлер Адольф Гитлер.
Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер.
Глава Абвера адмирал Вильгельм Канарис.
Вызов в «Вольфшанце» для адмирала Канариса оказался полной неожиданностью. Ранее через своих людей в ставке фюрера глава Абвера получал информацию не только о том, что в самое ближайшее время он будет приглашен к вождю Третьего рейха на беседу или разнос – последнее происходило все чаще и чаще – но и о том, о чем примерно пойдет разговор. Но, на этот раз такой информации Канарис не получил. Его людям удалось узнать лишь о том, что примерно на то же время в «Вольфшанце» вызван Генрих Гиммлер. Это насторожило и встревожило адмирала.
– Неужели все? – подумал он. – Фюрер может принять решение, и я из Восточной Пруссии отправлюсь в Берлин, только не в свой кабинет на Тирпицуфер,74, а в камеру на Принц-Альбрехт-штрассе,8, где, как всем известно, располагалось РСХА. Что же делать? Сказаться больным? Сбежать? (а куда?). Нет, надо лететь. Будь, что будет.
И вот он в кабинете фюрера. Отсалютовав Гитлеру партийным приветствием, Канарис, подчиняясь приглашающему жесту хозяина этого кабинета, присел к столу рядом со своим коллегой и извечным соперником рейхсфюрером СС Генрихом Гиммлером.
– Мы победим! – неожиданно воскликнул Гитлер. – Мы должны победить. Высшие расы всегда побеждали тех, кто находится ниже их по развитию. Это закон природы, и он так же неумолим, как законы физики.
Но после разгрома русскими нефтепромыслов в Плоешти, наши доблестные войска и люфтваффе не могут эффективно действовать из-за недостатка горючего. Надо обеспечить наши танки и самолеты неограниченным количеством бензина, и мы сможем не только остановить, но и погнать вспять орды недочеловеков, рвущихся в сердце Европы.
Нефть – вот наша самая главная цель на ближайшее время. Но, где ее взять? Румынские нефтепромыслы надолго, если не навсегда, выведены из строя. Попытки получить горючее от продажных янки закончились полным крахом. Что там произошло – так и не удалось выяснить. Понятно лишь одно – этот источник поступления к нам нефтепродуктов закрыт для нас навсегда.
В ближайшее время мы начнем грандиозную наступательную операцию на южном фланге Восточного фронта, чтобы захватить нефтепромыслы Баку, Грозного и Майкопа, но кто знает когда мы сможем достичь успеха и сколько времени пройдет пока мы получим первую кавказскую нефть. Недочеловеки сражаются просто отчаянно и отступая сжигают и взрывают все на своем пути. Где же мы тогда сможем добыть так необходимую для нас нефть?
– Мой фюрер, – сказал Канарис, – в таком случае надо уповать лишь на наш доблестный Африканский корпус, которым сейчас командует генерал-лейтенант Вальтер Неринг. Пусть вы забрали у Африканского корпуса на Восточный фронт почти все танки и половину пехоты, но и англичане в Египте в настоящий момент дезорганизованы и деморализованы произошедшим у них в метрополии переворотом. Если наши и итальянские войска сумеют разгромить британцев и форсируют Суэцкий канал, то они смогут прорваться в Сирию и Ирак – где есть нефть, причем в больших количествах. В Сирии войска маршала Петэна не окажут нашей победоносной армии никакого сопротивления, а в Ираке еще не забыли то, как британцы расправились с участниками восстания, которым руководил премьер-министр Ирака Рашид Али аль-Галайни. Тогда, в мае 1941 года на аэродроме Мосула уже стояли наши и итальянские самолеты. Но, к сожалению, англичане сумели тогда подавить восстание иракцев. Но они снова поднимутся против ненавистных им британцев, как только солдаты Африканского корпуса переправятся через Суэцкий канал.
– Эх, Канарис, – сказал Гитлер, – вы очень умный человек, правда, ваш ум порой бывает нацелен… Впрочем, разговор сейчас не об этом. Вы правильно заметили, что если мы овладеем нефтяными месторождениями Ирака, то тогда нам не придется экономить на бензине. Наши самолеты, танки и автомашины получат его столько, сколько будет нужно. Вот для того я вас к себе и пригласил. Необходимо, чтобы это произошло как можно быстрее.
– Фюрер, я весь во внимании, – Канарис выпрямился и преданными глазами уставился на Гитлера. – Мы немедленно активизируем всю нашу ближневосточную агентуру... Мы…
– Подождите, Канарис, – недовольно сказал вождь Третьего рейха, – выслушайте пока рейхсфюрера СС Гиммлера. Думаю, что вас очень заинтересует та информация, которой он располагает.
– Мой фюрер, – Гиммлер открыл принесенную с собой папку, и переложил в ней несколько бумаг, – чтобы не терять время, я постараюсь был краток.
Как вы знаете, после разгрома Польши в 1939 году, часть бегущих от нашего доблестного вермахта войск этого недогосударства нашла спасение на территории Советов. Сталин разоружил их, часть поляков отправил по домам, часть поместил в специальные лагеря. После начала войны против Советов, Сталин решил использовать поляков, вооружив их, и послав на фронт, чтобы сражаться против доблестных войск фюрера.
В Лондоне русский посол Майский и глава эмигрантского правительства Польши Владислав Сикорский подписали договор о сотрудничестве. Мы сумели получить копию тайного приложения к этому договору, в котором было оговорено, что Советы амнистирует всех поляков, оказавшихся на его территории, и сформируют из них воинские части, которые отправят воевать с нами.
Командующим польских вооруженных сил в России был назначен генерал Андерс. В прошлом он был русским офицером, сражался в составе царской армии против германских войск. Андерс в совершенстве владеет русским языком и считаеся специалистом по России. В соответствии с заключенным в Лондоне военным соглашением, на территории СССР формируются только сухопутные воинские части.
– Гм, Андерс… – задумчиво сказал Гитлер, – что-то его фамилия не очень-то похожа на польскую.
– Да, мой фюрер, – кивнул Гиммлер, – вы как всегда правы. Генерал Андерс родился в семье немецкого дворянина. Он даже не католик, как большинство поляков, а лютеранин.
– Любопытно, любопытно… – Гитлер азартно потер руки, – продолжайте, Генрих…
– В соответствии с соглашением генерала Сикорского со Сталиным армия, которую формировал Андерс, рассматривалась как «часть вооруженных сил суверенной Польской Республики», которой и будут присягать на верность ее военнослужащие. После окончания войны армия должна будет вернуться в Польшу. В соответствии с соглашением, поляков направят на фронт лишь после того, как они достигнут полной боевой готовности.
Первоначально польские части формировали в Поволжье, но потом Андерс заявил, что это слишком близко к фронту, и со своим штабом и уже сформированными подразделениями перебрался в Среднюю Азию. Сейчас он находится в одном из небольших городков неподалеку от Ташкента.
– А как генерал Андерс относится к нам? – поинтересовался Канарис. – Не прорезался ли у него голос крови?
– Вы угадали, Канарис, – усмехнулся Гиммлер. – Как вы понимаете, Имперское управление безопасно просто обязано было направить своих агентов в польские части, которые начал формировать генерал Андерс. И вот, что они узнали. Андерс был убежден в неизбежном поражении Советского Союза и в победе Германии. Он склонялся к тому, чтобы начать искать контакты с германским командованием.
Во время своего очередного вояжа в Москву генерал Андерс повстречал профессора Леона Козловского, бывшего польского премьера. Андерс и Козловский оказались единомышленниками. Они считают, что Польша, несмотря на все происшедшее в сентябре 1939 года, должна сотрудничать с Германией, как это сделали Румыния, Венгрия и другие европейские страны. Андерс, направил Козловского в свой штаб, который располагался тогда еще в Бузулуке и предложил ему для вида поступить на военную службу в формируемую им армию.
Козловский, получив чин поручика, в течение недели работал в финансовом отделе армии. Потом он получил распоряжение отбыть в Москву – якобы в посольство, хотя оно в то время находилось уже не в Москве, а в Куйбышеве. В действительности же он должен был перейти линию фронта, что в условиях немецкого наступления являлось делом нетрудным. Фронт в это время находился в движении и подошел почти к Москве. В конце октября 1941 года Козловский в компании с двумя польскими офицерами перешел линию фронта и уже в конце ноября был в Варшаве, а спустя еще некоторое время его доставили в Берлин. С ним работали наши люди, и он рассказал много интересного о генерале Андерсе.
К сожалению, болтуны из министерства доктора Геббельса пронюхали об этом, и раззвонили о Козловском по радио и в печати. Андерс не на шутку испугался, и дабы снять с себя все подозрения, приказал провести «расследование» по делу Леона Козловского, и выяснить, каким образом тот выехал из Бузулука в Москву, и как и когда он перешел линию фронта.
Следствие вел 2-й отдел штаба армии во главе с подполковником Гелгудом, известным своими германофильскими взглядами. Но все же удалось выяснить, что Леон Козловский появился в Бузулуке по личному приглашению Андерса, и самое главное – было установлено, что Леон Козловский выехал в Москву по поручению Андерса, который лично подписал ему командировочное удостоверение.
Андерс срочно учредил суд и приказал судить Козловского за государственную измену и открытый переход на сторону противника. При этом он потребовал вынесения смертного приговора. Суд, не вникая в существо дела, приказ выполнил. Леона Козловского объявили предателем и дезертиром и приговорили к смертной казни. Андерс приговор утвердил, хотя не имел на это права, ибо смертные приговоры на офицеров мог утверждать только верховный главнокомандующий генерал Сикорский.
Понятно, что приговор этот остался лишь на бумаге, так как исполнение его в отношении лица, находящегося в Берлине под опекой немецких властей, оказалось невозможным. А мы продолжили работу с Козловским, и его связями, которые остались в штабе Андерса.
– Какова численность войск, находящихся в распоряжении Андерса? – поинтересовался Гитлер.
– По нашей информации, – Гиммлер заглянул в одну из бумаг, – по состоянию на 1 марта 1942 года в армии Андерса числилось шестьдесят тысяч человек, включая трех тысяч офицеров и шестнадцать тысяч унтер-офицеров. По сведениям наших агентов в польских частях сильны антибольшевистские настроения, в том числе и среди рядовых и нежелание идти в бой под командованием советских военачальников.
Накануне переворота в Британии английское колониальное командование на Ближнем Востоке, предложило Сталину использовать польские войска в Ираке для охраны нефтяных районов. И Сталин, которому, похоже, ужасно надоело возиться с поляками, дал свое согласие на отправку армии Андерса в Ирак.
– Канарис! – воскликнул Гитлер, – теперь вы понимаете – какой это для нас подарок судьбы! Шестьдесят тысяч человек, которые могут начать восстание в тылу британских войск, сражающихся против нашего Африканского корпуса! Это не шутка… Если соединить их с имеющейся там вашей агентурой, то нефть Ирака и Ирана окажется в наших руках.
– Мой фюрер, – сказал Гиммлер, – мы распространим среди поляков информацию о том, что Сталин и английский король Георг VI, который, как известно, в настоящий момент находится в Москве, решили снять с довольствия части Андерса, и даже расформировать их, так как после ареста нами в Лондоне генерала Сикорского, у Польши теперь нет легитимного главы правительства, а генералу Андерсу, после той истории с Леоном Козловским, доверять нельзя.
– Генрих, – добавил Гитлер, – вы должны послать к Андерсу своего доверенного человека, который должен будет сообщить генералу, что мы признаем его главой Польши. Как фольксдойче, он будет назначен гауляйтером Генерал-губернаторства, вместо погрязшего в грязных делишках Ганса Франка. Думаю, что он согласится. А вы, Канарис, должны задействовать всю свою агентуру, чтобы поднять восстание в Ираке.
фюрер выразительно посмотрел на главу Абвера.
– И имейте в виду, Вильгельм, – назидательно произнес он, – это ваш последний шанс. В случае неудачи… Все, можете идти. Завтра я жду вас с конкретными предложениями.
В тот предутренний час, когда горизонт на востоке уже зажегся первой полоской зари, адмирал Исороку Ямамото поднялся на мостик флагмана Объединенного флота, где уже находились начальник штаба Объединенного флота контр-адмирал Матомэ Угаки, командующий линейными силами вице-адмирал Сиро Такасу и командир линкора «Ямато» контр-адмирал Гихати Такаянаги.
Главнокомандующий оглядел океан, над которым уже начала рассеиваться ночная мгла, сменяющаяся серыми предрассветными сумерками. Вечный в своем упорстве пассат гнал на юго-запад плоские валы волн, разрезаемых сейчас форштевнями кораблей японских линейных сил, включающих в себя одиннадцать линкоров и семнадцать тяжелых крейсеров. Чуть поодаль в сопровождении эсминцев двигалась колонна транспортов с десантом.
Говорить адмиралам ему было уже нечего. Все необходимые решения обсуждены и приняты, отданы распоряжения и приказы, и теперь оставалось только ждать и надеяться, что каждый японский летчик, офицер или матрос исполнит свой долг как это и положено потомкам богини Аматерасу. Операция «Цветок Лотоса» вступала в свою завершающую фазу и, судя по всему, ее замысел так и не был раскрыт противником, до сих пор ожидающим удара Объединенного флота по Веллингтону, Сиднею или даже по Мельбурну.
– Да, – подумал Ямамото, – капитан первого ранга Ямагучи был абсолютно прав. Эти заносчивые янки, расшифровав наш военно-морской код Ro, решили, что уже держат нас за горло, и совершенно расслабились, забыв о том что искусство дезинформации на Востоке еще в глубокой древности достигло совершенства. Воистину, прав наш народ, называя их западными варварами. Тем более они не ждут удара с восточного направления, откуда по их представлениям могут появиться только американские корабли и самолеты. Лишь бы все не случилось как в прошлый раз, и авианосцы «Энтерпрайз» и «Хорнет» оказались бы в гавани Перл-Харбора, а не болтались бы где-то в море.
Адмирал Ямамото посмотрел на часы, стрелки которых показывали пять часов пятнадцать минут. – Время! Адмирал Ямамото повернулся к командующему линейными силами.
– Самый полный ход, Сиро-сан, – произнес он, – судьба Империи зависит от этого дня, и да пребудет с нами милость богини Аматерасу.
Как раз в этот момент ударное авианосное соединение вице-адмирала Тюити Нагумо развило максимальную эскадренную скорость тридцать узлов, и, совершив разворот против ветра «все вдруг», начало поднимать в воздух самолеты первой волны.
Всего в первом ударе по Перл-Харбор было задействованы семьдесят два бомбардировщиков и торпедоносцев Накадзима В5N, тридцать шесть пикировщиков Аичи D3А, в сопровождении пятидесяти четырех истребителей Мицубиси А6М «Ноль». Как и в прошлый раз, целью первой ударной волны, которую вел командир авиагруппы флагманского авианосца «Акаги», капитан первого ранга (тайса) Мицуо Футида, должны были стать базирующиеся на Перл-Харбор корабли американского тихоокеанского флота, зенитные батареи и аэродромы береговой авиации.
Вторая ударная волна, состоящая из тридцати шести высотных бомбардировщиков Накадзима В5N, семидесяти двух пикировщиков Аичи D3А и пятидесяти четырех истребителей Мицубиси А6М «Ноль» должна была подняться в воздух сорока пятью минутами спустя. Целью второй ударной волны должны были стать недобитые в первом налете американские аэродромы, база подводных лодок, а также инфраструктура береговой обороны прикрывающая Перл-Харбор от атак с моря.
Еще пятьдесят четыре истребителя Мицубиси А6М «Ноль» и двадцать пять новейших самолетов разведчиков Йокосука D4Y находились в резерве и должны были обеспечить господство в воздухе и корректировку артогня при проведении десантной операции.
В 05:24 с мостика в мегафон был отдан приказ начать взлет первой волны самолетов. Командир авиационной боевой части взмахнул белым флагом – и первый истребитель прикрытия, набрав скорость, со свистом оторвался от палубы. Наша очередь должна была наступить только после того, как в воздух поднимутся все истребители, поэтому у меня было время осмотреться по сторонам. Повернув голову, я увидел, что авианосец «Кага», идущий в строю пеленга правее и впереди нас, тоже поднимает в воздух свои самолеты. То же самое делали и находящиеся дальше авианосцы второй и третьей дивизий, «Сорю», «Хирю», «Секаку» и «Дзуйкаку». Началось! Один раз я уже наносил удар по Перл-Харбору и, если помогут нам боги, мне уже больше не придется три раза подряд заходить в атаку на одну и ту же цель.
Вот настала и наша очередь. Газ до упора на взлетный режим. Мотор в тысячу лошадиных сил оглушительно взревел, машина, сдерживаемая тормозами, затряслась как в лихорадке, после чего, отпустив педали, я дал ей волю, отправив самолет в небо как голубя из рук. Перегрузка вдавила мое тело в пилотское кресло, палуба ушла из-под колес и вот моя машина уже в воздухе, все выше и выше, поднимаясь в светлеющее прямо на глазах небо. Обернувшись, я увидел, что следом за мной с палубы «Акаги» начали взлетать и остальные машины моего сентая.
В воздухе становилось тесно от самолетов. Справа от нашей группы, постепенно отставая, зависли в воздухе пикировщики, Аичи D3М с «Секаку» и «Дзуйкаку», отличительной особенностью которых были неубирающиеся в полете шасси, закрытые аэродинамическими обтекателями.
Выстроившись в боевой порядок, ударная формация, взяла курс на юг, чтобы впоследствии, повернув на запад, атаковать Перл-Харбор точно со стороны восходящего солнца. Полет проходил на предельно малой высоте, над самыми гребнями волн. Сделано это было потому, что незадолго до начала операции наша разведка получила информацию о наличии на острове Оаху радиолокационной станции, не способной обнаруживать самолеты идущие на малых высотах. Чем сильнее мы прижмемся к воде, тем меньше будет шансов на то, что противник сможет нас обнаружить и успеет привести в боевую готовность зенитную артиллерию и поднять в воздух истребители. Кстати, адмирал сказал нам, что в прошлый раз только врожденное американское разгильдяйство уберегло наши самолеты от обнаружения этим радаром почти за час до момента нанесения удара по гавани Перл-Харбора.
Береговую полосу острова Оаху мы увидели в 05:56, в тот самый момент, когда за нашими спинами над горизонтом расплавленным металлом прорезался краешек восходящего солнца. В этот момент от ударной формации отделились две группы истребителей по девять машин каждая, чьей задачей было атаковать и блокировать расположенные на восточном берегу острова аэродромы Канэохе и Беллоуз.
Дальше счет пошел на минуты и ударная формация, набрав восемьсот метров высоты, перевалила через гребень возвышенности, отделявшей восточный берег от гавани Перл-Харбора. Открывшаяся с высоты картина заставила мое сердце радостно подпрыгнуть. Во-первых, в гавани находились не только шесть американских линкоров, из которых только три считались боеспособными после нашего прошлогоднего визита, но оба наших злейших врага – авианосцы «Энтерпрайз» и «Хорнет». Во-вторых, мы опять застали этих янки за час до побудки и подъема флага, как они любят говорить, «со спущенными штанами». Теперь мы могли опять повеселиться, как подвыпившие матросы в квартале «красных фонарей» и выдернуть из хвоста американского орла последние оставшиеся у него перья.
Прижав к горлу ларингофоны, я направил свой самолета в сторону одного из американских авианосцев, стоявших в так называемом «линкорном ряду» и, прервав радиомолчание, произнес так врезавшуюся мне в память кодовую фразу: «Тора, Тора, Тора! Тэнно хейко банзай!»
Как и в прошлый раз, зенитный огонь был спорадическим и неточным. Кроме всего прочего американских зенитчиков на дежуривших на батареях ПВО слепил встающий за нашими спинами диск солнца, в то время как все наши цели были прекрасно освещены, и представляли собой легкую добычу. Таких идеальных условий для атаки у нас не было даже седьмого декабря. Нет, наш адмирал Ямамото, который придумал и спланировал всю эту операцию, все таки величайший военно-морской гений в своем величии равный британскому адмиралу Горацио Нельсону, и победителю русского флота при Цусиме адмиралу Хэйтэхиро Того, превратившего нашу Японию в первоклассную морскую державу.
Снизившись до предельно малой высоты, мое звено атаковало американский авианосец восемьсоткилограммовыми фугасными бомбами, используя топмачтовое бомбометание. Мой штурман-бомбардир сбросил бомбу только тогда, когда я, казалось, мог уже различить каждую заклепку на борту американского корабля. Избавившись от смертоносного груза, наш самолет полез вверх, палуба «американца» молнией пронеслась под крыльями, и тут нас настиг сперва грохот взрыва, а вслед за ним восторженный вопль нашего стрелка-радиста, – Мы сделали это Мицуо-сама! Хэнно тейко банзай!
Бросив назад беглый взгляд, я увидел столб ревущего пламени смешанного с дымом, вырывающийся из дыры в палубе американского авианосца ближе к его корме. Очевидно, что наша бомба, отскочив от воды, попала выше бронированного борта, между ангарной и полетной палубами и взорвалась возле самолетоподъемника, разметав и воспламенив подготовленные к вылету американские истребители дежурного звена. Повреждения очень тяжелые, если не смертельные. Даже если американским матросам удастся погасить пожар, то авианосец точно окажется небоеспособным на несколько недель.
К моему величайшему сожалению, экипаж моего правого ведомого не добился успеха, ибо сброшенная им бомба разорвалась в воде довольно далеко от борта цели. А левый ведомый, лишь недавно пришедший к нам на «Акаги» из молодого пополнения, оказался то ли подбит расчетом зенитного автомата, то ли не справился с управлением, и как сказал мне стрелок, врезался вместе с бомбой в надстройку-остров американского авианосца. По крайней мере, эти трое поступили, как подобает поступать настоящим самураям, и теперь их души попадут в храм Ясукуни, где обитают души всех погибших во имя Японии и нашего божественного Тэнно.
Бомбы сброшены, мы свою задачу выполнили, и теперь можем возвращаться на наш «Акаги». Набирая высоту, я еще раз окинул взглядом панораму бухты, усеянную разрывами бомб и затянутую дымом пожаров. Небо было полно самолетами с красными кругами на крыльях. В этот момент к Перл-Харбору подошли немного отставшие сентаи пикировщиков. Переворачиваясь через крыло, они обрушились на американские корабли, добивая то, что еще не было добито нашими бомбардировщиками. Буквально на моих глазах пораженный нами авианосец получил в палубу еще две пятисоткилограммовые бомбы, и превратился в сплошной пылающий костер. Досталось от Аичи D3А его напарнику, и ошвартованным в том же ряду линкорам, прочем один из них взорвался, как в свое время взлетела на воздух «Аризона». Веселье было в самом разгаре, но нам пора идти домой. Не скучайте, дорогие янки, мы еще вернемся.
На полпути к «Акаги» мы встретили формацию второй ударной волны и пожелали им успеха. Пусть, если что, смерть их будет легче перышка, а слава выше небес. Ведь эффект внезапности уже утрачен, а янки взбешены, как разбуженные зимой гризли. Ведь мы уже второй раз наказали их одним и тем же способом в том же самом месте. А старая рана чувствительнее к боли.
Линейные силы объединенного флота приближались к острову Оаху. Еще полчаса, и, сначала «Ямато», а затем и остальные линкоры смогут вцепиться в береговые цели клыками своих дальнобойных орудий. На авианосном соединении, маневрировавшем милях в пятидесяти восточнее линкоров, спешно готовили машины ко второму налету. Потери самолетов, участвовавших в первом налете, были вполне приемлемыми. В двух ударных волнах японская морская авиация потеряла двадцать четыре бомбардировщика-торпедоносца Накадзима В5N, тридцать два пикировщика Аичи D3А и девять истребителей Мицубиси А6М «Ноль», в свою очередь, уничтожив два авианосца и один линкор. Еще три линкора были сильно повреждены, включая и тот, который находясь в сухом доке, взрывом бомбы был сбит с кильблоков и лег на борт.
Большие потери понес и американский подводный флот, ведь лодки стоящие у пирсов – лакомая цель для пикирующих бомбардировщиков. Несколько американских субмарин были уничтожены прямыми попаданиями, а остальные получили повреждения, сделавшие их небоеспособными в течении длительного времени. Кроме того, как и седьмого декабря, на аэродромах оказалось уничтожено и повреждено большое количество американских самолетов, в том числе больше десятка тяжелых бомбардировщиков Б-17. Взлетные полосы аэродромов были приведены в негодность бомбами с пикировщиков второй ударной волны. Единственной целью, которую японским летчикам прямо запрещалось атаковать, были нефтехранилища. Запасы топлива сделанные американцами должны были пригодиться и японскому объединенному флоту.
Адмирал Ямамото был вполне доволен результатами первого удара. Американский Тихоокеанский флот оказался полностью выведен из игры, как и американская береговая авиация. Никакого серьезного противодействия десанту они теперь оказать не смогут, будь их адмирал Нимиц хоть семи пядей во лбу. Поздно запирать конюшню, после того как из нее украли лошадь. Он, Ямомото, опять переиграл противника, отодвинув неизбежное поражение Японии на неопределенное время.
Около девяти часов утра, японские линейные силы приблизились к восточному побережью острова Оаху на десять миль, и подняли в небо самолеты-корректировщики под прикрытием истребителей. С этого момента гавань Перл-Харбора, а так же все основные аэродромы американской авиации находилась в пределах досягаемости восемнадцатидюймовых орудий линкора «Ямато». Остальные линкоры, вооруженные орудиями в шестнадцать и четырнадцать дюймов, начали без особой спешки перепахивать береговые батареи и позиции американской морской пехоты в бухте Кано-бэй, предназначенной адмиралом в качестве первоначального плацдарма на острове Оаху.
Сопротивление американского гарнизона высаженному японскому десанту было ожесточенным. В бой пошли даже команды поврежденных кораблей. Но они ничего не могли сделать, находясь под плотным огнем главного калибра японских линкоров.
Правда, восемнадцатидюймовки «Ямато» в деле показали себя не очень хорошо. Точнее, показали себя абсолютно не готовыми к сражению не сами пушки, а снаряды, которыми они были укомплектованы. Точность огня была довольно низкой, а фугасное действие снарядов для такого монструозного калибра слабым, меньшим чем у двенадцатидюймовых японских снарядов времен русско-японской войны.
Адмирал Ямомото уже сочинял в уме язвительный рапорт в адрес бездельников-артиллеристов, поставивших перед войной японский флот в такую же извращенную позу, в которой русские находились тридцать восемь лет назад, когда у их неплохих орудий полностью отсутствовал фугасный боекомплект, а бронебойные снаряды оказались неуместно облегченными.
Но, как бы то ни было, при поддержке палубной авиации и артиллерии линкоров и тяжелых крейсеров, высаженный на берег десант вцепился в берег. К полудню уже были захвачены расположенные на восточном берегу аэродромы Канэохе и Беллоуз, а подразделения японских десантников преодолевая отчаянное сопротивление американской морской пехоты, сошедших на берег моряков и всякой сборной солянки, шаг за шагом продвигались к гребню возвышенности, отделяющей восточное побережье от Гонолулу и бухты Перл-Харбора. Битва за Гавайи была фактически выиграна. Но, это был еще далеко не полная победа, о чем адмирал Ямамото и сообщил в Токио. Война на Тихом океане продолжалась.
Присутствуют:
Рейхсканцлер Адольф Гитлер.
Начальник штаба верховного командования вермахта генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель.
Начальник генерального штаба сухопутных войск генерал-полковник Франц Гальдер.
Расстелив на столе огромную карту советско-германского фронта, генерал-полковник Франц Гальдер направил на нее свет яркой настольной лампы, блеснув при этом стеклами своего пенсне.
– План «Блау», мой фюрер, – негромко сказал он, сделав приглашающий жест рукой.
Непроизвольно повинуясь этому жесту, Гитлер склонился над картой. Пройдет еще десять дней, и исполнится ровно год с момента начала вторжения в Советскую Россию. Первую половину этого года во время летне-осенней кампании вермахт неизменно наступал, сумев захватить территорию равную примерно половине Европы. Он дошел до Петербурга, Москвы, Харькова и Крыма, сумел разгромить русскую армию мирного времени, взять огромные трофеи, а также несколько миллионов пленных солдат и офицеров, среди которых было несколько десятков большевистских генералов, и даже старший сын их вождя Сталина.
На этом успехи германской армии заканчивались – ни одна из стратегических задач, поставленных планом «Барбаросса», решена так и не была. Не удалось разгромить и уничтожить основные русские силы западнее Днепра, а поставленная в крайне неблагоприятные условия Красная Армия не рухнула, словно колосс на глиняных ногах. Отчаянно сражаясь в самых безнадежных ситуациях, она сумела выиграть так необходимые Советам дни, недели и даже месяцы. Это время было использовано русскими с максимальной отдачей – проводилась мобилизация позволившая создать вместо разгромленной фактически новую армию, вывозились на восток промышленные предприятия и запасы стратегических материалов.
Из-за отчаянного сопротивления большевиков вермахт подошел к Москве не в середине августа, как предполагалось по плану «Барбаросса», а двумя месяцами позже, когда начавшиеся осенние дожди лишили маневренности немецкие подвижные группировки.
Потом пришла русская зима с ее сорокоградусными морозами, фронт еще раз дернулся и окончательно вмерз в русскую землю, что окончательно обесценило все летние победы вермахта. Топливо поступало в войска буквально с колес, ибо и довоенные запасы и трофеи были полностью исчерпаны. К тому же к началу холодов выяснилось, что подошел к концу моторесурс двигателей и ходовой части у большей части танков, тягачей и грузовых машин. Вермахт накрыл кризис подвижности, и это помимо отсутствия теплого обмундирования и зимних смазочных материалов для оружия и техники.
А затем наступило то, что потом было названо зимней катастрофой. Свежие русские дивизии перешли в наступление на измотанные и обескровленные немецкие части, сначала под Москвой и Ростовом, затем в Крыму, на Донбассе и под Петербургом. Результатом этого стали не только территории, снова отвоеванные большевиками, но и сокрушительные потери немецких и союзных им румынских войск. Только вермахт безвозвратно потерял в 1941 году полтора миллиона солдат и офицеров, и еще семьсот тысяч за первые пять месяцев 1942 года. А в строй, за это же время, удалось поставить не более полумиллиона новобранцев-немцев, в то время как Советы потеряв порядка пяти миллионов солдат, смогли поставить в строй не менее десяти миллионов.
Еще одна такая кампания и воевать в Третьем Рейхе будет просто некому. Или вермахт должен повторить успех прошлого лета, сломив организованное сопротивление Красной Армии и, получив доступ к нефти Кавказа и пшенице Поволжья, или славяно-монгольский потоп захлестнет всю цивилизованную Европу. Сейчас или никогда!
Гитлер еще раз вгляделся в карту. Все было спланировано в точности так, как он и хотел. Жирные синие стрелы группы генерала Вейхса (28 июня) и 6-й армии Паулюса (30 июня) действующих от Курска и Белгорода рассекают оборону красных, загоняя в котел в районе Старого Оскола их 40-ю и 21-ю армии. При этом Вейхс, действуя подвижными соединениями 4-й танковой армии, с ходу захватывает Воронеж и форсирует Дон, а Паулюс разворачивает свою армию на юг, заходя на открытый фланг и тыл своих жертв: 28-й и 38-й армиям большевиков, таким образом завершая разгром их Юго-Западного фронта…
На самом последнем этапе (6-8 июля) в дело вступают вновь сформированные 1-я танковая и 17-я армии, которые опрокидывают оставшийся без поддержки правый фланг Южного фронта, и устремляются на Донбасс, и далее на Кавказ.
Этот план выглядел логично, эпично, монументально и сокрушительно, так же как и прежние планы Франца Гальдера, руководствуясь которыми вермахт сумел разгромить Польшу, Францию, Югославию и выиграть летнюю компанию прошлого года против Советов. Немецкие потери в таких планах всегда минимальны, русские же максимальны. Самая большая проблема в случае успеха этого плана – а успех будет обязательно, Гитлер в этом не сомневался – это куда опять девать несколько миллионов русских пленных…
– Выглядит просто замечательно, Франц, – Гитлер покровительственно похлопал по плечу своего военного гения, – Все сделано точно так, как я и хотел. Но скажите, нет ли здесь риска, заключающегося в том, что большевики разгадают ваш план и получится все опять, как зимой под Москвой, или в мае под Брянском?
– Никак нет, мой фюрер, – ответил Гальдер, – зимой наши войска были истощены, обескровлены, лишены самого необходимого. Помимо русской армии они были вынуждены сражаться с невыносимой русской природой. Сейчас наши части полностью укомплектованы, отлично вооружены, имеют высокий боевой дух и готовы наступать хоть до Урала.
Кроме всего прочего наша разведка не обнаружила никаких признаков подготовки к отражению нашего удара. Даже если русские спохватятся прямо сейчас, то это будет только напрасной тратой сил. А что касается Брянска - это была операция с ограниченными целями, которая удалась большевикам только из-за разгильдяйства и халатности командования 2-й танковой армии. Кроме того, есть сведения, что в ходе сражения корпус Бережного понес значительные потери, в результате чего утратил боеспособность и был выведен в глубокий тыл на переформирование.
Говоря эти слова, Гальдер отчасти вводил Гитлера в заблуждение, отчасти сам добросовестно ошибался, ибо при подготовке к летней кампании 1942 года советское командование применило такие многослойные меры маскировки и дезинформации, что в них без остатка, как мухи в патоке, увязли все усилия германской разведки.
Например, удалось скрыть от взора агентов Абвера создание Центрального фронта, перевод на него генерала Жукова, а также строительства на основных танкоопасных направлениях второй и третьей полос обороны, усиленных тяжелыми противотанковыми бригадами и полками РГК. Дезинформацией был также и вывод в глубокий тыл корпуса Бережного. Напротив, помимо него в Брянско-Орловском выступе скрытно сосредоточили только что сформированный мехкорпус Катукова и 2-я Ударная армия генерала Черняховского, уже успевшая прославить себя при прорыве блокады Ленинграда.
Между прочим, за нарушение правил маскировки командиру части в обязательном порядке грозил трибунал и штрафные роты. В те времена, если нельзя было обнаружить войска с помощь аэрофотосъемки, то, значит, их было невозможно обнаружить в принципе.
Напротив, на Харьковском и Днепропетровском направлениях были созданы ложные концентрации советских войск, якобы, готовящихся штурмовать Харьков, прорываясь через все три полосы немецкой обороны. Кроме всего прочего, введенный в советских тылах противодиверсионный и контрразведывательный режим принял прямо-таки драконовские меры, и большая часть заброшенных за линию фронта агентов Абвера работала под контролем людей товарища Абакумова. А люфтваффе после зимнего разгрома в значительной степени утратило свои разведывательные возможности, не говоря уже о почти полном уничтожении так называемой специальной эскадры Ровеля. Дурили советские контрразведчики голову и германскому Функабверу, где-то вводя части в режим радиомолчания, а где-то, наоборот, организуя работу радиостанций без войск.
С другой стороны, верховное командование вермахта даже и не представляло себе всех тех разведывательных возможностей, которые имелись у подразделений советской радиоразведки и Воздушной Эскадры Особого Назначения. Не зря же при первой возможности ее вывели из боев, нацелив на выявление намерений германского верховного командования. Можно сказать, что в Кремле и советском Генеральном штабе о подготовке к операции «Блау» знали ничуть не меньше, а может даже и больше, чем в ОКВ. Советские военачальники делали свои выводы, опираясь на данные объективного контроля, а отнюдь не на основании донесений тех или иных немецких командиров.
Если бы генерал Гальдер знал об истинном положении дел, то он, наверное, бы схватился за голову и немедленно подал в отставку. Но всего этого он не знал, и гитлеровский военный гений пока пребывал в блаженном неведении, обманывая, как самого себя, так и Кейтеля с Гитлером.
Верховному командованию Третьего рейха казалось, что лето – это их время, и надо будет сделать всего лишь еще одно серьезное усилие, для того, чтобы добиться окончательной победы. Ведь, казалось, что на западе вопрос уже полностью решен, и осталось только разгромить огромную большевистскую империю.
До начала наступления оставалось всего две недели, и теперь, после окончательного утверждения плана Гитлером, никто и ничто уже не сможет изменить последующих событий. Двадцать второго июня, в годовщину начала войны, будет окончательно завершена концентрация войск, топлива и боеприпасов, после чего, короткими летними ночами танки и артиллерия начнут выходить на исходные позиции на рубежи атаки.
В самом начале февраля Архипа Люльку срочно выдернули из Челябинска, где он работал над танковыми двигателями, в Москву, и не в родной наркомат оборонной промышленности, а к грозному наркому внутренних дел Лаврентию Берии. Обычно приятного в таких вызовах было мало, но ехать было необходимо. Вопреки всем ожиданиям ничего страшного с ним не произошло, если не считать кучи расписок о соблюдении мер секретности, которые ему пришлось дать перед встречей с наркомом.
Поблескивая стеклышками пенсне, Лаврентий Павлович показал Архипу Михайловичу чертеж газотурбинного двигателя знакомой ему схемы, и спросил – сможет ли он построить «вот это изделие» в металле в течении полугода, при условии, если ему будет дано собственное КБ и все необходимое опытное производство.
– В случае отказа, товарищ Люлька, – сказал грозный нарком, – у вас не будет никаких неприятностей. Вы вернетесь в Челябинск, и будете заниматься доводкой танковых дизелей – делом тоже весьма полезным и нужным. А мы обратимся к другому вашему коллеге, стоящему следующим в нашем списке.
– Отказаться?! – Да вы что, смеетесь! Ни о каком отказе с его стороны и речи быть не могло. Архип Михайлович бвл фанатиком газотурбинных двигателей еще с 1929 года, когда он опубликовал в журнале «Техника воздушного флота» статью, в которой впервые изложил теорию работы турбореактивного двигателя со всеми его основными элементами: воздухозаборником, компрессором, камерой сгорания («котлом» по его терминологии), турбиной и соплом, тем самым предвосхитив схематику турбореактивного двигателя в мировом авиастроении будущего.
Позже, в 1933-39 годах, работая преподавателем Харьковского авиационного института, Архип Люлька провел теоретические изыскания в области конструкции турбореактивного двигателя с центробежным компрессором, а в 1939-41 годах работал над проектом двухконтурного турбореактивного двигателя с осевым компрессором предтечей всех реактивных авиационных двигателей будущего. Потом стране стало не до реактивной авиации, и поехал Архип Михайлович в Челябинск, заниматься усовершенствованием танковых дизелей.
Продемонстрированный ему чертеж, был каким-то уж слишком совершенным, и соразмерным для чисто теоретической разработки очередного «безумного» ученого вроде Курчевского и Бекаури. Своим инженерным чутьем Люлька чувствовал, что этот двигатель не только строился в металле, но и прошел весь положенный цикл испытаний, избавивший его от недоработок и детских болезней.
Но ничего подобного в мировой технической литературе не проскакивало. Вроде бы этой темой занимались в Германии, но самолеты с такими двигателями все же чаще взрывались, чем летали. А тут такое вот чудо, при ближайшем рассмотрении оказавшееся даже не до конца турбореактивным. Вторая двухступенчатая турбина не была связана с валом осевого компрессора, а имела собственный узел отбора мощности.
Дав свое согласие на предложенную работу, Архип Михайлович тут же начал задавать генеральному комиссару госбезопасности некоторые технические вопросы, и убедился, что тот достаточно глубоко «в теме». И вообще, если бы Лаврентий Палыч не пошел бы в чекисты, то из него мог бы получиться неплохой инженер. В ходе их разговора выяснилось, что такие газотурбинные двигатели с так называемой свободной турбиной в понимании товарища Берии пригодны к установке не только на самолеты, но и на танки, быстроходные катера и новомодные вертолеты-геликоптеры о действиях которых в недавно завершившейся Крымской операции полнилась слухом земля.
– Так что, товарищ Люлька, – закончил свою беседу Лаврентий Берия, – такие двигатели нам сейчас значительно нужнее, чем обычные. Турбореактивные, реактивные самолеты и крылатые ракеты еще немного подождут, а все остальные дела ждать совсем не будут.
Финансирование на новое ОКБ было выделено за счет средств, полученных за счет закрытия тупиковых проектов истребителей-перехватчиков с жидкостными ракетными двигателями, нужда в которых в последнее время совсем отпала в связи с действиями авиационной эскадры особого назначения.
По прибытии в Рыбинск, где и размещалась новое ОКБ, Архипа Люльку ждал еще один шок – новый, в масле, двигатель-прототип ТВ-117В, со всей прилагающейся к нему технической документацией, взятый из ремкомплекта эскадры адмирала Ларионова. Двигатель сопровождал инженер-двигателист, готовый дать все необходимые пояснения. При собственном сухом весе в триста килограмм, двигатель выдавал полторы тысячи лошадиных сил, что было в три раза лучше, чем у самых совершенных образцов поршневых двигателей, и почти в два раза экономней по расходу топлива на одну лошадиную силу. Такой двигатель должен был совершить прорыв в авиастроении. И только тут Архип Михайлович наконец до конца понял, что и откуда взялось, и с энтузиазмом погрузился в работу.
Несмотря на то, что большинство инженерных решений были даны уже в готовом виде, предстояло решить множество технических задач, вроде создания еще не существующих жаропрочных материалов для лопаток турбин и камеры сгорания. Также, для опытного производства были необходимы высокоточные станки для обработки деталей компрессора и турбин, а также специальные высокооборотные подшипники, аналогов которых еще не существовало.
Но эти сложности только раззадоривали Люльку как инженера. Ведь недаром же в нашей истории он всего через пять лет сумеет создать свой первый турбореактивный двигатель, стоявший на первых советских реактивных самолетах. И все это без какой-либо помощи и поддержки из будущего, только при содействии пленных немецких инженеров, владевших этим вопросом куда хуже потомков.
Четыре месяца канули в напряженной круговерти лихорадочной работы. При этом Лаврентий Павлович, курировавший все подобные разработки, чуть ли не ежедневно осведомлялся о состоянии дел. Конечно, это немного нервировало, но, с другой стороны, стоило Архипу Михайловичу сказать, что нужно вот это, это или это, то все искомое немедленно находилось, пусть даже нужное оборудование или материалы надо было заказывать в Америке, и везти в СССР через два океана.
И вот настал тот волнительный момент, когда на испытательный стенд установили первый, еще сшитый на живую нитку турбовинтовой двигатель ТВ-1, который из-за отсутствия независимого узла отбора мощности был несколько проще турбовального. Но тут главным было отработать схему, а дальше уже должно быть гораздо легче, тем более, что легким и экономичным турбовинтовым двигателям тоже должно было найтись немало работы. Например, ОКБ Яковлева уже работало над проектом турбовинтового истребителя, построенного по схеме заморской «аэрокобры» с расположением двигателя за кабиной пилота. А ОКБ Ильюшина работало над проектами турбовинтовых версий дальнего бомбардировщика-торпедоносца Ил-4, и бронированного штурмовика Ил-2.
На стенде новорожденный двигатель вел себя на удивление прилично, не показав ни лишних вибраций, ни перегрева и прогара камеры сгорания. Только вот, голос у него, как и у любого младенца, оказался громкий, протяжный и звонкий, такой, что даже метрах в ста от стенда было невозможно разговаривать, а на более близком расстоянии шум доходил до болевого порога.
После того как двигатель отработал на стенде сутки, он был снят и разобран буквально по винтику для оценки процессов износа, после чего Архип Михайлович Люлька в своем кабинете-закутке снял трубку «вертушки» и сообщил своему куратору, что «операция прошла успешно, пациент жив и почти здоров».
– Это же просто замечательно! – обрадовался Берия, – вы, товарищ Люлька, совершили большое дело! Ваши новые моторы очень нужны Советскому Союзу, так что продолжайте в том же духе.
На этом официальная часть закончилась, и в ОКБ-165 снова начались рабочие будни. От прототипа до первых предсерийных образцов предстояло проделать еще немалый путь, и решить множество технических и производственных проблем. Но первый шаг был уже сделан и, не смотря ни на что, первый турбовинтовой двигатель у СССР уже БЫЛ.
Сегодня к генералу Владиславу Андерсу явился прибывший издалека гость, и совсем не из Лондона, где случился переворот, и теперь был новый-старый король и новое правительство, а, напротив, из Берлина, куда еще осенью прошлого года генерал отправил своего доверенного человека – Леона Козловского, бывшего во времена Пилсудского премьер-министром Польши. Тогда Козловский сумел перейти линию фронта и добраться до Варшавы, но, к сожалению, о его прибытии на весь мир тут же раструбил этот идиот Геббельс и генералу Андерсу не оставалось ничего иного как дезавуировать беднягу Леона, а заодно заочно приговорить его к смертной казни.
Но, похоже, что Козловский передал слова генерала кому надо, и вчера в штаб пришел человек, назвавшийся коммерсантом из Багдада, и предложивший заключить с интендантской частью корпуса выгодный контракт на поставку мясных консервов. Так как фактически всеми снабженческими делами заведовал лично Андерс, то с коммерсантом встретился сам командующий корпуса. При встрече, улучив момент, гость из Багдада передал генералу привет от пана Леона, и назвал пароль, который Андерс дал на всякий случай при расставании Козловскому. Переговорив о финансовых делах, обе договаривающиеся стороны решили продолжить обсуждение условий контракта в неофициальной обстановке.
Генерал Андерс и Джеймс Смит – так назвал себя гость из Берлина – сидели в уютном отдельном кабинете офицерской столовой и с удовольствием ели шашлык из баранины, умело приготовленном личным поваром генерала.
– Мистер Смит, – сказал генерал своему сотрапезнику, когда они утолили первый голод, и сделали паузу в трапезе, – как поживает мой друг пан Леон? Надеюсь, что он находится в полном здравии?
– Мистер Владислав, – ответил гость из Берлина, – ваш друг пан Леон жив, здоров, и доволен жизнью. Как вы понимаете, из вполне понятных предосторожностей я не взял с собой записку от него. Но он просил вам передать вот это…
И мистер Смит достал из кармана серебряный портсигар хорошо знакомый Андерсу. Именно такой портсигар был у Козловского, и именно он должен был стать дополнительным паролем, в случае отправки человека «оттуда». Этот портсигар с изображением польского орла на его крышке означал, что тот, у кого он будет в руках, заслуживает полного доверия генерала.
Андерс покрутил портсигар в руках, достал из него сигарету «Кэмел», щелкнул бензиновой зажигалкой, прикурил сам, и предложил прикурить своему гостю.
– Я вас внимательно слушаю, – сказал он, сделав глубокую затяжку, и выпустив изо рта струю дыма. – Ведь вы приехали сюда не только для того, чтобы передать привет от моего старого друга?
– Конечно, – кивнул головой «коммерсант из Багдада». – Прежде всего, я хотел напомнить вам об одной организации, которая сейчас активно работает в Варшаве. Ее возглавляет инженер Витковский…
– Вы имеете в виду «мушкетеров»? – спросил генерал. Мистер Смит кивнул, и Андерс продолжил. – О «мушкетерах» мне сообщил поручик Шатковский, который нелегально перешел линию фронта, и сообщил о существовании в Польше сил, которые готовы сотрудничать с немцами, помогая им разгромить Россию. Шатковский сказал мне, что «мушкетеры» считают Советский Союз врагом номер один, и предложили мне сотрудничать с ними, проводя в тылу русских диверсии, а после отправки моего корпуса на фронт, перейти на сторону немцев. Но, Геббельс испортил все дело, сообщив о вояже Леона Козловского.
– Мы весьма сожалеем об этом, господин генерал, – мистер Смит поморщился, услышав упоминание Андерса о министре пропаганды Третьего рейха. – Партайгеноссе Геббельса поройю сильно заносит, и он говорит публично гораздо больше, чем следовало бы говорить...
– Извините, а какое ведомство представляете лично вы? – поинтересовался у своего гостя генерал Андерс.
– Мой шеф – рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, – сухо сказал мистер Смит. – Я полагаю, что это имя и должность вам достаточно хорошо известно.
Генерал Андерс кивнул, и с интересом посмотрел на своего собеседника. Он понял, что посланец одного из руководителей Третьего рейха прибыл к нему с предложением, от которого будет трудно отказаться. И он не ошибся.
– Господин генерал, – начал мистер Смит, – вам, наверное, известно, что произошло недавно в Британии.
Андерс кивнул головой, и «коммерсант из Багдада» продолжил.
– Во время восстановления на престоле короля Эдуарда VIII в Лондоне были арестованы члены так называемого «польского правительства в изгнании» во главе с генералом Сикорским. Таким образом, место правителя Польши стало вакантным. И его должен занять достойный человек.
Сказав это, посланник Гиммлера многозначительно посмотрел в глаза насторожившемуся генералу Андерсу.
– Да, именно вас в Берлине хотели бы видеть во главе тех сил, которые могли бы создать новое польское государство, состоящее, естественно, в союзных отношениях с Рейхом.
– То есть, фюрер считает, что Польша может возродиться? – осторожно поинтересовался Андерс.
– Да, это так, – кивнул мистер Смит, – конечно, новое государство будет не совсем самостоятельно в сношениях с другими государствами. И территории, отошедшие к Третьему рейху после войны 1939 года, новой Польше вряд ли вернут. Но поляки могут рассчитывать на некоторую компенсацию, если они помогут доблестной германской армии в борьбе с лесными бандитами на Украине и в Белоруссии. Ведь это ваши бывшие «кресы всходни»? – спросил посланец Гитлера.
Генерал Андерс, внимательно слушавший гостя из Берлина, кивнул.
– Скажите, – спросил он у посланца рейхсфюрера, – ведь вы предлагаете место правителя государства не просто так? Наверняка вы потребуете, чтобы и я что-то сделал для Рейха и его фюрера Адольфа Гитлера?
– Вы правы, генерал, – мистер Смит внимательно посмотрел на Андерса. – Как я слышал, вы с вашим корпусом вскоре должны покинуть территорию Советского Союза, и отправиться в Ирак для охраны нефтяных месторождений и нефтеперерабатывающих заводов. Сталин, якобы, дал свое согласие на вашу передислокацию еще предыдущему британскому правительству и генералу Сикорскому, так что этот вопрос можно считать решенным.
– Да, все именно так, – кивнул Андерс. – Генерал Сикорский требовал, чтобы мой корпус отправился на фронт, но я настоял на своем. Мы готовимся к отправке в Северный Ирак. Думаю, что это произойдет в течение ближайших двух-трех недель.
– Вот и отлично, – сказал мистер Смит, – как только вы прибудете в Ирак, с вами свяжется наш человек, который поставит перед вами более конкретную задачу. Нам же важно сейчас получить ваше принципиальное согласие сотрудничать с нами.
– Да, я готов оказать помощь Рейху в борьбе против русских и англо-еврейских плутократов. Вы ведь знаете, что я приказал уволить из моего корпуса всех евреев. В своих солдатах я уверен. Они рвутся воевать с русскими, да так, что мне порой приходится их останавливать, чтобы не провоцировать местные власти. Ведь были случаи, когда солдаты корпуса срывали со зданий, в которых располагались советские учреждения, красные флаги. Да что там солдаты – недавно полковник Ковцун в присутствии местных жителей брякнул: «Скоро придет Гитлер, и тогда я вам покажу, что из себя представляет польский полковник!».
– Господин генерал, – посланник Гиммлера осуждающе покачал головой, – конечно нам приятно, что ваши люди так относятся к нашему общему врагу, но все же до поры до времени не стоит дразнить гусей. Будет лучше, если вы и те из офицеров, кому вы полностью доверяете, вели тайную работу, готовя ваш корпус к участию в боевых действиях на стороне Третьего рейха. Мы помним, господин генерал, о немецкой крови, которая течет в ваших жилах, и надеемся, что вы вскоре станете главой Польши. А пока я должен проститься с вами. Мне нужно срочно отправиться в Берлин, чтобы доложить рейхсфюреру о нашей беседе. Хайль Гитлер!
– Хайль Гитлер! – ответил генерал Владислав Андерс, вставая, – надеюсь, что ваше обратное путешествие тоже пройдет вполне удачно.
Генерал армии Жуков задумчиво разглядывал карту. Ровно месяц тому назад, после того знаменательного разговора с товарищем Сталиным, он прибыл на вновь формируемый Воронежский фронт. Всего лишь месяц, а казалось, что прошла целая вечность. Дела тут обстояли не так благостно, как сказал ему на той встрече товарищ Сталин. Многие командиры на местах, вплоть до командармов, с прохладцей относились к работам по созданию оборонительных рубежей и тщательной маскировке позиций. Преобладали шапкозакидательские настроения, мол, зачем строить тут мощную оборону, Красная Армия все равно скоро пойдет вперед и только вперед. До самого Берлина, и тогда мы уж покажем этим немцам, где зимуют раки…
Зимние победы и Брянско-Орловская операция сильно вскружили людям головы. Но он-то, Жуков, знал, что все эти победы по большей части были связаны с именем только одного человека, который, как Фигаро здесь, Фигаро там, кочевал вместе со своим цыганским табором по фронтам и гонял немцев при помощи немецкой же тактики. Но одного Бережного на весь советско-германский фронт не натянешь. Сейчас его корпус припрятан где-то, как туз в рукаве, а значит им тут, на Центральном фронте, придется стоять насмерть. И если они выстоят, и сдержат вражеский наступательный порыв, заставив противника растратить свои резервы на преодоление вязкой как смола обороны, вот тогда - тут Жуков хитро прищурился - он бы на месте Василевского нанес глубокий фланговый удар механизированным корпусом Бережного с вершины Брянско-Орловского выступа во фланг и тыл группы армий «Юг».
Задернув шторки на карте, генерал армии Жуков вернулся к своему столу, вспоминая, как он месяц назад, приняв дела, со всем своим темпераментом и неуемной энергией, включился в работу по формированию фронта и укреплению его обороны. Сколько командиров он снял и отдал под трибунал за разгильдяйство, сколько километров окопов лично облазил, переодевшись в полевую форму, назначая вместо них людей из своего проверенного кадрового резерва, скольких нервов ему все это стоило. И вот, в общих чертах можно сказать, что подготовка к отражению немецкого наступления завершена. Направления главных ударов вермахта определены, и там выстроены наиболее мощные полевые оборонительные сооружения и сосредоточены сильные группировки противотанковой артиллерии и резервы. В этой работе ему немало помог начальник штаба фронта, его старый товарищ генерал-лейтенант Максим Алексеевич Пуркаев, человек высокой военной культуры, хорошо знающий свое дело, штабист большого масштаба, и к тому же обладающий столь же неуемной энергией, как и сам Жуков.
В значительной степени именно благодаря генералу Пуркаеву спланированная Генеральным штабом многоуровневая глубокая полевая оборона превратилась в настоящий шедевр фортификационного искусства. В штаб фронта каждый день доставлялись аэрофотоснимки советских позиций, на которых ее никак нельзя было обнаружить, а на местности все эти позиции все же существовали в наличии, прикрытые буквально десятками километров маскировочных сетей, в этом Жуков не раз и не два убеждался лично. Так сказать, стратегическая внезапность обороны.
Также, каждый день в штаб армии доставлялись разведсводки о том, как там дела у противника. Сплошной поток танков, артиллерии, пехоты, боеприпасов и горючего подтягивался к линии фронта из глубины оккупированной территории, и, застывал, будто сдерживаемый огромной плотиной. Работала глубинная, воздушная и фронтовая разведка и не одно донесение Жуков не оставлял без внимания. Большое количество пехоты танков и артиллерии накапливалось севернее Курска, как раз напротив стыка 13-й и 40-й армий, и в районе Белгорода, против 21-й армии, где у немцев был небольшой плацдарм на левом берегу Северского Донца. Очевидно, намечался удар сходящимися клиньями, который должен был разгромить и окружить основные силы 40-й и 21-й армии, после чего подвижные соединения гитлеровцев должны были рвануть по прямой на Воронеж и дальше, вглубь советской территории. Обычная немецкая тактика блицкрига, но в этот раз он, Жуков, должен сделать все, чтобы поломать эти планы.
Хотя, сказать честно, на отражение этого удара работала чуть ли не вся страна. Большая часть пушек ЗиС-3, выпускаемых советскими заводами шла именно в распоряжение Центрального фронта. А уж о новых сто- и восьмидесяти пяти миллиметровых противотанковых пушках, предназначенных для качественного усиления обороны, у Жукова были самые лучшие впечатления. Он даже не представлял, что будут делать немецкие танковые командиры, когда упрутся в позиции с которых их машины будут выбиваться на дистанциях, не допускающих ведение эффективного ответного огня. Также, в резерве фронта уже находилась 5-я танковая армия генерал-майора Александра Лизюкова, укомплектованная новыми, модернизированными по последней моде, танками Т-34 и КВ и несколько полков гвардейских реактивных минометов РГК, оружия эффективного как раз против противника собранного в плотные наступательные боевые порядки.
Именно наличие в полосе фронта этих полков вооруженных машинами БМ-8 и БМ-13 подсказало Жукова идею проведения контрартподготовки накануне немецкого наступления. Когда разведка доложит, что противник уже вывел свои войска на исходные рубежи, то самое лучшее в этом случае будет обрушить на них всю мощь советской артиллерии и нанести ему большие потери еще до начала боевых действий.
Как ни странно, эта идея не вызвала никакого отторжения в Генштабе. Напротив, Василевский прочитав доклад подготовленный начальником артиллерии фронта генерал-лейтенанта Парсегова пообещал дополнительно усилить фронтовую артиллерийскую группировку гвардейскими реактивными минометами, несколькими артиллерийскими полками особой мощности РГК, и железнодорожными транспортерами с орудиями особо крупного калибра. Если железнодорожные транспортеры можно было использовать только против северной группировки противника на железнодорожной ветке Касторная-Щигры-Курск, то все остальные средства артиллерийского усиления не были так привязаны к железным дорогам, и могли быть использованы на любом угрожаемом направлении.
Кроме того, буквально в последние дни, на полевые аэродромы в полосе фронта в дополнение к штатной авиации армий начал передислокацию истребительный авиационный корпус ОСНАЗ генерал-майора Руденко, предназначенный для завоевания локального господства в воздухе в небе будущего сражения. Развертывались посты ВНОС и радары, во фронтовые части массово прибывали авианаводчики. И по этой линии подготовка тоже была в разгаре.
Что бывает, когда в воздухе действует авиакорпус ОСНАЗ, показала Орловско-Брянская операция, когда такой же, но смешанный авиакорпус генерала Савицкого просто вымел немцев с небес и господствовал там, пока не была завершена активная фаза боев. Жуков прекрасно понимал - что такое господство в воздухе, и насколько оно важно, как для обороняющихся, так и для атакующих. Противник заранее сосредоточил на направлении своего главного удара большие массы авиации, поэтому, считал он, драка в небе будет страшная, и биться за воздух советским летчикам придется насмерть. Но и Руденко командовал в битве под Брянском и Орлом отличившейся в тех боях тяжелой истребительной дивизией ОСНАЗ, а, значит, командир он знающий и опытный, назначенный, как и все командиры ОСНАЗовских соединений, лично товарищем Сталиным. Потому-то у генерала армии Жукова крепла уверенность в том, что легкой прогулки в небе над его войсками у немецких летчиков не получится.
В последнее время, в полосе фронта активизировалась деятельность немецкой фронтовой и стратегической разведки, что так же указывало на близость вражеского наступления. Мобильные истребительные группы «Смерша» метались по прифронтовой полосе, пытаясь успеть везде, и скрыть от противника развертывание мощной стратегической обороны. Им удалось захватить и уничтожить большое количество немецких разведгрупп, в том числе, и несколько, состоящих из числа переодетых в советскую форму и прекрасно владеющих русским языком диверсантов полка «Бранденбург-800». По советским тылам кочевали опергруппы-ловушки, то есть группы советских военнослужащих, выглядящие крайне безобидно, и будто специально напрашивавшихся на то, чтобы их взяли в качестве языков. На самом же деле они состояли из опытнейших «волкодавов» с подстраховкой.
Генералу Жукову даже представили для награждения «Знаменем», худенького белобрысого и конопатого паренька, сыгравшего главную роль при захвате как раз «бранденбургской» группы. Оказалось, что у этого с виду еще совсем мальчишки, имеется «личное немецкое кладбище» поболее, чем у иного матерого снайпера. Такие вот дела, такая вот война…
А дни неумолимо сменяются днями, месяц июнь катится к своему закономерному концу и недалек уже тот час, когда Третий Рейх и СССР поставят все на кон в самом титаническом сражении за всю историю войн.
Присутствуют:
Верховный главнокомандующий Иосиф Сталин
Начальник Красноводского временного лагеря для польских военнослужащих, подполковник войска польского, Зигмунт Берлинг
Командир 1-го чехословацкого отдельного пехотного батальона, подполковник чехословацкой армии Людвиг Свобода
Стремительно катился к своему концу июнь сорок второго года. Предгрозовая тишина на фронтах почти явственно потрескивала электрическими разрядами, в любой момент готовая разразиться бурей невероятной силы. То тут, то там немецкая пехота предпринимала короткие, но массированные атаки под прикрытием артиллерийского огня, которые парировались массивным пулеметным огнем и контратаками советской пехоты, что можно было расценить как отвлекающие действия или разведку боем. Германская сторона готовилась к еще одному прыжку на восток, а советские войска застыли в напряженной готовности, ожидая немецкого наступления.
И в этот спмый напряженный момент Верховный Главнокомандующий страны, сражающейся за свое существование, нашел время чтобы встретиться с двумя иностранными офицерами не самого высокого ранга. Не все было так просто. Переворот в Лондоне и ликвидация лондонских эмигрантских правительств генерала Сикорского и Бенеша вызвали необходимость формирования просоветских польских и чехословацких частей, поскольку в связи с крахом Британии появилась возможность не создавать какой-то там дурацкий соцлагерь, а просто включать освобожденные страны в состав СССР на правах союзных республик. Сталин решил воспользоваться этой возможностью. Победитель в этой войне должен получить все. Bashka__7 для Spaces.ru
Польская армия генерала Андерса фактически вышла из под контроля советского руководства, а ее командующий вступил в тайный сговор с эмиссарами фашистской Германии. Об этом Сталину было доложено вчера вечером, ибо товарищи из НКВД не даром едят свой хлеб. Окончательное решение по Андерсу и его армии будет принято на днях, но уже, исходя из того, что удалось узнать, было понятно, что создание армии под его руководством было ошибкой. Всю работу по формированию новых польских частей, которые будут сражаться с врагом, а не околачиваться в тылу, было решено поручить подполковнику Берлингу, который являлся «проверенным вариантом», и подходил для этой цели лучше всего.
Кроме того, во время зимних боев на Донбассе, в окружение под Сталино попала 1-я словацкая механизированная бригада, в полном составе потом сложившая оружие и сдавшаяся в плен советским войскам. В отличие от немецких пленных, направленных на тяжелые работы в советском тылу, пленные словаки жили в лагерях в довольно приличных условиях, на положении интернированных, а не военнопленных. Некоторое количество пленных словацких солдат и офицеров уже вступили в батальон подполковника Свободы, а остальные изъявляли желание присоединиться к ним.
– Я пригласив вас сюда, – сказал Сталин, пройдясь перед гостями взад-вперед по своему кабинету, – для важного разговора. После произошедшего в Британии профашистского переворота, политическая обстановка в Европе радикально изменилась. Теперь ни одна оккупированная Гитлером страна не имеет своего законного, пусть и находящегося в эмиграции правительства, и всю систему власти в ваших странах после их освобождения придется выстраивать заново. Советский союз может только помочь вам освободиться от германского ига, а все остальное вы должны сделать сами, сделав все возможное, чтобы власть у вас не захватили различные политические авантюристы. Лучшим аргументом в пользу правильного государственного устройства ваших стран должно стать создание новых вооруженных сил, которые сражаясь против гитлеровских полчищ плечом к плечу с Красной Армией уничтожат в Европе фашистскую заразу, и скажут свое веское слово в послевоенном политическом раскладе. Ибо, как сказал один умный человек, – «винтовка рождает власть».
– Господин Сталин, – спросил Зигмунт Берлинг, – а как же быть со 2-м Польским корпусом, почти сформированным генералом Андерсом?
– Генерал Андерс, – ответил Сталин, резко повернувшись в сторону польского подполковника, – полностью утратил представление о существующей реальности. Правительство генерала Сикорского, которому он подчинялся, больше не существует. А генерал Андерс вступил в тайный сговор с представителями нацистской Германии. Ему было обещана должность генерал-губернатора Польши, которую немцы сейчас называют Генерал-губернаторством. Как и положено сатане-искусителю, эмиссар рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера пообещал генералу все царства земные и небесные. И господин Андерс не смог устоять перед этим искушением, и согласился на все предложения Гитлера.
– Господин Сталин, – подполковник Берлинг вскочил со стула и, гордо вскинул голову, – вы полностью уверены в том, что генерал Андерс собирается продаться нацистам?
– Наши органы госбезопасности, – Сталин подошел к Берлингу, и пристально посмотрел ему в глаза, – на обратном пути сумели захватить немецкого курьера, который побывал в штабе генерала Андерса, и вел с ним переговоры. Курьер оказался личным представителем Гиммлера. Завтра его доставят в Москву, и если вы пожелаете, то вам предоставят возможность поприсутствовать при его допросе. Кроме того, подтвердилось и то, что переход бывшего премьер-министра и военного министра Польши Леона Козловского через линию фронта и предложение им сотрудничества нацистам, был осуществлен по прямому указанию генерала Андерса искавшего контактов с руководством фашистской Германии. Это тот чуть ли не единственный случай, когда сообщение господина Геббельса оказалось правдивым от начала и до конца.
После этих слов Сталина лицо подполковника Берлинга исказила гримаса гнева.
– Курва, пшеклентый здрайца, – выругался он по-польски, и добавил на русском, – Андерс – это мерзавец, который лижет зад германцам, в то время как наша родина стонет под пятой оккупировавших ее гитлеровцев, а честные поляки каждый день гибнут в концлагерях.
– Подполковник, – Сталин успокаивающе положил ладонь на плечо Берлинга, – вы совершенно верно оцениваете роль генерала Андерса и его личные качества. В самое ближайшее время его корпус будет расформирован и начнется следствие. Но ведь не все же польские солдаты и офицеры разделяют идеи генерала Андерса. Многие из них ненавидят немцев и хотят сражаться с нашим общим врагом. Кроме того, на территории СССР есть немало польских граждан и советских людей польского происхождения, которые с самого начало не хотели вступать в корпус генерала Андерса, который, собственно, был слепком со старой Польской армии, предназначенной воевать не против Германии, а против СССР. Вы уже знаете, что недавно, эти люди, не разделяющие идей генерала Андерса создали «Zwiazek Patriotw Polskich» («Союз польских патриотов»), возглавляемый Вандой Василевской. С помощью этого союза вы и сформируете из всех здравомыслящих поляков, находящихся в данный момент на территории СССР, 1-ю дивизию нового Войска Польского.
То же самое касается и товарища Свободы, который из числа словаков находящихся в нашем плену, а так же чехов, проживающих в СССР должен развернуть свой батальон в полноценную пехотную бригаду. Товарищ Свобода уже воевал с немцами во время Первой мировой войны бок обок с русскими солдатами. Причем, если мне память не изменяет, вы были награждены за храбрость двумя Георгиевскими крестами?
Подполковник Свобода кивнул, польщенный тем, что советский вождь помнит о его боях с немцами под Бахмачем и Зборовым, и тактично умолчал об его участи в боях против частей Красной армии в составе Чехословацкого корпуса.
– Вы должны понять, – продолжил Сталин, – идет тяжелейшая война, в ходе которой решается будущее мира. Вопрос стоит так: или победит Третий рейх, и «неполноценные» с точки зрения народы будут уничтожены нацистами, или, приверженцы самой античеловечной идеологии будут разгромлены, и человечество начнет строить справедливое общество, без войн и насилия. Мы хотим, чтобы в этом обществе не было голода, нищеты и эксплуатации человека человеком. Люди должны свободно решать свою судьбу, а не подчиняться решениям принятым в Лондоне, Париже, Берлине или Вашингтоне.
– Господин Сталин, – спросил Берлинг, внимательно выслушавший советского вождя, – значит ли это то, что после войны вы не будете силой устанавливать в европейских странах свои советские порядки?
– Да, это так, – кивнул головой Сталин, – да и зачем нам это надо? Пусть народы ваших стран сами установят те порядки, которые им наиболее подходят, а мы лишь проследим за тем, чтобы им в этом никто не помешал. Конечно, мы не самоубийцы, и не допустим к власти тех, кто враждебно настроен к Советскому Союзу, тех, кто разжигал эту войну, и тех, кто пособничал Гитлеру. У нас хорошая память и мы хорошо помним Мюнхенский сговор, раздел Чехословакии, тех, кто не дал нам оказать ей помощь, нападение на Польшу, и прочие события, с помощью которых западные страны, в первую очередь Англия и Франция, поощряли фашистскую Германию к нападению на Советский Союз.
– Это хорошо, – сказал Людвиг Свобода, – в Мюнхене произошло преступление, жертвой которого стали не только чехи и словаки, но и все народы Европы. Преступление должно быть наказано, а преступники должны сидеть в тюрьме.
– Вы правы, подполковник, – произнес Сталин, – А пока же нам надо разбить нацистов, и сделать так, чтобы в Европе больше никогда не лилась кровь. Работы у нас будет много. Но, мы помним, что сказал товарищ Молотов 22 июня 1941 года, в день, когда Гитлер напал на СССР: «Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами»…
20 июня 1942 года, Полдень. Соединенные Штаты Америки, Вашингтон, Белый Дом, Овальный кабинет.
Присутствуют:
Президент США Франклин Делано Рузвельт
Вице-президент Генри Уоллес
Госсекретарь Карден Халл
Помощник президента Гарри Гопкинс
Начальник штаба президента адмирал Уильям Дэниэл Лехи
Директор Управления координатора информации полковник Уильям Донован.
Слуга-филиппинец бережно вкатил кресло с президентом Рузвельтом в Овальный кабинет, и тихо ступая белоснежными ботинками по ковру, вышел, плотно закрыв за собой двери. В помещении наступила гробовая тишина.
– Джентльмены, – прервал наконец изрядно затянувшееся молчание президент, – военная ситуация на Тихом океане снова внезапно осложнилась. Адмирал Нимиц оказался растяпой, ничуть не лучше адмирала Киммеля. Он дал возможность японцам поймать себя в такую же ловушку. Наш флот изрядно побили. Не так ли, адмирал? – Рузвельт посмотрел на начальника своего штаба.
– Мистер президент, нашего флота на Тихом океане больше нет, – мрачно сказал адмирал Лехи, – уцелели лишь несколько подводных лодок, находившихся на тот момент на своих позициях в океане, да авиационная группировка на островах Мидуэй. И это все. Ближайшая к театру военных действий наша военно-морская база – это Сан-Франциско.
Десятого июня, за сутки до японского нападения, через Панамский канал из Атлантики на Тихий океан проследовал наш новейший линкор «Норт Кэролайн». По счастью, он так и не успел прибыть на Гавайи. Но, поскольку один линкор погоды не делает, командование флота отдало распоряжение вернуть его обратно в Атлантику.
Однотипный ему линкор «Вашингтон» в настоящий момент проходит текущий ремонт в Нью-Йорке после своего возвращения из операции по проводке Арктических конвоев в Советскую Россию. Линкоры следующей серии: «Саут Дакота», «Индиана» и «Массачусетс» хотя и приняты в состав флота, но не успели еще пройти полного курса боевой подготовки, и слаживания команд. Ожидаемое время их готовности – не ранее сентября-ноября этого года.
Самое скверное заключается в том, что мы потеряли все свои авианосцы, за исключением малыша «Уоспа». А новые авианосцы войдут в строй еще нескоро. Головной корабль следующей серии «Эссекс» – где-то в феврале-марте следующего года, четыре же его систершипа, находящиеся пока на стапелях – не ранее следующего лета. И это пока все. Программа массового строительства авианосцев в данный момент находится лишь в стадии обсуждения.
– Очень хорошо, адмирал, – кивнул президент Рузвельт, – в смысле, конечно, хорошо то, что вы владеете обстановкой. Но, на самом же деле все очень и очень плохо. Этот японский хитрец Ямамото опять сумел сделать выигрышный ход, перебив всю посуду на нашей кухне. Джентльмены, нам теперь необходимо хорошенько подумать – как выходить из этой неприятной ситуации.
– Нынешняя война на море, – угрюмо сказал адмирал Лехи, озабоченно потирая морщинистый подбородок, – это прежде всего война авианосцев. Без прикрытия с воздуха наши линкоры будут просто обречены на гибель. Паритета в авианосцах с японским флотом мы сможем достичь не ранее следующего лета, а получить над ним превосходство – только к началу 1944 года.
– Понятно, адмирал, – кивнул президент, – Джентльмены, кто хочет высказаться по этому вопросу?
– А что думает об этом дядюшка Джо? – осторожно поинтересовался госсекретарь Карден Халл, – Может быть все-таки удастся уговорить его открыть Второй фронт на Дальнем Востоке против Японии?
– В данный момент это маловероятно, – тяжело вздохнул помощник президента Гарри Гопкинс, – Во время нашей последней с ним встречи он ясно дал нам понять, что пока перед ним стоит проблема Гитлера, никаких новых кампаний он начинать не собирается. В конце концов, он абсолютно прав – ведь это немцы сейчас находятся в центре России, а не русские стоят у ворот Берлина.
– К тому же следует учесть то, – добавил адмирал Лехи, – что у русских традиционно сильная именно армия. Но им пока нечего противопоставить на Тихом океане японскому флоту. Русский флот, базирующийся там мал и имеет преимущество перед японцами лишь в подводных лодках. Но почти все они небольшого радиуса действия, и предназначены для обороны своего побережья.
Мистер президент, если русские и вступят в войну против японцев, то это будут две разных войны. И даже от успехов русской армии в Китае нам будет ни холодно, ни жарко. Вот когда придет время добивать зверя в его логове – я имею в виду высадку десантов непосредственно на побережье Японских островов – вот тогда помощь русских будет для нас совершенно неоценима.
– Понятно, джентльмены, – вздохнул президент Рузвельт, – значит, нам не стоит рассчитывать на помощь своих союзников, и придется выкручиваться из создавшейся ситуации исключительно собственными силами. А силы эти, хотя весьма и весьма велики, все же надо хорошенечко обдумать – как их правильно использовать…
– Мистер президент, – неожиданно произнес молчавший до этого момента Уильям Донован, – нашей разведке стало известно, что у русских появилась аппаратура, позволяющая с высокой точностью применять тяжелые бомбы с высотных бомбардировщиков по подвижным и неподвижным целям ограниченных размеров. Уже более полусотни важных стратегических объектов в Германии были уничтожены после попадания единственной тяжелой бомбы, сброшенной с одиночного самолета. Да и гибель «Тирпица» тоже наводит на подобные мысли. Как доложили наши агенты, на него было сброшено всего четыре бомбы, и все четыре попали в цель.
Если бы дядюшка Джо поделился с нами своими секретными технологиями, то это стало бы для нас ощутимой поддержкой в борьбе с японским флотом. Располагая таким эффективным оружием, мы добились бы того, что японские корабли были бы вынуждены держаться от наших берегов на расстоянии, превышающем радиус действия наших дальних бомбардировщиков Б-17.
– А вот это очень интересно, – сказал президент Рузвельт, и пристально посмотрел на вице-президента Уоллеса, – Генри, вы только что прилетели из Москвы – что вы можете сказать нам по этому поводу?
Вице-президент Уоллес, прибывший на это совещание, что называется «с корабля на бал», то есть прямо с прилетевшего из СССР самолета, сидел в дальнем углу стола задумчивый и погруженный в какие-то свои мысли. Он сейчас не был похож на самого себя – энергичного, улыбчивого и никогда не унывающего человека. Услышав вопрос, заданный ему президентом Рузвельтом, он тяжело вздохнул.
– Мистер президент, – произнес Уоллес, – прежде чем давать вам советы, и рассуждать о нашей стратегии войны на Тихом океане, я хотел бы попросить вас закончить это совещание. Я понимаю, что вопросы, которые здесь обсуждаются очень важные, но, поверьте мне, та информация, которую я привез вам из Москвы, во много раз важнее.
Рузвельт, немного подумав, кинул головой, и, извинившись перед приглашенными, попрощался с ними. Удивленные и донельзя заинтригованные Карден Холл и адмирал Лехи перешептываясь, первыми направились к выходу. Гарри Гопкинс, видимо, догадавшись – о чем здесь сейчас пойдет речь, пробормотал себе под нос: «старшие братья, я так и знал», пошел вслед за ними. Последним Овальный кабинет покинул полковник Донован, бросив злобный взгляд на вице-президента…
Присутствуют:
Президент США Франклин Делано Рузвельт
Вице-президент Генри Уоллес
Когда дверь в Овальный кабинет закрылась, Рузвельт взял со стола длинный и тонкий мундштук, вставил в него папиросу, прикурил, и внимательно посмотрел на своего вице-президента.
– Генри, сказал он, – я понял, что у тебя состоялся откровенный разговор с русским лидером. И ты узнал из него такое, чего даже уважаемому мной Гарри Гопкинсу не следует знать. Хотя, по-моему, он уже кое о чем догадывается.
– Да, Фрэнк, – Уоллес зябко пожал плечами, – ты ведь знаешь, что я в свое время был другом русского философа Ника Рериха, и вместе с ним ждал прихода мудрых гуру из Шамбалы. И, похоже, что они явились…
Рузвельт чуть не поперхнулся табачным дымом и положил недокуренную папиросу на край пепельницы.
– Гарри, не тяни, рассказывай – что тебе сказал дядюшка Джо?
– Фрэнк, – попытался улыбнуться Уоллес, но улыбка его была больше похожа на гримасу, – я понял, что Сталин – это такой человек, который видит нас всех насквозь, словно просвеченных рентгеновскими лучами. Это я к тому, что у него теперь есть свой «стоп-лист», и доступ к этим сокровенным знаниям для нас зависит от того, какой в будущем стает наша Америка. Если она останется Америкой вашего «Нового Курса», то Сталин согласиться сотрудничать с нами полностью и без всяких ограничений. Во всяком случае, именно об этом было сказано в нашем разговоре в Кремле. В противном случае он придержит эти козыря в своем рукаве, чтобы выложить их потом в игре против ваших преемников.
Я понял, что русские могут заглядывать в будущее, черпая оттуда уникальную информацию. В общем, Френк, мистеру Сталину известно будущее Америки, и это будущее в первую очередь не обрадует именно тебя, как президента США. Я встречался и разговаривал с теми людьми, которых мистер Даллес в прошлый раз назвал «чертиками». И теперь я знаю то, что знают они.
Расстегнув портфель, вице-президент Уоллес вытащил из него толстую папку.
– Вот мой доклад на эту тему, и предназначенный только для тебя, Фрэнк, – произнес он, протягивая папку Рузвельту, – Там же лежат предложения Сталина об условиях заключению между СССР и США нового, долговременного союза.
Рузвельт стараясь удержать дрожь в руках, взял папку, и с стал жадно перебирать лежавшие в ней бумаги. Время от времени он, схватив заинтересовавший его документ, впивался в него глазами. В Овальном кабинете наступила гробовая тишина. Вице-президент безучастно смотрел в окно. Он чувствовал страшную усталость. И не от того, что Уоллес за долгую дорогу из Москвы в Вашингтон практически не сомкнул глаз. Его давила к земле чудовищная тяжесть тех знаний, которые он получил в ходе визита в Страну Советов. Действительно, правильно написано в Библии: от «многих знаний – многие печали».
Бегло просмотрев бумаги в папке и отдельно перечитав несколько раз перевод письма Сталина, Рузвельт вздохнул, и вопросительно посмотрел на Уоллеса.
– Генри, мы с тобой знакомы уже немало лет, – сказал он, – скажи мне откровенно – этому, – президент указал на лежащие перед ним бумаги, – можно верить? Я не про «шалости» полковника Донована, который думает меньше всего о том, как победить этого нехорошего парня Гитлера, и джапов, которые, правда, сейчас побеждают нас.
Тут все ясно – в нашем огороде необходимо произвести основательную прополку. К тому же события в Британии и возросшая угроза нас на Тихом океане не оставляют нам другого выбора. Полковник Донован он ведь не один такой. В наших политических кругах найдется еще немало персонажей, которые могут решить, что договоренность с Гитлером и установление в США фашистской диктатуры – наименьшее из двух зол. Эти люди будут пострашнее адмирала Ямомото. Дело в том, что японец сражается за свою страну, а эти – лишь за личное благополучие, пусть даже оно будет достигнуто ценой свободы всего американского народа. Впрочем, это дело для Генерального прокурора. Хотя…
Рузвельт на мгновение задумался. Потом он задумался, и внимательно посмотрел на Уоллеса.
– Знаешь, Генри, мне кажется, что все же не стоит давать этому делу официальный ход. Я думаю послать его завтра с инспекционной поездкой на Западное побережье. Допустим, в Сан-Франциско. Пусть он разберется в условиях базирования там остатков нашего флота. Но ведь Калифорния - это так далеко… И бывает, что с самолетами в дороге случаются разные неприятности.
– Я понял тебя, Фрэнк, – Уоллес нагнул голову, словно отдавая последние почести еще живому полковнику Доновану. – Я уже сегодня начну набрасывать роскошный некролог для «Вашингтон пост», в котором расскажу о безвременно ушедшем от нас славном воине и настоящем патриоте.
– Вот и отлично, генри, – Рузвельт улыбнулся краешком губ, – а пока нам надо подумать и о делах военных. На днях я приказал адмиралу Лехи приступить к разработке плана мероприятий, необходимых для обеспечения безопасности нашего Тихоокеанского побережья и свободы нашего судоходства в прибрежных водах обоих американских континентов от мыса Горн до Аляски. Если мы сумеем договориться с дядей Джо, то у нашего флота быстро появится много новых образцов вооружений, которые станут неприятным сюрпризом для японцев.
И нельзя оставлять без внимания Канаду. Там в любой момент может сложиться весьма неблагоприятная ситуация. Нам придется считаться с тем, что вполне вероятно нам придется дать добро на военную операцию при первом же подозрительном движении со стороны мистера Кинга.
– Меня больше беспокоит наше будущее, – Рузвельт тяжело вздохнул, и вытащил из папки фотографию весьма неприятного на вид негра. – Это некто Барак Хуссейн Обама. Появившись на свет как следствие внебрачной связи белой и приехавшего в Америку кенийца, он сумел пробиться по карьерной лестнице, и в 1997 году стать сенатором от штата Иллинойс. В конечном итоге в 2008 году этот мулат, которого у нас не взяли бы даже разносчиком почты ни в одну приличную контору, вполне законно был избран сорок четвертым президент США от нашей, между прочим, демократической партии, а в 2012 году переизбран на второй срок. При нем федеральный государственный долг достиг космической цифры в пятнадцать триллионов долларов и продолжает расти на один триллион долларов каждый год.
– Я уже знаю об этом, Фрэнк, – с горечью вздохнул Уоллес. – Это просто чудовищно - триллион долларов в год!
– Да, Генри, триллион долларов в год, – сказал Рузвельт и захлопнул папку, – Ты хочешь, чтобы твои внуки жили в такой Америке? Я, например, нет. А ведь к этому нас в конечном счете приведут такие, как полковник Донован и стоящие за ним политические круги. И мы должны сделать все, чтобы им в этом помешать. Не так ли, Генри?
– О, да, Фрэнк, – ответил вице-президент, – надо сделать все, и даже несколько более того. Я не хотел, чтобы мои внуки жили в той Америке, о которой рассказали мне люди из будущего. Это просто ад кромешный.
– Генри, – голос Рузвельта снова звучал спокойно, – мы должны внимательно разобраться в том, что нам предлагает дядюшка Джо. Удивительно, но именно этот большевик протягивает нам руку помощи.
– Дядюшка Джо, – задумчиво произнес президент Рузвельт, – на время войны предлагает нам заключить самый тесный военный союз, а после ее завершения он хочет разделить власть над миром. Но при одном лишь условии. Он хочет, чтобы мы договорились о взаимном невмешательстве во внутренние дела друг друга. Ради этого каждый из нас должен навести порядок на своем ранчо. Он – распустить Коминтерн, и убрать от власти сторонников так называемой мировой революции, а мы – закрепить политику «Нового Курса» и дать по рукам таким, как полковник Донован и его политические покровители.
– Фрэнк, я полагаю, что это вполне приемлемо, – кивнул Уоллес, – но, ведь правильно говорится, что «дьявол прячется в деталях».
– А вот деталями, – заметил Рузвельт, – придется заняться тебе, Генри. Можешь привлечь к работе госсекретаря Халла, естественно, не раскрывая ему все карты. Этот договор с Советами должен был выверен и вылизан так, чтобы в нем не было ни одной неясности, и ни одного места допускающего различные толкования. Ибо от этого зависит будущее Америки, да и всего мира.
А пока… – Рузвельт посмотрел на Уоллеса, и тот вдруг понял, что перед ним сидит в инвалидной коляске смертельно уставший пожилой человек, – Генри, извини, но я хотел бы немного отдохнуть и еще раз перечитать бумаги, которые ты привез из Москвы.
Генри, и тебе тоже не мешает отдохнуть. Мы с тобой славно поработали, и заслужили хотя бы несколько часов покоя…
Генеральный комиссар госбезопасности поблескивая стеклышками своего пенсне вошел в кремлевский кабинет Верховного держа в руках большую красную папку.
– Здравствуйте, товарищ Сталин, – поздоровался он с вождем.
– Добрый день, Лаврентий, – поприветствовал его Сталин, и с интересом посмотрел на Берия, покрасневшие глаза которого свидетельствовали о том, что этот человек не спал, как минимум, сутки, поддерживая себя крепким чаем и сигаретами.
– Не такой уж он и добрый, товарищ Сталин, – сказал Берия, раскрывая папку, – я к вам, собственно, по делу 2-й польской армии генерала Андерса. В ходе следствия появилась интересная информация.
– Ну и что выяснило следствие? – поинтересовался Сталин.
– Нам удалось установить, что некто Джеймс Смит, якобы, британский коммерсант, – Берия достал из папки лист бумаги, – арестованный органами госбезопасности в Ташкенте, был доставлен самолетом в Москву, и допрошен во внутренней тюрьме НКВД с применением спецмедикаментов. В результате допроса выяснилось, что имеет место заговор с целью перехода армии генерала Андерса на сторону фашистской Германии, и нанесения поляками удара в тыл союзническим войскам.
Хотя во время переговоров между Андерсом и Джеймсом Смитом, который на самом деле является агентом рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера, речь шла о том, что польская армия должна поднять восстание только после ее выхода в Ирак.
Суть этого плана заключается в следующем. Переведенные из СССР поляки будут расквартированы в Ираке, в местах нефтедобычи. По приказу из Берлина они поднимут мятеж, захватят нефтепромыслы, и будут удерживать их до подхода немецких дивизий Африканского корпуса, наступающих со стороны Египта. Немцам позарез нужна нефть. Ради нее они и начинают генеральное наступление на нашем фронте. Гитлер прекрасно понимает, что без нефти он войну с нами проиграет. Вот, что он сказал недавно на совещании в ОКВ, – тут Берия достал из своей еще одну бумагу, и прочитал: «Если я не получу нефть Майкопа и Грозного, я должен покончить с этой войной».
– Гитлер рассуждает правильно, – сказал Сталин, – нефть – это кровь войны. Без нее Германия будет страдать малокровием, и долго не протянет. Гитлер понимает, что наступление на Восточном фронте может закончиться неудачей. Потому он и хочет подстраховаться, попытавшись захватить нефтепромыслы Ирака. А сил там у союзников мало, очень мало. Возможно, что деморализованные всем происходящим в метрополии английские войска не выдержат удара Африканского корпуса немцев. И, тогда – все… Фронт британцев окончательно развалится, и немецкие танки стремительно рванутся в Сирию и Ирак. А там их уже будут ждать мятежные поляки, передав фашистам целехонькими нефтепромыслы и нефтеперерабатывающие заводы…
– Товарищ Сталин, вместе с агентом Гиммлера, – сказал Берия, – в Москву были доставлены все материалы, собранные НКВД и армейскими особыми отделами о настроениях в армии генерала Андерса. А настроения эти, особенно в офицерской среде, скажем прямо, носят резко антисоветский характер. Отмечены не только случаи открытых высказываний соответствующего содержания, но факты срыва красных флагов со зданий местных органов советской власти, и намерения некоторых польских солдат и офицеров, попав на фронт, обратить оружие против Красной армии.
– Лаврентий, – твердо сказал Сталин, – с этой армией потенциальных предателей надо кончать. Она может доставить нам большие неприятности. Мы не имеем права игнорировать полученную информацию, особенно, в преддверии грозных событий на нашем фронте. Армия генерала Андерса должна быть расформирована, а все причастные к заговору, а так же сочувствующие им лица должны быть строго наказаны.
Берия переложил несколько листов в своей папке.
– Операция по разоружению и расформированию армии Андерса, – доложил он, – уже спланирована и находится на завершающем этапе подготовки к ее реализации. Предполагается провести ее послезавтра на рассвете, около четырех часов утра. Пока сотрудники местного НКВД на городских квартирах будут брать под стражу старших офицеров, а польские воинские части будут блокированы армейскими подразделениями Красной Армии в своих казармах и разоружены под угрозой применения оружия. Потом начнется следствие, которое и должно будет отделить виновных от невиновных.
– Хорошо, Лаврентий, – Сталин медленно прошелся по кабинету, – Но, судя по имеющимся у тебя материалам, виновных среди поляков будет куда больше чем невиновных. И что – всем высшую меру?
– Товарищ Сталин, – ответил Берия, – по моему мнению, с одной стороны высшая мера – это перебор, а с другой стороны, она не отражает всю тяжесть содеянного. Предательство – это тягчайшее преступление в военное время, и его нельзя прощать. Надо наказывать, и наказывать максимально строго.
Для тех поляков, которые будут изобличены в подготовке к мятежу, высшую меру мы заменим десятью годами лагерей, и отправим их в Зеравшан, находящийся поблизости от места их нынешней дислокации. Там сейчас как раз не хватает рабочих рук на строительстве железнодорожной ветки, шахт и обогатительного комбината. Условия работы там максимально тяжелые: днем испепеляющая жара, до пятидесяти градусов в тени, ночью леденящий холод. Ручной труд, механизации из-за сложностей военного времени почти никакой. А по плану уже в ноябре обогатительный комбинат должен дать первый золоторудный и урановый концентрат.
В связи со всем вышесказанным, среди заключенных отмечена довольно высокая смертность. Взятые зимой в плен эсесовцы, крымско-татарские, украинские и прибалтийские предатели уже заканчиваются, и на строительстве срочно нужен новый спецконтингент.
– Я тебя понял, Лаврентий, – кивнул Сталин, возвращаясь к своему рабочему столу, – и согласен с твоим решение. А теперь доложи, как продвигаются наши дела по Атомному проекту?
Берия достал из нагрудного кармана белоснежный платок, и, собираясь с мыслями, стал протирать им свое пенсне.
– Комбинат в Зеравшане по добыче урана – это только малая часть проекта, –сказал он, – Кроме того, определено место для строительство завода по производству тяжелой воды, место для строительства первого экспериментального тяжеловодного реактора на природном уране для наработки оружейного плутония-239. Идут работы по созданию предприятий производящих сверхчистый графит, гексафторид урана и осуществляющих газодиффузионное разделение изотопов урана.
На основе информации полученной из будущего, разрабатываются конструкции водо-водяных реакторов двухцелевого назначения. Всеми теоретическими разработками занимается группа советских ученых в составе Курчатова, Харитона, Александрова и Доллежаля и их сотрудников. Вместе с ними над Атомным проектом работают вывезенные нашими товарищами из Америки Джулиус Опеннгеймер и Лео Сциллард. Весьма продуктивно надо сказать работают.
В связи с тем, что внешнеполитическая обстановка радикально отличается от того, что было в истории наших потомков, а также из-за того, что без Гровса, Оппенгеймера и Сцилларда, Манхеттенский проект будет продвигаться куда медленней чем в нашей истории, основной упор в работах сделан не на создание Бомбы, а на разработку установок для промышленного получения энергии, пригодных так же в качестве силовых агрегатов для больших надводных кораблей и подводных лодок, в том числе и для мощных атомных ледоколов, предназначенных для освоения Арктики.
Верховный на некоторое время задумался.
– Лаврентий, – сказал он, – а ты уверен в том, что правильно выбрал приоритеты? Что мы будем делать в том случае, если как и тогда, опять начнется гонка атомных вооружений, и мы снова окажемся в ней в положении догоняющих.
– На этот случай, – ответил Берия, – мы разрабатываем проект тяжеловодного реактора на природном уране, основной продукцией которого будет оружейный плутоний-239. Надо иметь в виду, что, имея разработанные технологии обогащения урана и двухцелевые промышленные реакторы, нам будет гораздо проще развернуть промышленное производство ядерного оружия, чем в том случае, если бы мы попытались заняться этим на пустом месте. Кроме того, на эскадре адмирала Ларионова имеется в наличие восемь спецбоеприпасов со средствами их доставки. Четыре – на ракетном крейсере «Москва», четыре – на атомной подводной лодке «Северодвинск», и одна ядерная глубинная бомба – на большом противолодочном корабле «Североморск».
– Очень хорошо, – кивнул Сталин, – в конце концов мы можем попытаться договориться с Рузвельтом, и полностью исключить ядерное оружие из реальности нашего мира. Так будет спокойнее всем. Но, это дело хоть и обозримого, но отдаленного будущего. Поэтому работы над созданием нашей атомной бомбы должны быть продолжены.
У тебя все, Лаврентий? Тогда можешь идти, работай дальше и продолжай держать меня в курсе дел.
Для того, чтобы наконец-то решить, пожалуй, самый важный вопрос войны – куда нам двигаться дальше, сегодня утром я попросил аудиенции у нашего Божественного Тэнно.
Захват Гавайских островов и окончательный разгром Тихоокеанского флота Соединенных Штатов сделал нас хозяевами на всем огромном пространстве от Мадагаскара до Австралии. Противостоять императорскому флоту Японии было просто некому. Британские корабли трусливо прятались в гаванях Индии и Цейлона, а о демятке крейсеров Австралии и колониального флота Голландии можно было и не вспоминать. Предстояло подвести итоги первых шести месяцев боевых действий, которые оказались для нас на удивление удачными.
Сухопутные войска и военно-морские силы Японии добились крупных успехов. Создались благоприятные условия для обороны нашей территории, для поддержания важнейших коммуникаций. В мае капитулировали войска американцев и филиппинцев на острове Коррехидор. Генерал Макартур трусливо бежал с Филиппин, бросив своих солдат. И хотя кое-где на островах архипелага и остались отдельные очаги сопротивления, но это была уже агония. К нам в плен попало почти сто тысяч американцев и филиппинцев. На остальных направлениях все операции завершились примерно на месяц раньше намеченного срока. Наши потери в личном составе, вопреки ожиданиям, оказались незначительными. Досрочное завершение операций в районах Южных морей дало возможность раньше срока перебросить войска для проведения Бирманской операции. Военно-морские силы нанесли сокрушительный удар по главным силам американского и английского флотов на Тихом океане, понеся при этом неожиданно малые потери. Незначительными оказались и потери нашей армейской и морской авиации.
В результате крупных военных успехов Япония смогла захватить районы Южных морей с важнейшими источниками сырья, нарушить поставки важнейших видов сырья в США и Англию. Следовательно, материальное обеспечение войны стало более благоприятным, чем это предусматривалось. Необходимо было, однако, уделять внимание вопросу обеспечения продовольствием. Правда, в период с ноября 1941 года по февраль 1942 года значительное количество риса было импортировано из Таиланда и Французского Индокитая. Главное же заключалось в том, что нам досталось в качестве трофеев большое количество нефтепродуктов, и нефтепромыслы на Суматре. Теперь Японии уже не грозит нефтяной голод, и теперь мы можем получать горючее для флота и армии в необходимом нам количестве.
А теперь, о грустном. У армейского командования после блестящих побед нашего флота взыграла зависть, и оно рвалось в бой. Нашим генералам захотелось получить сразу все: Китай, Индию и Бирму. Они мечтали где-то на западных границах Индии встретить победоносные войска наших германских союзников, и вместе с ними поделить огромный континент. Но, хватит ли у них для этого сил? И, кроме того, Германия для нас союзник ситуативный, национал-социалистическая идеология предусматривает в будущем исключительно господство лишь арийской нордической расы. А это значит, что после общей победы мы должны будем сойтись в еще одной окончательной схватке, которая и решит – кому из нас жить, а кому умереть. Доверия к таким союзникам нет и быть не может, японцы для Гитлера всего лишь пушечное мясо и расходный материал в его войне с русскими большевиками и англо-саксонскими плутократами. Интересы Японской империи должны быть для нас на первом месте.
В то же время, Морской генеральный штаб, возглавляемый моим недоброжелателем адмиралом Нагано, настаивал на активных действиях против Австралии с целью ее захвата. Основной довод, который приводился инициаторами этой авантюры, состоял в том, что оборонительная стратегия невыгодна при ведении затяжной войны, и что ведение наступательных действий заставит противника перейти к обороне. В противоположность этому армия выступала за то, чтобы в соответствии с утвержденными планами вести стратегическую оборону, в ходе которой закрепить достигнутые успехи, приложить усилия к обеспечению самостоятельности Японии и укрепить национальную и военную мощь.
Рациональное зерно было и в том и в другом предложении. Но, для десанта в Австралию, а самое главное – для снабжения его всем необходимым для ведения успешных боевых действий – потребуется огромное количество транспортных судов, которых в данный момент у нашего флота просто не было. Великий же «Поход на Запад», на котором настаивало армейское командование, поглотит все наши ресурсы, и не приведет к к окончательной победе. Тем более, исходя из той ситуации, которая сложилась в настоящее время на фронте боевых действий в России, никакой встречи японских и германских войск в Индии или где-нибудь еще, скорее всего, просто не будет.
Надо исходить из трезвого расчета, а не из воинственных фантазий. Пусть Британию теперь можно было списать со счетов, но оставались еще США. А эта огромная страна, с мощной экономикой и безграничными ресурсами, была настроена решительно, и не собиралась складывать оружия. Япония просто не выдержит затяжных боевых действий против такого монстра. Следовательно, необходимо было ограничить свои аппетиты, и провести несколько ограниченных операций, которые позволили бы нам окончательно избавиться от присутствия боевых кораблей США на Тихом океане, и тем самым, обезопасить коммуникации между метрополией и захваченными нами территориями.
Моим штабом была разработана и подготовлена операция по выведению из строя на длительный срок Панамского канала. Сил для нее у нас должно было хватить. Очередной бросок авианосного соединения, бомбово-торпедный удар по шлюзам канала в Педро-Мигуэле и Гатуне. Высадившиеся в зоне канала отряды наших десантников уничтожат насосные станции и портовое оборудование в Бальбоа. Для того чтобы окончательно вывести из строя тихоокеанский выход из Панамского канала, в нем можно будет затопить несколько старых броненосцев императорского флота, а один из кораблей превратить в брандер – начинить его взрывчаткой и направить на Мирафлорские шлюзы. На восстановление канала потребуются годы. А до того корабли Атлантического флота США, чтобы попасть на Тихий океан будут вынуждены в течение нескольких недель огибать мыс Горн, что потребует огромных расходов горючего и приведет к преждевременному износу механизмов.
Наш же флот после этого сможет наносить удары по прибрежным городам США от Сиэтла до Сан-Диего. Чтобы отразить наши разящие удары американцам придется строить на своем западном побережье сеть аэродромов. Но, в любом случае, выбирать время и место этих ударов будем мы. С помощью нашего шифра, ставшего известным янки (сведения об этом, полученные от русских, поистине дар богов!) мы будем дезинформировать их.
Удары по побережью США могут быть весьма болезненными для американцев. Ведь в городах, расположенных на берегу Тихого океана расположены заводы, производящие вооружение для армии и флота США. В Сан-Диего – фирмы «Консолидейтед Вулти», в Бербанке – фирмы «Локхид», в Лос-Анджелесе – фирмы «Дуглас», в Сиэтле – фирмы «Боинг». Возможно, что американцы попытаются эвакуировать их вглубь страны, но это означает, что на какое-то время прекратится выпуск так нужных флоту и армии самолетов.
Обо всем этом я доложил во время своей аудиенции нашему Божественному Тэнно. Император внимательно выслушал меня, кивая головой, тем самым показывая, что он полностью согласен с моими доводами.
– Скажите, Исороку-сан, – спросил он меня, после того, как я закончил свой доклад, и с почтением передал ему его текст, – что вам потребуется для того, чтобы осуществить весь этот ваш блестящий план?
– Ваше величество, – твердо сказал я, – для этого необходимо единое руководство всеми боевыми действиями. К моему большому сожалению, министр армии и глава нашего кабинета министров генерал Тодзио отдает предпочтение сухопутным войскам. И я полагаю, что он будет всячески препятствовать осуществлению предложенного мною плана. Хидэки-сан храбрый воин, и верный слуга Вашего величества. Но он считает, что необходимо крепить союз с Германией, и начать «Великий поход на Запад», чтобы завоевать значительную часть Азии. А это, как я уже сказал в своем докладе, нереально и приведет к ненужным потерям без достижения решающего результата.
Император внимательно посмотрел на меня и после небольшой паузы спросил,
– Исороко-сан, как вы считаете, кто должен возглавить наше правительство, для того, чтобы было успешно осуществлено все то, что вы задумали?
Я был готов к такому вопросу, но с ответом спешить не стал, сделав вид, что тщательно обдумываю заданный мне вопрос.
– Ваше величество, – наконец произнес я, – имею честь предложить вам кандидатуру на пост главы кабинета адмирала Симада Сигэтаро. Я знаю его лично много лет. В 1904 году мы вместе с ним окончили Военно-морскую академию. Сигэтаро-сан участвовал в Цусимском сражении в качестве мичмана на крейсере «Идзуми». Он член Высшего военного совета. Словом, он достойный слуга Вашего величества.
– Хорошо, Исороко-сан, – император, как я понял, снизошел к моим доводам, но не стал сразу же соглашаться с предложенной мной кандидатурой. – Я внимательно обдумаю все вами сказанное. Можете идти.
Я почтительно поклонился Божествнному Тэнно, и покинул Зал приемов. Аудиенция окончилась.
Присутствуют:
Верховный главнокомандующий Сталин Иосиф Виссарионович
Генеральный комиссар ГБ Берия Лаврентий Павлович
Начальник Генштаба генерал-лейтенант Василевский Александр Михайлович
Генеральный конструктор Шашмурин Николай Федорович
Нарком вооружений Устинов Дмитрий Федорович
Нарком танковой промышленности Малышев Вячеслав Александрович
Три тяжелых танка, выстроившихся в ряд перед высокой комиссией под утренним летним солнышком были прекрасны. Перефразируя известную пословицу, глядя на них можно было сказать, что страшная сила – это тоже красота. Даже забрызганные грязью после долгого марша и стрельб, проведенных перед высокой комиссией, они все равно выглядели грозно и прекрасно. Рядом, для сравнения в одном ряду стояли танки – предшественники новой машины: Т-42, КВ-1 и Т-34-76 с длинноствольной пушкой.
Внешне новая машина, получившая название ИС-1 не имела почти ничего общего со своим «тезкой» из нашей истории. Приземистая, широкая машина, высотой два метра тридцать сантиметров, и массой в тридцать шесть тонн, была ниже и почти трехметрового германского Т-VI, совсем недавно показанного Гитлеру на Куммерсдорфском полигоне, и советского тяжелого танка-ветерана КВ-1, и даже среднего Т-34. А малая высота – это не только меньшая заметность на поле боя, но и снижение площади толстого вертикального бронирования, расположенного под более рациональными углами.
Для человека непосвященного во все обстоятельства его создания, новый танк выглядел как дальнейшее развитие среднего танка Т-42, получившего новый лобовой лист типа «щучий нос», расположенный под более острым углом, и прикрывавший спереди надгусеничные полки и новую скругленную пятиугольную башню приплюснутой формы без «замана», вооруженную длинноствольной стомиллиметровой танковой пушкой с эжектором, в нашей истории носившей название Д-10Т. Также как и на Т-42 люк механика-водителя располагался в верхней части корпуса, а надгусеничные полки были прикрыты бортовыми навесными экранами.
Посвященный же человек сказал, что новая машина похожа на несколько уменьшенную копию танка потомков Т-72, отличаясь от него меньшей массой, уменьшенным калибром орудия, отсутствием автомата заряжения и устройства для двухплоскостной стабилизации орудия. Впрочем, работы над последним девайсом шли в ускоренном темпе, и уже к осени новые танки должны были получить возможность вести прицельный огонь прямо на ходу.
Но главное сходство со своим иновременным прототипом у ИС-1 находилось внутри. Это такое же как у Т-72, расположение узлов и агрегатов, и комбинированная броня башни и корпуса. Она была соединена «в шип», и состояла из внутреннего и внешнего слоев гомогенной катаной брони, и расположенного между ними стеклотекстолитового наполнителя. А вместо отсутствующих противокумулятивных экранов динамической защиты на самых уязвимых местах корпуса и башни были установлены сменные защитные блоки из твердой металлокерамики.
Сравнение новой советской машины с ее будущим главным оппонентом танком Т-VIВ «Тигр» выходило отнюдь не в пользу немцев. ИС-1 был на семьдесят сантиметров ниже «Тигра» и на двадцать тонн легче. Установленная под экстрарациональными углами бронезащита ИС-1 была эквивалентна двумстам миллиметрам катаной стальной брони, в то время как расположенная под прямыми углами броня «Тигра» имела толщину 100-120 миллиметров. Почти шестнадцатикилограммовый тупоголовый бронебойный снаряд с баллистическим наконечником, выпущенный со скоростью восемьсот девяносто семь метров в секунду из пушки Д-10Т, пробивал лобовую броню немецкой «кошки» с дистанции полтора-два километра. Немецкая же танковая пушка KwK-36, стреляющая десятикилограммовыми снарядами, вылетающими из ствола со скоростью восемьсот десять метров в секунду, могла взять ИС-1 только в борт и с дистанции менее ста метров. Картина выходила такая же как и при противостоянии Т-34-76 с тем же «Тигром».
При этом, за счет меньшего веса, а, следовательно, и меньшего удельного давления на грунт и лучшей удельной энерговооруженности ИС-1 превосходил «Тигр» в подвижности и проходимости по пересеченной местности. По этим параметром являясь фактически средним, а не тяжелым танком.
Правда, массовым танком ИСу с его сложной в производстве композитной броней, в отличие от Т-34, не бывать. Но и «Тигр», тоже машина не дешевая, и в нашем прошлом он был выпущен относительно небольшой серией в тысячу триста девяносто четыре экземпляра. Для сравнения – в нашем прошлом в нацистской Германии средний танк Т-IV был выпущен серией в восемь с половиной тысяч машин, а «Пантер» было сделано почти шесть тысяч. В СССР самым массовым танком нашей истории был средний танк Т-34, которых было сделано аж восемьдесят четыре тысячи машин, в то время как тяжелых танков КВ и ИС-2 было произведено примерно по три с половиной тысячи штук каждой модели.
И ИС-1 и его немецкий оппонент по своему назначению как тяжелые танки предназначены были не для массовой постройки, а для качественного усиления новых массовых средних танков, в качестве которых в Красной армии должен был выступать Т-42, а в вермахте, еще находящаяся в разработке «Пантера». Двух – двух с половиной тысяч ИСов, при их качественном превосходстве над тяжелыми немецкими танками, вполне должно было хватить на то, чтобы уничтожить все, что сумеют создать германские танковые заводы, и в кратчайший срок закончить войну в Европе. Кратчайший – это, конечно, по сравнению с нашей историей, ибо Третий Рейх пока был еще очень силен, и до того момента, когда он будет полностью разгромлен должно пройти немало времени и пролиться немало крови.
Обойдя несколько раз новые машины, Верховный по приваренным к броне скобам поднялся наверх, и заглянул в открытые люки механика-водителя, заряжающего и наводчика с командиром. Внутри танка все было до предела компактно, можно сказать, даже тесно, и рост танкистов, которые в будущем должны будут воевать на этих танках, не должен был превышать одного метра шестидесяти пяти сантиметров. Проектирование по предельным параметрам и компактная компоновка позволяющая снизить высоту и массу танка тоже имели свои недостатки. Но, Верховный, который и сам был среднего роста, ничего по этому поводу не сказал.
– Неплохо, очень даже неплохо, товарищ Шашмурин, – похвалил он главного конструктора, спустившись с брони на землю, – Скажите, а какие на этом танке стоят оптические прицелы и рации? Насколько мы знаем, товарищи танкисты много раз жаловались на некачественную оптику в наших танках и плохую радиосвязь.
Пожав плечами, Шашмурин вопросительно посмотрел на Берию.
– Поскольку, – ответил «лучший менеджер всех времен и народов», – танки ИС-1 предназначены для вооружения тяжелых танковых батальонов и рот в мехкорпусах ОСНАЗ и гвардейских танковых армиях, на них, как и на ОСНАЗовских машинах, планируется устанавливать оптические приборы, танковые УКВ радиостанции и переговорные устройства американского производства, полученные нами по ленд-лизу.
– Очень хорошо, товарищ Берия, – кивнул Сталин, – но, вы должны приложить все усилия для того, чтобы и в Советском Союзе был налажен выпуск качественной оптики и радиоаппаратуры. Мы не имеем права зависеть от капиталистов даже в такой малости, как оптические приборы и качественные радиостанции.
– Работы по серийному выпуску отечественных компактных УКВ радиостанций для авиации и механизированных войск уже ведутся, – доложил Берия, – Первые образцы должны поступить на испытания в октябре этого года. Что же касается качественной оптики, то на 349-м заводе в Ленинграде уже приступили к выпуску опытных партий просветленных оптических прицелов для артиллерии, танковых войск и снайперских винтовок, на основе полученной из будущего информации. Руководство завода обещает начать серийный выпуск таких приборов к новому 1943 году.
– Будем иметь это в виду, товарищ Берия, – сказал Сталин, – и не стесняйтесь – ни в наградах для отличившихся, ни в наказаниях для виновных в задержке выпуска таких нужных для фронта приборов и в изготовлении брака. Имейте в виду, товарищ Устинов, нам нужны не только лучшие в мире пушки и танки, но и лучшие прицелы и радиостанции. Ибо мало просто выстрелить в сторону противника. Надо еще и знать – где этот противник расположен, и уничтожить его, используя минимально количество снарядов. Вы поняли меня?
– Так точно, товарищ Сталин, я все понял, – отрапортовал Устинов, и Вождь посмотрел на присутствующего здесь же начальника генерального штаба.
– А что скажете вы, товарищ Василевский? – спросил Верховный, – Нужен этот танк Красной Армии или нет? Ведь, как я понимаю, в производстве он будет стоить примерно как два танка Т-42, или три КВ-1, или четыре с половиной Т-34.
– Нужен, товарищ Сталин, – ответил Василевский, – в ближайшее время мы ожидаем появления на фронте первых опытных образцов новых немецких танков: тяжелого – «Тигра», и среднего – «Пантеры», против которых будет бессильны танки Т-34 и КВ с пушками калибра семьдесят шесть миллиметров, а также большая часть нашей противотанковой артиллерии, за исключением, пожалуй, новых образцов.
Танк Т-42 сможет бороться с новыми немецкими танками, но вооруженные ими механизированные части, как ожидается, будут нести при этом неоправданные потери. Массово новая немецкая «бронекошачья» техника должна появиться на фронте весной-летом следующего года. Именно тогда нам и понадобится машина, способная уверенно уничтожать новые немецкие танки в маневренном бою практически на любой дистанции, что позволит снизить наши потери до приемлемого уровня, и ускорить темпы проведения глубоких наступательных операций.
– Полагаю, что вы абсолютно правы, товарищ Василевский, – кивнул головой Сталин, и посмотрел на наркома танковой промышленности, – и такой танк действительно нам очень нужен, товарищ Малышев. В самое ближайшее время вы должны прекратить выпуск танка КВ-1, и заменить его в производстве танком ИС. Срок вам для выполнения этого решения партии и правительства – до первого августа. Как говорил товарищ Ленин, «пусть лучше меньше, да лучше».
А вы, товарищ Шашмурин, продолжайте вашу работу по совершенствованию существующих танков и боевых машин, и приступайте к разработке следующей модели, на этот раз уже со сто двадцати двух миллиметровой танковой пушкой с двухплоскостной стабилизацией, автоматом заряжания и сгораемыми гильзами. Товарищ Грабин обещал дать нам ее к сентябрю. Надеюсь, что вы и на этот раз оправдаете доверие нашей Партии и Правительства.
Операция по разоружению войск генерала Андерса и аресту лиц, подозреваемых в сотрудничестве с немцами, прошла вполне успешно. План, разработанный в ведомстве Лаврентия Павловича Берии при участии Нины Викторовны Антоновой, был весьма изощренным, и учитывал некоторые специфические моменты польского национального менталитета.
Все началось с того, что накануне, 23 июня из политотдела штаба Среднеазиатского военного округа, располагавшегося в Ташкенте, в штаб 2-го Польского корпуса пришел пакет, в котором находилось две сотни бесплатных билетов на вечерний спектакль оперетты Кальмана «Фиалка Монмартра», который в столицу Советского Узбекистана привез гастролировавший по Средней Азии Московский театр оперетты. В приложенном к билетам письме говорилось, что за три часа до начала спектакля к штабу корпуса подадут пассажирские автобусы, которые отвезут в Ташкент панов офицеров, а потом, после спектакля, отвезут их назад.
Естественно, что распределение билетов среди офицерского состава корпуса превратилось в склоку, сопровождаемую взаимными оскорблениями и чуть ли не мордобоем. Кончилось все тем, что возможность отправиться в Ташкент и посмотреть оперетту получили те из офицеров корпуса, кто считался наиболее приближенным к генералу Андерсу. Все остальные, кто оказался обойденным, затаили лютую злобы на «холопов Андерса». Они и многие из унтер-офицеров и солдат, решили утешить себя народным польским средством – напиться до безобразия, благо накануне всему личному составу корпуса выдали денежное довольствие.
Именно на такое развитие событий и рассчитывало руководство операцией по разоружению воинства генерала Андерса. Посмотрев оперетту, польские офицеры после окончания спектакля посидели еще часик другой в театральном буфете, после чего разместились в терпеливо ждавших их на стоянке перед театром автобусы. Для генерала Андерса и офицеров его штаба подали несколько «эмок». Так, вкусив все прелести культурной программы, веселые и изрядно пьяные «паны официеры» отправились к месту дислокации корпуса.
Но по пути их ждала непредвиденная остановка. Где-то на полдороги все машины и автобусы, как по команде, остановились на шоссе. Водители дружно выскочили из кабин, и сгинули в чернильной мгле среднеазиатской ночи. Впрочем, уже через минуту стало светло, как днем, потому что автобусы и машины с польскими офицерами, неподвижно застывшие на шоссе, осветили десятки фар и прожекторов.
– Всем офицерам Второго Польского корпуса, – откуда-то сбоку по-польски произнес усиленный громкоговорителем мужской голос. – Предлагаю вам вести себя спокойно, не сопротивляться, и выйти из машин и автобусов и сдать оружие. В этом случае всем, кто выполнит наши требования, гарантируется жизнь. А в случае непричастности к преступным связям командования корпуса с нацистами, еще и свобода, а также возможность бороться с германскими фашистами с оружием в руках.
– Пся крев! – воскликнул генерал Андерс, хватаясь за кобуру. Но из машины вылезать не стал, послав на разведку своего адъютанта. Тот с пистолетом в руках выскочил из «эмки», и пытался разобраться – кто посмел остановить их на дороге, и нагло требует разоружиться. Выстрела генерал не услышал. Адъютант неожиданно охнул, выронил пистолет, согнулся и упал рядом с дверцей «эмки».
– Предупреждаю, – раздался все тот же голос из громкоговорителя, – что любая попытка сопротивления будет пресекаться самым решительным образом.
В подтверждение сказанных слов откуда-то сбоку на освещенное фарами и прожекторами место выкатилось несколько бронеавтомобилей БА-10. Их башни были повернуты в сторону стоявших на шоссе автобусов.
Увидев бронемашины, многие из польских офицеров моментально протрезвели. Бросаться с пистолетами – а другого оружия у них не было – на броневики – это явное самоубийство. Отчаянно ругаясь, они стали выбираться из автобусов, расстегивать кобуры и складывать свое оружие на обочине шоссе. Спереди и сзади стоявших автобусов появились вооруженные автоматами солдаты, которые моментально взяли польских офицеров на прицел.
– Всем следовать вперед, в сторону головной машины, – снова раздался тот же голос, – там вас осмотрят и проверят документы. Генералу Андерсу оставаться в своей машине. Вами займутся в последнюю очередь.
Офицеры обреченно побрели в указанном им направлении. Они осторожно обходили лежавший на дороге труп адъютанта командующего корпусом, и, подняв руки вверх, покорно давали себя обыскать солдатам с васильковыми фуражками. Когда все польские офицеры были досмотрены и усажены в подъехавшие к ним автобусы, внутри которых уже находились конвоиры, к «эмке», в которой сидел мрачно нахохлившийся генерал Адерс подошел майор НКВД, который на чистом польском языке сказал ему: «Рrosze cie, panie generale, za mna…»
…В отсутствие высокого начальства солдаты и офицеры польского корпуса закатили в казармах и штабных помещениях грандиозную пьянку. Деньги у них были, а в местные магазины накануне завезли много вина и водки. Хлебнули спиртного и часовые, охранявшие склады и периметр территории корпуса. К утру многие их них откровенно дрыхли на своих постах, держа в одной руке винтовку с примкнутым штыком, а в другой руке бутылку с недопитым вином. Поэтому для бойцов ОСНАЗа НКВД оказалось довольно простой задачей подобраться к часовым и аккуратно их обезвредить, до того как они успели поднять тревогу.
Разоружив часовых – к счастью, оружие в ход пущено не было, бойцы НКВД незаметно пробрались в казармы, так же бесшумно сняв спящих крепким алкогольным сном дневальных. Вооруженные автоматами и ручными пулеметами группы блокировали оружейные комнаты и хранилища боеприпасов и арттехвооружения.
Когда все намеченные к захвату объекты были взяты под контроль, подполковник, командовавший операцией, досрочно объявил «подъем» всеми личному составу корпуса. Ошарашенных и еще не проспавшихся солдат и офицеров выгнали на плац, ярко освещенный прожекторами. Там к ним обратился подполковник Зигмунд Берлинг.
– Жолнежи, официеры, поляки, братья, – сказал он, – Ваше командование продало вас с потрохами швабам. Да-да, именно так, – подполковник повысил голос, чтобы перебить ропот, поднявшийся среди сбившихся в толпу польских солдат и офицеров.
– Генерал Андерс встречался с эмиссаром палача Польши, рейхсфюрера СС Гиммлера. За обещанное ему место генерал-губернатора Польши, этот иуда согласился в Ираке, куда в ближайшее время должен был выведен корпус, поднять мятеж против британцев, и, захватив нефтепромыслы, а потом передать их в целости и сохранности наступающим германцам.
– Не может быть! Все это враки! – раздались негодующие выкрики из толпы поляков.
Подполковник Берлинг поднял руку, успокаивая своих буйных соотечественников.
– Многие из присутствующих здесь знают меня, – сказал он, – кто их них может обвинить меня в том, что я хоть раз солгал? Никто! Тогда слушайте – я лично беседовал с эмиссаром Гиммлера, пойманным русскими. Он подтвердил мне, что у него был разговор с Андерсом, который дал согласие стать генерал-губернатором Польши…
Братья, поляки, мне стыдно, что среди нас оказались германские прихвостни. Я решил собрать вокруг себя все честных поляков, которые желают сразиться с германцами, и вернуться в Польшу с востока, вместе с Красной армией, которая сейчас бьет и побеждает гитлеровские войска.
Кто из вас хочет вернуться на Родину победителем, честно глядя в глаза тем, кто сейчас живет на нашей поруганной земле под пятой проклятых швабов?! Если среди вас есть такие, то пусть они выйдут вперед, и станут рядом со мной…
На плацу наступила напряженная тишина. Потом вперед вышел высокий и худой капрал, в распахнутом мундире. Молча, застегиваясь на ходу, он подошел к подполковнику Берлингу, и стал слева от него. Следом из толпы, которая мало-помалу превращалась в какое-то подобие строя, вышли еще несколько человек, потом еще и еще… Вскоре рядом с подполковником Берлингом уже стояло не менее трехсот человек и идущих к нему солдат становилось все больше и больше…
Присутствуют:
Верховный Главнокомандующий Иосиф Виссарионович Сталин.
Начальник генерального штаба генерал-лейтенант Александр Михайлович Василевский.
Командующий Центральным фронтом генерал армии Георгий Константинович Жуков.
Командующий стратегической авиацией генерал-лейтенант Александр Евгеньевич Голованов.
Командующий 2-й ударной армией генерал-майор Иван Данилович Черняховский.
Командующий 1-м мехкорпусом ОСНАЗ генерал-лейтенант Вячеслав Николаевич Бережной.
Командующий 2-м мехкорпусом ОСНАЗ генерал-лейтенант Михаил Ефимович Катуков.
Командир авиагруппы ОСНАЗ генерал-майор Сергей Петрович Хмелев.
Для того, чтобы узнать о том, что будет сказано на этом совещании генерал Гальдер наверняка без сожаления отдал бы свою правую почку и левый глаз в придачу. Сегодня в кабинете Сталина собрались не политические болтуны из ЦК и не армейские паркетные шаркуны, а люди дела, гении маневренной войны, и мастера таранных ударов.
– Товарищи, – произнес генерал-лейтенант Василевский, начиная совещание, – нашей разведкой установлено, что два дня назад, двадцать третьего июня, противник начал скрытное выдвижение к линии фронта своих танковых и моторизованных частей 24-го, 48-го танковых корпусов из состава 4-й танковой армии в районе Курска, и 40-го отдельного танкового корпуса в районе Белгорода. Ожидается, что вражеское наступление начнется на рассвете 28 июня в четыре часа утра.
Сталин в тишине несколько раз прошелся взад-вперед по кабинету.
– Сколько всего у них там сил, товарищ Василевский? – поинтересовался он, – И каким образом, по вашим данным, они намереваются действовать?
– Товарищ Сталин, – сказал Василевский, – вот примерный состав группы армий «Б» действующей против нашего Центрального фронта.
Из района Курска в направлении Воронежа на стыке наших 40-й и 13-й армий должна наступать так называемая «группа Вейхс» в составе 2-й немецкой полевой и 4-й танковой армии. В составе группы двенадцать пехотных, четыре танковых и четыре моторизованных дивизии. Общая численность группировки составляет триста сорок тысяч солдат и офицеров, почти семьсот танков, пятьсот бронемашин, четыре тысячи сто орудий и минометов. Командует группой генерал-полковник Максимилиан фон Вейхс.
Из района Белгорода в направлении Старого Оскола против центра нашей 21-й армии должна наступать 6-я немецкая армия генерал-полковника Паулюса. В составе армии пятнадцать пехотных, две танковых и одна моторизованная дивизия. Общая численность 6-й армии составляет триста тридцать тысяч солдат и офицеров, более трехсот танков, полторы сотни бронемашин, три с половиной тысячи орудий и минометов.
Промежуток между немецкими ударными группировками заполнен войсками союзников фашистской Германии.
Южнее ударной группировки фон Вейхса, на ее правом фланге расположена 2-я венгерская армия под командованием генерал лейтенанта Густава Яня в составе девяти легкопехотных и одной танковой дивизии. Общая численность армии около двухсот тысяч солдат и офицеров, на вооружении танковой дивизии имеются легкие танки «Толди», а также танкетки итальянского и бронемашины венгерского производства.
Еще южнее, на левом фланге 6-й армии, расположена 8-я итальянская армия под командованием генерала армии Итало Гарибольди. В составе армии девять пехотных и одна кавалерийская дивизия, три бригады чернорубашечников и одна бригада хорватских националистов. Общая численность итальянских войск на советско-германском фронте составляет триста пятьдесят тысяч солдат и офицеров. Танки и бронемашины имеются в ограниченном количестве.
Таким образом, замысел немецкого командования понятен: сходящимися ударами от Курска и Белгорода, разгромить наши 40-ю и 21-ю армии и, замкнув окружение вокруг них в районе Старого Оскола, развивать наступление на Воронеж и, на юг во фланг и тыл нашему Юго-Западному фронту. По замыслу немецких генштабистов, это должно привести к его полному разгрому, открывающему немецким армиям дорогу на Волгу и Кавказ. Общая численность группы армий «Б», противостоящей нашему Центральному фронту составляет более одного миллиона двухсот тысяч солдат и офицеров, тысячу сто танков, шестьсот пятьдесят бронемашин и около десяти тысяч орудий и минометов.
– Товарищ Василевский, – произнес Сталин после некоторого молчания, – очень хорошо что вы владеете информацией о численности вражеских войск и их намерениях. Товарищ Жуков, ваш фронт готов к отражению вражеского удара? Когда мы назначали вас на этот пост, то сразу предупреждали, что ставим перед вами очень трудную задачу.
Генерал армии Жуков с самого начала чувствовал себя на этом совещании несколько неуютно. Чувствовалось, что почти все тут присутствующие кроме него и свежеиспеченного генерала Черняховского посвящены в какую-то большую ТАЙНУ, к которой у него пока не было доступа. Но Черняховскому было проще - на такую высоту он взлетел совсем недавно, после успешного наступления на Любань, и свою неосведомленность воспринимал как должное. Жуков же, занимавший уже важные посты, чувствовал такие моменты куда острее.
Главным раздражителем среди присутствующих был для него генерал-лейтенант Бережной. Загадочная до недавнего времени фигура, следов которой в кадрах РККА Георгию Константиновичу не удалось обнаружить несмотря на все свои связи, человек которого до января этого года как бы вовсе и не существовало в природе, герой зимней кампании, всего одной механизированной бригадой бивший немцев в хвост и гриву в Крыму, на Донбассе и под Ленинградом.
Потом, перед его назначением на Центральный фронт, товарищ Сталин немного приоткрыл завесу тайны. Вот именно, что «немного». Бережной для Жукова все еще продолжал оставаться загадкой. И вот, наконец, личная встреча. С первого взгляда ничего особенного, да и со второго тоже. Но, дела говорили сами за себя. Несмотря на свой тяжелый характер, таких командиров Георгий Константинович уважал, на дух не переваривая разного рода неумех и лизоблюдов.
Особенно это уважение возросло после Брянско-Орловской наступательной операции. Несмотря на ее локальный характер, Жуков понял, что он сам не смог бы действовать в таких условиях и с такой безоглядной решительностью, прямо граничащей с обыкновенной наглостью. Где это видано - вводить в прорыв механизированные части прямо через голову штурмующей фронт пехоты? Но у Бережного все получилось - 2-я танковая армия немцев была разгромлена в кратчайшие сроки, и Красная армия получила плацдарм для дальнейших наступательных операций.
И вот теперь его присутствие в этом кабинете наряду с другими птицами высокого полета говорит о том, что и эта операция не обойдется без его участия. Соединения и части ОСНАЗ находятся в прямом подчинении у Верховного и, судя по присутствию здесь Бережного и Катукова, задумано нечто большее, чем просто отражение немецкого наступления.
- Товарищ Жуков, вы о чем-то задумались? – прервал Вождь размышления командующего Центральным фронтом, - Расскажите нам пожалуйста, как вы собираетесь останавливать немецкое наступление на Воронеж? Мы хотим знать - все ли у вас готово для того, чтобы встретить врага, и после упорной обороны погнать его обратно, туда, откуда он пришел.
- Извините, товарищ Сталин, действительно задумался, - признался Жуков, и подошел к висящей на стене карте, - Враг сосредоточил против нашего Центрального фронта большие силы, но и мы тоже не сидели сложа руки. Полностью закончено строительство второй и третьей линии обороны, войска пополнены и перевооружены в соответствии с новыми штатами. Стрелковые роты получили четвертый стрелковый взвод, стрелковые батальоны - четвертую стрелковую роту, стрелковые полки - четвертый стрелковый батальон, а стрелковые дивизии - четвертый стрелковый полк. Стрелковые взводы усилены одним снайпером, двумя гранатометчиками и одним пулеметчиком с ручным пулеметом. Численность боевого пехотного ядра стрелковой дивизии выросла почти втрое - с четырех до десяти тысяч бойцов и командиров. До девяноста процентов личного состава ранее участвовали в боях, и имеют высокий боевой дух и хорошую моральную устойчивость. От немецких танков не побегут.
Отдельные противотанковые дивизионы стрелковых дивизий развернуты в полки и перевооружены с сорокопяток на пушки ЗИС-3. Кроме того, по дивизиону таких же пушек получил и каждый стрелковый полк. К противотанковой обороне также привлечены легкоартиллерийские полки. Их гаубичные дивизионы были выделены и развернуты до гаубичных полков. Вся пригодная для наступления местность заранее пристреляна. Количество 76-миллиметровых орудий в каждой дивизии увеличилось с двадцати восьми до ста двадцати восьми, количество 122-миллиметровых гаубиц М-30 с восьми до тридцати двух.
На направлениях главных ударов противника развернуты тяжелые танкоистребительные бригады РГК, и проведено скрытое минирование местности. Все орудия, предназначенные для стрельбы прямой наводкой, установлены в противотанковых опорных пунктах и хорошо замаскированы. Переданные в подчинение фронту гаубичные полки РГК и полки гвардейских реактивных минометов развернуты на направлениях главных ударов противника.
3-я, 5-я и 6-я резервные армии закончили передислокацию и развернуты по линии построенных прошлой осенью западнее Дона 75-го, 53-го и 117-го укрепрайонов. 5-я танковая армия Лелюшенко скрытно сосредоточена в районе станции Касторная, и готова контрударами парировать вражеские танковые прорывы на Воронежском направлении.
Еще не прошедшие перевооружения и пополнения танковые корпуса фронтового подчинения: 1-й, 4-й, 13-й, 16-й, 17-й и 24-й, скрытно развернуты в районе станции Новый Оскол. В основном вооруженные легкими танками против вражеских танков они способны действовать только из засад при непосредственной поддержке пехоты. Но, в любом, случае, товарищ Сталин, к отражению удара противника мы готовы, и враг в полосе Центрального фронта не пройдет.
- Очень хорошо, что вы готовы, товарищ Жуков, - после некоторой паузы произнес Сталин, - Гитлер сам дал нам шанс измотать и разгромить его главные силы в одном большом оборонительном сражении, и этого шанса мы не должны упустить. Товарищ Василевский, а как на данный момент складывается обстановка в полосе наших Юго-Западного, Южного и Таврического фронтов?
Генерал-лейтенант Василевский подошел к карте.
- Танковые и моторизованные части 1-й танковой армии Роммеля, которая является главной ударной силой группы армий «А», - доложил он, - на данный момент пока остаются в своих тыловых районах сосредоточения. Никаких признаков их выдвижения к линии фронта наша разведка не обнаружила. Ударная группировка Роммеля включает в себя десять пехотных, четыре танковые и две моторизованные дивизии. Ее общая численность составляет более двухсот пятидесяти тысяч солдат и офицеров, шестисот пятидесяти танков, около трехсот бронемашин, три тысячи шестьсот орудий и минометов.
На левом фланге 1-й танковой армии расположен 6-й отдельный румынский армейский корпус в составе четырех дивизий, что составляет около шестидесяти тысяч штыков. На правом фланге, в районе Днепропетровска оборону занимают остатки 17-й армии, насчитывающие около ста пятидесяти тысяч солдат и офицеров. В полосе Таврического фронта по нижнему течению Днепра позиции занимают румынские войска с небольшим вкраплением немецких частей, и никаких признаков их усиления в последнее время наша разведка не обнаружила. Противник до сих пор опасается десанта нашего Черноморского флота, и потому вынужден держать довольно высокую плотность войск на всем побережье от Херсона до болгарской границы.
Сталин взял со стола трубку и машинально начал вертеть ее в пальцах. Было видно, что Вождю очень хочется ее закурить, но он сдерживает себя.
- Очень хорошо, товарищ Василевский, - произнес он, - что немцы и их союзники так обеспокоены возможностью наших морских десантов. В противном случае нам было бы гораздо сложнее. Товарищ Бережной, скажите нам еще раз, вы справитесь с этим Роммелем, так сказать баш на баш, или нам, как у вас говорят, надо бы немножечко урезать осетра?
- Справимся, товарищ Сталин, - ответил Бережной, - есть некоторые тактические наработки, которые при качественном превосходстве нашей техники позволят бить его армию по частям. После Брянско-Орловской операции я в этом совершенно уверен. Корпус обкатан в боях и находится на пике своих боевых возможностей. Только хотелось бы знать, какие силы у немцев занимают оборону на южном фасе нашего Брянско-Орловского выступа?
- Левый фланг «группы Вейхс» до стыка с войсками группы армий «Центр», - сказал Василевский, - прикрывают остатки частей 2-й танковой армии, сумевших прорваться через кольцо нашего окружения, а также подразделения французского, бельгийского, голландского и датского добровольческих легионов, сформированных из военнопленных, находившихся в немецких лагерях. Весь этот винегрет, общей численностью примерно в пятьдесят тысяч штыков, называется 42-м армейским корпусом и командует им генерал пехоты Антон Достлер.
- Хорошая смазка для гусениц, Александр Михайлович, - кивнул Бережной, - Только хотелось бы знать - кто у немцев додумался так расположить войска? Это же прямое приглашение к фланговому удару механизированными частями, с выходом сразу в глубокий тыл всей группы армий «Юг»!
- Все очень просто, Вячеслав Николаевич, - ответил Василевский, - немецкая разведка до сих пор уверена, что ваш корпус был выведен из Брянского выступа сразу после завершения операции, и находится сейчас в полосе Юго-западного фронта, готовясь к наступлению на Харьков.. Кроме того, немецкие генералы свято убеждены, что пока они будут наступать на юге, мы не посмеем побеспокоить их где-нибудь в ином месте, так как все наши резервы будут брошены на латание дыр и восстановление рухнувшей линии фронта.
- Тем лучше, товарищи, тем лучше, - хмыкнул в усы Сталин, - если мы хорошо сделаем свое дело, то в очередной раз товарищи Бережной, Катуков и Черняховский получат возможность наказать немецких генералов за их самоуверенность.
Верховный сделал паузу и внимательно оглядел присутствующих.
И последнее, - произнес он, - Товарищ Жуков просил разрешения нанести по изготовившимся к атаке немцам сокрушительный артиллерийский удар всеми силами артиллерии фронта. Такое разрешение мы ему даем. За несколько часов до начала немецкого наступления, когда у противника будет уже «пришита последняя пуговица к последнему солдатскому мундиру», вы получите самые точные и подробные карты с расположением исходных позиций вражеской пехоты, артиллерии и танков.
Товарищ Хмелев. С началом вражеского наступления вы должны приступить к нанесению интенсивных бомбовых ударов по мостам, железнодорожным станциям и аэродромам в полосе группы армий «Юг». Особое внимание уделите мостам через Днепр. В некоторых случаях, как тогда под Невелем, вместе с вами будет работать наша фронтовая авиация. Бомб и напалма не жалеть. Немецкие транспортные перевозки на удалении до тысячи километров от линии фронта должны быть парализованы. Кроме того, будут еще особые цели, которые вам укажет товарищ Василевский.
Товарищ Голованов. Задачей подчиненной вам стратегической авиации должны стать мосты через Вислу и Одер. И не жалейте корректируемых бомб, транспортный коллапс в глубоком немецком тылу в разгар крупной стратегической операции будет того стоить. Товарищ Берия доложил мне, что к вам на вооружение поступили корректируемые бетонобойные бомбы особой мощности. По получении особого приказа вы должны ударить ими по Цоссену, чтобы зарывшиеся в бетон немецкие штабные генералы тоже поняли - насколько они смертны. Как говорил Александр Невский, - «кто с мечом к нам придет, от меча и погибнет». На этом все товарищи, все свободны, только товарищей Бережного и Жукова я попрошу немного задержаться. Есть мнение, что нам нужно отдельно переговорить, так сказать, в узком кругу.
Оставшись наедине с двумя генералами, Сталин в полной тишине сделал несколько шагов по мягкому ковру и повернулся к Жукову и Бережному.
– Товарищи генералы, я предлагаю вам познакомится друг с другом поближе, – сказал он, – Поскольку каждый солдат должен знать свой маневр, то должен сказать, что именно вы двое будете главными участниками в запланированной Ставкой операции под кодовым названием «Орион» по полному разгрому и уничтожению вражеской группы армию «Юг».
Услышав эти слова Жуков пожал плечами и несколько скептически посмотрел на Вождя.
– Я вас правильно понял, товарищ Сталин, – спросил он, – именно разгромить и уничтожить? Не слишком ли непосильная пока для нас задача? До сих пор я думал, что перед моим фронтом поставлена задача остановить врага, не допустив глубоких прорывов вражеских танков во фланг и тыл Юго-Западного фронта. Для решения каких-либо наступательных задач в моем распоряжении недостаточно соответствующих подвижных соединений. Одна 5-я танковая армия Лизюкова здесь погоды не сделает.
– Да, вы меня поняли правильно, товарищ Жуков, – кивнул Верховный, – на первом этапе операции ваш фронт должен остановить вражеские ударные части и измотать их в упорных оборонительных боях, заставив растратить свой наступательный потенциал. А потом наступит очередь действовать нашей ударной группировке в составе двух механизированных корпусов ОСНАЗ и 2-й ударной армии, сосредоточенных сейчас в ближних тылах Брянского фронта.
Жуков подошел к карте, и некоторое время гипнотизировал ее взглядом.
– Для упорной обороны на заранее подготовленных позициях сил и средств у вверенного мне Центрального фронта вполне должно хватить, – задумчиво произнес он. – Даже если 4-я танковая армия противника одним или двумя корпусами повернет на север, то быстрого успеха немцам добиться не удастся, и в любом случае фон Вейхс увязнет в нашей обороне, как муха в патоке. Но, что касается наступательных действий, то я ничего не могу сказать, ибо реальные боевые возможности механизированных корпусов ОСНАЗ мне известны весьма приблизительно.
– Товарищ Жуков, – сказал Сталин, – нам крайне необходимо выиграть эту войну как можно быстрее и с наименьшими потерями. Именно поэтому от операции «Орион» нам требуется решительный успех, способный в корне переломить ход всей войны. Что же касается реальных боевых возможностей механизированных корпусов ОСНАЗ, то они настолько же превосходят возможности наших недавно сформированных танковых армий, насколько эти самые армии лучше механизированных корпусов образца сорок первого года.
Брянско-Орловская операция, ставшая генеральной репетицией нашего летнего наступления, показала, что мы не зря вложили в идеи товарища Бережного огромные по меркам нашей армии средства, и отдача вполне соответствует затратам. Ну как, товарищ Жуков, у вас будут еще вопросы по боеспособности механизированных корпусов товарищей Бережного и Катукова, или вам достаточно моих слов?
– Никак нет, товарищ Сталин, – ответил Жуков, еще раз посмотрев на висящую на стене сталинского кабинета карту, – по этому поводу вопросов больше нет. Чисто по-человечески хотелось бы только знать – какие изменения произошли в ходе войны по сравнению с тем вариантом, который помнил товарищ Бережной?
– Очень большие, товарищ Жуков, даже громадные, – усмехнулся в рыжеватые с проседью усы Верховный, – у немцев уничтожены пять армий: 11-я в Крыму, 18-я под Ленинградом, 9-я в районе Ржева, 1-я танковая на Донбассе и 2-я танковая во время Брянско-Орловской операции. Еще две армии, 16-я в районе Старой Руссы и 17-я южнее Харькова, были разгромлены, с потерей большей части боевой техники и личного состава. У нас же, напротив, имеет место «экономия» семи армий: 44-й, 47-й и 51-й в Крыму, 6-й, 9-й и 57-й в районе Барвенково, и 2-й ударной на Волховском фронте. В результате произошедших изменений немцы потеряли на миллион солдат и офицеров больше, чем в прошлом варианте истории, а мы, соответственно, на восемьсот тысяч меньше. Нам удалось не только отбросить немца от Москвы, как в прошлом варианте истории, но и освободить Крым, Донбасс, заставить его отступить до рубежа нижнего течения Днепра, ликвидировать Ржевский и Демянский котлы, снять блокаду с Ленинграда, освободить Новгород, Псков, Ригу, Таллин и половину Советской Прибалтики.
Конечно, не все это результат непосредственных действий потомков, есть в этих успехах большая заслуга и наших генералов, командиров и бойцов: Василевский, Рокоссовский, Горбатов, Говоров, Федюнинский, Катуков, Черняховский, и несть им числа, которые за последние полгода покрыли себя неувядаемой славой на полях сражений. Кое-кого, конечно, пришлось убрать с глаз долой, чтобы не мешались, но не стоит жалеть об этих людях. Кто они – дураки, или просто предатели – пусть разбирается следствие. За каждую их ошибку или изменнический приказ нашей армии приходилось платить тысячами жизней бойцов и командиров.
Назначив вас командующим Центральным фронтом, находящемся на направлении главного вражеского удара, партия и правительство оказали вам высочайшее доверие как лучшему нашему командующему фронтом, который уже спас от захвата врагом Ленинград и Москву. Мы рассчитываем, что вы полностью его оправдаете. Приказ вашему фронту будет только один – ни шагу назад! Все что для этого нужно мы вам уже дали. Вам это понятно, товарищ Жуков?
Жуков вскинул вверх свой волевой подбородок.
– Так точно, товарищ Сталин, понятно, – отчеканил он, – Враг не пройдет. Ни один немец не сможет прорваться через нашу оборону ни на танке, ни на палке верхом.
Вождь повертел в руках незажженную трубку и положил ее обратно на стол.
– Теперь, товарищ Жуков, – задумчиво произнес он, – давайте поговорим о второй, наступательной, фазе операции. Если вы полагаете, что сосредоточенная в районе Орла ударная группировка подчинена командованию Брянского фронта, то это не совсем так. В настоящий момент 2-я ударная армия и оба механизированных корпуса ОСНАЗ подчинены только Ставке и больше никому. И лишь с момента начала нашего наступления они поступают в ваше оперативное подчинение. Успех товарища Бережного будет и вашим успехом.
После этих слов Верховного Жуков немного приободрился. Ведь он поначалу подумал, что ему поручено только все тяжелые и неприятные моменты в ходе операции «Орион», а, ставшему любимцем Сталина, Бережному достанутся все лавры. Но это оказалось не так. Будущий маршал Победы был, конечно, в меру самолюбив и тщеславен, и довольно ревниво наблюдал за чужими победами. А тут успех в операции стратегического масштаба намечался как бы не совсем чужой, а очень даже общий, под его, Жукова, чутким стратегическим руководством. Если же этот Бережной разгромит во встречном сражении танковую армию Роммеля, так это будет совсем здорово.
– «Разбил же он гораздо меньшими силами, в столкновении лоб в лоб кампфгруппу Гудериана, – подумал Жуков, – да так, что немцы остались лежать в поле, а бригада Бережного рванула дальше, как поется в песне – «гремя огнем, сверкая блеском стали». Надо будет назначить к нему в штаб офицером связи своего человека. И для координации действий пригодится, и пусть посмотрит – в чем секрет этого шустрого, как капля ртути, танкового командира, которого немцы уже успели прозвать «Крымским мясником» и «Вестником смерти».
– Товарищ Сталин, – сказал Жуков, – если вы не против, то нам с товарищем Бережным следует срочно вылететь в район дислокации его корпуса. Если эти части поступят под мое командование, то должен же я иметь хотя бы общее представление об их численности, вооружении и боевых возможностях. Я понимаю, что времени на это очень мало, но сделать это необходимо.
– Хорошо, товарищ Жуков, – кивнул Сталин после недолгого раздумья, – мы дадим вам время до завтрашнего вечера. И захватите с собой товарищей Черняховского и Катукова. Думаю, вам будет о чем поговорить. Потом, отзвонитесь мне из штаба корпуса по ВЧ. Всего вам доброго, товарищи, до свиданья.
Присутствуют:
Командующий Центральным фронтом генерал армии Георгий Константинович Жуков.
Командующий 1-м мехкорпусом ОСНАЗ генерал-лейтенант Вячеслав Николаевич Бережной.
Командующий 2-м мехкорпусом ОСНАЗ генерал-лейтенант Михаил Ефимович Катуков.
Командующий 2-й ударной армией генерал-майор Иван Данилович Черняховский.
Командующий авиакорпусом ОСНАЗ генерал-майор Евгений Яковлевич Савицкий.
В Брянск Жуков, вместе с остальными генералами, прибыл еще около полуночи на борту транспортно-десантного вертолета Ка-29, сопровождаемого двумя ударными машинами Ка-52К. Один этот полуторачасовой перелет в кромешной тьме, на аппарате, которого еще не должно было существовать в природе, заставил генерала армии забыть все свои предположения о возможных «потемкинских деревнях» и настроиться на серьезный лад.
Разговора в полете под вой турбин и свист винтов с генералом Бережным у Жукова не получилось. Какие уж тут разговоры, когда ни черта не слышно. Бережной, Катуков и Черняховский, сразу же после взлета устроились поудобней на своих сиденьях и задремали. Полет на этой «летающей каракатице» – так мысленно назвал вертолет Жуков – был для них ПРИВЫЧЕН. Привычен так же, как для двух пилотов в кабине и двух странно обмундированных бойцов с пулеметом у закрытого кормового люка.
Генерал армии Жуков понял, что попал в некое сообщество людей, посвященных в главную тайну СССР, и это была лишь вершина айсберга. Ведь должны же быть люди, которые делали новые образцы оружия, разрабатывали планы, обеспечивали секретность, да и вообще, контактировали с «потомками» на обычном каждодневном уровне. Обдумывая эту мысль со всех сторон, генерал армии Жуков и сам не заметил как и сам задремал, убаюканный ровным воем турбин и свистом лопастей.
Перелет прошел без происшествий, да и, собственно, откуда им было взяться. Ночных истребителей на этом участке фронта у немцев не было, и эскорт из двух ударных вертолетов был чистой формальностью. На аэродроме в Брянске «генеральский» борт встречали командующий авиакорпусом ОСНАЗ генерал-майор авиации Евгений Яковлевич Савицкий, начальник штаба мехкорпуса Бережного генерал-майор Николай Викторович Ильин, корпусной комиссар Леонид Ильич Брежнев и начальник особого отдела мехкорпуса комиссар госбезопасности третьего ранга Иса Георгиевич Санаев. Весьма и весьма представительный «комитет по встрече».
Несмотря на слишком позднее, или, наоборот, раннее, время, прямо на аэродроме было устроено первое импровизированное совещание с участием именитого гостя. Первым делом еще один «потомок», генерал-майор Ильин, кратко доложил Жукову о дислокации ударной группировки ОСНАЗ и данные советской разведки о расположении частей противника, занимающих фронт на южном фасе Брянско-Орловского выступа. Потом свои «пять копеек» добавили Катуков, Черняховкий, Савицкий и появившийся чуть позже начальник разведки корпуса Бережного, гвардии майор ОСНАЗ Николай Бесоев, тоже, кстати, из «потомков». Судя по настоящему иконостасу на груди, Жуков понял, что это заслуженный и весьма опасный товарищ, участвовавший во множестве горячих дел.
Разведка в мехкорпусе Бережного было поставлено на недосягаемую для РККА образца 1942 года высоту, и разведгруппы прощупывали оборону противника не только на направлении предполагаемого удара, но и уходили на сто-двести-триста километров в глубь занятой врагом территории по направлению будущего удара. Они выясняли состояние дорог, наличие тыловых немецких и полицейских гарнизонов, и налаживали связь с местными партизанскими отрядами и подпольными группами.
Особое внимание в докладе Бесоева было уделено находящейся на пути движения мехкорпуса созданной немцами так называемой Локотской республике и коллаборационистскому военному формированию насчитывающему около трех тысяч человек личного состава и именуемому Русской Освободительной Народной Армией. Противостояние подразделений РОНА и советских партизан с первых же дней немецкой оккупации приняло характер самой настоящей гражданской войны. Партизаны проводили диверсии на железных и шоссейных дорогах, совершали налеты на полицейские и немецкие гарнизоны, а в ответ оккупанты и их пособники развернули против просоветского мирного населения самый настоящий террор, совмещенный с повальным грабежом.
Возглавлял Локотскую республику и по совместительству РОНА некто Бронислав Каминский, сын поляка и немки, добровольцем вступивший в Красную армию в 1918 году, сторонник вхождения Польши в состав СССР на правах особой автономии, бывший член ВКП(б) исключенный из партии в 1935 году за критику коллективизации, диссидент, политзаключенный, агент НКВД, а после октября 1941 года ставший откровенным изменником. Весьма многогранная личность с бурной биографией. Вот какая память о Каминском и его подручных осталась у местного населения:
«Грабили население все, кто мог, начиная от рядового полицейского и кончая самим Каминским. За время существования бригады Каминского было истреблено только одного рогатого скота 5000 голов, не меньше, плюс к этому уведено в Германию около 4000 голов, не считая свиней, овец и птицы. Скот и птицу главным образом отбирали у семей партизан и лиц, связанных с ними. Обычно когда становилось известно о том, что тот или иной житель деревни находится в партизанском отряде или помогает им, то его семья подвергалась ограблению, забирали все: скот, птицу, продукты и даже одежду. Все вещи, награбленные у населения, хранились в специальном складе у Каминского, который выдавал их своим приближенным».
И если в мае этот Каминский отделался легким испугом – танки «Вестника Смерти» после Брянска повернули на Орел, то теперь гнездо предателей лежало прямо на направлении основного удара мехкорпуса генерала Бережного, известного своим беспощадным отношением к предателям Родины. И в задаче поставленной корпусу Сталиным было особо отмечено, что ни одна тварь не должна была уйти живой из-под гусениц советских танков.
Когда совещание закончилось, последовал ранний завтрак, после чего переодетый в осназовскую форму генерал Жуков выехал инспектировать части соединения о котором он раньше имел весьма приблизительное представление. Как оказалось, выглядевшие пустынными густые леса между Брянском и Карачевым жили напряженной и активной жизнью. Укрытые маскировочными сетями в тени деревьев стояли грузовики, боевые машины пехоты, зенитные установки, самоходные орудия различных калибров от легких 57-миллиметровых противотанковых, до тяжелых шестидюймовых гаубичных. И самое главное – танки Т-42, на которые экипажи заканчивали крепить недавно поступившие в корпус навесные экраны из сверхтвердой керамики.
После танковых и артиллерийских бригад, расположенных под Брянском, Жукова повезли к Карачеву в расположение механизированных бригад – главной ударной силы корпуса. Впечатления у комфронта были самыми положительными. Какие уж тут «потемкинские деревни»! И самым главным в этих впечатлениях была даже не новейшая техника, о самом существовании которой Жуков ранее не был осведомлен, а люди, бойцы и командиры: деловитые, спокойные, уверенные в своих силах ветераны многих сражений, ничуть не мандражирующие перед «немцем», которого они видали во всех видах и в Крыму и на Донбассе и под Псковом, Ленинградом, Ригой, Брянском и Орлом. И везде, где бы они ни появлялись, враг был повержен, торопливо бежал или сдавался в плен.
Представили Жукову и командира одной из механизированных бригад полковника Сергея Рагуленко с позывным «Слон», девиз которого «Налечу – растопчу» был написан прямо на его командирской машине. Две Золотых Звезды, два Красных Знамени и три ордена Ленина.
– Это тот самый, – тихо сказал Жукову Бережной, – который умудрился под Барвенково «потерять» генерала Гота, да так хорошо потерять, что его не смогли найти ни наши, ни немцы, ни среди живых, ни среди мертвых.
– Налетел и растоптал? – с усмешкой спросил Жуков у Рагуленко.
– Так точно, товарищ командующий, – ответил тот, – Бегали там разные спозаранку по снегу в одних подштанниках, а мы их давили гусеницами и стреляли из пулеметов мы всех одинаково. Ну, когда мне было их сортировать, кто там генерал Гот, а кто простой солдат?
– Вот, товарищ Бережной, – сказал Жуков, – настоящий орел. Слуга царю, отец солдатам. Если у нас все полковники будут не считать врагов, а уничтожать их, и так же воспитают своих бойцов и командиров, то вермахт весь через неделю кончится. Молодец, товарищ Рагуленко, так держать!
– Ну, товарищ генерал армии, – усмехнулся Бережной, – война явно кончится не завтра, но, как сказал товарищ Сталин, мы должны приложить все усилия к тому чтобы это произошло как можно скорее и с наименьшими нашими потерями.
После бригады Рагуленко Жуков побывал в некоторых частях 2-й Ударной армии и мехкорпуса Катукова, после чего усталый и полный впечатлений вернулся в штаб мехкорпуса Бережного. Все увиденное в Брянско-Орловском выступе утвердило его в мысли о том, что ударная группировка из двух ОСНАЗовских мехкорпусов и одной ударной армии полностью укомплектована техникой и личным составом, прекрасно вооружена новейшим оружием, которого вообще не имеют остальные части РККА и находясь на пике боеготовности вполне способна выполнить поставленную перед ней командованием задачу.
В самую последнюю очередь генерала Жукова отвезли в особый спецбатальон, ОСНАЗ в ОСНАЗЕ, который теперь был почти полностью укомплектован бойцами и боевой техникой из будущего. Грозные танки Т-72, БМП-3, самоходные гаубицы, реактивные системы залпового огня и зенитные установки из будущего являлись козырем, спрятанным в рукаве и выкладывать этот козырь требовалось в строго выверенный и отведенный для этого момент. Как понял Жуков, разрешение посетить эту сверхсекретную часть было для него знаком высочайшего доверия со стороны товарища Сталина.
Если части 13-й, 40-й и 26-й армий сумеют выдержать таранный удар немецких танковых армад, вот тогда и придет черед этого «засадного полка», который «гремя огнем, сверкая блеском стали», ударит во фланг и тыл вражеской ударной группировке, упаковывая ее стальным коконом двойного окружения. Сказать честно, сам Жуков не представлял, что бы он в такой ситуации делал на месте фон Бока или любого другого немецкого генерала, в тылу на коммуникациях у которого может объявиться Бережной со своим корпусом. «Сдайся враг, замри и ляг!»
Присутствуют:
Командующий группой армий «Юг» – генерал-фельдмаршал Федор фон Бок.
Командующий 2-й полевой армией – генерал-полковник Максимиллиан фон Вейхс
Командующий 4-й танковой армией – генерал-полковник Рихард Руофф
Командующий 6-й полевой армией – генерал-полковник Фридрих Паулюс
Командующий 1-й танковой армией – генерал-полковник Эрвин Роммель
Командующий 17-й армией – генерал пехоты Карл-Хайнрих фон Штюльпнагель
Командующий 4-м воздушным флотом- генерал-полковник Александер Лер
Командующий 2-й венгерской армией – генерал-полковник Густав Яни
Командующий 8-й итальянской армией – генерал армии Итало Гарибольди
Командующий 6-го румынского армейского корпуса – генерал Корнелиу Драгалина
Генерал-фельдмаршал Федор фон Бок открыл совещание. Его худое, костистое аристократическое лицо выражало плохо сдерживаемое торжество и предвкушение триумфа. В настоящий момент под его командованием находилась огромная сила: почти миллион семьсот тысяч солдат, тысяча семьсот танков, девятьсот бронетранспортеров, тринадцать тысяч орудий, почти пять тысяч минометов и две тысячи боевых самолетов. Огромная, сокрушающая все мощь, перед которой не устоит никакой противник.
– Господа, – произнес он, – завтра, в три часа тридцать минут начнется наше историческое наступление, которое поставит окончательную точку в этой непомерно затянувшейся войне. Как и предполагалось ранее, первыми в бой пойдет группа армий «Б», под общим командованием генерал-полковника Максимилиана фон Вейхса в составе: 2-й полевой, 4-й танковой, 6-й полевой, 2-й венгерской и 8-й итальянской армий, ударные части которых уже выведены на исходные позиции. Я обращаюсь к командующим армиями группы армий «Б». Ваша задача – сходящимися ударами от Курска и Белгорода прорвать фронт, разгромить и окружить основные силы 40-й и 21-й армий большевиков, не дав им отступить вглубь русской территории. После чего вы выйдете на оперативный простор, и стремительным маршем двинетесь на восток – к Воронежу, и на юг – к Сталинграду, заходя во фланг и тыл 28-й армии русских, что должно вызвать крах всего большевистского фронта на южном направлении.
Группа армий «А» пока остается на своих позициях и начнет наступление в направлении Кавказа лишь в тот момент, когда группа армий «Б» достигнет успеха и вражеский фронт потеряет устойчивость. Как ожидается, это должно произойти на восьмой-двенадцатый день с начала первой фазы операции.
Максимиллиан фон Вейхс и Рихард Руофф переглянулись между собой.
– Группа «Вехс» готова к наступлению, господин фельдмаршал, – твердо произнес произнес командующий 2-й полевой армии, – Никаких признаков того, что большевикам стало известно о нашем плане наступления пока не обнаружено.
– 6-я армия, господин фельдмаршал, – сказал генерал-полковник Фридрих Паулюс, – к наступлению готова. Ударные части 40-го танкового корпуса сосредоточены на плацдарме на восточном берегу Северского Донца и готовы к атаке.
Следующим со своего места встал, огладив короткие усы, венгерский генерал-полковник Густав Яни, в своем гусарском мундире больше похожий на циркового униформиста, чем на боевого генерала.
– 2-я венгерская армия, – хрипло произнес он, – полностью готова выполнить свой союзнический долг перед великой Германией.
– Сеньор фельдмаршал, – напыщенно произнес вскочивший следом со своего места итальянский генерал, – храбрые солдаты 8-й итальянской армии готовы выполнить свой долг перед дуче и фюрером Великой Германии и сокрушить противостоящие нам большевистские полчища.
Фельдмаршал фон Бок одобрительно кивнул, а командующий 17-й немецкой армией только скептически хмыкнул.
– Посмотрю я на этих хвастунов, – шепнул Штюльпнагель на ухо сидящему рядом Роммелю, – когда на горизонте вместе со своими танками вдруг появится генерал Бережной, русский Вестник Смерти, доставивший нашим войска столько неприятностей за последние полгода. У меня нет никаких сомнений в том, что рано или поздно он все-таки появится, потому, что большевистский вождь вряд ли будет спокойно наблюдать за тем, как мы истребляет его полчища, и бросит в бой самую лучшую свое часть, где бы она сейчас ни находилась.
– И что же тогда будет, Карл? – так же тихо спросил Роммель.
– А вот тогда, Эрвин, – ответил Штюльпнагель, – надежда только на вас. Только вы сможете разбить этого красноглазого большевистского генерала-маньяка – других гениев танковой войны у нас уже не осталось.
Но берегитесь, и помните о печальной судьбе Манштейна, Гудериана, Клюге, Шмидта или Гота. Говорят, что этот Бережной, имеет в составе своей части отряд прекрасно вооруженных и обученных диверсантов-разведчиков, которые «коллекционируют» пленных немецких генералов.
– Я буду осторожен, Карл, – сухо кивнул Роммель, впрочем, понимая, что ни о какой особой осторожности с его стороны не может быть и речи. Всегда впереди своих войск, всегда в гуще боя, а если он поступит по иному, то он будет уже не Роммелем. Не так уж, наверное, страшен этот Бережной, как его малюют. Как никак, в составе 1-й танковой армии имеются шестьсот самых лучших, самых мощных и современных немецких танков, равных которым нет в мире. Его армию не сравнить с недостаточно укомплектованной устаревшими машинами 2-й танковой армией злосчастного генерала Шмидта, которого Бережной разгромил за несколько дней. И, кроме всего прочего, генерал Роммель верил в свою счастливую звезду и удачу, которая покровительствует отчаянным храбрецам.
– Тихо, господа, – прервал перешептывание генералов фельдмаршал фон Бок, – Право же не стоит превращать этого, несомненно смелого, опытного и удачливого русского генерала в какое-то жуткое пугало для наших друзей и союзников. Мощь, сосредоточенная сейчас в наших руках, способна сокрушить любую силу, рискнувшую выступить против непобедимых войск Рейха. Сколько может быть у него танков, к тому же в основном легких и устаревших? Ну, сто, ну, двести – все равно это ничто по сравнению с мощью танковых войск всей группы армий «Юг».
Услышав эти слова своего командующего, собравшиеся на совещание немецкие генералы, озабоченно заерзавшие было на своих местах при упоминании имени «Вестника Смерти», несколько приободрились. Русский генерал Бережной пользовался такой зловещей репутацией среди военачальников Рейха, что некоторым из них при упоминании его имени сразу начинала мерещиться фигура завернутая в саван с косой в руке. Ну как, скажите на милость, можно воевать в таких условиях?!
Дело в том, что все присутствующие, включая и фельдмаршала фон Бока, непосредственно с Бережным в бою пока еще не сталкивались, а те, которым повезло чуть меньше, уже никому и ничего не поведают. Ну, разве что в пекле самому Сатане или офицерам советской военной разведки на очередном допросе.
Увидев, что присутствующие немного успокоились, фельдмаршал фон Бок решил закончить совещание. Долгие разговоры были ни к чему – задача перед командующими армиями поставлена, срок наступления обозначен, дело они свое знают и, по мнению фельдмаршала, должны успешно с ним справиться. Не малые дети, чай, а опытные и овеянные славой множества побед генералы Тысячелетнего Рейха.
– Общая задача группы армий «Юг», – напоследок произнес фон Бок, –разгромить южный фланг русского фронта, окружить и уничтожить основные резервы большевиков, и на плечах отступающих славянских орд ворваться на Волгу и Кавказ, навеки обеспечив Рейх необходимым количеством нефти, после чего окончательно завершить войну на Востоке. Германия, напрягающая все свои силы в тяжелейшей борьбе с русским большевизмом и американской плутократией, дала вам все для этого необходимое, и даже больше того. Стоит нам приложить достаточно усилий – и русский колосс рухнет. Так и скажите своим солдатам – их ждут богатые поместья на плодородных русских землях с послушными славянскими рабами и рабынями. Только германцы могут быть хозяевами этого мира. Только победители получат земной шар в качестве приза! Хайль Гитлер!
В тот момент, когда бледная полоска зари на востоке лишь намекала на грядущий рассвет, по обе стороны затихшего на ночь фронта шла суета. На одной стороне, люди, одетые в фельдграу, позевывая спросонья и ежась от предутреннего холодка, выбирались на исходных позициях для атаки, прогревали моторы танков и бронетранспортеров, извлекали из ящиков, протирали и выкладывали на землю гаубичные снаряды для запланированной через полчаса артподготовки перед началом наступления.
Два часа назад командиры зачитали этим людям обращение Гитлера, и теперь им казалось, что стоит лишь приложить еще одно усилие, и восточный колосс, наконец, будет повержен гением великого фюрера и мужеством немецкого солдата. И тогда каждый из солдат-победителей получит давно обещанное ему поместье со славянскими рабами. Ради этой мечты солдаты Третьего Рейха были готовы убивать и быть убитыми. Впрочем, в последнее почти никто не верил, ибо, как им объяснили командиры, нет на свете такой силы, способной противостоять мощи, которую Великая Германия собрала для последнего и решающего наступления на позиции русских… Мечты, мечты, где ваша сладость!
На расположенных в оперативной глубине аэродромах 4-го воздушного флота бомбардировщики с подвешенными с вечера бомбами уже разогрели свои моторы. Самолеты выстроились на взлетных полосах в плотные формации по три машины в ряд, и тройка за тройкой шли на взлет, стремясь как можно быстрее подняться в воздух. На направлении главного удара группы армий «Юг» действовали три авиакорпуса люфтваффе: 4-й, 8-й, и недавно переброшенный из Прибалтики 1-й, а также королевский румынский авиакорпус, впрочем, не представлявший собой реальную угрозу для русских.
Это была немалая сила, не участвовавшая в злосчастной для люфтваффе Брянской операции, и насчитывающая около полутора тысяч бомбардировщиков, почти семьсот истребителей и восемьсот военно-транспортных, связных и разведывательно-корректировочных самолетов.
На другой стороне фронта приготовились к отражению вражеского удара защищающие родную землю солдаты, одетые в светло-зеленую, выгоревшую на солнце военную форму. Пехота заняла свои позиции в окопах, а приданная фронту артиллерия РГК и полки гвардейских реактивных минометов были выведены на огневые позиции, получили целеуказания, и изготовились к открытию огня. Их командиры напряженно следили за секундными стрелками, бегущими по циферблатам. Смотрел на часы и командующий артиллерией Центрального фронта генерал-лейтенант Михаил Парсегов, переведенный Жуковым на эту должность с должности командующего 40-й армией. Посредственный командарм, но хороший артиллерист, он в кратчайшие сроки сумел спланировать и подготовить план артиллерийской контрартподготовки по изготовившейся к наступлению немецкой группировке, получившей кодовое название «Встречный пал».
Авиаполки истребительного авиакорпуса ОСНАЗ и истребительные авиаполки ВВС 13-й, 40-й и 21-й армий, пополненные за последние два месяца до своей штатной численности, были перебазированы на замаскированные прифронтовые аэродромы подскока. Сеть радаров РУС-2 и приданных частям авианаводчиков постов ВНОС непрерывно сканировали небо, а в воздухе над полем будущей битвы на недосягаемой тринадцатикилометровой высоте зависла первая смена самолетов высотной разведки и управления войсками Ту-2Р, сменившая высотных разведчиков авиагруппы особого назначения с базы Кратово. Все было готово к появлению незваных гостей. И стоит только германским бомбардировщикам замаячить на пределе видимости советских радаров, как вся эти грозные машины оглушительно ревя моторами, поднимутся в небо.
Ровно в три часа пять минут на восточной стороне фронта неожиданно для германского командования раздался раскатистый грохот. Это советская дальнобойная артиллерия открыла беглый огонь по позициям немцев. Одновременно, с пронзительным режущим воем в небо косматыми клочьями огня рванулись тысячи реактивных снарядов, выпущенных «сталинскими органами». Шум стоял такой, что у сидящих в окопах советских солдат от рева летящих ракет закладывало уши, а земля под ногами тряслась мелкой дрожью.
То, что творилось в немецких окопах, иначе как адом и светопреставлением назвать было трудно. Тысячи снарядов в предрассветном сумраке обрушились на изготовившуюся к атаке германскую пехоту, на сосредоточенные на исходных позициях танковые подразделения, и на развернутые для проведения артиллерийской подготовки позиции гаубичных полков. Еле сдерживаемое нетерпение в ожидании приказа сменилось для немецких солдат и офицеров внезапным животным ужасом. Вжимаясь в ходящую ходуном, землю, белокурые «потомки нибелунгов» молили Господа и Деву Марию о том, чтобы весь этот ужас поскорее закончился.
И высшие силы часто шли им навстречу. Прямое попадания гаубичного снаряда в окоп, танк или штабель снарядных ящиков, а порой и осколок уральской стали, отправлял в Валгаллу очередного солдата или офицера вермахта. Иногда в небытие одновременно отправлялись целые подразделения, которым не повезло оказаться не в том месте и не в то время. Около трети снарядов РС-132 были снаряжены напалмом, что тоже прибавило немецким солдатам и офицерам немало незабываемых впечатлений. То тут, то там адское пламя и черный удушливый дым отмечали места, где заживо сгорали белокурые бестии Тысячелетнего Рейха.
Русские били по изготовившемуся к наступлению вермахту с такой яростью, словно сами намеревались перейти в наступление на этом участке фронта, расходуя эшелоны снарядов и килотонны взрывчатки.
Но всему приходит конец. Первыми свои позиции покинули отстрелявшиеся «до железки» полки гвардейских реактивных минометов. Потом, постепенно начали сворачивать стрельбу дивизионные гаубицы, и лишь полки особой мощности РВГК, перейдя на беспокоящий огонь, продолжали бить куда-то в глубину, подавляя уцелевшие вражеские артиллерийские батареи, и парируя маневр противника подходящими к передовой резервами.
Огненный шквал бушевал тридцать пять минут. Когда он прекратился, над истерзанными немецкими позициями повисла тягостная тишина, прерываемая лишь стонами раненых и воплями сошедших с ума в этом аду немецких солдат. Советская артиллерия сделала все что могла, и можно было констатировать, что операция «Встречный пал» прошла успешно. Теперь сталинским артиллеристам предстояло дождаться начала вражеского наступления, и сделать так, чтобы за каждый шаг по советской земле немецкие солдаты платили бы реками крови.
Но это было еще не все. К моменту, когда стихла артиллерийская канонада, на радиогоризонте советских радаров показались ползущие по небу на трехкилометровой высоте германские бомбардировочные эскадры. Прозвучали короткие кодированные команды, и на прифронтовых аэродромах подскока в рассветное небо взметнулись зеленые ракеты. Взревели моторы, и на взлет почти одновременно пошли шестьсот сорок истребителей Ла-5 и Як-3 истребительного авиакорпуса ОСНАЗ, и еще почти пятьсот МиГ-3, Як-1 и ЛаГГ-3 авиации фронта.
Разыгрывалось воздушное сражение, было похоже на то, что произошло не так давно в небе над Брянском. Только оно было в несколько раз больше по своему размаху. Зона, в которой в смертельной схватке сошлись почти три тысячи самолетов, протянулась почти на двести пятьдесят километров по фронту и двадцать километров в глубину. Внезапный удар по советским оборонительным рубежам, позициям артиллерии и тыловым железнодорожным станциям у немецких летчиков не получилось. Те из них, кому в этот день посчастливилось остаться в живых, потом рассказывали, что советские истребители летели им навстречу, будто разъяренные осы из потревоженного гнезда.
Первый удар по немецким бомбардировщикам нанесли группы специально подготовленных летчиков на истребителях ЛАГГ-3, вооруженных подвешенными под крыльями эресами с американскими радиовзрывателями. Залпы реактивных снарядов по плотной оборонительной формации с дистанции в километр сразу уничтожил множество вражеских самолетов. На всем пространстве, на котором встретились германские бомбардировщики и советские истребители – от Долгова на севере, до Волчанска на юге – в первые же минуты воздушного сражения было уничтожено больше сотни немецких бомбардировщиков, и еще около двух сотен получили повреждения. Они повернули обратно, спеша избавиться от бомб, сбрасывая их на забитую своими войсками и техникой территорию.
Строй эскадр смешался, превратившись в беспорядочное стадо, которое атаковали завязавшие ближний бой пушечные истребители авиакорпуса ОСНАЗ. Как и месяц назад в небе над Брянском, Ла-5 расстреливали немецкие бомбардировщики с дальних дистанций из своих пушек, и с неба на землю один за другим огненными клубками сыпались пылающие «Хейкели» и «Юнкерсы».
Советская авиация тоже несла большие потери, особенно с того момента, когда в схватку вмешались спешно поднятые со своих аэродромов «эксперты» на Ме-109Г. Но потери русских не шли ни в какое сравнение с потерями 4-го воздушного флота люфтваффе, который, помимо всего прочего, не смог выполнить поставленной перед ним задачи. Внезапного и массированного удара по советским позициям и железнодорожным станциям у бомбардировочных эскадр люфтваффе не получилось. Наткнувшись на упорное сопротивлении, немецкие бомбардировщики, сбрасывали бомбы куда попало, и, развернувшись, на форсаже мчались обратно к своим аэродромам. Слишком мало к тому времени осталось в строю люфтваффе асов с боевым опытом, готовых идти до конца, и слишком много среди них было зеленых новичков. Кроме того, слишком сильный удар по боевому духу немецких летчиков был нанесен во время катастрофической для них зимней кампании, и слишком показательной оказалась порка, которую советские истребители подвергли люфтваффе во время битвы за Брянск.
К четырем часам утра все было кончено. Кто был сбит, тот догорал на земле. Остальные же зализывали раны на своих аэродромах. Надежды германского командования на завоевание полного господства в воздухе рассеялись, как предутренний туман в лучах восходящего солнца. Даже самым упертым немецким генералам стало очевидно, что воевать теперь придется при численном паритете с советской авиацией, и при ее качественном превосходстве. Настоящая война на Восточном фронте еще только начиналась.
Обстановка в штабе группы армий «Юг» ранним летним утром напоминала курятник после успешного ночного визита туда лисы. Немецкая военная машина, прекрасно действующая, когда все шло, как изначально задумывалось, сейчас со скрежетом буксовала, ибо в ее отлаженные до швейцарской точности потроха всадили массивный железный лом.
Обычно спокойные и даже вальяжные офицеры оперативного отдела сейчас метались по штабу, словно ошпаренные кошки. Информация, ежеминутно поступающая из подвергшихся артиллерийскому контрудару частей была пока еще не полной. Но даже то, что уже было известно к настоящему моменту, ужасало. Войска, не сделавшие еще ни единого выстрела по врагу, понесли огромные потери в живой силе и технике, и были в значительной степени деморализованы, а, из-за гибели части командного состава даже потеряли управление.
Настроение командующего группой армий «Юг» генерал-фельдмаршала Федора фон Бока и его начальника штаба генерала пехоты Георга фон Зоденштерна тоже было до предела пессимистичным. В одночасье все их планы рухнули – ведь под угрозой срыва оказалась операция, которая по замыслам командования должна была привести к победоносному для Германии окончанию войны, и стать вершиной в их карьере. Особенно сильно этот пессимизм контрастировал с эйфорией, которую оба этих военачальника испытывали еще пару часов назад. И это неудивительно – при резком и непредвиденном изменении оперативной обстановки германское командование обычно впадало в состояние весьма близкое к панике.
Первый и самый главный вывод, который можно было сделать по самому факту артиллерийского контрудара, заключался в том, что не было, и уже быть не могло никакой стратегической внезапности, запланированной в ходе подготовки к наступлению. Советское командование, как оказалось, уже давно и во всех подробностях было информировано о том, где, когда и в каком количестве будут сосредотачиваться немецкие части, и использовало эти знания для того, чтобы сорвать первый, самый сильный, удар немецких войск. Командование же вермахта, в числе которого был фон Бок и его начальник штаба, оказались совершенно не в курсе о такой осведомленности большевиков. А это значило, что «туман войны» для немецких генералов был гораздо плотнее, чем для их русских коллег.
Второй вывод заключался в том, что немедленное начало наступления по плану «Блау» оказалось абсолютно невозможным. Войска, попавшие под сокрушительный удар русской артиллерии, и уже понесшие значительные потери, необходимо было немедленно заместить частями, которые находились в резерве и предназначались для развития успеха. А для этого требовалось еще как минимум несколько часов.
Третьим фактором были сами потери, быть может, и не такие значительные, если сравнивать с общей численностью группы армий. Но для передовых эшелонов ударных соединений они оказались весьма и весьма серьезными. Пехотные части первой волны, обработанные «сталинскими органами», причем, зачастую на открытой местности, где не было окопов и прочих укрытий, потеряли убитыми, ранеными и сошедшими с ума до половины солдат и офицеров. Ударные танковые подразделения пострадали в меньшей степени, и основная часть поврежденной техники нуждалась в мелком и среднем ремонте. Но все равно, приведение боевой техники в порядок тоже требовало времени, которого у командования группы армий «Юг» попросту не было.
Самыми тяжелыми были потери в артиллерии, которую сейчас одновременно избивали с воздуха ракетными снарядами бронированные штурмовики большевиков, и неустанно подавляла недоступная для ответного огня русская дальнобойная артиллерия. Советские пушки-гаубицы МЛ-20 и А-19 превосходили в дальности основные гаубицы вермахта leFH18 и sFH18, чем сейчас весьма умело воспользовались русские артиллеристы.
Пусть будут прокляты эти русские высотные корректировщики, повисшие над полем боя на недосягаемой для «мессершмиттов» высоте, и оттуда помогающие русским командирам управлять сражением и корректировать артиллерийский огонь. В ярком и прозрачном летнем небе с видимостью миллион на миллион от взглядов этих высотных разведчиков на местности не могло укрыться ни одно шевеление, ни один танк, ни один выстрел артиллерийского орудия.
Четвертым фактором было отсутствие у люфтваффе господства в воздухе, к которому немецкие генералы уже привыкли с самого начала войны. И над Польшей в тридцать девятом, и над Норвегией с Францией в сороковом, и год назад над СССР – всегда и везде в небе правили бал асы Геринга. Именно они обеспечивали стремительное продвижение танковых частей вермахта, и неудержимому, словно цунами, продвижению немецкой пехоты. Крылатые убийцы бомбовыми ударами разрушали города, выводили из строя дороги и железнодорожные линии, истребляя еще на марше подходящие к фронту резервы. Наземные командиры вызывали на помощь «птенцов Геринга», поскольку удары с воздуха сильно сокращали потери танков и пехоты, а также увеличивали темпы продвижения вперед.
Теперь же, когда немецкая авиация с первых минут операции понесла тяжелые потери, а у противника сил оказалось значительно больше, чем считалось ранее, о завоевания господства в воздухе и поддержке своей пехоты и танков немецким генералам следовало бы забыть. И это в самом лучшем случае. При худшем варианте развития событий, в ходе сражения господство в воздухе могло перейти к русским истребителям, бомбардировщикам и штурмовикам, и тогда уже они будут ходить буквально по головам немецких солдат и безнаказанно бомбить немецкие танки и пехоту.
Пятым фактором был тот самый пугающий «туман войны». Если большевики сумели скрытно подготовить и внезапно провести артиллерийский контрудар, то, кто знает, какие еще ими приготовлены неприятные сюрпризы для немецких войск на их трудном пути на восток.
Теперь фон Боку под каждым кустом чудился сидящий в засаде «Крымский мясник». Ведь тогда, в мае, под Брянском, до самого последнего момента ничего не предвещало появления на фронте его корпуса, и последующей затем катастрофы 2-й танковой армии генерала Шмидта.
Шестым фактором был генерал Жуков, который, как стало известно, недавно был назначен командующим Центральным фронтом, прикрывающим Воронеж, и находящимся на направлении главного удара группы «Вейхс». Сам по себе этот фактор не играл для фон Бока большого значения, и только разжигал в нем желание разделаться с этим русским наглецом, один раз уже чуть было не пустившим его карьеру под откос. Но в сочетании со всем вышеизложенным, Жуков начал пугать фон Бока и фон Зоденштерна ничуть не меньше, чем пресловутый Бережной. А если учесть ту возможность, что эти двое могут действовать синхронно, то немецким генералам может прийти полный «капут». Им останется лишь поднять руки вверх, и надеяться на то, что в плену им будет предоставлена возможность заняться мемуарами, сваливая в них всю вину за поражение на «этого идиота-ефрейтора».
Исходя из всего этого, наступление по плану «Блау» необходимо было немедленно отменять. В противном случае последствия могли быть непредсказуемыми. Но даже заикнуться об отмене наступления для фон Бока было немыслимо. В последнее время фюрер весьма нервно начал реагировать на подобные предложения, за которые любой генерал мог вылететь в отставку, попасть под суд, а оттуда прямиком в концлагерь или под расстрел. Были уже подобные прецеденты.
Верховное командование вермахта и сам фюрер требовали от командования группы армий «Юг» любой ценой провести наступление, предусмотренное планом «Блау», и добиться при этом решающего успеха. А сами фон Бок и фон Зоденштерн, если им жизнь дорога, должны сделать для этого все возможное и невозможное. Они должны собрать все резервы в одном месте, и ударить по большевикам. Этот удар должен быть мощным и неотразимым. Если будет надо, то для того, чтобы прорвать фронт в бой будет брошено все, вплоть до последнего повара или писаря. Именно в этом духе и отдавались приказы в войска. Атака была назначена за час до полудня, и это был самый короткий срок, за который вообще было реально провести требуемую перегруппировку войск и ремонт техники, получившей незначительные повреждения.
При этом и фон Бок и фон Зонденштерн в глубине души прекрасно понимали, что само это наступление может кончиться для них весьма и весьма печально. Прошлой зимой, и, совсем недавно, в мае этого года, на советско-германском фронте похожие ситуации уже были.
Мы стоим на второй полосе обороны 40-й армии Советов. Палящее солнце жаркого русского лета изливает на наши головы свой беспощадный зной, заставляя вспомнить о Техасе и Нью-Мексико. Высоко в небе, подобно кондорам выискивающим падаль, кружат высотные советские самолеты-разведчики, являющиеся глазами командующего фронтом генерала Джорджа Жукова. Все русские, с которыми я встречался, говорят, что эта битва определяющая весь исход европейской войны, может быть выиграна только этим генералом, беспощадным не только к врагу, но и к своим войскам. Когда Жуков говорит: «ни шагу назад», никто и не подумает отступать. Именно для того чтобы войска дрались насмерть, а не отступили, дядя Джо и назначил сюда этого генерала, имеющего в русских войсках репутацию неколебимой скалы, вроде генерала конфедератов Томаса Джексона по прозвищу «Каменная стена».
Я нахожусь там, где обозначилось направление главного германского удара в этой летней кампании и, возможно, это одно из самых опасных мест на советско-германском фронте. Но я сам попросил, чтобы меня отправили сюда, для того чтобы увидеть все своими глазами и рассказать об этом американским читателям. Где-то позади нас за третьим рубежом обороны часто грохочут тяжелые артиллерийские батареи, вступившие в дуэль со своими германскими оппонентами, которые после утреннего разгрома огрызаются крайне вяло и неохотно.
Я видел эту вакханалию огня, которую русские реактивные минометы, именуемые «катюшами» обрушили на немецкие окопы, позиции артиллерийских батарей, места сосредоточения техники и войск. Казалось, что само небо вспыхнуло и рухнуло на землю. От воя и скрежета закладывало уши. Не зря гунны называют эти грозные установки «сталинскими органами» и ужасно их боятся. И этот удар был нанесен по наводке русских высотных разведчиков, от взора которых не укроется ни одна пушка, ни одна машина, танк или самолет. С другой стороны, стоит в небе появиться хотя бы одному немецкому самолету, как тут же, откуда ни возьмись, появляются новейшие русские истребители с носами, выкрашенными в красный цвет, и гуннам приходится делать выбор перед бегством или боем без каких-либо шансов на победу.
Полковник Рендолл, глава нашей военной делегации, которую русские специально пригласили на фронт к началу немецкого наступления, как здесь говорят: «для обмена опытом», сказал мне, что сейчас русские показали умение вести войну по тем правилам, которых раньше придерживались сами гунны. Это, когда одна сторона настолько превосходит другую в техническом оснащении войск и организации боя, что вместо столкновения равных противников получается война белых людей с кровожадными дикарями. Полковник считает, что дядя Джо пригласил американскую военную делегацию сюда для того, чтобы показать нашему Президенту и Конгрессу, что русские надежные партнеры, крепко держащиеся на ногах, и что в них вполне можно делать солидные инвестиции. Показать товар лицом – это так по-американски, что эти парни начинают мне нравиться.
– Все именно так, как вы говорите, мистер Рендолл! – я кивнул полковнику, –Только и вы поймите, что русские способны сражаться и побеждать в куда худших условиях чем сейчас. Я видел это собственными глазами, и наша помощь не так уж для них и важна, как это может казаться.
– Возможно это так, мистер Хемингуэй, – скептически хмыкнул Рендолл, – но на их высотных самолетах-разведчиках стоят наши самые лучшие авиационные моторы фирмы Пратт энд Уитни, и наша замечательная оптика в которую с высоты тридцати тысяч футов можно разглядеть даже бегающую по земле мышь, а их новые истребители оборудованы превосходными американскими рациями. Возможно, что это не так много, но во всех русских успехах есть и наш вклад.
Примечание автора:Насчет моторов полковник Рендолл несколько ошибается. На Ту-2Р стояли высотные версии советского двигателя АШ-82Ф, а американские моторы Р-2800 DoubleWaspбыли предназначены только для дальних тяжелых бомбардировщиков Пе-8. Все остальное же – истинная правда. Оптика и радиооборудование для частей ОСНАЗа поступало по ленд-лизу из США.
В ответ на слова полковника я только молча пожал плечами. Русские платят за победу над Гитлером своей кровью, и такая позиция полковника была уж слишком меркантильной. Совсем недавно наш флот потерпел очередное поражение от японцев и, потеряв Гавайи, откатился к нашему западному побережью. А русские смогли нанести гуннам несколько серьезных поражений, разгромив и уничтожив не менее четырех их армий.
В этот момент, наверное, убедившись в том, что нормальной артподготовки им провести уже не удастся, германские генералы двинули вперед свою главную силу: танки и пехоту. В мой превосходный морской бинокль было хорошо видно, как поле перед немецкими окопами заполнилось серыми коробочками германских танков и бронетранспортеров. Их никак не меньше двух сотен. Но, если бы не утренний артиллерийский удар, их могло бы быть больше, гораздо больше.
А позади танков густой серой волной из окопов поднимается пехота гуннов. Началось! Сопровождающий нас русский офицер спокойно говорит, что тут по позициям всего одной советской стрелковой дивизии наносит удар 24-й моторизованный корпус немцев, полностью восстановленный после зимних поражений, и состоящий из двух танковых одной моторизованной и двух пехотных дивизий усиления, приданных из состава 2-й немецкой армии. Почти пятикратное численное превосходство гуннов.
Смолкшая было на мгновение, дальнобойная русская артиллерия перенесла огонь из глубины на атакующих нацистов, и почти сразу же к ней присоединяются молчавшие ранее пятидюймовые русские гаубицы и тяжелые минометы дивизионного звена, чьи позиции расположены прямо за нашими спинами на второй полосе обороны. Трехдюймовые пушки полкового звена, расположенные совсем рядом с нами в так называемых противотанковых опорных пунктах, пока молчат. Нам сказали, что их очередь наступит позже, а пока нужно отсечь немецкую пехоту от прикрывающих их танков, заставить ее залечь, и повернуть к своим окопам. Ведь без пехотинца танк слеп, глух и является легкой добычей для вражеского солдата, вооруженного обычной ручной гранатой, или бутылкой с коктейлем Молотова.
Русские пяти и шести дюймовые гаубичные снаряды густо рвутся на высоте тридцати-сорока футов над головами немецкой пехоты, пятная воздух яркими багровыми вспышками и черными шапками дыма. От такого огня невозможно укрыться просто упав на землю, потому что осколки и ударная волна обрушиваются на нацистскую пехоту сверху. На этом фоне не такие уж и частые разрывы русских тяжелых осколочных мин выглядят не так страшно. Но и они вносят в немецкие ряды ужасное опустошение.
Открытые сверху бронетранспортеры не дают надежного укрытия немецким панцергренадерам. Несколько этих легкобронированных машин уже остановились, очевидно поврежденные крупными осколками, а две или три горят чадным пламенем. Вот шальная мина попадает на моторное отделение немецкого танка. Взрыв, чадное пламя и столб густого темно-серого дыма, указывает место, где упокоились еще пятеро нацистов, возомнивших, что именно они будут править миром.
А русская противотанковая артиллерия пока молчит. Немецким танкам остается пройти семьсот метров до русских окопов… пятьсот… двести… Русские гаубицы снова перенесли огонь вглубь, чтобы не задеть своих, а противотанковая артиллерия молчит, очевидно желая подпустить врага на пистолетный выстрел, чтобы бить наверняка толстокожие машины немцев. Гунны несут огромные потери в пехоте, усеивая это поле смерти своими телами. Но, даже под ливнем русских снарядов они шаг за шагом упрямо продолжают идти вперед.
Далеко за нашими спинами, примерно километрах в полутора, почти неслышная из-за гаубичной канонады, звонко ударила корпусная четырехдюймовая противотанковая пушка. Наводчик внес поправки в прицел, прозвучал второй и третий выстрел, и вот немецкий танк, вырвавшийся вперед, вдруг словно уперся в невидимую стену, а потом выбросил в небо столб пламени. Двадцатифунтовый бронебойный снаряд летящий со скоростью полмили в секунду не оставил немецкому экипажу ни одного шанса на спасение.
Минуту спустя, когда немецкие танки с пехотой подошли уже почти вплотную к русским окопам, огонь вели уже все три батареи тяжелого противотанкового дивизиона, и чадные столбы, обозначающие горящие танки гуннов, все чаще и чаще стали подниматься в небо. Конечно, немецкие танкисты пытались маневрировать, укрываясь за горящими машинами менее удачливых своих коллег, но русские противотанкисты, расстреливали их с безопасного для себя расстояния. К тому же ожили молчавшие до того русские окопы, откуда длинными очередями ударили по пехоте немцев пулеметы, а в нацистские танки полетели огненные плевки из новых русских базук.
Только два немецких танка смогли добиться некоторого успеха, добравшись до первой линии русских окопов. Впрочем, они тут же были встали, подбитые русскими гранатометчиками, а уцелевшие начали пятиться, вслед за дрогнувшей и отступившей под русским огнем германской пехотой. Первая атака гуннов была отбита с большими для них потерями. Только на этом участке фронта они оставили на поле боя больше тридцати танков, почти все участвовавшие в атаке бронетранспортеры, и не меньше двух-трех тысяч пехоты.
Увидев все, что нам хотелось, мы по ходу сообщения направились в тыл, и сели в ожидавшую нас машину.
– Конечно, мистер Хемингуэй, – скептически сказал полковник Рендолл, – первая атака гуннов была отбита русскими просто блестяще. Но это далеко еще не конец. Нацисты уже не раз доказывали всем, что умеют неплохо воевать. Так что не будем спешить, и сделаем окончательные выводы тогда, когда все закончится. Впрочем, я уже извлек из увиденного немало полезного для наших храбрых парней, и у меня есть, что доложить президенту.
Я лишь молча кивнул в ответ, соглашаясь с осторожной оценкой полковника. Разумеется, время расставит все на свои места, но слишком много осторожничать – тоже плохо. Потому что тогда и цена у товара, именуемого «дружба с русскими», будет для нас совсем другой.
Сегодня с самого утра на аэродроме в Кратово царило необычайное оживление. Сегодня утром, с началом немецкого наступления на участке Центрального фронта, было получено разрешение Ставки на проведение воздушной операции под кодовым наименованием «Цербер». Базирующимся на Кратово советским самолетам предстояла большая работа. Погода тоже благоприятствовала работе авиации с применением корректируемого оружия. Между Эльбой и Вислой уже второй день удерживался мощный антициклон, отчего стояла безоблачная жаркая погода.
Если раньше самолеты стратегической авиации совершали на территорию Германии один-два вылета в неделю, а Особая авиагруппа ограничивалась только разведывательными полетами, то теперь Третьему Рейху предстояла куда более основательная взбучка с воздуха.
Повсюду сновали машины заправщики, развозящие по стоянкам керосин и авиационный бензин, к бомбардировщикам на специальных тележках подвозились бомбы. Особой авиагруппе – относительно небольшие пятисоткилограммовые фугаски, а к Пе-8 стратегической авиации – огромные корректируемые в две с половиной, три с половиной и, даже две бетонобойных в пять тонн весом. При этом габариты этих сверхбомб были таковы, что после их подвешивания в бомбоотсек створки бомболюка вынужденно оставались открытыми, и Пе-8, с центропланом усиленной конструкции и четырьмя американскими моторами Double Wasp R2800 по две с половиной тысячи лошадей каждый, выглядел с этой бомбой, как беременный верблюд.
У двух этих штучных корректируемых бетонобойных бомб была особая цель – расположенный в двадцати километрах от ставки Гитлера «Вольфшанце» бункер центрального командования сухопутных войск Третьего рейха «Мауервальд». Местные остряки уже намалевали на бомбах надписи белой краской: «Гальдеру и Йодлю от благодарных советских граждан», и еще одну того же смысла, но совершенно нецензурную. Командирам экипажей двух Пе-8: герою Советского Союза полковнику Анатолию Алексееву и его дублеру подполковнику Эндэлю Пуэссепу осталось только доставить эти «подарки» по адресу.
Быть может этим ударом и не удастся сразу же уничтожить этих двоих талантливых немецких генералов, а значит, и выбить вермахту «мозги». Но штабной комплекс в Цоссене на какое-то время наверняка будет выведен из строя, что особо важно в критические дни переломного сражения на Центральном фронте, где войска генерала Жукова отражали одну немецкую атаку за другой.
Конечно, такими сверхбомбами можно было бы атаковать и ставки Гитлера, местоположение которых было прекрасно известно потомкам: в Восточной Пруссии и на Украине, но убивать фюрера Сталин пока не собирался.
Он справедливо полагал, что без такой одиозной фигуры как Адольф Алоизович, американскому истеблишменту будет куда проще наладить контакты с вождями фашистской Германии, а если тому будет мешать Рузвельт, так и он может умереть ранее 1945 года. Расчистка авгиевых конюшен американской политики только началась, и пока ей не было видно ни конца ни края.
Второе соображение, которое удерживало Сталина от отдания соответствующего приказа, была очень понравившаяся ему идея о том, что после войны отловленных нацистских вождей надо не просто судить за их преступления против человечества, а посадить в клетки в московском зоопарке и показывать народу. Гитлер, Гиммлер, Геббельс, Геринг и Гейдрих весьма органично смотрелись бы среди шимпанзе, горилл и орангутангов. Воистину – человекообразные обезьяны, особенно Геринг. Жаль только, что ни в чем не повинным приматам придется обитать в такой мерзкой компании.
Ну а пока пусть Гитлер слегка понервничает, зная, что если у товарища Сталина возникнет такое желание, то от возмездия его не спасет никакое убежище. Факт наличия у Советского Союза корректируемых боеприпасов особой мощности уже давно был для немецких генералов секретом Полишинеля.
Остальным трем десяткам тяжелых бомбардировщиков Пе-8 81-й дальнебомбардировочной дивизии стратегической авиации было приказано атаковать корректируемыми бомбами мосты через Одер и Вислу, и транспортные узлы на основных железнодорожных магистралях, расположенных на территории Пруссии и Генерал-губернаторства. А Су-33 и МиГ-29 Особой авиагруппы должны были заняться той же работой на временно оккупированной советской территории.
Первым раскрутил на полную мощность свои моторы с четырехлопастными винтами и пошел на взлет по бетонной полосе бомбардировщик полковника Алексеева. Пятитонный «Большой Иван» – это вам не вдвое более легкий «Иванушка-толстячок». Машина при полных баках шла на разгон тяжело, словно разгоняющийся перед атакой носорог, и только опыт пилота позволили перегруженной машине оторваться от бетона полосы, и сантиметр за сантиметром начать набирать высоту.
Следом за Алексеевым на взлет пошел самолет его дублера подполковника Пуэссэпа, а за ним выстроились в очередь и остальные самолеты Пе-8 81-й дальнебомбардировочной дивизии. Следом за ними в воздух начали подниматься и реактивные самолеты Особой авиагруппы, тройками и парами уходящие к назначенным для них объектам. Им предстояла горячая работа, и если Пе-8 совершат один вылет за два дня, то пилотам генерал-майора Хмелева предстояло подняться в воздух, минимум, три-пять раз за сутки.
Маршрут до Восточной Пруссии и оккупированной Польши был обычным для такого рода полетов. Старый, уже не раз хоженый маршрут, даже днем позволяющий избежать большого риска. Тридцать два бомбардировщика, построившись в плотную формацию, взяли курс на северо-запад, и в сопровождении поднявшихся позже истребителей, с набором высоты полетели вдоль линии фронта в направлении Валдая. В районе Валдая на высоте около десяти тысяч метров истребители сопровождения были отпущены на свой аэродром. А бомбардировочная формация легла на курс вест, и продолжила набор высоты, пока, наконец, в районе Пскова не был достигнут потолок полета в тринадцать тысяч метров.
Моторы отчаянно месили винтами разряженный воздух, и если бы не турбокомпрессоры, то они не проработали бы здесь и нескольких секунд. Человеку на такой высоте тоже не очень уютно – разряженная атмосфера без подпитки кислородом убьет его за считанные минуты, а вечный на этой высоте пятидесятиградусный мороз превратит тело в ледяную статую.
Роспуск формации произошел примерно по достижении района острова Готланд. Большая часть бомбардировщиков, цели которых находились в окрестностях Кенигсберга, Эльбинга, Данцига, Варшавы, Лодзи, Кракова, Радома и Люблина, повернули на юг, а шесть машин взяла курс на юго-запад в направлении на Штеттин. Далее экипажи выполняли свои задания в индивидуальном порядке.
Как всегда в зону ПВО Рейха бомбардировщики вошли через три часа после взлета, никем не обнаруженные. Воздушная тревога так и не была объявлена. Погода была великолепная, видимость миллион на миллион. При подходе к городку Ангебургу Эндель Пуэссеп отстал от своего ведущего на двадцать километров, или на три минуты лета, для того, чтобы применять свои бомбы последовательно, ориентируясь на результаты предыдущего бомбометания. Несмотря на все усилия штуттгартской фирмы «Сайдшпиннер», которой было поручено ландшафтное оформление и маскировка комплекса, советской разведке довольно точно были известны расположения всех стратегически важных объектов, и ориентиры для бомбометания.
Ровно в семнадцать часов тридцать минут по московскому времени, «Большой Иван» выскользнул из-под брюха воздушного корабля полковника Алексеева, и с зажженным файером камнем полетел к земле. Освободившийся от тяжелого груза самолет резко подбросило вверх, и только резкими движениями штурвала полковник Алексеев смог удержать его на заданной высоте. А бомба-«подарок», тем временем с радостным визгом летела вниз, рассекая воздух своим заостренным носом и управляемая вспотевшим от волнения бомбардиром. Вот на высоте семи километров она пересекла звуковой барьер, о чем возвестил громкий хлопок, после чего за ней в воздухе стал разматываться белый инверсионный след.
Попадание было точным. Пробив метр противооткольной защиты, и три мера фортификационного железобетона, пятитонная бомба вскрыла верхний (служебный) этаж главного бункера ОКВ, как консервный нож вскрывает консервную банку. Три минуты спустя вторая бомба, та, что с нецензурной надписью на боку, ударив в уже готовую воронку окончательно разрушила бункер, и поставила точку в служебной карьере двух десятков генералов и почти трех сотен старших штабных офицеров Третьего рейха. Выживших в результате этого удара не было.
В течении последующих нескольких часов высокоточным ударам по плану «Цербер» подверглись все запланированные объекты транспортной инфраструктуры рейха. В результате налетов были полностью разрушены капитальные железнодорожные мосты через Одер, Вислу, Буг, Березину и Днепр. Значительные повреждения были нанесены железнодорожным узлам во Франкфурте-на-Одере, Варшаве, Радоме, Кракове, Минске, Киеве, Борисове, Могилеве, Орше, Витебске, Смоленске, Чернигове и Полтаве. В последующие дни эта работа будет продолжена до тех пор, пока не будет достигнут требуемый результат, и враг не потерпит поражение.
На почти двухсоткилометровом фронте, в пыли и гари кипевших ожесточенных боев, ушло за горизонт раскаленное как расплавленный металл багровое солнце. Немецкий удар, даже ослабленный контрартподготовкой на ключевых направлениях, имел страшную силу. Осатанев от ярости и обиды за то, что их план был раскрыт, гитлеровские генералы, как дрова в топку кочегарки, бросали свою пехоту поддержанную танками. Атака сменялась атакой.
Пьяные, с закатанными до локтей рукавами, немецкие солдаты в полный рост шли под пулеметный и артиллерийский огонь, и сотнями ложились в русскую землю. На смену им поднимались из траншей и шли прямо в ад все новые и новые цепи. Солдаты и офицеры были уверены в одном – стоит им прорвать русский фронт, который удерживают самые последние, самые преданные и фанатичные бойцы, сплошь состоящие из частей НКВД, и сразу же Советы падут, после чего Германия одержит победу в столь затянувшейся войне на востоке.
К вечеру вся земля перед русскими окопами было устлана мертвыми и ранеными солдатами и офицерами вермахта. Тут же стояли покореженные и закопченные коробки немецких танков и бронемашин. Завтра утром, когда взойдет жаркое русское солнце, все поле начнет смердить терпким и вязким трупным запахом. Потом уже, задним числом, немецкие историки и выжившие генералы-мемуаристы назовут эту битву в русских степях «пятидневным Верденом» и «Адом на земле». Как запишет в дневнике один из выживших в этой мясорубке германских офицеров: «… после этой битвы нам стало казаться, что в Германии вообще не останется молодых мужчин».
Советским солдатам, удерживающим первую линию обороны, тоже приходилось жарко. Если дивизионная артиллерия немцев, расположенная побатарейно и подивизионно, была почти полностью подавлена и приведена к молчанию. Но этого нельзя было сказать о рассредоточенных по передовым позициям немцев 8-ми сантиметровых батальонных и 5-ти сантиметровых ротных минометах, а также 7,5 сантиметровых легких и 15-ти сантиметровых тяжелых полковых орудиях предназначенных для непосредственной поддержки пехоты на поле боя, и управляемых на расстоянии прямой видимости непосредственно полковыми и батальонными командирами.
Именно они, способные стрелять, как навесным огнем из укрытий, так и прямой наводкой, были наиболее опасны для советских полевых укреплений. Они комплектовались сверхтяжелой 90 килограммовой надкалиберной миной с зарядом в 54 килограмма амматола, способной на дальности до одного километра разрушать трехметровые перекрытия советских дерево-земляных укреплений.
К исходу дня, под огнем этих тяжелых немецких полковых пушек не один советский ДЗОТ превратился в вывороченную наизнанку изуродованную воронку, и только низкая точность навесного огня (цель поражала, дай Бог, лишь одна надкалиберная мина из трех десятков) мешала немцев объявить их очередным чудо-оружием. Им бы подойти поближе, метров на триста-четыреста и ударить прямой наводкой. Но там, на отрытой как стол степи, безраздельно господствовали расположенные на третьем рубеже советской обороны 100-мм длинноствольные пушки БС-3, с трех выстрелов способные разнесли вдребезги любую цель.
Находящимся в укрытиях немецким пехотным орудиям отвечали советские 120-мм полковые и 82-мм батальонные минометы, пытающиеся нащупать позиции немецких пушек, расположенные непосредственно в первой линии вражеских траншей, и привести их к молчанию. Но получалось у них это скверно, потому что для уничтожения хорошо укрытых орудия и расчета было необходимо прямое попадание, а у минометов это было сложно, ведь они приспособлены к стрельбе по площадям.
Но свою задачу они выполняли. Не было безнаказанного расстрела советских укреплений почти в полигонных условиях, как это случалось в первые месяцы войны. Бойцы и командиры гибли и получали ранения под вражеским огнем, но и сами в ответ брали с врага плату кровью. Да, в некоторых местах немецкая пехота порой достигала первой линии траншей. Но, понеся тяжелые потери, после короткой и ожесточенной рукопашной схватки неизменно откатывалась назад. Тут стояли ветераны, выжившие не в одном сражении, и снова готовые стоять насмерть.
Как бы то ни было, только с помощью предельного напряжения сил, грамотного управления артиллерийским огнем, и мужества советских бойцов и командиров, удалось удержать линию фронта от прорывов в первый же день вражеского наступления. В кожухах «максимов» от интенсивной стрельбы закипала вода, и стволы раскалялись докрасна, вынуждая пулеметы на время умолкнуть. Стволы артиллерийских орудий и минометов раскалялись так, что на них обгорала краска. Сражение пожирало снаряды, патроны и человеческие жизни, словно кровожадный древний идол, требующий себе все новые и новые жертвы.
Генерал армии Жуков провел этот день на своем командном пункте, как и положено полководцу, руководящему сражением. Не было суеты, криков, и непроверенных панических сводок. В оперативном отделе штаба на карты регулярно наносилась текущая обстановка, а по прифронтовым дорогам к громыхающему фронту тянулись колонны грузовиков забитых ящиками с боеприпасами. Обратно они шли с кузовами заставленными носилками с ранеными, которых следовало как можно быстрее доставить в тыловые госпиталя.
Положение было тяжелым, но отнюдь не критическим, и уж, тем более, не катастрофическим. Несмотря на потери, в воздухе господствовала советская авиация, и все попытки люфтваффе переломить ход сражения в воздухе, оказались неудачными. Свой немалый вклад в ход боевых действий вносили и висящие над полем боя высотные разведчики, которых немцы уже успели окрестить «дирижерами войны». Немецкие же высотные Ю-86 становились жертвами вылетающих с аэродрома в Кратово истребителей особой авиагруппы.
Советская артиллерия превосходила вражескую качественно, а после контрартподготовки еще и количественно, фактически сводила на нет весь перевес противника в живой силе и технике. Генерал Жуков вспомнил сражение в октябре прошлого года на недостроенной и недовооруженной Можайской линии обороны, когда в результате неумелых действий маршала Тимошенко, загнавшего основные силы Западного фронта в Вяземский котел, группе армий «Центр», рвущейся к Москве, были вынуждены противостоять не более 90 тысяч советских бойцов и командиров. Тогда в ожесточенном сражении с многократно превосходящим противником, советские войска сумели продержаться целых семь дней, фактически сорвав вражеское наступление на Москву. Это было настоящее чудо, творцами которого стали московские ополченцы, курсанты военных училищ и немногочисленные уровские батальоны, насмерть стоявшие на назначенных им рубежах. И у них не было резервов, подпиравших их с тылу.
Сейчас все обстояло по-другому. Неистовой тевтонской ярости противостояла, если не равная, то сопоставимая, сила, зарывшаяся в землю и вцепившаяся в нее зубами и ногтями. Расчетные потери противника уже в первый день боев превысили все разумные пределы. При этом у Жукова нетронутыми оставались в резерве восемнадцать стрелковых дивизий полного штата в составе 3-й и 60-й резервных армий, сосредоточенные вдоль построенного прошлой осенью тылового рубежа обороны, и 5-я танковая армия генерал-майора Лизюкова. Придет время, и он выложит эти карты на стол. А пока, насколько это было возможно, необходимо держаться имеющимися в наличии силами. Держаться так долго, сколько это возможно.
От размышлений Жукова оторвало громкий сигнал вызова аппарата ВЧ. Генерал снял трубку и услышал голос Вождя:
– Здравствуйте, товарищ Жуков. Как обстановка на фронте?
– Немец прет, как бешеный, но мы держимся, товарищ Сталин, – ответил Жуков, бросив взгляд на висящую на стене карту с нанесенной на нее последней информацией, – Ни на одном участке фронта противнику не удалось вклиниться в линию нашей обороны.
– Это хорошо, что вы держитесь, товарищ Жуков, – голос Верховного был спокоен, – это просто замечательно. Есть ли у вас просьбы к Ставке? Может, вам нужны дополнительные резервы или боеприпасы. Мы поможем вам всем необходимым, но ваш фронт должен удержать свои позиции.
– Никак нет, товарищ Сталин, – отрапортовал Жуков, – Наши потери пока в пределах плановых и, несмотря, на то, что натиск противника не ослабевает, резервов у нас пока достаточно. Думаю, что мы сможем сдержать вражеское наступление собственными силами.
– Очень хорошо, товарищ Жуков, – сказал Верховный, – что вы рассчитываете справиться с врагом собственными силами. Но, все же не рискуйте понапрасну. Успехов вам, и всего доброго.
– До свиданья, товарищ Сталин, – попрощался Жуков и положил трубку. Один день в режиме отражения вражеского генерального наступления был прожит. До решающего момента оставалось еще четыре или пять таких же дней. А потом… Потом немецкие генералы поймут – насколько они ошибались, считая эту битву повторением Вердена. Верден – это только цветочки. Он, крестьянский сын, разгромит заносчивых аристократов в десятом поколении, этих фонов: фон Бока и фон Вейхса. Ибо, кто с мечом к нам придет, тот потом пусть не плачет и не размазывает сопли – потому, что их мы к себе не приглашали.
Присутствуют:
Верховный Главнокомандующий Иосиф Виссарионович Сталин.
Начальник генерального штаба генерал-лейтенант Александр Михайлович Василевский.
Василевский прибыл на доклад в кремлевский кабинет Вождя за несколько минут до полуночи. Но такие поздние для обычных людей визиты были обычными для хозяина кабинета. Верховный обычно заканчивал свой рабочий день далеко за полночь. Все руководящие работники областного и республиканского уровня, наркомы, генералы и директора крупных фабрик и заводов знали, что в любое время дня и ночи – обычно ночи – в их кабинете может зазвенеть телефон, и в трубке раздастся голос самого известного в стране человека. Он может спросить у них обо всем: о выполнении плана выпуска продукции, об удоях молока, урожаях зерновых, готовности территории к зиме, или о количестве исправной техники. И не дай Бог соврать или не владеть информацией – наказание будет строже, чем за неприятный, но правдивый ответ.
Василевского Сталин обычно такими звонками не беспокоил, ибо знал, что тот сам придет в его кабинет как только посвященные в суть происходящего особо доверенные офицеры Генштаба обобщат все поступившие за день сведения, проанализируют их, нанесут обстановку на карты и подготовят четкий и детализированный рапорт. Сегодня день был особенный, но Верховный не изменил этому правилу. Если бы на фронте случилось бы нечто экстраординарное, то ему тут же доложили бы об этом сразу из нескольких источников. В полосе немецкого наступления находилось не менее десятка человек имеющих права прямого доклада Верховному Главнокомандующему. Со всей пролетарской решительностью и беспощадностью изживались ситуации, обычные для прошлогодней осенне-летней кампании, когда комфронта или командарм не представлял себе расположения сил противника и их намерений, не знал ничего о местонахождении собственных войск, и не имел с ними связи.
Но никаких экстраординарных докладов за день не случилось. Только около десяти часов по московскому времени позвонил Жуков, и доложил, что все идет по плану. Верховный был относительно спокоен, насколько может быть спокоен лидер великой страны ведущей тяжелую изнурительную войну за выживание.
Звонок от Поскребышева из приемной, команда: «впустить немедленно, и один из самых доверенных генералов раскладывает на столе перед Вождем крупномасштабную карту Центрального фронта, на которой обобщены донесения командующего фронтом Жукова и данные авиа, агентурной и радиоразведки – непонятная для непосвященных анатомия войны, зашифрованная в цветных условных значках, обозначениях и коротких пояснительных надписях.
– Товарищ Сталин, – начал свой доклад начальник Генерального штаба, водя указкой по разложенной карте, – в течении сегодняшнего дня, несмотря на ожесточенные атаки и значительный перевес в силах, противнику так и не удалось ни на одном участке фронта вклиниться в оборонительные порядки наших стрелковых дивизий. Наша истребительная авиация в течение дня парировала все попытки вражеских бомбардировщиков нанести удары по советским войскам. При этом, потери вражеской пехоты, артиллерии и танков на направлениях главных ударов оцениваются как значительные, а на второстепенных направлениях, как серьезные. Средствами воздушной разведки обнаружена спешная переброска из глубины вражеской обороны к линии фронта не только корпусных, но и армейских резервов, а также концентрация сил, снятых со спокойных участков фронта. Убедившись в том, что прорвать с ходу нашу оборону не удастся, фон Вейхс и Паулюс формируют мощные одноэшелонные ударные построения, задействовав для этого те силы и средства, которые были предназначены для развития успеха после прорыва нашего фронта.
– Очень хорошо, товарищ Василевский, – удовлетворенно хмыкнул в усы Сталин, – Скажите, как долго товарищ Жуков таким вот образом сможет сдерживать натиск немецких войск на направлениях их главных ударов.
– По нашим расчетам, – Василевский выпрямился, положив указку на карту, – от недели до десяти дней. Каждый из трех оборонительных рубежей рассчитан на два-три дня упорной обороны. Но резервы у противника тоже не бесконечные, так что я думаю, что все закончится значительно раньше.
– Вы в этом уверены, товарищ Василевский? – Верховный посмотрел в глаза начальнику Генштаба.
– Так точно, товарищ Сталин, уверен, – твердо ответил Василевский, и добавил, – Ситуация, которая сейчас складывается на Воронежском направлении очень похожа на ту, что была в другой истории во время битвы на Курской дуге. Тогда немцам в первые же дни наступления удалось прорвать нашу оборону, и их удары пришлось парировать действиями наших танковых резервов. Но сейчас есть и фундаментальные отличия:
Во-первых, - у немцев еще нет в наличии, неуязвимых для советской ПТО «Тигров» и «Пантер», а лобовая броня их «троек» и «четверок» имеет толщину пятьдесят, а не семьдесят миллиметров как тогда. Основу нашей противотанковой обороны составляют пушки ЗИС-3, а не значительно более слабые сорокапятки, качественно усиленные, отсутствующими в том варианте истории отдельными противотанковыми истребительными дивизионами РГК с тяжелыми 85-ти и 100-миллиметровыми противотанковыми пушками, а также поступившими на вооружение пехоты реактивными гранатометами.
Во-вторых, – точность контрартподготовки из-за более качественной авиаразведки в этот раз была значительно выше, чем на Курской Дуге в том варианте истории. И хотя общее количество задействованной артиллерии сейчас несколько меньше, противник понес от ее действия более значительный ущерб.
В-третьих, наши высотные разведчики-корректировщики, легко выявляют позиции немецких батарей, дивизионов и артполков, что позволило нашим артиллеристам начисто выиграть контрбатарейную борьбу с немецкой дивизионной артиллерией, и с большей эффективностью и оперативностью управлять огнем нашей дивизионной, армейской и, приданной фронту артиллерии РГК.
В-четвертых, полевая оборона с развитыми линиями траншей, усиленная ДЗОТами и опорными пунктами, оказалась не по зубам для немецкой пехоты, чья артиллерийская поддержка была ослаблена до минимума, а танки непосредственной поддержки пехоты несли большие потери от наших бойцов, вооруженных гранатометами и противотанковой артиллерией. В конце концов, немецким солдатам необходимо было выходить из-под прикрытия сгоревшей бронетехники, и сто-сто пятьдесят метров идти под шквальным фланкирующим автоматно-пулеметным огнем нашей пехоты.
Василевский немного помолчал, глядя на карту.
– Вот потому-то, товарищ Сталин, – продолжил он, – у противника и такие большие потери в живой силе, и отсутствие даже незначительных успехов в первый день наступления. Но первый день – это еще не конец сражения. Завтра мы ожидаем еще более массированные атаки. ДЗОТы под огнем, пусть даже одних только пехотных пушек, которые у противника работают с переднего края по указаниям полковых и батальонных командиров, тоже не вечны. Первый рубеж нашей обороны, как ожидается, будет полностью разрушен на второй-третий день сражения. И тогда войска с него придется отводить на вторую, а на четвертый-пятый день, и на третью линию обороны. Отсюда и расчет минимальной устойчивости в одну неделю. Неделя наступательных боев такой интенсивности сожрет у противника войск больше, чем он имеет в наличии. Сейчас мы ожидаем, что противник будет остановлен на пятый-шестой день наступления.
– Хорошо, товарищ Василевский, – кивнул Верховный, и поинтересовался, – а что у вас с операцией «Цербер»?
– Операция «Цербер», – ответил Василевский, – прошла успешно. Примерно восемьдесят процентов корректируемых бомб особой мощности успешно поразили цели. Полностью разрушены основные железнодорожные мосты через Одер, Вислу, Буг, Березину и Днепр, тяжело повреждены железнодорожные узлы Франкфурта-на-Одере, Варшавы, Кракова, Житомира, Минска и Бобруйска. Завтра авиация продолжит свою работу по разрушению вражеских коммуникаций.
Кроме того, партизаны и разведывательно-диверсионные группы Центра Специальных Операций при Ставке приступили к операции «Дикая Охота», предусматривающей террор на вражеских коммуникациях, проходящих по территории СССР. Еще немного, и Гитлеру пешком придется гнать на фронт тот сброд, который он навербовал в помощь своей армии в Европе.
Что касается удара по ставке Командования сухопутных войск в Восточной Пруссии, то недавно радиоразведка подтвердила полное разрушение бункера, и гибели всех, кто там находился, включая Гальдера и Йодля. При этом, в цель попали обе бомбы: основная и резервная. Судя по данным радиоперехвата Гитлер сперва находился в шоке, а потом впал в истерику, пообещав строго наказать Геринга. И это при том, что он еще не знал о ночном массированном ударе нашей особой авиационной эскадры по штабу группы армий «Юг» под Полтавой. О результатах этого удара нам пока неизвестно. Но, думаю, что в ближайшее время из расшифровок вражеских переговоров станет ясно – кто из немецких генералов убит, кто ранен, и кто уцелел.
– Очень хорошо, товарищ Василевский, – Сталин одобрительно кивнул начальнику Генерального штаба, – Идите, отдохните хоть немного. В случае малейшего изменения обстановке на фронте докладывайте мне немедленно. Но, надеюсь, что неприятных для нас сюрпризов не произойдет.
Присутствуют:
Рейхсканцлер Адольф Гитлер.
Рейхсмаршал авиации Герман Геринг.
Генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель.
Гитлер вошел в комнату для совещаний, и все присутствующие, включая тихую и незаметную как мышка молоденькую стенографистку, обратили внимание на то, что у Фюрера Германской нации по-старчески дрожат руки, и дергается шея. Началось это все после того, как накануне русские бомбардировщики своими сверхтяжелыми «снайпер-бомбами» разбили бункер ОКВ «Мауервальд», расположенную совсем недалеко от «Вольфшанце». При бомбежке погибли такие талантливые генералы, как Гальдер и Йодль, а также много прочих генералов и штабных офицеров. На какое-то время вермахт оказался полностью обезглавлен, а командующие группами армий оказались предоставлены сами себе.
Узнав об этом, Гитлер сперва впал в ступор, который вскоре менился истерикой с катанием по полу и поеданием ковра. После этой истерики у него и начали проявляться признаки преждевременного старения. Причиной тому был страх. Он боялся того, что, если в Кремле решат избавиться от человека по имени Адольф Гитлер, то Сталину только надо будет лишь отдать приказ, и тогда его не спасет даже самая лучшая маскировка и трехметровые бетонные перекрытия бункера «Вольфшанце». Ведь, точно такой же бетон трехметровой толщины, и точно такая же маскировка были и на объекте «Мауервальд». Но они оказались не в силах помешать русским осуществить их намерения. Фюрер все время косился одним глазом на потолок, словно ожидая, что прямо сейчас на его убежище упадает еще одна бомба, которая разнесет его в пыль.
- Мой фюрер, - сказал ему адмирал Канарис при последней встрече, - русские знают о нас все, и с этим ничего нельзя поделать. Есть что-то, что выше нашего понимания. Мы не понимаем - что ведет их от победы к победе, в то время как наши солдаты утратили боевой дух и уверенность в себе и своих командирах. Во время русского наступления под Брянском, помимо обычных факторов количества и боевого духа войск, скорости их маневра и интеллекта командующих, присутствовало еще некий фактор, который можно было определить как чью-то злую волю в отношении германской расы, которая воодушевляла большевиков и угнетала наших солдат.
Гитлер был помешан на мистике, и эти слова Канариса запали ему в память. Он и сам в последнее время ловил себя на мысли, что теперь ему недоступно то, что с легкостью получалось ранее. Стратегическая обстановка порой казалась ему непонятной, а все его гениальные замыслы вместо блестящих побед заканчивались позорными поражениями, в то время, как его оппонент по ту сторону фронта явно не испытывает таких затруднений, планомерно перемалывая, еще недавно непобедимую немецкую армию.
Кроме всего прочего, за истекшие полгода он уже лишился многих талантливых генералов, и этот список продолжал увеличиваться. Манштейн, Гудериан, Гот, Клейст, фон Клюге, Кюхлер, Буш, Линдеманн, Шмидт… И вот теперь Гальдер и Йодль. Тот, кто полгода назад взялся помогать Сталину, видимо просто обожает истреблять генералов противника, и гибель при авианалете на Полтаву, где дислоцировался штаб группы армий «Юг», ее командующего фельдмаршала фон Бока, смерть которого была официально подтверждена несколько часов назад, стала тому лишним доказательством.
- Геринг, - свистящим шепотом произнес Гитлер, - вы самый бесполезный член моей команды. Вы, герой Великой войны, сейчас просто пустое место. Где ваши прославленные люфтваффе, где ваши героические летчики «эксперты», где, черт возьми, ваши зенитчики, ранее сумевшие отражать налеты британской авиации? Почему даже одиночные большевистские самолеты чувствуют себя в небе Германии как у себя дома, и безнаказанно уничтожают наши стратегические объекты? Где ваши скоростные высотные истребители, которые, наконец-то сумеют перехватывать русские высотные бомбардировщики? Чем вы оправдаетесь, за то, что не смогли сохранить жизнь моим героям - Гальдеру и Йодлю, павшим как рыцари на свое посту? Какие причины вы назовете в очередной раз, чтобы оправдаться за поражение, которое потерпел ваш 4-й воздушный флот в развернувшейся сейчас грандиозной битве на Востоке.
Переведя дух, Гитлер перешел на крик, неожиданно сорвавшийся в фальцет:
- Только не надо мне говорить, что это вовсе не поражение… Как еще можно назвать то, что его командующий генерал-полковник Лёр потерял за два дня боев две трети своих самолетов, и половину летчиков, не выполнив при этом ни одной стратегической задачи? Мне доложили, что наши летчики храбро сражались, как и подобает германским воинам, но противник одолел их числом, опытом, злостью и новыми самолетами, которые в последнее время массово сходят с конвейеров большевистских авиазаводов. Где ваши хваленые дальние бомбардировщики, Геринг, почему большевистская промышленность беспрепятственно наращивает обороты, давая русскому вождю все больше танков, самолетов, пушек и винтовок. Почему эти заводы еще не разбомблены в пыль, а продолжают работать? Подумайте над этими вопросами Геринг, хорошенько подумайте.
Оставив покрасневшего и обливающегося холодным потом Геринга, Гитлер развернулся в сторону помертвевшему от страха Кейтеля.
- А теперь давайте разберемся с вами, мой дорогой Вильгельм, - выкрикнул он в лицо застывшему, словно истукан генералу-фельдмаршалу, - Объясните мне - почему наши доблестные солдаты второй день пытаются проломить большевистскую оборону, неся при этом ужасающие потери? А сам фронт до сих пор так и не прорван! В сегодняшней сводке упоминаются некоторые вклинения с захватом первой линии траншей, но мы-то с вами, как солдаты минувшей Великой войны, прекрасно понимаем, что под Верденом и на Сомме тоже были отдельные вклинения, которые так и не привели в итоге ни к чему, кроме бесцельного взаимного истребления воющих сторон. Вы прекрасно понимаете, что только молниеносные прорывы танковых войск на всю глубину оперативного и стратегического построения противника могут принести нашей армии ожидаемую победу. Так почему вы, такие умные и опытные, умудрились снова вляпаться в некое подобие «Верденской мясорубки»? Почему большевики сумели у вас под носом построить мощнейшие укрепрайоны, упершись в которые наши панцерваффе бесполезно сгорают при штурме русской полевой обороны. А ведь, как мне стало известно, русские еще не задействовали свои подвижные резервы.
Большевикам стратегия размена людьми в позиционном тупике сейчас выгодна, ведь их людские ресурсы в несколько раз превышают наши, а ценность жизни каждого отдельно взятого неграмотного унтерменша не идет ни в какое сравнение с ценностью жизни молодых образованных германских юношей. Цвет нашей нации, сейчас массово гибнет в ожесточенных боях на Востоке. Немедленно бросьте в пекло все, что имеете: венгров, румын, итальянцев, хорватов, французов, датчан, бельгийцев, и прочую европейскую шушеру, которую мой дорогой Генрих сейчас вытаскивает из своих теплых постелей, одевает в мундиры и ставит в строй. Большевики решили завалить нас пушечным мясом, а мы в ответ поступим также. Мы погоним на большевистские укрепления это европейское стадо. Чем больше их погибнет в этой кровавой бойне, тем легче потом нам будет построить Новую Европу, свободную от недочеловеков, и прочих мерзавцев, безнадежно зараженных ядом либерализма и демократии.
Гитлер, во время своей речи, бегавший по кабинету из угла в угол, неожиданно остановился и погрозил Кейтелю пальцем.
- Вы меня поняли, Вильгельм, - уже спокойным голосом произнес он, - За план «Блау» теперь отвечаете исключительно вы. И я жду, что вы в самое ближайшее время принесете мне лишь радостные известия. Кстати, кого вы предлагаете назначить на место бедняги фон Бока, который героически пал в борьбе с большевиками, но так и не сдался им в плен?
- Мы предлагаем, - Кейтель преданно посмотрел на фюрера, - отозвать с Балканского фронта генерала-фельдмаршала фон Листа, и назначить его командующим группой армий «Юг».
- Отзывайте, - устало махнул рукой Гитлер, который спустив пар, постепенно впадал апатию, - но помните о своей личной ответственности. После того, как мы вернули в группу армий «Север» фон Лееба, а командующим группой армии «Центр» назначили фон Браухича, фельдмаршал фон Лист окажется вполне подходящей кандидатурой в качестве командующего группой армий «Юг»...
Сделав несколько заплетающихся шагов, Гитлер подошел к столу стенографистки, и та налила ему из сифона стакан сельтерской воды. Воду вождь германской нации пил жадно, большими глотками, словно умирающий от жажды человек.
- Все, господа, - своим обычным голосом сказал он, поставив стакан на стол, - наш разговор закончен. Мне нужно хорошенько подумать, чтобы принять единственно верное решение, которое принесет победу нашему Рейху. И как только это решение будет принято, то я доведу его до вас. А теперь можете идти - я никого не задерживаю.
«Нам, царям, надо бесплатно молоко давать!» – я вдруг вспомнил фразу героя бессмертной комедии Гайдая. А что же тогда надо давать нам, замполитам? Наверное, исключительно сливки повышенной жирности?
Трудно быть воспитателем, но воспитывать взрослых мужиков, некоторые из которых твои ровесники, было в сто раз труднее. В случае чего их сладкого не лишишь, и в угол не поставишь. Да и напугать тех, кто прошел Империалистическую и Гражданскую войну, успел повоевать в Испании и в Иностранном легионе, не так-то просто. А порой приходится пугать – ведь воинская дисциплина держится на убеждении и принуждении.
С командиром бригады генерал-лейтенантом Деникиным я поладил быстро. В общем, Антон Иванович оказался мужиком неплохим, не без тараканов в голове, конечно, но вполне контактным и умным. Мы с ним вместе составили план боевой подготовки, коим и занимались все это время. Личный состав бригады с моральной точки зрения был вполне готов к бою – испокон веков русские офицеры отличались храбростью, решительностью и сметкой. Огневая и физическая подготовка тоже оказалась достаточно высокой. Правда, несколько человек, в основном пожилые и имевшие в прошлом тяжелые ранения, сошли с дистанции, не выдержав физических нагрузок. Их пришлось частью перевести на штабные и тыловые должности, а частью комиссовать.
В точки зрения тактической подготовки было обнаружено немало пробелов. Большинство офицеров имели боевой опыт Первой мировой войны, который давно уже устарел. Учитывая, что бригада изначально формировалась как механизированная, ее личный состав надо было обучать фактически заново. Инструкторы из числа офицеров и прапорщиков прикомандированных к бригаде из запасного полка мехкорпуса ОСНАЗ генерала Бережного гоняли личный состав бригады, как сержанты новобранцев в учебке. Те ворчали, кряхтели, но учились новым приемам ведения войны. Ибо не грех им было учиться у тех, кто уже не раз и не два, лупил германца в хвост и в гриву, а то, насколько немец вояка серьезный, господа офицеры знали еще по той войне.
После занятий, сидя в курилке, они откровенно признавались друг другу, что если бы императорская армия так же воевала с германцами во время той Великой войны, то через год войны она бы точно вошла в Берлин и Вену. А полученная с заводов техника привела их в восхищение. Ничего подобного ранее они не видели. Особенно им понравились БМП-37.
– Это что ж такое делается, господин штабс-капитан? – говорил пожилой поручик своему собеседнику. – Подъезжаешь на этом броневике прямо к первой линии окопов неприятеля, спешиваешься, кидаешь гранату и сразу в штыки на супостата?!
Я помню, как под Стоходом в 1916 году под германскими пулеметами погиб цвет русской гвардии. Мы тогда шли густыми цепями, почти колоннами, в полный рост, прямо на немецкие окопы. Никогда не забуду, как наши цепи медленно двигались, а ноги вязли в болоте. Иной раз приходилось вытягивать ноги из тины с помощью рук, дабы не оставить в болоте сапоги. Не хватало санитаров для оказания помощи раненым и выноса их из боя, а здоровые расстреливались немцами, как куропатки… От полка осталось приблизительно рота. Эх, были бы у нас тогда такие вот машины!
– Да, кто бы мог подумать, что большевики научаться так воевать, – кивнул штабс-капитан, кинув окурок в бочку, наполовину засыпанную песком. Только скажу вам откровенно, Петр Евгеньевич, таких машин у нас просто не могло быть. Тогда и обычные броневики Путиловского завода были в диковинку, и стоило им сойти с дороге как они вязли по самые ступицы и, ни туда ни сюда. А сейчас у Красной армии танки, самолеты, пушки – все самое лучшее в мире. И германцев она бьет блестяще. Вы вчерашнюю сводку Совинформбюро слыхали? Русская авиация опять бомбила Берлин и говорят, что немцам снова сильно досталось.
– А на фронте-то как? – спросил поручик, вставая, и одергивая пятнистый комбинезон. – Держаться наши?
– Держатся, – ответил штабс-капитан, – Только чувствую, что жарко там сейчас под Курском и Белгородом. Передавали в сводке. Ожесточенные бои на заранее подготовленных рубежах обороны. Германец прет всей силой, но и наши тоже не уступают. Как бы не второй Верден получается. Скорее б и нас отправили на фронт. Мочи нет слушать сводки об «ожесточенных боях», и сидеть в тылу. Мы ведь совсем не для этого приехали сюда.
О подобных разговорах, и о настроениях личного состава, мне регулярно докладывали люди из ведомства Лаврентия Павловича. Понятно, что его сотрудники внимательно наблюдали за всем, что происходило в столь необычной боевой единице. Но, до сих пор ничего подозрительного им выявить не удалось. Самое громкое дело – это несостоявшаяся дуэль между двумя бывшими «дроздовцами», которые повздорили из-за лирических воспоминаний о какой-то дамы полусвета, с которой они имели честь крутить любовь еще при царе-батюшке.
Когда я доложил генералу Деникину об этом инциденте, он лишь покачал головой, и буркнул себе под нос: «Сопляки, галлиполийская дурь из них еще не вышла». А когда я поинтересовался у генерала – что означают его слова о «галлиполийской дури», Антон Иванович пояснил, что он имел в виду знаменитое «галлиполийское сидение» остатков армии барона Врангеля по Галлиполийском полуострове. Тогда генерал Кутепов, дабы поднять боевой дух своих подчиненных, дал разрешение на поединки между офицерами.
С несостоявшимися дуэлянтами мы разобрались быстро – заставили их помириться, и предупредили, что в случае повторения подобного их отправят в штрафной батальон. А я, как замполит, провел соответствующую работу, разъясняя личному составу текущую политику партии и правительства. После моих кратких лекций, следовал показ кинохроники о боевых действиях на советско-германском фронте, и о преступлениях нацистов на временно оккупированной территории.
Все межличностные дрязги сразу же закончились, зато меня и генерала Деникина офицеры завалили рапортами с просьбой направить их на передовую. Причем, каждый второй из них писал в рапорте, что готов идти в бой даже рядовым красноармейцем.
Мы с генералом Деникиным посовещались, и приняли решение. Я отправил шифрованную депешу в Генштаб, с просьбой как можно быстрее решить вопрос о боевом применении нашей бригады. Я прекрасно понимал, что командование нас не забыло, и что приказ о направлении нас на фронт будет принят тогда, когда Ставка сочтет это нужным. Но, с другой стороны, существовала опасность и того, что народ в ожидании такого приказа просто «перегорит». А это чревато разного рода происшествиями, вроде самовольного покидания пределов части и бегства на фронт. И репрессиями тут не поможешь. Ведь не назовешь это дезертирством – люди рвутся на фронт, а не наоборот.
Антон Иванович теперь практически каждый вечер обсуждал со мной создавшуюся ситуацию, и внимательно изучал на карте положение на фронтах. Как опытный генштабист и военачальник, он понял задумку нашего командования – измотать в обороне наступающего противника, после чего перейти в решительное наступление. А то того момента держать резервы в полной готовности, как говорится с таких случаях, «с ружьем у ноги».
Шел разговор и о военно-политических событиях, вроде захвата немцами Фарерских островов, и профашистского переворота в Британии.
– А знаете, Александр Васильевич, – говорил он, машинально поглаживая свою короткую седую бородку, – советская дипломатия действует так же успешно, как и Красная армия. Я сейчас лишний раз убедился в том, что нынешний руководитель России господин…, пардон, товарищ Сталин, – умнейший политик. Я преклоняюсь перед ним. Но, исходя из создавшейся военно-политической ситуации, я догадываюсь, что время нашего «евпаторийского сидения» заканчивается. Да и не «сидение» это вовсе. Вон, ваши держиморды гоняют господ офицеров так, что у них едва хватает сил проглотить ужин и добраться до койки. И я даже вижу – когда и куда отправится наша бригада. Впрочем, дабы не раздражать работников ведомства товарища Берии, я не буду говорить об этом вслух. Да-с, пока не буду, но знаю, повоевать нам придется и немало. Просто время пока еще не пришло.
Я, в отличие от генерала Деникина, знал – куда будет направлена наша бригада. И наблюдая за тем, что происходит на фронте, как и милейший и умнейший Антон Иванович, я тоже догадывался, что в скором времени наша бригада будет поднята по тревоге, погружена на десантные корабли, и отправится туда, где ей придется продемонстрировать все, чему она научилась в Крыму…
Все в Полтаве пропахло запахом отработанного тротила, гари, размолотой в пыль штукатурки и начавшимися разлагаться трупами – этим жутким «парфюмом» войны. Прошло уже более пяти суток с того момента, как в ходе массированного ночного авианалета советской авиации на центр города, в здание, ранее принадлежавшее Полтавскому обкому ВКП(б), а после захвата города ставшее штабом группы армий «Юг» угодила двухтонная фугаска. Всюду громоздились изуродованные и закопченные развалины, из-под которых саперы еще продолжали откапывать трупы немецких солдат и офицеров. Бомбовому удару, будто в насмешку над асами люфтваффе, подвергся и дислоцированный поблизости штаб 4-го воздушного флота. Правда потери у «птенцов Геринга» были куда меньше чем у армейцев. По крайней мере, командующий флотом, генерал-полковник люфтваффе Александр Лер сумел выжить и даже руководил спасательными работами.
Но все это было уже не важно. Пока срочно отозванный с Балкан Вильгельм Лист сдавал дела и через Восточную Пруссию добирался до Полтавы, командующие всеми тремя ударными группировками – три генерал-полковника: Максимиллиан фон Вейхс, Фридрих Паулюс и Эрвин Роммель оставались предоставленными сами себе. Заранее составленные в ОКВ планы, теперь годились только на то, чтобы порвать их выбросить их в ближайшую мусорную корзину.
1-я танковая армия под командованием Роммеля изнывала от безделья в тыловых районах в окрестностях Краснограда – города, расположенного между Харьковом и Днепропетровском. А тем временем группа генерала Вейхса под Курском, состоявшая из 2-й полевой и 4-й танковой армии, и 6-я полевая армия Паулюса под Белгородом, действуя под всевидящим оком советских высотных разведчиков, безуспешно пыталась проломить многослойную русскую оборону.
Несмотря на ужасающие потери, за эти дни удалось взять лишь две линии русской обороны, и сейчас кровопролитные бои шли за третий рубеж, самый мощный и самый хорошо вооруженный. В отчаянных атаках, где продвижение вперед составляло сто-двести метров бесплодных русских степей, почти полностью сгорели восстановленные после зимнего поражения танковые дивизии вермахта, еще недавно бывшие красой и гордостью панцерваффе Третьего Рейха. Теперь немецкие танки, превратившиеся в обугленные железные коробки, запутавшиеся в малозаметных заграждениях, подорвавшиеся на минах, подожженные выстрелами из противотанковых пушек и реактивных гранатометов, были разбросаны в русских степях, и этот жуткий пейзаж вызывал тоску у еще уцелевших солдат и офицеров вермахта.
В осыпавшихся траншеях и разбитых дотах дотла разрушенных двух первых рубежей русской обороны, вповалку лежали друг на друге тела солдат – защитников этих траншей одетых в гимнастерки цвета хаки, и атакующих – одетых в мундиры цвета фельдграу. Причем, последних было значительно больше. Каждый русский солдат, погибший на этих рубежах, прежде чем погибнуть, убил, как минимум, трех-четырех врагов. А некоторые опорные пункты, приспособленные к круговой обороне, даже оказавшись в тылу боевых порядков немцев, до сих пор продолжали сражаться в полном окружении.
Прилетавшие к ним по ночам У-2 легкобомбардировочных авиаполков, сбрасывали им патроны, медикаменты и продовольствие, а также густо поливали осаждающих наши опорные пункты из выливных приборов густым адским студнем, носившем непонятное название напалм. Иногда, оказавшись в безнадежной ситуации, осажденные опорные пункты вызывали огонь на себя, погибая вместе с врагами под залпами гвардейских реактивных минометов и тяжелых гаубиц.
Немцы уже не шли вперед, а ползли, истекая кровью. Шел пятый день сражения, а ударные группировки вермахта все еще топтались у третьего рубежа советской обороны, в то время как по плану «Блау» им уже полагалось прорвать фронт, загнать растрепанные и потерявшие управление части 40-й и 21-й армий в котлы, и взять Касторную и Старый Оскол. Потом, перерезав проходящую в тылах русского фронта рокадную железную дорогу, рвануть по прямой на восток в направлении Дона. Но, видимо не судьба.
Пытаясь любой ценой выполнить поставленную им задачу, немецкие генералы бросали в бой последние резервы предназначенные для развития успеха. Ведь им казалось – еще одно усилие, еще один брошенный в бой свежий пехотный батальон, танковая рота, батарея орудий, и фронт будет прорван. И тогда они отыграются за все. Но когда была прорвана первая линия большевистской обороны из трех рядов траншей, в километре позади нее оказалась вторая, еще более мощная. А когда была прорвана и она, то обнаружилось, что первые две линии – это еще цветочки, а третий оборонительный рубеж стоит двух предыдущих, вместе взятых. Это как три последовательных двери в квартиру: первая – из реек и картона, вторая – из дуба и, самая последняя, третья – сейфовая, из лучшей броневой стали.
Самое тяжелое положение сложилось в ударной группировке 6-й полевой армии, действующей с узкого плацдарма под Белгородом. Переправы через Северский Донец в первый же день боев были разрушены советской авиацией, и штурмующие советскую оборону немецкие войска оказались, по сути, на голодном пайке. Особенно досталось действовавшему в составе 6-й армии 40-му танковому корпусу, который получал не больше четверти от требуемых поставок горючего.
В немецких войсках, где в еще совсем недавно полнокровных ротах осталось пятнадцать-двадцать человек, нарастала усталость от боев и общая апатия. Обещанные фюрером поместья и славянские рабы уже не та завлекали солдат как раньше. Введенные в бой свежие венгерские части воевали достаточно стойко, но без огонька. Это была не их война, и они предпочли бы сидеть где-нибудь в тыловых гарнизонах, а не гибнуть под шквальным огнем русской артиллерии, засыпающей все вокруг тяжелыми снарядами.
Итальянцы и румыны, начавшие наступление с нескрываемым энтузиазмом, после первых кровопролитных атак на неприступную оборону русских в стиле прошлой Великой войны, совершенно упали духом. Их приходилось гнать в бой под угрозой пулеметов. Еще хуже себя вели перебрасываемые со второстепенных участков фронта пока еще малочисленные так называемые французские добровольцы, которых поставили перед выбором: или концлагерь или Восточный фронт.
Но все это уже были бессмысленные метания. Резервов для развития успеха, даже в случае прорыва третьей линии, у немцев не оставалось. И, если сказать честно – операцию надо было отменять еще пару дней назад. Но немецкие генералы продолжали бросать войска в самоубийственные атаки, бессмысленно сжигая людские и материальные ресурсы. При этом никто не мог дать гарантии, что за третьим рубежом обороны не будет обнаружена четвертая, или, что еще хуже, изготовленный к контрудару механизированный корпус генерала Бережного, известного среди своих германских коллег, как «Вестник Смерти».
Разобравшись с положением на фронте, фельдмаршал Лист и рад был бы прекратить атаки и перейти к обороне, но это было не в его власти. Фюрер и послушно поддакивающий ему Кейтель требовали наступления, наступления и только наступления. И переубедить их могла лишь грядущая катастрофа.
А то, что рано или поздно нечто подобное произойдет, фельдмаршал Лист был уверен. Если русские заранее знали о плане «Блау», и подготовили на направлениях главных ударов мощную эшелонированную оборону, то глупо было бы считать, что у них в кармане нет еще каких-нибудь сюрпризов, способных поставить понесшие тяжелые потери немецкие войска на грань поражения. После того, что они совсем недавно совершили во время Брянско-Орловской наступательной операции, думать иначе было бы абсолютным безумием. Вильгельм Лист безумцем не был, а был старым штабным работником, и такие моменты видел сразу и однозначно. «Верден» в определенный момент для германской армии должен был смениться «Седаном», и чтобы предотвратить подобное развитие событий времени почти не оставалось.
Возможно, что докладная записка Кейтелю, написанная Листом в этот критический для обстановки на фронте день, и спасла впоследствии его жизнь и даже в какой-то мере карьеру. Но безусловно, что именно этот документ, наряду с некоторыми другими, лег в основу легенды о «тупом австрийском ефрейторе», который помешал выиграть войну гениальным германским генералам».
Все эти события под Курском и Белгородом происходили на фоне разразившегося в тылах группы армий «Юг» транспортного коллапса, вызванного ударами русской авиации по мостам и железнодорожным узлам, и действию десятков и сотен больших и малых партизанских отрядов и отдельных диверсионных групп. То, что происходило на железнодорожных магистралях по обе стороны от Днепра, историки потом назовут «Паровозной резней».
Присутствуют:
Верховный Главнокомандующий Иосиф Виссарионович Сталин.
Начальник генерального штаба генерал-лейтенант Александр Михайлович Василевский.
Войдя в кабинет Верховного Василевский молча расстелил перед заинтригованным вождем карту Центрального фронта и постучал пальцем по тому месту, где были изображены советские оборонительные позиции на Воронежском направлении.
– Немцы выдыхаются, товарищ Сталин, – сказал он Вождю, – В полосе 40-й армии за последние сутки противнику не удалось продвинуться ни на шаг. Немецкие атаки проводятся спорадически и небольшими силами. Судя по данным авиаразведки каких-либо значительных резервов во втором эшелоне противника больше нет. Все наличные силы фон Вейхса втянуты в тяжелые бои.
Такая же обстановка сложилась в полосе 21-й армии, на Белгородском плацдарме, где наши войска контратаками штурмовых батальонов даже сумели потеснить немцев с уже занятых ими позиций, и на отдельных участках фронта восстановили положение на 28 июня. Второй день там идут ожесточенные встречные бои, притягивающие к себе последние остатки резервов, группы армий «Б». Сегодня утром немцы попытались там ввести в бой отдельные румынские подразделения из 6-го армейского корпуса, а это значит, что игра с их стороны пошла ва-банк.
Более того. Нашей радиоразведке удалось перехватить и расшифровать донесение нового командующего группой армий «Юг» фельдмаршала Листа Гитлеру, который после смерти Гальдера и Йодля принял на себя обязанности главнокомандующего ОКВ. В донесении Лист сообщает о том, что дальнейшее продвижение к Воронежу на направлениях главных ударов далее невозможно, и что резервы Вейхса и Паулюса полностью втянуты в тяжелые наступательные бои. Сопротивление наших войск с каждым часом нарастает, и потери ударных группировок на данный момент составили до семидесяти процентов боевой техники и около половины личного состава. Наступательный порыв передовых частей иссяк, а коммуникации в тылу группы армий «Юг» нарушены действиями нашей авиации и партизан, из-за чего войска не получают подкреплений и положенного им снабжения. Фельдмаршал Лист просит Гитлера разрешения отдать подчиненным ему войскам приказ перейти к жесткой обороне…
– Очень хорошо, товарищ Василевский, – кивнул Сталин, – Если немцы выдохлись, то скажите, какое положение на Воронежском направлении у наших войск, и есть ли еще у товарища Жукова неистраченные резервы.
– Положение наших войск вполне устойчивое, товарищ Сталин, – ответил Василевский, – третий рубеж обороны будет удержан, резервы для восполнения потерь в сражающихся фронтовых частях растрачены меньше чем наполовину. Еще не введена в бой сконцентрированная в районе Касторной на случай возможного встречного контрудара 5-я танковая армия генерала Лизюкова.
– А что по этому поводу говорит товарищ Жуков? – поинтересовался Верховный, – Каково его мнение насчет перспектив немецкого наступления?
– Товарищ Жуков, – ответил Василевский, – считает, что немецкое наступление уже выдохлось, и никаких перспектив не имеет. Все свободные от участия в боевых действиях танковые, моторизованные и даже пехотные дивизии расположены на южном фасе группы армий «Юг», между Харьковом и Днепропетровском, и их переброска в северном направлении, к Курску или Белгороду пока не обнаружена. Вместо этого противник снимает с так называемых «спокойных» участков фронта и из тыловых гарнизонов мелкие группы солдат, и формирует из них маршевые пополнения. В частности, без резервов остался 55-й армейский корпус, занимающий оборону по южному фасу нашего Брянско-Орловского выступа, в результате чего, в его составе остались лишь наспех сформированные и плохо вооруженные и мотивированные французские, голландские, бельгийские и датские так называемые «добровольческие» части. Это еще раз доказывает, что сосредоточение нами ударной группировки из мехкорпусов ОСНАЗ Бережного и Катукова и 2-й ударной армии в Брянско-Орловском выступе противником не вскрыто, ибо в противном случае он не рискнул бы оголять это направление, а скорее усилил бы его свежими бронетанковыми частями...
– Это хорошо, что немцы проявляют такую неосторожность, я бы сказал, даже беспечность, – прервал Верховный Василевского, – но достаточное ли это всего этого для того, чтобы ввести в бой нашу главную ударную группировку и дать команду приступить к реализации плана «Большой Орион»? Возможно, что немцы только этого и ждут, чтобы устроить нам очередную ловушку? Не нравится мне то, что немцы даже при провале общего плана, не желают трогать 1-ю танковую армию Роммеля.
– Возможно и такое, товарищ Сталин, – ответил Василевский, – но все же маловероятно. Скорее всего, противник решил использовать 1-ю танковую армию как мощный мобильный резерв на случай отражения нашего наступления. Поэтому пока не отмечена переброска частей 1-й танковой армии Роммеля в исходные районы для наступления в направлении Лозовая-Сталино, для чего, по данным нашей разведки, эти дивизии предназначались изначально. Это значит, что не прекращая безуспешных атак на Воронежском направлении, на других участках фронта германское командование пока решило сделать паузу, и посмотреть – какая там в дальше сложится обстановка. Есть сведения, что сработала наша дезинформация о выводе мехкорпуса Бережного из Брянско-Орловского выступа, и теперь немецкое командование ожидает его появления в районе Харьков – Днепропетровск со стороны станции Лозовая. Потому-то оно и держит в том районе танковую армию Роммеля…
– Так это же просто замечательно, товарищ Василевский! – вождь улыбнулся, и пригладил рукой усы, – немцы ждут Бережного с юга, а он неожиданно для них появится с севера. Самое главное – точно рассчитать время его появления, чтобы «Большой Орион» был проведен с максимальным успехом и минимальными потерями. Как говорил товарищ Ленин, надо четко уловить тот момент, когда «вчера было еще рано, а завтра будет уже поздно».
Василевский посмотрел Вождю прямо в глаза.
– Я полагаю, товарищ Сталин, что такой момент наступит уже завтра, – твердо сказал он.
– Вы точно уверены, что он наступит именно завтра, товарищ Василевский? – Верховный внимательно посмотрел на начальника Генштаба, – Может быть нам лучше подождать еще несколько дней, чтобы вражеские атаки окончательно выдохлись, и только потом отдать приказ на «Большой Орион».
– Никак нет, товарищ Сталин, – твердо ответил Василевский, – Немцы уже поняли, что их план «Блау» провалился, и в самое ближайшее время, возможно, что даже через несколько часов, фельдмаршал Лист отдаст приказ о переходе своих войск к обороне. При этом он, несомненно, обратит внимание на ослабленный участок своего фронта напротив Орла, и начнет его спешно укреплять всем, что у него окажется под рукой. Немецкую оборону в районе Орла наши войска прорвут в любом случае, но эта пауза будет стоить нам потерянного времени и лишних жертв, которых нам хотелось бы избежать.
Сталин взял со стола трубку и начал задумчиво вертеть ее в руках, растягивая повисшую в воздухе тишину. Затянувшаяся пауза длилась несколько минут. Наконец Сталин произнес:
– А что по этому поводу думает сам Бережной? Насколько я помню, его прогнозы и анализ ситуации обычно оказывались верными. Кроме того, это ему и его корпусу предстоит выполнить главную задачу «Большого Ориона» – отрезать от основных сил германской армии почти миллионную группировку. Нам нужен коренной перелом в войне, а не просто очередная победа.
– Вы правы, товарищ Сталин, – согласился Василевский, – мехкорпус Бережного будет на острие главного удара, расчищая путь группировкам второго эшелона, и от его успеха в значительной степени зависит и успех всей операции.
Сталин хмыкнул, снял трубку телефона ВЧ и сказал:
– Товарищ Иванов у аппарата. Дайте полевой КП 1-го мехкорпуса ОСНАЗа, и пригласите генерала Бережного…
– Слушаюсь, товарищ Иванов, – прозвучало в трубке.
Качество и громкость звука в американских телефонах ВЧ были такими, что Сталин разговаривал, держа телефонную трубку на некотором расстоянии от уха, и слова его собеседника были слышны, словно проводилось селекторное совещание. На некоторое время в кабинете наступила тишина, прерванная вскоре чуть хрипловатым голосом генерала Бережного:
– Добрый день, товарищ Иванов, генерал-лейтенант Бережной слушает вас.
– Добрый день, товарищ Бережной, – ответил Верховный, – скажите, как вы оцениваете сложившуюся ситуацию, и готов ли ваш корпус к наступлению?
– Корпус и приданные ему части усиления к наступательным действиям готовы, товарищ Иванов, – доложил Бережной. – С момента начала немецкого наступления корпус моим приказом был переведен на шестичасовую готовность к маршу. Что же касается сложившейся ситуации, как на фронте передо мной, так и вообще, то я оцениваю ее как крайне благоприятную. Именно такого положения на фронте мы и должны были добиться, чтобы наш план сработал с максимальной эффективностью. А французы без поддержки немецких частей в первой линии вряд ли смогут оказать нам серьезное сопротивление и будут полностью уничтожены.
– Вы, товарищ Бережной, – строго сказал Сталин, – французов пока поберегите. Возможно, что они нам еще понадобятся живыми и относительно здоровыми. В самое ближайшее время вы получите от товарища Василевского соответствующий сигнал, так что готовьтесь. Желаю вам успехов, и до свидания.
– До свидания, товарищ Иванов, – ответил Бережной, и Вождь положил трубку.
– Товарищ Василевский, – сказал он начальнику Генштаба, – отправляйтесь к себе, и отдайте приказ всем соединениям, задействованным в операции «Большой Орион», начать наступление завтра в три часа утра. Да, и еще – дайте команду товарищу Жукову немедленно, при поддержке артиллерии фронта, начать отвлекающие атаки штурмовыми батальонами на Воронежском направлении. Видимо, действительно пора начинать! Надеюсь, что не только Бережной в резерве держит свои войска в состоянии полной боевой готовности.
Часть 19-я «День гнева»
Едва только на востоке забрезжила первая полоска рассвета, а ранний утренний птах пропел в вышине свою песню, как предутреннюю тишину разорвал рев тысяч артиллерийских орудий. Брянский фронт, своим южным фасом, начал осуществление операции «День гнева» – составную часть плана «Большой Орион». У нас тоже все было готово. Как только пехота ворвется в третью траншею противника, корпус, выдвинутый к самому переднему краю, войдет в прорыв, чтобы начать свой марш на юг. Возможно, это будет главная операция этой войны, потому что ее задача не просто одержать очередную победу над немцами и их европейскими сателлитами, а сломать им хребет и нанести такие потери, от которых не могла бы оправиться военная машина объединенной Европы.
А сейчас, пока корпусные гаубицы и тяжелые железнодорожные артиллерийские транспортеры посылают в цель снаряд за снарядом, есть время немного подумать и подвести итоги. Корпус уже выведен на исходные позиции и изготовлен к броску в прорыв, а сейчас под яростный грохот нашей артиллерии комиссары, то есть, замполиты, проводят последнюю накачку личного состава на грядущие свершения. И как только в небо над третьей траншеей врага взлетят ракеты, показывающие, что рубеж взят, по радио будет отдан кодированный приказ и вся это бронированная мощь, «гремя огнем, сверкая блеском стали», рванет вперед, к своей бессмертной славе, ибо если мы выполним все задуманное, то все наши предыдущие подвиги покажутся пустяками.
Именно о нормативах на срок ввода в прорыв подвижных соединений десять дней назад я долго разговаривал с генералом армии Жуковым, объясняя Георгию Константиновичу, что подвижные группировки к началу наступления должны быть полностью готовы для того, чтобы их можно было ввести в прорыв для развития успеха. Вы скажете, что я объяснял прописные истины нашему лучшему военачальнику со времен Суворова или Кутузова, но это не совсем так. Это в сорок четвертом – сорок пятом Жуков был непревзойденным стратегом и тактиком. А тут, в сорок втором, он все еще учился, частью у немцев, частью у меня. В меня еще в училище, не говоря уже об Академии, были намертво вколочены все нормативы Советской армии, основанные как раз на опыте побед завершающих лет этой войны. Опыте Жукова, Василевского, Рокоссовского, Конева, Толбухина, Ватутина, Малиновского и других генералов, вдребезги расколошмативших когда-то сильнейшую армию мира.
Например, во время состоявшейся в нашей истории первой Ржевско-Сычевской операции, где Западным фронтом командовал Жуков, между прорывом фронта в вводом в этот прорыв подвижных соединений, прошло почти трое суток, которые противник сумел использовать для подтягивания к месту прорыва своих подвижных резервов. В результате, вместо развития успеха, на берегах реки Вазузы разгорелись ожесточенные и кровопролитные встречные сражения, длившиеся почти месяц.
Проведенная моим корпусом почти два месяца назад Брянско-Орловская операция являлась как бы прямой противоположностью тому, что в это время происходила в нашей реальности. И Георгий Константинович очень живо интересовался подробностями сего дела. Быстрота и натиск, точный расчет времени и сил, взаимодействие с авиацией и заброшенными во вражеский тыл десантниками, разведчиками и партизанами.
Короче, поговорили мы с будущим Маршалом Победы №1 весьма плотно. Нормальный мужик, правда, жесткий, властный, подавляющий подчиненных силой своего авторитета, и направо налево отдающий их под трибунал, приговоры, которого в девяти случаях из десяти были обвинительными. Да, при проведении своих операций он обычно не считается с потерями. Но на войне, вот ведь какая штука, тот командир, который якобы бережет солдат, на круг имеет потери гораздо большие, чем у «кровавого мясника» Жукова. Меня, кстати это прозвище совершенно не раздражает – сам такой. Просто, в отличие от того же Жукова, у меня, вместо множества среднестатистических дивизий РККА, под рукой штучный и очень дорогой инструмент, пригодный для достижения решающего успеха.
Поднявшись на замаскированный на вершине небольшого пригорка КНП, я прильнул к стереотрубе. Отбитая еще во время Брянско-Орловской операции станция Навля была занята нашими войсками. Потом километр или, примерно, около того, ничейного поля, а дальше, на другом берегу речушки с тем же названием что и у станции, находились позиции немецких, а точнее, французских, пехотинцев. С самого начала, поверив в нашу дезинформацию о выводе из Брянско-Орловского выступа ударных соединений, немецкое командование, увлеченно готовившееся к прорыву к Волге и Кавказу, считало этот участок фронта третьестепенным, куда можно было посылать эрзац-части. И мы тоже не смущали немецких генералов ненужной активностью, в результате чего, большую часть времени тут стояла тишина, как на курорте.
Оборона у противника тут была построена по принципу опорных пунктов, перекрывающих основные железные и шоссейные дороги. А отойди на километр-другой в сторону, и попадешь в непролазный болотистый лес, сохранившийся еще со времен нашествия Батыя или польской интервенции в Смутное время. Именно по таким лесам водил незваных гостей Иван Сусанин, именно по ним, в обход так называемой немецкой обороны, недавно из вражеского тыла вышло партизанское соединение Сабурова, сильно потрепанное немецкими и венгерскими оккупационными частями, а также базирующимися в Локте коллаборационистами Каминского. Сабуров так напугал генерала фон Вейхса, что в преддверии начала своего наступления, он бросил против партизан танки и авиацию.
Теперь сабуровцы, отдохнувшие, пополненные и перевооруженные, пойдут в рейд вместе с нами, в основном в качестве проводников и флангового охранения. Ведь территория, по которой нам предстоит наступать, больше полугода была районом, в котором действовало соединения Сабурова. А многие бойцы, так и вообще местные уроженцы, и знают там каждую дорогу, каждую тропу, речку, ручей или мост.
Что касается обстановки во вражеских тылах, то мы уже знали, что немцев и венгров, так сильно досадивших Сабурову недавно отправили на фронт, где они, бедолаги, почти поголовно полегли штурмуя нашу оборону. У Жукова не забалуешь! А вот отморозки Каминского, численностью пять-семь тысяч голов, остались на месте, поскольку немецкое командование очень низко оценивало их боеспособность и поручало им самые грязные дела. Но сегодня не их день, поскольку и их база – райцентр Локоть, и вся так называемая Локотская республика, лежат на пути танков нашего корпуса. Давно мечтал поквитаться с этой мерзостью, которая действуя на благо злейших врагов русского народа, развязала на отдельно взятом куске советской территории второе издание Гражданской войны. Но, ничего, осталось совсем немного, и мы размажем этот бандитский анклав.
Грохот орудий стих, и под крики «ура» в атаку пошла наша пехота. Типа пошла, потому что это была еще одна фишка из будущих времен с чучелами, выставляемыми над окопами. Немецкие позиции по ту сторону речки озарились пламенем выстрелов. Пропагандисты Геббельса настойчиво внушали французам, что русские большевики – это такие звери, что пленных вообще не берут, а с французами делают такое, что африканским людоедам и не снилось. Поэтому храбрые галльские петушки решили драться до последнего патрона.
Но тут ложная атака закончилась, и, не принимавшие пока участия в артподготовке «катюши» и «андрюши» взвыли истошным режущим воем, за несколько секунд обрушив на вражескую оборону тонны огня и металла. Даже куда более стойкие немцы в такой ситуации, случалось, сходили с ума. А что тут говорить о каких-то уже битых когда-то французах. Вот в воздух взметнулись эрэсы из индивидуальных пусковых установок, волокущие за собой шнуры с подрывными зарядами – аналог нашей «тропы», и поле покрылось сотнями маленьких фигурок в гимнастерках цвета хаки, устремившихся вперед к вражеским окопам.
Все происходило строго по новому БУПу 1942 года. Расчеты полковых пушек ЗиС-3 и батальонные восьмидесятимиллиметровые минометы поддерживали свою наступающую пехоту огнем и колесами, прямой наводкой и навесным огнем подавляя уцелевшие огневые точки. Откуда-то с северной окраины пристанционного поселка бухали сто двадцатимиллиметровые «самовары», а дивизионная и корпусная артиллерия перенесла свой огонь вглубь вражеских позиций. Все что противник мог противопоставить атакующей советской пехоте, было не более чем бессмысленным сопротивлением. Четыре легких французских танка Renault R35 появившихся на опушке леса сразу за окопами, были почти сразу подбиты расчетами выведенных на прямую наводку полковых пушек. На дистанции меньше полутора километров ЗиС-3 свободно бьет эти изделия галльского танкостроения с его литыми гомогенными бронеплитами при любом угле попадания снаряда. Так что этот демарш со стороны французских танкистов был чистейшим самоубийством.
Наша пехота тем временем добежала до речки, ширина которой тут не превышала десяти-пятнадцати метров, и, где по грудь, а где и по пояс в воде, перемахнули на тот берег, нырнув в полуразрушенные и спорадически постреливающие французские окопы.
– Пошла потеха, сейчас наши наподдадут лягушатникам, – бросил мне оторвавшийся от бинокля Леонид Ильич. Но последующие события его сильно разочаровали.
Не дожидаясь визита очень злых советских пехотинцев, из этих окопов, как тараканы из-под тапка, стали выскакивать солдаты в форме французской армии сорокового года, и частью помчались в тыл, а частью застыли неподвижно, бросив оружие и задрав руки вверх.
И вот он сладостный момент – взметнувшаяся от опушки леса зеленая ракета, означала, что третья траншея взята, и боеспособного противника впереди не обнаружено.
Пора было отдать команду корпусу на выдвижение. На часах было четыре часа двадцать две минуты, и я знал, что в это же самое время, под Кромами точно так же входит в прорыв 2-й механизированный корпус ОСНАЗ Михаила Ефимовича Катукова. Ну что ж – в добрый час!
Передовые части механизированного корпуса вошли в прорванную оборону французского легиона словно нож в масло:, наступавшая непосредственно от станции Навля вдоль железной дороги наступала 2-я мехбригада Василия Франка, а вдоль шоссе Брянск-Севск, в наше время именуемого «трасса М-3», продвигалась 1-я мехбригада Сергея Рагуленко. Фланги вошедшего в немецкие тылы мехкорпуса Бережного как и в Брянско-Орловской операции, охранял развернувшийся веером с обеих его сторон гвардейский кавкорпус генерала Жадова.
Основным противником и главной целью наступающих советских войск, была коллаборационистская, так называемая, Русская Освободительная Народная армия под командованием некоего Бронислава Каминского уже успевшего побывать: добровольцем РККА, членом ВКП(б), исключенным из партии диссидентом, политзаключенным, секретным сотрудником НКВД и, наконец, пособником немецких оккупантов, а потом изменником Родины и военным преступником. Очень богатая у человека была биография.
На момент начала «Большого Ориона» части РОНА насчитывали около восьми или десяти тысяч человек, разбитых на стрелковые батальоны и роты. В районных центрах: Брасово, Локте, Суземке, Севске, Комаричах и Дмитровске стояли так называемые стрелковые батальоны, а в населенных пунктах поменьше – роты и взводы. Еще один батальон, полтора месяца назад выбитый из Навли, стоял в деревне Дубровка, находящейся прямо на шоссе. При каждом таком батальоне имелся немецкий офицер связи. Вооружены изменники были советским оружием, взятым вермахтом в качестве трофеев в 1941 году, а содержались за счет налогов, собираемых с местного населения. Личный состав РОНА делился на несколько неравных частей.
Первая часть – идейные противники советской власти, разного рода изменники, дезертиры, бывшие, обиженные и оскорбленные. Вторая – уголовный элемент, пошедший в РОНА за возможность пограбить всласть. Третьи – мобилизованные местные жители, в основном 17-18 лет от роду, не попавшие под призыв в Красную армию 1941 года. Мобилизация часто проводилась насильно путем угроз и шантажа, и поэтому надежность таких частей была чрезвычайно низкая. Дезертировали каминцы, переходя к партизанам, массово и со вкусом, хотя, впрочем, имел место и обратный процесс, совсем нехарактерный для других мест, где партизанское движение было развито не меньше, чем в окрестностях Локтя, а немецких экспериментов с коллаборационистским самоуправлением не проводилось.
Первым под удар 1-й мехбригады Рагуленко-«Слона» чьим девизом служила фраза: «Налечу-растопчу», попал батальон изменников в деревне Дубровка. Что такое тринадцать километров для вырвавшейся на шоссе механизированной бригады? – Чуть больше получаса марша.
И вот ведь люди – тот же механизированный ОСНАЗ, правда из другой бригады, уже погромил их полтора месяца назад в Навле, и очень немногие «каминцы» тогда смогли унести ноги. И вот снова в пять часов утра – рев десятков дизельных двигателей, грохот очередей тридцати семи - и двадцати трех миллиметровых автоматических пушек, и тяжелое бухание танковых орудий.
Оборона «каминцев» была рассчитана на налеты партизан, вооруженных в основном легким стрелковым оружием и пулеметами. 45-миллиметровая пушка у них – это вообще вундервафля, а о трехдюймовке и речи не идет – трудно таскать ее по брянским чащобам. Об артиллерии могут мечтать только такие мэтры партизанского дела, как Ковпак, Федоров, Сабуров, а не местные отряды и отрядики, где бойцы через одного вооружены старыми трехлинейками, а порой и охотничьими ружьями.
А тут вдруг танки, БМП, счетверенные зенитки, и даже гаубицы! И все это бронировано, и на имеющееся у «каминцев» стрелковое оружие они плевать хотели.
Единственная сорокапятка, успела сделать два выстрела и сбить гусеницу у одной БМП. Потом она словила осколочный снаряд, выпущенный из танковой пушки, и в огне взрыва задрала в воздух станины. Вслед за пушкой один за другим замолчали пулеметы. А как тут не замолкнуть, если по амбразуре или окну один за другим перекрестным огнем бьют несколько БМП, а счетверенная зенитка в полминуты запросто распиливает бревенчатый дом пополам от крыши до нижних венцов, или очередью на полсекунды начисто выносит амбразуру дзота вместе с пулеметом и пулеметчиками. И это все при том, что больше половины коллаборационистов прилагали все усилия, стараясь задрать повыше руки вверх, а оставшиеся старались улучить момент, взять ноги в руки, и поскорее дать деру из этого нехорошего места.
Но нет здесь пощады людям, надевшим немецкую форму с русским оружием в руках. Головорезы Рагуленко предателей в плен не брали, и это правило они старались не нарушать.
Задержать боевой порыв Слона «каминцам» в Дмитровке удалось лишь в течении четверти часа. Этого было достаточно, чтобы в райцентрах началась паника, но было недостаточно, чтобы предпринять какие-либо реальные меры по организации обороны. Уже без десяти шесть первые советские танки и БМП появились на северной окраине Локтя.
Нельзя сказать, что это появление было совершенно неожиданным – артиллерийскую канонаду на фронте за два с половиной часа до того слышали все, и иллюзий насчет стойкости французских легионеров, дезертировавшие из РККА командиры РОНА не испытывали. Зато они испытывали другую, не менее опасную для себя иллюзию, считая, что на преодоление тридцати километров, отделяющих Локоть от линии фронта, у Красной Армии уйдет не менее суток.
Так бы оно и было, если бы наступала обычная стрелковая дивизия РККА, но Бережной – это совсем другая песня, и пушистый полярный зверек в облике подполковника Слона подкрался к предателям Родины гораздо быстрее.
Каминскому и его подельникам следовало немедленно уходить, бросить все, что было нажито (награблено) непосильным трудом. Суета в стремлении спасти хоть что-то окончательно смазали последние попытки организовать оборону, и задержать наступающих хотя бы на несколько минут.
Под ногами с истерическим квохтаньем метались теряющие перья куры. Гусеницы танков давили подводы, в которые хозяева минуту назад торопливо кидали самое награбленное барахло. Пулеметы мели свинцовыми метлами по земле, по сараям и чердакам, по кронам деревьев, сбрасывая на землю русских людей в чужой военной форме, продавших свою родину за миску немецкой похлебки и кружку пива. Пока советские танкисты и мотострелки продвигались от северной окраины к центру поселка, южный выезд из Локтя оставался еще свободным, и именно туда ломанулась верхушка коллаборационистов во главе с Брониславом Каминским, не забыв приказать расстрелять заключенных в окружной тюрьме. Но у них вышел полный облом.
После выезда из Локтя по южной дороге, до трассы М-3 надо проехать еще примерно два с половиной километра по открытой, как на ладони местности, наперегонки с мчащимися по трассе советскими танками 3-й мехбригады подполковника Борисова. Как и в Брянской операции, генерал Бережной применил принцип «чехарды». Когда 1-я мехбригада Рагуленко свернула с магистрали к Локтю, ее место в строю заняли следующие за ней 3-я и 4-я бригады подполковников Борисова и Хона. Таким образом, марш корпуса на юг продолжался не прекращаясь ни на минуту. Вот эти самоходные зенитки и БМП, не сбавляя ход, буквально изрешетили следовавших в составе небольшой автоколонны три «эмки» и две полуторки, и продолжили движение дальше.
Потом в искореженных обгоревших обломках найдут тела Бронислава Каминского и нескольких его подручных, а Антонину Макарову, по прозвищу Тонька-пулеметчица, советские мотострелки уничтожат в ходе боя прямо в здании окружной тюрьмы. Полтора часа спустя, та же судьба постигла еще один батальон РОНА в Севске, после чего можно было смело сказать, что мехкорпус Бережного вырвался на оперативный простор, и перед ним больше нет вражеских гарнизонов крупнее роты. Ко всем же остальным батальонам и ротам РОНА, которые избежали уничтожения в первые часы советского прорыва, заглянут сначала кавалеристы Жадова, а потом и бойцы мобильных стрелковых дивизий 2-й ударной армии генерала Черняховского, превративших узкие проколы на фронте в кровавые рваные раны на теле вермахта…
Трубным гласом, возвестившим наступление Страшного Суда, прозвучало для фельдмаршала Листа известие о том, что состоящий из сборной франко-датско-бельгийской солянки фронт на северном фасе группы армий «Юг» под мощным ударом большевиков треснул, словно гнилой орех под ударом молота. В его разрывы, быстро превращающиеся в сплошную зияющую рану, сплошным потоком хлынули бронированные лавины советских механизированных корпусов. Если группировку, в которую входил, как минимум, один мехкорпус ОСНАЗ, наступающую на Курск из района Кром еще как-то сдерживали тыловые подразделения группы армий «Вейхс», то выбравшийся в оперативной пустоте на магистраль второй русский мехкорпус, продвигался на юг с неотвратимостью горной лавины. Он играючи сшибал словно кегли встретившиеся ему по пути слабые заслоны тыловых гарнизонов.
Представляющим наибольшую опасность мехкорпусом ОСНАЗ командовал, по всей видимости, печально известный в вермахте генерал Бережной, что делало положение группы армий «Вейхс» почти безнадежным. Пока те части, которые остались у генерала Вейхса после почти недели безрезультатных наступательных боев, пытались ликвидировать непосредственную угрозу Курску, глубоко в тылу советские танки и моторизованная пехота легко перерезали немногочисленные в этой дикой стране коммуникации, продвигаясь в общем направлении к Полтаве, неподалеку от которой дислоцировался штаб группы армий «Юг». Колонны гусеничной техники, которой не нужны дороги отданные грузовикам с топливом и боеприпасами, под безжалостным июньским солнцем сплошной лавиной покрыли пространства русских степей. По крайней мере, так казалось тем пилотам и наблюдателям германских самолетов-разведчиков, у которых хватило ума не приближаться к русским на дальность стрельбы их четырехствольных фирлингов.
Этой кочующей по немецким тылам бронированной монгольской ордой, которая везет с собой все необходимое и почти не нуждается в дорогах, несомненно, командует генерал Бережной, с которым офицеры штаба группы армий «Юг» уже имели дело полгода назад. Тогда все закончилось, сперва гибелью 11-й, а затем окружением и разгромом 1-й танковой и большей части 17-й армии. Потом был крах группы армий «Север». Но это было давно и далеко отсюда. А вот Брянско-Орловская операция проходила совсем рядом, и штабисты группы армий «Юг» имели честь наблюдать за этой операцией, итогом которой были окружение и разгром того, что осталось от 2-й танковой армии. Именно там Сталин опробовал в деле свои новейшие танки, самоходные орудия и боевые машины, чтобы потом, в значительно большем количестве бросить их в бой в решающей битве этой войны.
Сделав этот вывод, немецкие штабисты вздрогнули от ужаса, словно дама в белом саване и с косой уже появилась рядом с ними. О «Крымском мяснике» и «Вестнике Смерти», обожающем дальние рейды по глубоким тылам с неизбежно фатальными последствиями для частей вермахта знали все. И мало кто из немецких офицеров и генералов жаждал личного знакомства с одетыми в камуфляж русскими панцергеренадерами, по упорным слухам охотящимися за штабами. Охвативший всех мандраж передался даже фельдмаршалу Листу от природы спокойному и выдержанному генералу, почти флегматику. Положение из тяжелого быстро становилось катастрофическим, но фельдмаршал не имел права без разрешения фюрера задействовать свой единственный подвижный резерв – вновь сформированную 1-ю танковую армию генерал-полковника Роммеля.
Тем временем события на северном участке фронта группы армий «Юг» шли своим чередом. Собственно фронта там уже и не было. В немецких позициях зияла огромная дыра, через которую в немецкие тылы беспрепятственно текли русские войска. Коллаборационистов РОНА головорезы сталинского ОСНАЗА вырезали еще в шесть утра, даже ни на минуту не замедлив движение. В девять часов утра перестала откликаться комендатура Севска, а час назад передовые подразделения русских вышли к селению Хомутовка на перекрестке дорог, где они могли, либо продолжить с той же скоростью двигаться на юг, или же повернуть по дороге на запад, в направлении Чернигова или Киева.
Но во второй вариант не верил никто из немецких генералов и штабных офицеров. Они уже поняли беспощадную простоту замысла большевистского вождя, бросившего свое лучшее и мощное соединение с севера на юг, чтобы оно, как тяжелый топор гильотины, отсекло от тылов ударные группировки Вейхса и Паулюса, и стиснула их петлей окружения. Потому что, как это было под Брянском, за прорвавшимися русскими танками сплошной волной идет подвижная и отлично вооруженная русская кавалерия, которая до белых костей зачистит недоделки танкистов и мотострелков. А за кавалерией идет мобильная, то есть более подвижная чем обычная, пехота, закрепляющая успех.
Если прорвавшейся группировкой командует Бережной, то он пойдет на юг и только на юг. Там самые находятся главные цели его корпуса – железные дороги, соединяющие пока сражающиеся немецкие части с глубоким тылом, битком набитые эшелонами с военным имуществом, узловые железнодорожные станции, и расположенный в Полтаве штаб группы армий «Юг».
Нет, сопровождающие его корпус кавалерийские соединения вполне могут свернуть в сторону Чернигова и Киева. Шуму они там наделают более чем достаточно, потому что все силы вермахта задействованы в наступательной операции, и отражать большевистский потоп просто нечем. Местных же полицаев можно не брать в расчет – вояки из них, как из дерьма пуля. Они способны лишь с визгом разбегаться от русских кавалеристов, и полечь под копытами их коней.
В то же время русская механизированная группировка наступающая на Курск с севера, форсировав небольшую речушку Свапа, что в двадцати километрах к северу от Фатежа, после ожесточенного боя сбила немецкий заслон и продолжила свое продвижение на юг, куда более медленное чем у «гонщика» Бережного, но от того не менее неотвратимо. Ночью, в крайнем случае, завтра утром, русские передовые части выйдут на северные окраины Курска и никаких сил, способных им в этом помешать, у генерала Вейхса нет.
Обстановка на бывших направлениях главных ударов вермахта тоже складывалась для него весьма печально. На рассвете, большевики, подтянув свежие штурмовые части, обрушили их на измотанные непрерывными атаками немецкие, итальянские и венгерские войска, тесня их с недавно захваченных позиций. Первыми заколебались итальянцы, за ними дрогнули венгры, и фельдмаршалу Листу пришлось ломать голову – где взять еще, хотя бы немного, немецких солдат, чтобы эти трусы не побежали без оглядки, открывая фланги еще сражающихся соединений вермахта. Снять с этих направлений хотя бы одну часть для отражения внезапно возникшей угрозы с тыла не представлялось возможным. У фельдмаршала Листа было ощущение, что если русские еще немного усилят нажим, то фронт просто развалится. Безуспешная попытка наступления, предшествовавшая этим событиям, сожрала все резервы, и обескровила вверенные ему войска. А вот у противостоящего ему Жукова с резервами, как оказалось, все обстояло нормально, раз он смог поддержать наступающего Бережного отвлекающими действиями.
Фельдмаршал Лист уже понял, что спасти все и всех явно не получится. В лучшем случае, если начать действовать немедленно, можно еще отвести остатки войск группы «Вейхс» и армии Паулюса к Харькову, позволив им избежать окружения в Курско-Белгородском «котле». Но для этого необходимо как можно быстрее задействовать танковую армию Роммеля, бросив ее навстречу Бережному, одновременно дав приказ на отход Вейхсу и Паулюсу. Но фюрер пока не решился отдать такой приказ. Немецкая разведка получила информацию, что от станции Лозовая к фронту перебрасывается большое количество советских танков, и не исключала возможность встречного удара с юга на север. Конечно, южный фас обороны от Днепропетровска до Харькова еще с зимы был укреплен гораздо лучше чем северный. Но и большевики уже один раз доказали, что в случае необходимости своей артиллерией и реактивными минометами они могут проломить самую мощную эшелонированную оборону.
Фельдмаршалу Листу оставалось только посылать в «Вольфшанце» радиограммы с настоятельными просьбами как можно быстрее ввести в бой находящуюся в резерве танковую армию Роммеля, и бросить ее против наступающей группировки Бережного, одновременно разрешив отвод сил, оказавшихся под угрозой окружения. Еще день-два, докладывал Лист, и будет поздно. Кстати, эти радиограммы читали не только адресаты, которым они были предназначены, но и советская служба радиоразведки. Зашифрованные с помощью механической шифровальной машины «Энигма», радиограммы легко «раскалывались» с помощью компьютеров XXI века.
Присутствуют:
Рейхсканцлер Адольф Гитлер.
Генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель.
Последнее сообщение фельдмаршала Листа прозвучало уже не как просьба о помощи, а как похоронный набат. Мелкое вклинение противника на северном фасе при ближайшем рассмотрении оказалось чистым прорывом шириной не менее ста километров. И если на правом фланге этого прорыва немецким частям, с арьергардными боями отходившими к Курску, еще удавалось оказывать русским ожесточенное сопротивление и замедлить их продвижение, то левый фланг оказался полностью открыт, и большевистский мехкорпус полного состава беспрепятственно продвигался к своей цели в походном порядке, проходя ежечасно не менее чем пятнадцать километров. По расчетам, непонятно чему улыбавшихся штабных аналитиков, если не принять экстренных мер, то такими темпами через двое суток русские танки ворвутся в Полтаву, и тогда просто «ужас» сменится на «ужас, ужас, ужас».
Надо сказать, что, получив это известие, Гитлер немедленно впал в бешенство, и минут десять бился в истерике. И к тому были все основания. Три года назад в Польше, два года назад во Франции, и год назад в большевистской России именно немецкие танки входили в пробитые пехотой прорывы и уходили в отрыв, круша незащищенные тылы, перерезая коммуникации, уничтожая штабы и разрушая управление вражескими войсками. Немецкой пехоте оставалось только добить и пленить огромные и неуправляемые массы вооруженных людей, еще недавно бывших армиями, корпусами, дивизиями и полками. Выбраться из такой мясорубки, как правило, удавалось лишь отдельным частям с инициативными командирами, которые в силу своей малочисленности уже не представляли реальной угрозы наступающему вермахту.
Теперь же все происходило наоборот. То ли русские научились так лихо воевать, то ли, как говорили фюреру в «Аненербе», полгода назад произошло грандиозное вмешательство потусторонних сил. В результате этого вмешательства впал в кататонию один из медиумов отделения исследований оккультных наук, дежуривший вечером 4 января в штаб-квартире общества, расположенной в особняке по адресу Берлин, район Далем, Пюклерштрассе 16. Медиум пострадал в тот самый момент, когда в Крыму начались невероятные и кошмарные события, которые привели, сперва, к гибели 11-й армии Манштейна-Левински, а затем и к зимнему краху группы армий «Юг». Сам Гитлер, пусть и не до конца, был склонен верить этим донесениям, потому что с той январской ночи все, что бы он не задумал, все шло совершенно не так как планировалось.
То же самое произошло и на этот раз. Он обобрал все войска на севере и в центре советско-германского фронта и дал этим мерзавцам фон Боку, фон Вейхсу и Паулюсу все, что было необходимо для успешного ведения летней кампании. Почти полторы тысячи новейших средних, и двести легких танков для разведки, а также девятьсот колесных и полугусеничных бронетранспортеров. На направлениях главных ударов были сосредоточены четырнадцать тысяч орудий и минометов. Он собрал разноплеменную армию в миллион шестьсот тысяч штыков, из которых девятьсот тысяч были чистокровными германцами. И вся эта мощь в бессильной ярости целую неделю кидалась на неприступные русские укрепления, после чего немецкая армия оказалась на грани разгрома и полного уничтожения. При этом фон Бок умудрился избежать ответственности, погибнув под русскими бомбами, а отзыв с фронта фон Вейхса и Паулюса сейчас явно нежелателен, потому что дезорганизация, неизбежная при передаче командования, непременно приведет к развалу фронта и беспорядочному отступлению войск.
«Возможно, что эти два генерала и невиновны, - успокаивал себя Гитлер, - Они всего лишь выполняли директивы Верховного командования и приказы этого негодяя фон Бока, продавшегося большевикам. Да, сегодня можно с уверенностью сказать, что Сталин и его люди во всех подробностях были заранее осведомлены, как о существовании плана «Блау», так и о его целях и задачах. За неделю или даже за месяц не построить укрепрайоны такой мощности и плотности, чтобы в них могла увязнуть мощнейшая ударная группировка вермахта. Если верить их же собственным донесениям, то каждая последующая линия русской обороны оказывалась мощнее и насыщенней вооружением предыдущей. А все пространство между оборонительными рубежами было покрыто малозаметными проволочными заграждениями и густо заминировано.
Гитлер сам проведший на передовой всю Великую войну, прекрасно знал - что такое глубоко эшелонированные оборонительные позиции и какой кровью их приходится преодолевать. Изер, Ипр, Нав Шапель, Ла Бассе, Аррас, Сомма, снова Аррас, Суассон, Реймс, наступление на Марне. Единственно, где Гитлер не был, так это под Верденом. Тяжелое ранение, отравление газами, Железные кресты 2-й и 1-й степеней, черный нагрудный знак за ранение, почетный крест за участие в войне 1914-18 годов, и репутация безупречного и храброго солдата.
Да, Адольф Гитлер не был трусом, но сейчас ему делалось не по себе, потому что он не понимал - что происходит на фронте, и почему все его планы раз за разом заканчиваются полным провалом. По крайней мере, так происходит на Восточном фронте. На Западе же с той самой роковой зимней ночи, напротив, дела идут даже лучше, чем хотелось бы. Умер Черчилль, в Британии произошел переворот, и к власти пришли прогермански настроенные политики, которые мало того, что прекратили бессмысленную войну между двумя родственными арийскими народами, так еще и заключили с ним, Гитлером, военный союз.
И вот в этом момент максимального успеха и благолепия, крупнейшая наступательная операция на Востоке вместо обещанного грандиозного успеха и пленения дезорганизованных орд русских варваров, оканчивается грандиозной катастрофой. Под угрозой полного окружения и разгрома оказывается его более чем миллионная армия. И с кого спросить за такое страшное поражение? С покойных Гальдера, Йодля и фон Бока, и их офицеров одновременно с ними погибших под русскими бомбами? С еще живого Кейтеля, который сейчас перепуган до смерти, и уже подумывает о самоубийстве? Или с фон Вейхса и Паулюса, не сумевших выполнить поставленные перед ними задачи? Германская армия слишком привыкла к победам, и поражения угнетающе действует на германских солдат и офицеров.
Надо ожидать, что в войсках поползут новые слухи про ужасного «Вестника Смерти» и его вышедших из ада солдат с горящими огнем глазами, которым не страшны ни пули, ни осколки. Вызвать к себе Генриха, и приказать любой ценой пресечь на корню эти разговоры, потому что те, кто их ведет, могут просто бежать с поля боя, узнав, что против них действует тот самый кошмарный корпус генерала Бережного.
Несмотря на свои предчувствия, Гитлер хотел верить, что СССР не получил никакой помощи из мистического или божественного источника. А Бережной, давно объявленный его личным врагом, не дух, не демон, а самый обыкновенный человек, пусть и необычайно талантливый и умный. Его можно убить пулей, бомбой или осколком снаряда. А главное, его сможет победить другой генерал, еще более умелый и талантливый, чем это большевистское чудовище. Единственным германским полководцем способным на такой подвиг, Гитлер считал генерала Роммеля, уже успевшего прославиться в войне против англичан. Не менее дерзкий, и не менее быстрый, обладающий острым арийским умом «Лис пустыни» был способен поставить красивою точку в карьере зарвавшегося сталинского любимчика. Тем более что его 1-я танковая армия, единственный нетронутый резерв группы армий «Юг», находилась в полной боевой готовности неподалеку от места грядущих событий.
Бросив презрительный взгляд в сторону застывшего в испуге генерал-фельдмаршала Кейтеля, Гитлер обернулся к секретарше.
- Клара, дитя мое, - сказал он, - я вам сейчас продиктую приказ, предназначенный фельдмаршалу Листу. Пишите: «Фельдмаршал, срочно поднимайте по тревоге танковые и моторизованные дивизии 1-й танковой армии, и направьте их навстречу прорвавшемуся механизированному корпусу Бережного». Да, и напишите отдельное послание генерал-полковнику Роммелю. В нем укажите, что именно от его действий зависит жизнь десятков тысяч германских солдат, а также, то, что главная его задача - остановить это кровожадное чудовище - генерала Бережного - и любой ценой уничтожить его. Добавьте, что для него, Роммеля, уже приготовлен фельдмаршальский жезл. Вся Германия ждет от него подвига. Вам все понятно, фройлен Клара?
Девушка преданно взглянула на вождя германской нации.
- Я все поняла, мой фюрер, - произнесла она, и склонив над листом бумаги свою светло-русую головку, заскрипев пером.
Гитлер с улыбкой смотрел на свою секретаршу. Он старался вести себя так, чтобы каждая женщина, с которой он встречался, поверила бы, что именно ее он считает самой красивой на свете, восхищается ею и боготворит. Он никогда не кричал на своих секретарш, что частенько случалось во время его общения с генералами и иными крупными начальниками. Он был с ними спокоен и ровен даже когда они делали серьезные ошибки. И секретарши отвечали ему преданностью. В присутствии женщин Гитлер никогда не садился первым, хотя при случае делал это даже во время приема высокопоставленных государственных деятелей. В его присутствии было запрещено курить, но иногда он разрешал дамам подымить сигаретой. И все это при его стойком нежелании вступать в брак и иметь детей. Такой вот сложной натурой был Адольф Гитлер.
Присутствуют:
Верховный Главнокомандующий Иосиф Виссарионович Сталин.
Начальник Генерального Штаба генерал-лейтенант Александр Михайлович Василевский.
Над картой советско-германского фронта склонились: Верховный Главнокомандующий Иосиф Виссарионович Сталин и начальник Генерального штаба Александр Михайлович Василевский. Оба прекрасно понимали, что операция, которая планировалась ими, и готовилась с момента окончания Зимней кампании, сейчас подходила к своей решающей фазе. Поверх карты лежала сводка с графиком продвижения мехкорпуса генерала Бережного, который неумолимо, как лезвие гильотины обрушился на немецкие тылы.
В шесть часов утра было ликвидировано гнездо коллаборационистов в Локте, в девять часов утра первые танки и боевые машины пехоты мехкорпуса прошли через Севск, в полдень в районе поселка Хомутовка, была перерезана шоссейная дорога Орел-Киев, в три часа дня Бережной ворвался в Рыльск, перерезав железную дорогу Курск-Киев, а три часа назад, на закате, передовые части достигли города Сумы, перерезав железнодорожную магистраль Белгород-Киев. Теперь у находящейся фактически в полуокружении группы армий «Юг», все связи с тылом осуществлялись по железным дорогам, связывавшим Курск – Белгород – Харьков – Полтаву.
Казалось – еще один решающий рывок, еще одно усилие, и стратегическая цель, поставленная перед операцией «Орион» будет полностью достигнута в течении ближайших суток… Но, несмотря на то, что все развивалось даже более чем удачно, на самом деле дальнейшее продвижение мехкорпуса Бережного в направление Полтавы могло оказаться под угрозой. Сталин и Василевский об этом знали и готовились предупредить Бережного о надвигающейся опасности. Дело в том, что двигающиеся вслед за механизированными частями Бережного кавалерийские и мотострелковые части 2-й ударной армии, отстали от них километров на сто. Мобильные стрелковые части той же армии даже при отсутствии сопротивления сумели за сутки пройти всего по пятьдесят километров из двухсот, отделяющих бывшую линию фронта от местонахождения мехкорпуса генерала Бережного.
В то же время, между Харьковом и Днепропетровском, у города Красноград, в полной готовности к наступлению находилась 1-я танковая армия генерал-полковника Роммеля, которому Гитлер поручил разгромить и уничтожить прорвавшийся советский мехкорпус ОСНАЗ, обещая за это «Лису пустыни» фельдмаршальский жезл. Об этом уже знал генерал-полковник Роммель, и, самое главное, об этом знали в радиоразведке ГРУ ГШ, а следовательно – начальник Генштаба и Верховный Главнокомандующий. Красноград от Сум отделяли всего два суточных перехода германских танковых и моторизованных частей. Правда, четыре танковых и две моторизованных дивизии вермахта находясь на марше, с их танками, буксируемыми орудиями, пехотой на грузовиках и бронетранспортерах, а также с машинами материального снабжения топливом, смазочными маслами, снарядами и патронами – это «колбаса», которая, следуя по шоссейным дорогам должна растянуться не менее чем на сотню километров.
Встречать такого грозного врага, как 1-я танковая армия планировалось на заранее подготовленных, выгодных для обороны позициях, предварительно замедлив их продвижение к месту основного сражения подвижными засадами танков и противотанковых самоходок, а также налетами авиации. Едва только передовые мотострелковые части корпуса, разогнали полицаев и немецкий гарнизон из инвалидов и солдат «кому за сорок пять», проскочив через весь город к расположенным на южной окраине поселкам Нижняя и Верхняя Сыроватка, как тут же, без пауз и промедления, советские солдаты, поплевав на руки, взялись за лопаты, и начали разметку и рытье первой траншеи внешней линии обороны. Конечно, этот рубеж, который планировалось подготовить всего за два дня, не шел ни в какое сравнение с теми оборонительными сооружениями, которые на фронте возводились в течение трех месяцев. Но и назначение его было совсем иным – не остановить германскую танковую армаду, а всего лишь нанести ей потери, смутить вражеское командование, и заставить его смешать свои боевые порядки, чтобы потом нанести сокрушительный удар бронированным кулаком, состоящим из не имеющих себе равных танков Т-42.
Готовился действовать и Особый разведывательный батальон гвардии майора Бесоева, так сказать, ОСНАЗ в ОСНАЗЕ. Отборнейшие бойцы-головорезы с новейшим вооружением на БМП-3. Сержанты и часть бойцов – из будущего, остальные – местные фронтовики, в большинстве своем прошедшие с Бережным боевой путь от самой Евпатории. Даже в этом элитном мехкорпусе только у них были новейшие автоматические карабины под патрон 6,5х39, и первые местные реплики пулеметов «Печенег». Средства поддержки: танковая рота на Т-72, обе батареи «Нонн-С», и батарея «Ос», и тяжелый зенитный дивизион, укомплектованный спаренными 37-мм самоходными зенитными орудиями, которые к тому же могли вести огонь по пехоте и легкой бронетехнике.
Перед этим спецбатальоном была поставлена задача – путем организации серии последовательных засад, по возможности, как можно дольше удерживать противника перед Сумами, давая остальным частям мехкорпуса время на создание и совершенствование основной линии обороны. Другое поручение Бесоеву Бережной дал вполголоса и, находясь с ним наедине. Зная привычку Роммеля следовать вместе с передовыми частями своих войск, генерал Бережной еще перед началом сражения планировал обезглавить вражескую армию. Мертвый или в плену, но Роммель не должен командовать армией. Его же заместитель Вальтер Неринг, конечно, хотя и довольно неглуп, но ему все же далеко до талантов Роммеля. Когда обстановка склоняется на сторону немецких войск, то он вполне справляется со своим обязанностями. А, если нет, то победы от него ждать бесполезно.
Если за счет действий этого спецбатальона удастся выиграть один, а то и целых два дня, то к Сумам успеют подойти не только мотострелки на грузовиках, и не сильно отличающихся от них американских БТРах, и кавалерия, но и двигающиеся в третьем эшелоне специально подготовленные мобильные стрелковые дивизии, способные, подобно легионерам Цезаря и Красса, проходить за день, как минимум, пятьдесят километров. А пока над пропеченными летним солнцем просторами России поднималась только пыль,… «Только пыль из под шагающих сапог…»
Измерив расстояние курвиметром, Василевский обвел на карте карандашным кружком точку обозначающую город Ахтырка с подходящей к нему железной дорогой.
– Вот здесь, – задумчиво произнес он, – почти на пределе дальности хода по шоссе для танков «троек», Роммель обязательно завтра сделает остановку перед решающим броском навстречу корпусу Бережного. Ну, а потом мы увидим – чья сталь крепче, чьи генералы умнее, и у чьих солдат больше мужества.
– Товарищ Василевский, – строго спросил Верховный, – вы уверены в том, что все пройдет именно так, как было задумано? Быть может товарищу Бережному необходимо оказать дополнительную помощь авиацией, в том числе и стратегическими бомбардировщиками…
– Товарищ Сталин, – ответил Василевский, – дальние стратегические бомбардировщики не особо эффективны для бомбардировки механизированных колонн в ближнем вражеском тылу. Штурмовики, вооруженные пушками, пулеметами, мелкими кумулятивными и напалмовыми бомбами в этом смысле будут гораздо эффективней. Все необходимые приказы командующему ВВС Южного фронта нами уже отданы, и они будут атаковать своими штурмовыми и бомбардировочными полками вражеские механизированные колонны весь завтрашний день, и даже ночь. К тому же уже завтра утром на аэродром в Рыльске начнут садиться бомбардировщики из авиакорпуса Савицкого, а на аэродром в Сумах истребители и штурмовики. Так что без авиационной поддержки корпус Бережного не останется.
Сталин, кивнул, отошел от стола с картой и машинально, по многолетней привычке, начал шарить глазами в поисках трубки. Потом Верховный вспомнил, что уже давно бросил курить и не зло под нос буркнул что-то по-грузински. Потом он снова перевел взгляд на своего начальника Генерального штаба.
– Ну, хорошо, товарищ Василевский, – произнес Сталин, – будем считать, что у Бережного все идет нормально. Товарищ он смелый, инициативный, надеюсь, что прорвется и через Роммеля. Наверное, это не страшнее, чем через Гудериана или через Манштейна. Теперь скажите, а что у нас происходит в полосе действий Центрального фронта, и не нужна ли помощь товарищу Жукову?
– Товарищ Жуков, – ответил Василевский, – запросил разрешения взять 5-ю танковую армию Лизюкова из резерва, и ударить ею в промежутке между реками Псел и Сейм, из района Ржавы на Обоянь, в стык венгерскими и итальянскими частями. Тем самым он планирует отрезать группу армий «Вейхс» от остальных сил группы армий «Центр», воспрепятствовав тем самым отводу немецких частей из уже наметившегося «Курского мешка».
– Дайте ему такое разрешение, – кивнул Верховный, – как говорят наши потомки – единственный способ съесть слона – это нарезать его на маленькие кусочки. Жалко только, что нельзя также отрезать и Паулюса. Видимо, у него судьба такая – воевать в городе, который для Гитлера стал своего рода фетишем.
– Есть предположения, – сказал Василевский, – что после «Большого Ориона» в районе Харькова образуется котел, в котором окажутся до полумиллиона немецких, итальянских и румынских солдат и офицеров. Намаемся мы еще с освобождением бывшей второй столицы Советской Украины.
– Ничего, – ответил Верховный, – главное, что этих солдат и офицеров не будет ни на Днепре, ни западнее его. А Харьков мы уж как-нибудь возьмем, тем более, что оказавшись в нашем глубоком тылу, немецкое командование само поймет необходимость капитуляции. А не поймет, так будет на ком отрабатывать новое вооружение и особо мощные боеприпасы…
День этот для генерал-полковника Роммеля начался с суматошного выступления в поход. Вместо примерно сорока километров до линии фронта под Сахновщину, которые можно пройти в одну ночь, и к рассвету быть готовым к прорыву, танковым и моторизованным дивизиям его армии, следуя приказу фюрера предстояло пройти по дорогам больше двухсот километров в прямо противоположном направлении, чтобы вступить в бой с механизированными частями русских, прорвавшими фронт под Орлом и за сутки успевшими пробежать по дорогам до самых Сум.
Тут Роммелю оставалось лишь исходить черной завистью – его танки с бензиновыми двигателями имели вдвое меньшую дальность хода на одной заправке, чем русские дизельные базовые «тридцать четвертые» и новейшие «сорок вторые». Он никак не мог покрыть то же расстояние по дорогам меньше чем за два суточных перехода. Первый переход был рассчитан по запасам топлива до города Ахтырка, куда по железной дороге должны были быть заранее переброшены запасы горючего и смазочных масел. Одна заправка только боевого состава (танки, бронетранспортеры, артиллерийский тягачи, бронетранспортеры и грузовики с пехотой), четырех танковых и двух моторизованных дивизий вермахта составляла семьсот тонн этилированного 74-го бензина, а это – два эшелона, если бензин доставят в стандартных 25-тонных русских цистернах. Или четыре эшелона, в случае, если топливо привезут к месту заправки в наиболее ходовой в немецкой армии таре – 200-литровых стальных бочках.
С учетом обоза, то есть грузовиков, перевозящих неприкосновенный запас топлива для ведения военных действий, второй боекомплект, запасы медикаментов, полевые кухни и прочая, прочая, прочая – это количество можно было смело увеличивать в полтора раза – до тысячи тонн бензина, которые должны были быть отправлены в бочках к месту промежуточной заправки шестью эшелонами.
На рассвете 6-го июля Роммель знал, что первый эшелон уже прибыл на станцию, а еще два находились в пути, два под погрузкой в Харькове. В общем, исходя из скорости перемещения моторизованных частей вермахта, его армия вполне укладывалась в график. Военная логистика у немцев была отработана прекрасно, и к лету сорок второго года сбоев она еще не давала.
Конечно, если русские танки не остановились бы в Сумах, а двинулись дальше, то все эти запасы попали бы прямо к ним в руки. Но Роммель не сомневался, что русский командующий не настолько безумен, чтобы идти навстречу его армии всего одним механизированным корпусом, не дождавшись резервов. Сегодня он вперед не пойдет, и завтра тоже, а послезавтра все уже решится во встречном танковом сражении, в котором победит сильнейший.
Да, Роммель знал, что танки с танками не воюют, но что было делать если фюрер поставил ему именно такую задачу – как разгромить и уничтожить сильнейшее подвижное соединение русских.
Русские танки действительно остановились в Сумах, не двинувшись не на метр дальше. Но за час до намеченного срока выступления передовых частей 1-й танковой пришло известие о том, что появившиеся над этой Ахтыркой русские бомбардировщики, воспользовавшись слабым зенитным прикрытием станции, вдребезги разнесли и саму эту станцию, и уже находившийся на ней состав с топливом. Еще один состав был уничтожен русской авиацией на узловой станции Кириковка, от которой и начиналась тупиковая ветка в сторону Ахтырки. Обе станции были разрушены так основательно, что по отчету железнодорожников, на ремонтно-восстановительные работы могло потребоваться не менее двух суток времени.
Роммелю тут же пришлось все переигрывать, поскольку в обозе он вез только неприкосновенный запас топлива для ведения боевых действий. Ему пришлось задерживать уже готовые к выступлению части и, вспоминая опыт прошлого лета, брать на броню дополнительный запас бензина в стандартных канистрах по двадцать пять литров каждая. В результате, выступить передовым частям доблестной 1-й танковой, пришлось не в шесть часов утра, как планировалось, а где-то около девяти.
Вышедшие из районов сосредоточения танки, артиллерия и моторизованная пехота на бронетранспортерах и грузовиках лишилась плотного прикрытия стационарных зенитных батарей, и утратила маскировку, обозначив себя на русских дорогах длинными пылевыми хвостами, которые тут же были замечены высотными русскими разведчиками, уже заработавшими себе у немецких солдат прозвище «стервятники». Уже с рассвета они появились над районом дислокации 1-й танковой армии.
Высокое синее небо, висящие в нем яркое солнце, и блестящая точка высотного самолета-разведчика. А также морзянка его приемо-передающей станции, погребальным реквиемом звучащая в эфире… «замечен, оценен, приговорен»
Колонны, состоящие из танков и грузовиков, вытягивались из районов сосредоточения все дальше и дальше. Около десяти утра в воздухе над передовыми частями на бреющем полете появилась первая крупная группа из двух десятков «Железных Густавов», (полк штурмовиков Ил-2), наводимых с высоты «стервятником». Они в один заход плотным огнем обстреляли грузовики с панцергренадерами, подожгли несколько машин, и, развернувшись, легли на обратный курс, едва только немецкие зенитчики развернули и изготовили к бою свои «флакки» и «фирлинги».
Потом такие же «кусающие» налеты стали почти регулярными. Русские штурмовики всегда появлялись крупными группами, вели по колоннам танков и мотопехоты плотный пушечно-пулеметный огонь из штатного вооружения и подвесных контейнеров с дополнительными «ШКАСами», и ретировались раньше, чем зенитчики успевали открыть по ним огонь. Доставалось не только грузовикам и открытым сверху бронетранспортерам, чья броня на коротких дистанциях, к тому же не держала даже винтовочные пули, выпущенные из пулемета «ШКАС». А снаряды авиационных пушек ВЯ-23 прошивали даже верхнюю броню немецких танков. Время от времени, вспыхивали даже толстокожие «тройки» и «четверки». И все это происходило по причине перевозимых на броне канистр с бензином. Стоило всего одной русской зажигательной пуле пробить такую канистру, и до того момента, когда танк превратится в облако бензинового пламени оставались считанные секунды. Но это было так, случайно, в основном же «Железные Густавы» охотились за более легкой добычей: грузовиками и бронетранспортерами.
Пару раз над колоннами появилось и вовсе нечто несуразное. Уже год хорошо знакомые немцам пикировщики Пе-2, атаковавшие их с пологого пикирования, вместо обычного сброса бомб вдруг ощетинивались вспышками огня, словно на этой машине было установлено более десятка пулеметов и пушек. С расстояния чуть меньше километра такой «огнедышащий дракон» в течение секунды превращал в груду металлолома грузовики и бронетранспортеры, накрывал разбегающуюся во все стороны мотопехоту.
А ларчик открывался просто: вместо бомб под фюзеляжам «пешек» были подвешены по две реплики подвесных пулеметных контейнеров из будущего ГУВ-8700, и предназначались эти машины не для штурмовки колонн, а, в основном, для борьбы с плотными бомбардировочными формациями люфтваффе. К началу немецкого наступления экспериментальный полк не успел, 4-й воздушный флот громили и без него. Но затем, с началом «Большого Ориона», он вполне удачно поработал по наземным целям, транспортным колоннам и позициям зенитной артиллерии. Еще бы, каждую секунду один пикировщик выпускал четыреста пуль винтовочного калибра 7,62-мм и сто пуль калибра 12,7-мм. Действительно настоящий «дракон».
Немецкой авиации в воздухе видно не было – слишком велики были потери в предшествовавшие дни, когда 4-й воздушный флот пытался сломать сопротивление советских ВВС и захватить господство в воздухе. Поэтому 1-я танковая армия ползущая на север со средней скоростью пятнадцать километров час, медленно таяла, как айсберг, попавший в теплые струи Гольфстрима. По обочинам дороги оставались сгоревшие скелеты грузовиков и штабных автобусов, почерневшие гробики бронетранспортеров и полугусеничных тягачей… И лучше не рассказывать о том, что бывает, когда очередь из 23-миллиметровой пушки перечеркивает грузовик, перевозящий пятнадцати или десяти сантиметровые снаряды с зарядами. Воронка и немного разбросанного во все стороны металлического хлама, а так же обгорелые куски того, что совсем недавно было живым человеческим телом.
Взбешенный Роммель был готов лично сбивать русские самолеты, хоть палкой, хоть из своего «вальтера». Он вспоминал рассказы ветеранов Восточного фронта о том, как год назад, точно также, немецкая авиация безжалостно громила на марше механизированные корпуса большевиков, в основном атакуя не хорошо бронированные Т-34 и КВ, а легкие танки и бронеавтомобили, грузовики снабжения и колонны артиллерии на медлительных тягачах. «Научили на свою голову», – с трудом сдерживая ярость думал Роммель, наблюдая за избиением своих войск.
Начиная с четырех часов дня немецкие танковые и моторизованные части прибывали в район промежуточного сосредоточения в окрестностях Ахтырки. За первый день марша было потеряно около десяти процентов танков – из них ремонтопригодными оказались всего несколько штук, до двадцати процентов артиллерии и пехоты, и больше тридцати процентов всех запасов, включая перевозимое с собой топливо. Чуть позже в вермахте события этого дня назовут «маршем обреченных».
На завтра, когда уже была вполне вероятна встреча с передовыми частями русских, Роммель собирался лично возглавить передовой отряд, для того чтобы лично провести рекогносцировку поля боя перед сражением, не желая слушать возражения своих штабных офицеров. Он всегда поступал так в Африке, действуя против англичан. Так же он будет действовать и в России, сражаясь с большевиками.
Охота на генерала Роммеля, носившего прозвище «Лис пустыни», отличалась от всех прочих «охот за скальпами» германских военначальников, которые мы уже провели, только тем, что она совмещена была с задачей сбить темп вражеского наступления и замедлить продвижение его армии на сутки или двое. Одному спецназу такое не под силу, а потому под моим командованием находился усиленный механизированный разведбатальон особого назначения, в который свели всю почти технику прибывшую с нами из XXI века, и добавили кое-что еще. Да и бойцы, что наши, что предки, просто настоящие суворовские чудо-богатыри, прошедшие к этому моменту огонь боев, воду десантов, и медные трубы глубинных рейдов.
Да, у нас на вооружении нет, ни «Искандеров», ни «Смерчей», ни «Солнцепеков», ни гаубиц «Мста-С». «Искандеры» нам совсем не по чину, «Смерчи» с последним боекомплектом находятся в составе тяжелой артиллерийской бригады мехкорпуса, а у «Солнцепекам» уже почти нечем стрелять. Зато у нас имеется сорок БМП-3Ф, все десять танков Т-72, все двенадцать установок НОНА-С в боекомплект которых входят только местные 120-мм мины, а также батарея «Панцирей», у которых, правда, действуют только 30-мм пушки. Насколько мне известно, к этим пушкам, пусть мелкими партиями, но уже выпускают местные боеприпасы. Эти пушки установлены на кораблях нашей эскадры, они и в особом зенитном дивизионе, и на вооружении БМП-3Ф.
Дивизион орудий «Мста-С» будет поддерживать наши действия издалека, срывая попытки немцев смести наш заслон огнем своей гаубичной артиллерии. Поскольку наши самоходные орудия в два с лишним раза превосходят по дальности немецкую 15-сантиметровую гаубицу, и к тому же будут действовать в связке с приборами для контрбатарейной борьбы, то исход этого противостояния можно предсказать заранее – немцам придется очень и очень туго.
Собственно, с таким набором усиливать батальон какими-то местными спецсредствами, ослабляя линейные бригады, мне казалось нецелесообразным. Но наш Батя все равно решил по своему, усилив нас дивизионом самоходных 37-миллиметровых зениток. Не столько в качестве средств ПВО – 4-й воздушный флот люфтваффе за неделю предшествующих боев был разгромлен, и теперь уже почти не трепыхался, сколько в качестве средства огневой поддержки, пригодной к использованию против пехоты и легкобронированных целей. Да и «тройки» с «четверками», бронебойные снаряды этих зениток вполне уверенно брали в борт на расстоянии от пятисот метров до километра. А уж расстрел колонны грузовиков с пехотой осколочными снарядами с дистанции до полутора километров – так это вообще песня. К тому же эти самоходные зенитки были подвижными и имели большой возимый боезапас, так как их шасси происходили от БМП-42, созданной местными умельцами на основе полученной от нас информации о БМП-2. Хорошая машина, подвижная, живучая и злая.
Выступили мы из Сум вчера, как только стемнело. Нам хватило суток на приведение себя в порядок после двухсоткилометрового марша, и подготовку к операции. Бросок нашего корпуса к Сумам был осложнен отдельными стычками с мелкими гарнизонами немецких солдат и украинских полицаев. Но этим занимались лидирующие по очереди механизированные бригады и их разведроты. А нас Бережной держал в резерве для более важных и ответственных дел.
Штаб корпуса в Сумах временно разместился в здании в котором при советской власти находились обл- и горсовет, а при немцах оккупационная администрация. Ну, а в XXI веке там обосновалась областная администрация Незалежной Украины. Сейчас такой кошмар и в голову никому прийти не может. Полицаев и прочих пособников оккупантов народ ловит и бьет по всему городу, а избив, передает в руки наших комендачей, уже установивших в городе образцовый советский порядок.
Ко времени нашего выступления в рейд по данным радио и авиаразведки нам было известно, что на протяжении дня 6 июля моторизованные и танковые дивизии 1-й танковой армии противника, подвергаясь непрерывным налетам нашей авиации, все же сумели совершить марш протяженностью примерно сто десять километров. Сейчас они сконцентрировались в районе городка Ахтырка, который находится по прямой примерно в шестидесяти километрах от передовых позиций нашего корпуса. По дорогам, впрочем, расстояние тоже не многим больше, так что это считай почти что рядом. Половина дневного переходя для немецких танков, что, в общем, не гут, потому что позиции у наших мотострелков еще не готовы, хоть на земляные работы и согнали почти все уцелевшее мужское население Сум и половину женского. Пусть роют. Если хорошо будут работать, то уцелеет и город и они сами.
Передовая разведывательная кампфгруппа, состоящая из танков-«двоек», полугусеничных бронетранспортеров, колесных броневиков и большого количества мотоциклистов, проскочила еще на двадцать километров вперед, и остановилась на ночь в небольшом городке Тростянец. Основой для формирования этой кампфгруппы послужили моторизованные разведроты* танковых дивизий, такие же мотоциклетные роты, и несколько разведывательных взводов легких танков Pz Kpfw II, скорее всего самых новых модификации «F», которых уже начали выводить из состава танковых рот, придавая в качестве средства усиления откровенно слабо оснащенным механизированным разведротам. Двигалась вся эта орава исключительно по дорогам, и в Тростянце должна была разойтись по трем направлениям: основная группа – напрямую на Сумы, одна – налево, через Лебедин, вторая – направо, через Мезеновку. Больше вариантов обходных маневров просто не существовало.
Примечание автора: (разведрота*: самое близкое по смыслу русское соответствие терминуAufklarungsabteilung)
По некоторым данным в составе основной части этой сводной кампфгруппы, с вероятностью девять шансов из десяти, должен был находиться и сам командующий 1-й танковой армии генерал-полковник Эрвин Роммель, имевший прозвище «Лис пустыни». Есть у него такая привычка – передвигаться вместе с передовыми разведподразделениями, чтобы еще до подхода основных сил лично произвести рекогносцировку будущего поля боя, и разработать план победоносного сражения. Именно так он и действовал в Северной Африке, заработав себе ореол непобедимого полководца. Но мы ему не туповатые и флегматичные англичане, и поэтому пусть он будет готов к большим неприятностям.
В отличие от немцев мы делиться не стали. Просто мехбригады, занявшие оборону по флангам корпуса, выдвинули вперед, километров на десять, свои передовые заставы в составе усиленных механизированных рот. На правом фланге – к селению Ворожба, на левом фланге – к Самотроевке. Против движущихся по дорогам вражеских разведподразделений этого вполне достаточно, а если Роммель или его преемник попробуют перенести тяжесть основного удара с центра на один из флангов, то мы об этом заранее узнаем из радиоперехватов и от авиаразведки. Пока стоит ясная погода, немецкие механизированные колонны на марше видны как на ладони и днем и ночью. Днем – обычным высотным разведчикам на базе Ту-2, ночью – самолетам особой воздушной эскадры.
Фланговые направления неудобны для немцев еще и тем, что расстояние от Тростянца до Сум через них почти в два раза больше, чем напрямую – примерно по шестьдесят километров, против тридцати пяти. И войска потом с фланга на фланг не перекинешь, потому что вся местность помимо дорог изрезана реками, ручьями и оврагами, так что черт ногу сломит, а не только немецкие танкисты. А по дорогам, между флангами и центром – почти полный дневной марш немецких моторизованных частей – сто двадцать км. Перебросил полк с фланга на фланг – сутки потерял.
На такой местности удобно воевать пехотой, способной проникнуть в любую щель. Но вот пехоты-то у Роммеля почти и нет. Для нее марш в двести километров от Краснограда до Сум – это почти неделя пути, причем, под непрерывными ударами нашей авиации. А за неделю много воды утечет, и немцам уже некуда будет спешить. Наслушался я тут рассказов о нашем драпе в сорок первом, аж волосы встают дыбом. И вот теперь мы делаем немцам ту же самую козью морду.
По факту катастрофа группы армий «Юг» уже обозначена, и не знаю, что бы я делал на месте германского командующего… Не того, который Роммель, а того, который заменил убиенного нашими бомберами фельдмаршала фон Бока. Но по счастью он на своем месте, а я на своем.
Местом для первой засады я выбрал так называемый Маков лес, примерно в пяти-семи километрах за Тростянцем, на полпути между ним и большим селом Боромля. Главной нашей задачей было обойти эту Боромлю, или же по-тихому суметь нейтрализовать ее гарнизон, потому, что в таком случае противник, то есть, сам Роммель, будет уверен, что между Боромлей и Тростянцом ему реально ничего не грозит страшнее нападения легковооруженных партизан.
Попытаться тихо вырезать гарнизон, да еще не дать знать немцам в Тростянце о своем присутствии – это было делом рискованным и почти фантастическим. Не следует забывать, что при немецком орднунге названивать в управу немцы будут каждые полчаса, если не чаще. А обойти Боромлю частью сил, по-тихому, при наличии проводников из местного населения не представляло для нас никакой особой сложности.
Мы так и сделали, выслав в обход одну роту на десяти БМП-3Ф и два «Панциря». Правда, попетлять им, то есть нам, в темноте между оврагами, лесополосами и рощицами в поисках приемлемого для переправы через Боромлю брода пришлось изрядно. Да и потом выходить в район засады требовалось отнюдь не по дорогам, которые обязательно ведут через населенные пункты, а напрямую, по полям. Если бы не приборы для ночного вождения на современной нам технике и не ноктовизоры у разведчиков, то было бы совсем плохо. А так, хлопотно, но не более того. Все же пришлось потратить шесть часов на то, чтобы преодолеть какие-то тридцать пять километров по прямой. Но время это как раз то, что у нас еще оставалось в запасе.
Остальная часть батальона выдвинулась вперед значительно позже. Ее задачей было подготовить севернее Боромли такие хитрые позиции (основные, запасные и ложные), которые за счет подвижности наших войск помогли бы сдержать натиск мстительных тевтонов, которые непременно кинуться выручать своего генерала, и которые позволили бы притормозить продвижение немецкой бронированной армады, как минимум на сутки. А, если получится, то и на двое.
Примерно за два часа до рассвета мы вышли в район засады и начали оборудовать и маскировать позиции. Обычно немецкая разведывательная кампфгруппа высылает вперед, с отрывом около километра, мотоциклетный передовой дозор, в котором в качестве поддержки могут быть один или два колесных бронетранспортера, вооруженных 20-мм автоматической пушкой. Основная группа при этом состоит из роты легких танков и трех десятков легких бронетранспортеров с пехотой, минометами и артиллерией, а также следующими за ними грузовиками, тягачами и прочим обозом. Такая бронемоторизованная разведгруппа вполне способная самостоятельно уничтожить слабого противника, и выявить позиции и намерения сильного. В случае необходимости она может быстро откатиться под защиту основных сил. Но такого исхода на этот раз мы допускать не собирались. Наша задача – сделать так, чтобы фарш было невозможно провернуть назад, и для этого у нас были все возможности. Останется Роммель живым или умрет, но командовать 1-й танковой в этом сражении он не будет.
Немцы выступили из Тростянца, умывшись и сытно позавтракав. Ровно в восемь утра вперед двинулись фланговые группы, а через час после них тронулась с места и основная разведка, что было зафиксировано высотным разведчиком, подобно грифу нарезавшему круги в синем небе. Как и ожидалось, передовой дозор из двух десятков мотоциклистов и двух колесных броневиков довольно резво унесся вперед проверять дорогу до Боромли. А за ними двинулась вперед и основная часть разведывательной кампфгруппы, среди танков и бронетранспортеров «Ганомаг» которой, как болонка среди бульдогов и овчарок, выделялась штабная полноприводная двухосная колесная бронемашина Sd.Kfz.247. Это и был наш клиент, другого варианта тут не было. Таких штабных броневиков в нашей истории было выпущено всего шестьдесят восемь штук. Или все же мы ошибались, и Роммель предпочел следующий перед штабным броневиком открытый радийный бронетранспортер с рамочной антенной, у которого и проходимость в наших условиях гораздо лучше, и радиостанция значительно мощнее, что немаловажно для командарма выехавшего вперед, вместе с разведывательными частями. Второй вариант был даже как-то реалистичнее, и в штабной машине находится всего лишь командир разведывательной кампфгруппы, не представляющий для нас никакого интереса в живом виде.
И точно, когда колонна показалась из-за поворота, в радийном бронетранспортере, справа от пулеметчика стоял некто в офицерском кожаном плаще, надетом ради зябкого утра. Едва я успел отдать соответствующую команду, как немецкая колонна вышла на рубеж атаки, и начался бой. Одна за другой гулко загрохотали 30-миллиметровые пушки БМП-3. Дистанция от засады до колонны всего метров пятьсот, лазерные дальномеры и баллистические вычислители делают стрельбу суперточной, снаряды идут в борта корпусов и башен «двоек» почти под прямым углом, и легкие немецкие танки один за другим вспыхивают яркими бензиновыми факелами. Гулко бьют 100-миллиметровые пушки, накрывая разбегающуюся от «Ганомагов» немецкую пехоту и расчеты самоходных 37-мм противотанковых пушек и 81-мм минометов, пытающиеся развернуть свои машины на дороге для того, чтобы открыть ответный огонь.
Одновременно по пехоте и бронетранспортерам дружно ударили пулеметы и автоматы залегших по обеим сторонам от дороги метрах в двухстах-трехстах замаскировавшихся бойцов, и немцам в эти роковые секунды пришлось тошнехонько. Бронированы «Ганомаги» чисто условно – против осколков и пуль на излете, и очереди из «Печенегов» с легкостью дырявят их «картонную» броню, не оставляя никаких шансов не успевшим выскочить пулеметчикам и водителям. А потом по этому хаосу прошлись длинные очереди 30-миллиметровых пушек. Ответная стрельба затихла. Только эпизодические выстрелы, время от времени раздающиеся из-под горящих машин, говорили о том, что там кто-то еще остался жив.
Высокий человек в офицерском плаще тем временем куда-то пропал. Он был, то ли убит, то ли залег. Но «Ганомаг», на котором он ехал, был не в состоянии двинуться с места, ибо очередью из автоматической пушки у него были разбиты и заклинены все катки на одном из бортов.
Как только БМП на какое-то время замолчали, одетые в «лохматки» бойцы с обеих сторон начали перекатами приближаться к дороге, пока их товарищи прижимали огнем уцелевших немцев. Потом роли менялись, и вперед шла следующая группа.
Услышав позади себя стрельбу, мотоциклисты и два броневика, уже успевшие доехать почти до окраины Боромли, резко развернулись и плотной группой рванулись обратно. Но примерно метрах в пятистах от головы попавшей в засаду колонны, на опушке леса, их уже ждали два «Панциря», опустившие стволы для стрельбы по наземной цели. Огненный шквал из четырехсот бронебойных, осколочно-фугасно-зажигательных и осколочно-трассирующих снарядов на две с половиной секунды пронесшийся над дорогой смел с нее и мотоциклы с их седоками и оба броневика. И наступила тишина…
Тем временем на месте основной засады разгром колонны вступил в завершающую фазу. У бойцов был приказ брать в плен только немецких офицеров в звании не ниже гауптмана, а всех остальных пристреливать на месте. На самом же деле нас интересовал только один человек в полевой генеральской форме и с жгучим африканским загаром. Не дай Бог, если он вздумает отстреливаться от моих ребят. Еще хуже будет, если «Лис пустыни» угодил под шальную пулю. Но получилось что-то вроде золотой середины. Достался он нам живым, но в бессознательном состоянии, в силу чего он не смог ни оказать сопротивления, ни застрелиться.
А вышло вот что. За две машины от радийного БТРа, в котором находился Роммель, находился самоходный 81-мм миномет, не успевший сделать ни единого выстрела до того момента, когда в него попал осколочно-фугасный 100-мм снаряд. Сдетонировавшие мины разнесли несчастный броневик в клочья. Взрывная волна и один из отлетевших фрагментов броневика жестоко контузили Роммеля. Опознав человека с темным африканским загаром в полевой генеральской форме, мои ребята сперва станцевали воинственный танец по поводу своей удачи, а потом, прихватив генерала, быстро отошли от дороги, ибо глупо было полагать, что стрельба в том направлении куда совсем недавно убыл герой Рейха и командующий танковой армией вызвала у противника что-то иное, чем желание как можно скорее уничтожить тех, кто посмел напасть на их генерала.
Но из Тростянца (еще одна разведрота, на этот раз, резервная, предназначенная для головного дозора основных сил армии) к месту происшествия добираться не менее четверти часа. Из Ахтырки, так вообще «тройкам» или «четверкам» – если вообще на выручку Роммеля бросят танковые роты – шкандыбать не менее часа. Времени уйма, в том числе, и для спешного отступления с попутным нахальным минированием.
Роммеля, закутанного как младенец, сунули в десантное отделение моей командирской БМП, после чего нам стало резко не до него. Назревала драка «на велосипеде»* и нам было желательно, и не понести потерь, и противника укатать так, чтобы воевать у него было бы некому.
Примечание автора: (бой на велосипеде: боксерский термин обозначающий тактику боя маленького и подвижного бойца с большим и неуклюжим противником при постоянном отступлении (удар-отскок), когда увалень только получает удары малыша, а сам по нему ударить не может, потому что тот постоянно ускользает)
Еще одну засаду мы устроили недалеко от этого минного поля, у въезда в Боромлю. Там нам удалось подловить солидную кучку немецких байкеров, и в полном составе помножить ее (то есть группу) на ноль, и немного пощипать из автоматических пушек следующую за ней бронекампфгруппу, по которой к тому же с той стороны Боромли красиво отстрелялись НОНЫ-С. Там мы изображали оборону примерно полтора часа, ровно до тех пор, пока противник не начал подтягивать артиллерию. Потом мы резко снялись и отступили через Боромлю, в которой за полной ненадобностью уже был ликвидирован полицейский гарнизон, состоящий из пятнадцати полицаев.
Там, у переправы через топкий и заболоченный ручей уже была подготовлена следующая механизированная засада и минно-взрывное заграждение. Если немцы пойдут в обход дороги, то утопят свою технику в илистом дне и берегах этой капризной речки, что их потом придется тянуть из липкой грязи тягачами. А если полезут в лоб, то огребут по первое число. Тот рубеж по ручью прикрывает весь наш спецбатальон в полном составе, и до него уже долетают снаряды наших гаубиц «Мста-С». На нем можно заставить развернуть в боевой порядок всю их танковую армию, между прочим, задолго до основного рубежа атаки. Как только они станут нам слишком докучать, то мы отступим дальше на пару километров, потому что это не единственный промежуточный рубеж. Первая часть задачи выполнена, осталось довести до конца весь ее замысел.
А Роммель в это время сидел в десантном отсеке моей БМП, туго связанный и слегка обалдевший, ярко светя огромным бланшем на левой половине лица. Да-с! Знатно ему прилетело! Оставалось его вытащить, отряхнуть, и сдать рук на руки уже ожидающим такой ценный подарок представителям корпусной разведки, которые сперва переправят клиента к генералу Бережному, а потом самолетом отправят его по команде в штаб фронта или прямо в Москву. А мне надо крутить дырочки в кителе, после Гудериана и фон Клюге с Гейдрихом – это еще один скальп для моей личной коллекции.
Это просто праздник какой-то, как говаривал один известный персонаж детского фильма. Пустынный лис все-таки сунул свою морду в наш капкан, и жестоко поплатился за наглость. Здесь ему не Африка, а мы не флегматичные британцы, чтобы командующему армией можно было бы вот так запросто рассекать по ничейной земле вместе с передовыми разведывательными отрядами. Еще повезло, что остался жив. Разведывательную кампфгруппу наши ветераны их XXI века мочили из засады не по-детски, с применением всех своих технических наворотов, и после зачистки, кроме самого Роммеля, выживших там не осталось. Кто с мечом к нам пришел – тот сам виноват, если не спрятался.
Теперь с Роммелем уже беседуют в Москве, и отправлен он туда первым же транспортным самолетом, приземлившимся на захваченный нами аэродром в Сумах. Ну, некогда мне было с ним времени для беседы по душам, да и он сам был не в особо вменяемом состоянии. Поймали беднягу русские варвары, связали по рукам и ногам, сплясали вокруг него какой-то дикий танец, а потом поволокли куда-то в тыл хвастаться начальству. Он, наверное, уже думал, что сейчас с него будут прямо с живого кожу сдирать. Сейчас на том аэродроме, с которого вывезли Роммеля, и на котором, образно говоря, еще пахнет немцами, временно базируется один истребительный и один штурмовой авиаполк из состава особого авиакорпуса Савицкого, прикрывающего с воздуха наш рейд и добавляющего «счастья» медленно продвигающимся вперед немецким механизированным частям.
Кстати, и сам Савицкий вчера побывал у нас в Сумах и побеседовали мы с ним о делах наших скорбных. Главное о чем я его просил – это чтобы основной целью для его штурмовиков были не танки и мотопехота, с которыми мы и сами неплохо справляемся, а колонны со снабжением, и артиллерия на огневых позициях. Самая главная сейчас задача – ослабить и обескровить врага еще до начала основного столкновения танковых масс, заставить его ощущать дефицит горючего и боеприпасов, измотать нервы солдат и офицеров непрерывными воздушными налетами и артиллерийскими ударами.
Да, даже на тот момент, когда подвижные части 1-й танковой выступили из Краснограда, мой корпус имел над ними незначительное превосходство в весе минутного залпа: тридцать три тонны снарядов в минуту у нас, против двадцати девяти у немцев. При этом почти две трети этой мощи (не в артиллерийских стволах, а в тоннах в минуту, обрушиваемых на вражеские головы), составляют самоходные орудия на базе гаубиц МЛ-20 и МСТА-С и корпусных пушек БС-3, превосходящих своих оппонентов по максимальной дальности ведения огня на пять-семь километров. А это значит, что мы имеем возможность расстреливать противника с безопасного для нас расстояния, и немецкие артиллеристы, хоть они на пупе все извертятся, ничего не смогут против этого сделать.
В первый день марша под непрерывными ударами нашей штурмовой и пикировочной авиации, по данным радиоперехвата, вражеская артиллерия понесла серьезные потери, которые вчера лишь увеличились. На настоящий момент по весу залпа мы превосходим противника почти вдвое, и это преимущество только продолжает нарастать. Где штурмовиками и пикировщиками, где тяжелым артиллерийским кулаком, управляемым с помощью самолетов-корректировщиков и наших радиолокационных станций контрбатарейной борьбы «Зоопарк», мы одну за другой выжигаем вражеские батареи.
После похищения Роммеля неприятности для танковых и моторизованных частей 1-й танковой армией только увеличились. Весь вчерашний день наши передовые отряды вели ожесточенные арьергардные бои, вынуждая противника развернуться из походных в боевые порядки, и, под огнем нашей самоходной артиллерии и налетами авиации сбавить темп продвижения до двух-трех километров час. Самое главное сейчас, даже не подготовить оборонительные рубежи для грядущего сражения, а выиграть время для подхода к нам подкреплений из состава 2-й ударной армии генерал-майора Черняховского. Если на этом рубеже надежно встанет наша советская пехота, то хрен что немцы смогут с нами что сделать, потому как по танкам, артиллерии и воздушной поддержке мы их перекрываем с гарантией.
Так все и произошло. Пока майор Бесоев в течении вчерашнего дня сдерживал наседающих немцев, к нам успели присоединиться: 2-я гвардейская мотострелковая дивизия – командир гвардии генерал-майор Чанчибадзе Порфирий Георгиевич, 3-я гвардейская мотострелковая дивизия – командир гвардии генерал-майор Акимов Александр Иванович. Первому позиции были нарезаны на левом фланге: от Самотоевки до Верхней Сыроватки, второму – на левом фланге, от Шпилевки до Низов. Две мои мехбригады заняли оборону в центре обороны по окраинам поселков Нижней и Верхней Сыроватки, через одну из которых проходит железная дорога, а через другую – автомобильное шоссе, хотя я назвал бы эту дорогу раздолбанным проселком. Еще две механизированных и две танковых бригады находятся в резерве в полной готовности продемонстрировать немцам картину: «Нежданный визит Полярного Лиса».
При этом самоходные артиллерийский дивизионы всех шести бригад сведены мною в два мощных артиллерийских ударных кулака, по пятьдесят четыре ствола в каждом. Точно так же из минометных батарей механизированных батальонов сформированы и две сводных самоходных минометных бригады. Массированное применение самоходных гаубиц и минометов в этом сражении – это наше все. Не зря же я обещал товарищу Сталину умную высокотехнологичную битву с элементами тактики будущего, и победу по-суворовски – не числом, а умением.
Уже сегодня под утро к нам начали подходить передовые части 4-й мотострелковой дивизии НКВД, которая начала занимать второй эшелон в нашем тактическом построении. Это три мотострелковых полка, а не два, как в мотострелковых дивизиях Красной Армии. Именно мотострелкам НКВД мы передали патрулирование города, а также арест всех пособников, полицаев и прочих граждан, замешанных в сотрудничестве с оккупантами, сосредоточившись на нашей главной задаче – разгрома 1-й танковой армии вермахта. Пока на этом направлении все складывается сравнительно неплохо. Мы сами, своими руками, создаем такую обстановку, что противнику остается только нервно реагировать на наши действия, время от времени, отмахиваясь от совсем уж явных угроз. Уже сейчас, до начала основной схватки, преимущество явно на нашей стороне, и положение все время улучшается и улучшается, разумеется, это для нас, а для немцев совсем наоборот.
Да, у немцев положение было просто аховым, явно хуже губернаторского. Командующий украден, его заместитель генерал-полковник Вальтер Неринг в бешенстве приказывает любой ценой двигаться вперед и отбить бесследно пропавшего Роммеля или хотя бы его труп. Еще один прославленный немецкий генерал в руках у русских – это просто получается какой-то сорок первый год наоборот. За такой фокус фюрер по головке не погладит, и не самого Эрвина Роммеля из-за его недоступности в Лефортовской тюрьме, а лично его, Вальтера Неринга. Да и приказа о наступлении никто не отменял. Но наступать как положено не получается – в этой мешанине перелесков, полей и оврагов просто не размахнешься.
В то же время передовые разведывательные отряды или уничтожены или нащупывают впереди себя не наши основные позиции, а передовые механизированные отряды, которые за счет присутствия хорошо знающих местность проводников-партизан устраивают засады, пускают кровь, а потом отходят, чтобы у следующей рощи или оврага устроить то же самое. Но это накладывается и постоянно висящая над полем боя русская авиация, при том, что немецких самолетов не видали со вчерашнего дня. Говорят, что люфтваффе так и не может оправиться от зимнего разгрома, который только усугубил потери, понесенные во время битвы за Британию.
– «Проклятые англичане», – думает, наверное сейчас Вальтер Неринг, – «не могли сдаться раньше и сэкономить драгоценную арийскую кровь. Вот их бы сюда, под самолеты-разведчики висящие словно приклеенные в небе, под удары русских штурмовиков и пикировщиков, под внезапные и беспощадно точные налеты дальнобойной артиллерии, бьющей с запредельного для немецких гаубиц расстояния, и шквальный огонь подвижных как ртуть самоходных русских минометов, засыпающих минами исходные позиции для атаки, и благополучно сбегающих как раз в тот момент, когда немецкая артиллерия хочет им ответить. Полевые лазареты переполнены, убитых уже не успевают хоронить, а потери все продолжают расти, несмотря на то, что основное сражение еще не начиналось.
И так прошел весь вчерашний день, в ходе которого немцы медленно оттесняли наши передовые отряды к Сумам, неся потери и теряя драгоценное время, необходимое нам для подхода подкреплений и укрепления обороны.
Но, кажется, время вышло и опаленные огнем передовые батальоны отступили за линию основной обороны. Вскрылся и замысел немецкого командования. Построение классическое – на флангах по одной моторизованной дивизии, и четыре танковых дивизии в центре, на направлении основного удара. Выглядит почти как рыцарская свинья, наносящая таранный удар в одном месте. Но и мы тоже не лыком шиты, и заношенный до дыр тактический прием тоже может выйти немцам боком, когда у них почти нет возможности для маневра. Направление основного удара на фланг не перенесешь, слева им в этом мешает русло реки Псел с заболоченными топкими берегами, а справа – сильно пересеченная оврагами местность, недоступная для танков. Так что, добро пожаловать, господа, отоварим вас по полной программе…
Первой по нашим позициям открывает огонь немецкая артиллерия. Но она сильно ослаблена двумя предыдущими днями боев. Наши гаубицы тут же начинают отвечать немцам со всем знанием дела, а в воздухе появляется наша авиация: пикировщики и штурмовики. Бьющие беглым огнем гаубицы для них легкая, хорошо заметная добыча. Вот над лесом у деревни Гребенниковка начинается обычная в таких случаях воздушная «собачья драка». Все ли наши самолеты ушли на свой аэродром или кто-то из них был сбит – отсюда не видно. Потом начинает бить наши гаубицы, после чего вражеский огонь довольно быстро стихает. Прицепная артиллерия не так мобильна как самоходная, и поэтому попавшим под накрытие немцам нужно немало времени для того, чтобы убраться в безопасное место. Да и есть ли для них это безопасное место?
Поняв что с артподготовкой у него не получается, и что наши бойцы в окопах отделались легким испугом и, скорее всего, вести огонь немецким артиллеристам не дадут, генерал Неринг, как любой порядочный немецкий военачальник, двинул вперед свои танки и бронетранспортеры, за которыми густой волной шагала немецкая пехота.
Четыреста пятьдесят танков и почти столько же средних полугусеничных бронетранспортеров перевозящих их – это почти четыре тысячи мотопехотинцев (один батальон каждой дивизии на бронетранспортерах), в боевом порядке выстроенном четырьмя атакующими колоннами (по числу участвующих в прорыве дивизий) – это внушительное зрелище. Будь здесь обычные стрелковые дивизии РККА, с их жалкими двенадцатью сорокопятками на дивизию… (если по БУПу 1938 года дивизия занимает полосу обороны в двенадцать километров, то это по одной слабенькой противотанковой пушке на километр фронта), то немцы точно прорвали русскую оборону. Но тут был мехкорпус ОСНАЗ (сформированный по штатам армии позднего СССР), у которого огневой мощи, в том числе и противотанковой, было как у дурака махорки.
Первыми по немецким танкистам открыла огонь срочно переключившаяся с контрбатарейной борьбы и вышедшая на прямую наводку тяжелая противотанковая бригада, вооруженная самоходными пушками на базе БС-3. А на бронетранспортеры с пехотой обрушился шквальный огневой удар сводных самоходных гаубичных и минометных бригад. На дистанции три километра вероятность попадания в танк из бронетранспортер даже из БС-3 была не очень велика. Но все же огонь был прицельный, и если снаряд в машину все-таки попадал, то она годилась после этого только в переплавку, а экипаж, соответственно, для морга. Один за другим в небо поднимались черные траурные столбы дыма, отмечающие еще один горящий танк или бронетранспортер.
Когда от наших окопов, до передовых немецких машин осталось два километра, огонь открыли легкие самоходки на базе ЗиС-2, чей ствол с верхней частью башни лишь на мгновение появлялись над бруствером окопа. Потом следовал выстрел, и самоходка снова пряталась в укрытие. Для того чтобы открыть прицельный огонь по нашей противотанковой артиллерии, немецким танкистам требовалось подойти на дистанцию примерно в восемьсот метров. Но сорок восемь противотанковых стволов в сто миллиметров и сто восемь стволов в пятьдесят семь миллиметров делали эту задачу невыполнимой. А тут еще северный ветер сносящий дым горящей техники на немцев…
Такую противотанковую оборону лучше даже и не пытаться брать в лоб. Атаки, одна за другой, безнадежно захлебывались под огнем наших противотанкистов, причем, ни один немецкий танк даже не смог дойти до рубежа тысячи двести метров… Они отходили, потом снова начинала бить немецкая артиллерия, а наши гаубицы начинали контрбатарейную борьбу. Потом на исходных снова появлялись немецкие танки, и все начиналось сначала. Если в первой атаке немецкая пехота сопровождала свои танки на бронетранспортерах, то потом она просто шли вперед пешком, спотыкаясь о мертвые тела, которых с каждым разом становилось все больше и больше, как и сгоревших железных коробок, еще недавно бывших новенькими немецкими танками и бронетранспортерами.
Это был жаркий день под палящим солнцем, когда запах пороховой гари смешивается со сладковатым запахом сгоревшего тротила, и весь этот «аромат» перебивает вонь горелой человеческой плоти и жирной бензиновой копоти. На зубах скрипит пыль и песок, во рту пересохло, и ты смотришь воспаленными глазами на то, как сражаются твои бойцы, которых ты учил быть победителями. Ты понимаешь, что сегодня у них самый строгий экзамен, да и у тебя тоже. А те, кто незваным пришел на нашу землю с оружием в руках, сегодня умирают один за другим, и это тоже правильно.
И вот наступил тот момент, когда воздушная разведка доложила о том, что немцы полностью «выложились», и не собираются больше атаковать, а от мощного бронированного кулака остался жалкие ошметки. Тогда я, немного поколебавшись, бросил вперед находившиеся в резерве механизированные и танковые бригады, чтобы окончательно смять и опрокинуть растерянного и деморализованного нашим отпором врага, чтобы на его плечах пойти дальше к Полтаве, окончательно отрезая группу армий «Юг» от основных немецких сил.
К концу дня все было кончено. Бросая технику и тяжелое вооружение, остатки вражеской армии спешно отступали по тому же пути, по которому они шли сюда. Но только теперь это была не армия с весело шагающими солдатами и пылящей рядом с ней по шоссе боевой техникой, а оборванные и грязные и насмерть усталые пехотинцы, которые из-за отсутствия транспортных средств были вынуждены пешедралом идти на запад.
Как это часто бывает в России, все произошло неожиданно и стремительно. Еще вчера днем, я находился в Москве, пытаясь выяснить, когда состоится моя следующая поездка на фронт, а уже к вечеру меня захватил вихрь событий связанный со срочным выездом куда-то на восток Украины, где русские еще раз хорошенько вломили гуннам. Как говорят наши русские коллеги, эту поездку на фронт в ГлавПУРе (так называется главная пропагандистский орган в военном ведомстве у русских) организовали только потому, что там получили хороший нагоняй с самого верха. Мол, гусь – птица ленивая, пока не пнешь – не полетит.
Компанию русские собрали самую пеструю. Были такие же как я корреспонденты американских газет, несколько раздраженные новым успехом русских – ведь у наших парней на Тихом океане дела шли из рук вон плохо. После того как пал Перл-Харбор, джапы уже, образно говоря, стояли у ворот нашего Западного побережья, и под угрозой их вторжения оказались Лос-Анджелес, Сан-Франциско и Сиэтл.
Правда, у застрявших в Москве британских корреспондентов, которые составляли другую часть нашей компании, дела шли еще хуже. У них уже не было самой метрополии, в которой произошел государственный переворот, и король Георг с помощью русской разведки едва успел унести ноги из Лондона. Теперь та Британия, что на островах, имеет нового-старого монарха, премьера и куцый парламент, а также формально является союзником Гитлера и врагом Объединенных Наций. Соответственно застрявшим в Москве корреспондентам некуда посылать свои материалы.
Но британцы не унывают, потому что их колониальные администрации в Египте, Ираке, Персии, а так же доминионы Индия, Австралия и Канада не признали законность произошедшего в Лондоне переворота, и до сих пор считают своим королем свергнутого в Англии Георга VI. Среди моих соотечественников ходят упорные слухи о том, что канадские власти, сами по себе настроенные пронацистски, не стали признавать новую власть в Лондоне только потому, что наш Френки пригрозил им немедленным военным вторжением.
Кстати, тот самый свергнутый у себя на родине британский король Георг вместе со старшей дочерью Елизаветой и младшей Маргарет тоже летит вместе с нами. Зачем это ему нужно – бог весть, наверное, это еще один пропагандистский ход со стороны русских, которые показывают тем самым, что Британия по-прежнему считается частью Объединенных Наций, несмотря на то, что ее метрополия оккупирована нацистами. Главное внимание на себя обращала младшая дочь короля, которая была крайне оживлена и проявляла ко всему увиденному неподдельный интерес.
Кроме, русских, американских и британских корреспондентов, а также британской королевской семьи, в нашей компании присутствовали еще два человека. Один из них был шведом по национальности, корреспондентом газеты «Свенска дагбладет» по имени Адольф Нильсен, а второй оказался ни много ни мало, настоящим японцем по имени Маэсиба Кокудзо, московским корреспондентом газеты «Токио ници-ници». Не думал, не гадал, что здесь в России встречусь лицом к лицу с нашим врагом. Но Советская Россия пока не воюет с Японией, и мы с мистером Маэсибой только вежливо раскланялись при встрече. Очевидно, что Сталин решил показать товар лицом не только союзникам, но и своим потенциальным противникам. У меня, например, нет никаких сомнений в том, что этот господин Нильсен не просто шведский корреспондент, но еще и агент одной из немецких спецслужб.
Потом, уже вечером, когда все мы, и короли, и корреспонденты сидели на Центральном московском аэродроме и ждали вылета, тишину над городом вдруг разорвала артиллерийская канонада и яркие вспышки фейерверка. Оказалось, что большевистский вождь решил устроить артиллерийский салют из двенадцати залпов в честь победного завершения битвы под Сумами, а так же в честь освобождения крупного города Курска, который был отбит у гуннов. Все, кто был на аэродроме, тут же высыпали на улицу, и принялись радостно размахивать руками, приветствуя победу своей армии.
Поначалу я думал, что большевики по своей обычной привычке сильно преувеличивают масштаб случившегося. Но сегодня рано утром наши самолеты, прежде чем зайти на посадку, стали постепенно снижаясь кружить над полем сражения. Сделано это было явно намеренно, потому что все кто был в самолете, дружно приникли к иллюминаторам. Зрелище, которое мы увидели в лучах восходящего солнца того стоило. Даже невозмутимый с виду японец какое-то время не смог скрыть своих чувств. Огромное поле на котором произошло сражение было забито коробками сгоревших танков и бронетранспортеров. Кое-где над ними еще струился удушливый дым.
С воздуха было видно, что русские заманили гуннов в ловушку. Поле, через которое в атаку пошли немецкие танкисты, с одного фланга было ограничено руслом речки с топкими берегами, а на другом его фланге находилось множество глубоких оврагов. Я был на гражданской войне в Испании и знаю – что такое пробивать с помощью танков подготовленную оборону противника в лоб, без всякой возможности маневра вправо или влево. Если в той обороне нет противотанковых средств – это одно, а если там самоходных противотанковых пушек раз в десять больше, чем полежено по штатам обычной русской дивизии – это совсем другое. А если еще учесть, что мехкорпуса ОСНАЗ оснащаются не обычными русскими противотанковыми пушками, а самоходными шестифунтовками с удлиненным стволом и повышенной бронебойностью, то задача, поставленная немецкими танкистами их командованием в принципе нерешаема.
Сосчитав с борта самолета количество капониров нарытых русскими вдоль переднего края для таких самоходок, мне даже стало немного жалко немецких танкистов, потому что они, словно на параде шли прямо на русские орудия, и погибли, не дойдя до цели не менее километра. А те груды грязно-серого тряпья, кучами валявшегося на этом страшном поле – это ничто иное как трупы немецких солдат и офицеров, которые вчера были убиты здесь, на этом поле. Видимо, у русских не дошли еще руки закопать убитых гуннов.
Дав нам время полюбоваться этой послебатальной картиной, пилоты посадили наш самолет на аэродром, на котором базировался русский истребительный авиаполк. Красные коки винтов и оранжево-черные молнии вдоль фюзеляжей не оставляли сомнений в том, что и этот полк принадлежит к знаменитому русскому ОСНАЗу. Там нас уже встречал, как это заведено у русских, целый капитан НКВД, которого звали Иван Скоробогатов, который должен был показать нам все, что русские захотят показать мировой общественности, и не пускать нас туда, где нам быть не положено. Но я не из тех людей, что приходя в гости, лезут в темный чулан в поисках грязного белья.
Когда приземлился второй самолет и вся делегация была в сборе, нас рассадили по военным автобусам, сделанным на базе грузовиков-вездеходов, и повезли по всем кругам ада. Я так говорю, потому, что первым местом куда мы заехали, был захваченный русскими немецкий военный госпиталь. Мне запомнились бледные от испуга лица немецких врачей и медсестер. Им было чего пугаться – в импровизированном морге нам показали обескровленные трупы русских детей, мальчиков и девочек от пяти до десяти лет от роду, у которых немецкие врачи безжалостно выкачивали кровь, чтобы перелить ее своим раненым.
Если бы такое случилось у нас в Америке и с американскими детьми, то любой судья не задумываясь отправил бы этих врачей-убийц на электрический стул. Считаю, что излишний гуманизм тут недопустим, и все виновные должны понести строгое наказание, вне зависимости от того – действовали ли они по собственной инициативе, или выполняли приказы вышестоящего начальства. Когда я сказал об этом капитану Скоробогатову, тот ответил, что у них есть специальное указание документально фиксировать все подобные преступления немецких войск для того, чтобы за них ответили не только врачи, убивавшие детей, но и их начальство до которого русское правосудие сможет добраться только после победоносного окончания войны.
Из немецкого госпиталя нас, уже взвинченных и ошарашенных, повезли в детский концлагерь, который до прихода немцев был сиротским приютом. Танки русского ОСНАЗа так внезапно ворвались в этот город, что немецкая администрация лагеря и их помощники из русских предателей, ничего не успели сделать, и все дети остались здоровы и невредимы, хотя по приказу рейхскомиссара Коха, они, как и прочие заключенные подлежали обязательному уничтожению. Поговорив с детьми и сделав фотографии, мы отправились дальше, непосредственно к месту сражения.
Но, сперва произошла незапланированная остановка. Дорогу нам перекрыла колонна пленных, которых русские конвоиры гнали по дороге куда-то на север. Колонна была большой, и гунны, которые в ней находились, были запыленные, испуганные, усталые и почти все раненные. Я ранее видел кадры кинохроники, где такие же солдаты с самодовольными ухмылками на полупьяных мордах, и в мундирах с закатанными рукавами маршировали через всю Европу, считая себя расой господ... А вот теперь они бредут под охраной суровых русских конвоиров, побежденные неодолимой силой русского народа. Мои коллеги опять схватились за свои фотоаппараты, уж боль характерной была представленная нам сцена.
И вот, наконец, то поле, которое мы видели с воздуха. Вблизи оно выглядело еще более страшным и впечатляющим. Первое что мы посетили, были русские позиции, возле которых и остановились автобусы.
– Выходите, джентльмены, – скомандовал переводчик, – далее можно идти только пешком.
Зигзагообразные окопы, ячейки для тяжелых пулеметов и капониры с аппарелями для противотанковых самоходок и боевых машин пехоты. Дно окопов и капониров было усыпано грудами латунных гильз, а земля вокруг и брустверы окопов и капониров носили следы многочисленных разрывов вражеских снарядов. Но все же люди, оборонявшие эти окопы, вышли из этой схватки победителями, чего нельзя было сказать о тех, кто валялся на подступах к этим окопам и вокруг подбитых танков. Мы ощущали запах горелой краски, резины, железа, удушливой тротиловой гари, а также уже явственно чувствовавшийся трупный запах.
Нет, не зря русские притащили сюда японского корреспондента, совсем не зря. Они хотели, чтобы он посмотрел на результаты их сокрушительной победы и доложил своему начальству, и не тому, что в газете, а тому, что в их армейской разведке. Теперь Сталин сам будет выбирать время и место, где он начнет войну с джапами в схватке за господство над Азией, уже после того, как сейчас он воюет с гуннами за господство над Европой. Грядет новый век, в котором мы, американцы, должны будем очень сильно постараться, чтобы не оказаться на вторых ролях…
Присутствуют:
Верховный Главнокомандующий Иосиф Виссарионович Сталин.
Начальник Генерального Штаба генерал-лейтенант Александр Михайлович Василевский.
Начальник Академии Генерального Штаба маршал Борис Михайлович Шапошников.
На карте лежавшей на столе Верховного, отмеченные синим позиции германских войск и их союзников напоминали бычью тушу неправильных очертаний, разрубленную на куски беспощадными ударами топора мясника. Положение войск фашистской Германии и ее сателлитов за истекшие два дня из тяжелого превратилось просто в катастрофическое. Разгромить прорвавшийся в глубокий немецкий тыл советский мехкорпус Особого назначения контрударом 1-й танковой армии немцам не удалось. Более того, в ожесточенном сражении, длившемся почти двое суток – от рассвета 7-го июля до заката 8-го июля - разгромленной оказалась сама эта армия, в результате чего, преследуемые по пятам советскими механизированными бригадами, ее отдельные части, бросая остатки техники и тяжелого вооружения, беспорядочно отступили по направлению к Полтаве, то есть туда, откуда они пришли двумя сутками ранее.
За те четыре дня, что продолжался «Большой Орион», в результате совместных действий двух отдельных мехкорпусов Особого назначения генералов Бережного и Катукова, а также 2-й ударной армии генерала Черняховского и Центрального фронта генерала армии Жукова, вся группа армий «Юг» оказалась фактически отрезана глубоким прорывом мехкорпуса ОСНАЗ генерала Бережного к исходу 9 июля взявшего Полтаву. Тем самым было прервано снабжение по железной дороге войск 6-й полевой немецкой армии, 8-й итальянской армии и 6-го армейского румынского корпуса под общим командованием генерал-полковника Паулюса. Теоретически в руках немцев еще оставался почти стокилометровый коридор между Полтавой и Сахновщиной через который немецкие войска, оказавшиеся под угрозой окружения, могли бы отступить из намечающегося Харьковского котла. Но Гитлер пока еще не дал им на это разрешения.
Если же бесноватый Адольф будет думать еще сутки или двое, то этого разрешения генерал-полковнику Паулюсу уже и не потребуется. Дело в том, что завтра утром из района Сахновщины на Красноград перейдет в наступление Южный фронт генерала Малиновского, используя при этом резервы (за исключением 3-й танковой армии Лелюшенко), накопленные для отражения вражеского удара, предположительно сперва на Лозовую, а затем и на Сталино (Донецк). И хоть эта операция Ставкой задумана как отвлекающая, а основной удар в тыл немецкой обороны нанесет мехкорпус Бережного и сопровождающие его на флангах усиленные кавалерийские корпуса Белова и Жадова, зажатым в тисках встречных ударов немецким войскам будет не устоять. И вот тогда мышеловка захлопнется полностью и больше никто никого из Харьковского котла уже не выпустит.
В полосе Центрального фронта утром 9-го июля, одновременно с рывком Бережного к Полтаве, как и предполагалось ранее, на участке стыка обороны 40-й и 21-й армий перешла в наступление 5-я танковая армия генерала Лизюкова, ударившая от Ржавы на Обоянь и отсекавшая 2-ю венгерскую армию от 8-й итальянской, то есть, собственно группировку генерала Вейхса из 2-й полевой, 4-й танковой и 2-й венгерской армий и без того уже охваченную советскими войсками с трех сторон, от группировки генерала Паулюса.
При этом так получилось, что основной удар советских танкистов пришелся по менее стойким и значительно хуже вооруженным итальянским частям, и те, не выдержав натиска советских механизированных частей, начали беспорядочное отступление. В результате, на левом фланге 8-й итальянской армии фронт рухнул, и в образовавшийся прорыв шириной около двадцати километров бурным потоком хлынули советские танки и мотопехота.
Жуков рискнул, и по примеру Бережного под Брянском, бросил в прорыв 5-ю танковую, когда в третьей траншее у итальянцев еще кипели отдельные рукопашные схватки. Рискнул и не прогадал, потому что до самой Обояни остановить рвущихся вперед советских танкистов итальянцам было просто нечем. Те части, что находились у Лизюкова прямо перед фронтом, обратились в паническое бегство, а организовать фланговые контрудары итальянцам было в общем-то и нечем. Все девять дивизий, которые дуче отправил на советско-германский фронт, были легкопехотными, а это значит, что они не имели ни тяжелого вооружения, ни бронетехники. В Обояни Лизюков постоит до завтрашнего утра, подождет, пока подтянется приотставшая пехота, а потом совершит или еще один 30-40- километровый рывок вперед, или приготовится помочь пехоте парировать попытку группы армий Вейхса вырваться из окружения под Курском на юг к Белгороду и Харькову.
Самой главной проблемой итальянской армии являлось полное отсутствие своей современной противотанковой артиллерии, парк которой состоял из сборной солянки, включавшей 25-мм французские противотанковые пушки (трофей 1940 года), 37-мм немецкие противотанковые пушки (поставки из Третьего Рейха), и 47-мм австрийские противотанковые пушки (закуплены в 1935 году, и после аншлюса выпускались на итальянских заводах).
Правда, перед началом операции «Блау» в каждую из девяти дивизий 8-й итальянской армии поступило по одной шестиорудийной батарее 75-мм немецких противотанковых пушек РАК-97/38, являющихся переустановкой качающейся части трофейных польских и французских пушек Шнайдера образца 97 года на лафет германской 5-см противотанковой пушки РАК-38. Результат получился неоднозначным. В плюс пошло то, что орудие вышло компактным и дешевым – стволы-то трофейные, так же как и пять с половиной миллионов осколочно-фугасных снарядов захваченных вермахтом на французских складах. В минус пошло то, что отдача орудия, несмотря на установку дульного тормоза, оказалась слишком велика для лафета противотанковой пушки, а короткий ствол, предусматривал использование против танков только кумулятивных боеприпасов. Для обычных же бронебойных снарядов начальная скорость у допотопного орудия была слишком низка. И если в нашей истории советские танки не оснащались навесными противокумулятивными экранами, то здесь Т-34 и КВ армии Лизюкова были надежно прикрыты легкими быстросъемными экранирующими конструкциями, которые свели к минимуму эффективность широко используемых Третьим Рейхом и его союзниками кумулятивных боеприпасов.
Таким образом, к настоящему моменту, группа армий «Юг» была расчленена на две части, одна из которых – группа армий Вейхс, ударом мехкорпуса Катукова уже была выбита из Курска. При этом она потеряла до девяноста процентов своих запасов, и находилась в полном окружении. Дела у Паулюса под Харьковом и Белгородом обстояли несколько лучше. Его группировка пока что еще была лишь под угрозой полной блокады. Но никто не сомневался, что пройдет совсем немного времени, и эта угроза станет реальностью.
При этом группа армий Вейхс потеряла более трети личного состава, сократившись с четырехсот семидесяти тысяч до менее чем трехсот. А группа Паулюса, с учетом потерь 1-й танковой армии в катастрофическом для немцев Сумском сражении, с момента начала реализации плана «Блау» уменьшила свою численность с семисот до пятисот тысяч солдат и офицеров.
С советской стороны немецким войскам группы армий «Юг» в настоящий момент противостояли силы Центрального, Юго-Западного, Южного фронтов, трех резервных армий и выделившейся из Брянского фронта ударной группировки генерала Черняховского, которого Верховный таким образом испытывал на готовность к должности комфронта. Если готов – хорошо, работа по профилю есть всегда, а если нет, то походит еще немного в командармах 2-й ударной армии. С этой должностью он неплохо справляется. Общая численность советских войск, задействованных в операции «Большой Орион» составляла около двух миллионов человек.
Кстати, это были далеко еще не все неприятности для немцев. Еще 6-го июля, после того, как в прорыв вошла вся ударная группировка Черняховского, следом за ней в оперативную пустоту в немецкие тылы лавиной пошла 1-я конно-механизированная армия Буденного, зимой так хорошо показавшая себя во время операции «Полынь». Ее целью был Киев, до которого от бывшей линии фронта по дорогам было около четырехсот пятидесяти километров. Ведь, чем черт ни шутит – пока в немецких тылах пусто, столицу Советской Украины, возможно, удастся взять с налету и тем самым избежать кровопролитного штурма этого древнего города. Советскому командованию уже пришлось смириться с тем, что, скорее всего, придется в пыль раздолбать Харьков и, возможно, Белгород. Свои же все таки это города, а не чужие.
Именно из всей этой информации и исходили сейчас собравшиеся в кабинете Верховного люди. Больше всего был удивлен из этих троих маршал Шапошников. Для него, лишенного непосредственного доступа к оперативной информации поступающей с фронтов, положение, которое он увидел на карте было сродни откровению свыше. Крупный военный теоретик, он смог оценить размах проведенной операции, и ее дерзость, а также талант Василевского, как начальника Генерального штаба, который сумел не только продумать этот гениальный план, но и добиться его выполнения. У самого Бориса Михайловича так не получалось. Он составлял, возможно, гениальные планы, но Тимошенко имел о них свое мнение, не менее гениальный практик Жуков – свое, товарищ Сталин – свое, командующие фронтами – свое и даже командармы действовали по принципу: кто в лес, кто по дрова. Здесь же даже генерал армии Жуков действовал в рамках общего плана, и отсебятиной занимался в строго допустимых пределах, там, где это действительно шло на пользу делу.
Теперь, надо было решать, что делать дальше. Враг уже поставлен на грань катастрофы, а резервы у Красной армии еще не были исчерпаны. Дело в том, что уже к концу июня 1942 года, в результате последствий действий потомков, советские потери относительно эталонного варианта истории уменьшились на миллион бойцов и командиров, а немецкие выросли примерно на ту же величину. Этот-то миллион советских бойцов и командиров: не попавших в плен в окружениях, не убитых, не искалеченных, и составил те самые резервы, которые командование могло бросить в бой на том направлении, которое в данный момент считалось наиболее важным. Крах плана «Блау» и успех «Малого» и «Большого Орионов», должен был произвести на потери сторон примерно такой же эффект*, который было бы желательно усилить.
(*– без учета союзников фашистской Германии – с ними общие потери противника должны будут увеличиться примерно на семьсот тысяч венгров, итальянцев и румын).
– Товарищ Василевский, – произнес Верховный, – еще раз доложите суть предлагаемой вами операции «Альтаир», а мы с Борисом Михайловичем вас внимательно выслушаем.
– Хорошо, товарищ Сталин, – кивнул Василевский, – операция «Альтаир» логически вытекает из операции «Большой Орион», используя созданную ей труднопреодолимую слабость в стратегическом и оперативном построении противника. В то время как наши войска Центрального, Юго-Западного и Южного фронтов, а также мехкорпуса ОСНАЗ и 2-я ударная армия Черняховского завершают окружение Харьковской группировки противника, мы предлагаем развить их успех, нанеся с Запорожского плацдарма удар силами Таврического фронта в общем направлении на Кировоград. Таким образом, за Днепром будет создано еще одно кольцо окружения для Харьковской группировки. Силами Черноморского флота и находящейся в его распоряжении морской пехоты предполагается высадить морской десант в Болгарии, сразу после которого болгарский царь Борис обещает перейти на сторону антигитлеровской коалиции и объявить войну нацистской Германии, фашистской Италии и боярской Румынии. Целью операции «Альтаир» является вывод Румынии из войны, или же возможно ее переход на сторону антигитлеровской коалиции.
– Очень хорошо, товарищ Василевский, – кивнул вождь, – вы справились с поставленной перед вами задачей коротко и по существу. Борис Михайлович, скажите – такой план осуществим, или нам стоит придумать, что-нибудь попроще?
– Нет, товарищ Сталин, то есть, да, – сказал маршал Шапошников, – такой план в первом приближении вполне реализуем. А чтобы оценить его до конца, я должен хорошенько поработать как с самим планом операции «Альтаир», так и со всеми теми материалами, которые были использованы авторами этого плана в ходе его разработки.
Фельдмаршал Лист едва успел сбежать из Полтавы. С одной стороны в город входили победоносные танки генерала Бережного, а с другой стороны на «Хорьхе» в сопровождении бронетранспортера с охраной город покидал командующий группы армий «Юг», чей штаб убыл раньше. Сам же он задержался, пытаясь спасти, то, что можно было еще спасти. Но все было тщетно.
В его распоряжении не было сил способных остановить рвущийся вперед большевистский механизированный корпус Особого назначения, который как выяснилось, в полевом сражении один на один оказался способен разгромить германскую танковую армию. Судя по донесениям, генерал Роммель был захвачен большевиками в плен еще до начала событий, и виной тому стали его чрезмерная лихость и самонадеянность. Но Вальтер Неринг тоже считался генералом «выше среднего» и был на хорошем счету. А теперь его карьера навсегда загублена.
Собственно, как целостной организационной структуры, группы армий «Юг» уже не существовало. Группу «Вейхс», состоящую из остатков 4-й танковой, 2-й полевой и 2-й венгерской армии добивали в «котле» юго-восточнее Курска. Попытка организованно прорваться из окружения в направлении на Белгород на соединение с силами 6-й полевой армии, потерпела неудачу. Русские встретили немецкий контрудар хорошо продуманной маневренной обороной своих танков и пехоты. При этом наступавшие с севера и востока механизированные и пехотные части русских ни на минуту не снижали давления на обороняющиеся немецкие войска, и не давали возможности снять оттуда ни одного солдата. Поэтому в попытке прорыва участвовала лишь половина имевшихся в наличии сил, при значительно расстроенной системе управления. Надо было учесть еще и то, что Курск, вместе со всеми своими запасами к тому моменту был уже полностью потерян, а немецкие части были выбиты из него в чистое поле, где подвергались непрерывным ударам большевистской авиации и артиллерии.
Выдержав немецкий натиск, русские вчера утром сами перешли в наступление, и уже к вечеру их ударные мотомеханизированные части соединились в районе деревни с символичным названием Паники, находящейся почти на полпути между Курском и Обоянью. После этого окруженная группа Вейхса оказалась стиснута на лишенной дорог и изрезанной местности юго-восточнее Курска, которая на карте имела форму неправильного овала размерами примерно сорок на тридцать километров. Попытки организовать встречные удары со стороны 8-й итальянской армии провалились из-за крайне низкой активности и боеспособности итальянцев, которых русские медленно но верно оттесняли с севера к Белгороду, расширяя тем самым прорыв. Эти мерзавцы-макаронники не сумели даже удержаться на естественном рубеже реки Псел, допустили захват большевиками нескольких плацдармов с неразрушенными мостами, после чего продолжили свое отступление, все больше и больше похожее на бегство.
Попытка организовать «воздушный мост» к окруженным войскам по образцу того, с помощью которого снабжали Демянский «котел», не то, чтобы провалилась, но показала крайне низкую эффективность военно-транспортной авиации люфтваффе в условиях, когда господство в воздухе перешло к противнику. Военно-транспортные самолеты Ю-52 могли обеспечить доставку не более половины всего необходимого немецким и венгерским войскам топлива и боеприпасов, и вывезти не более трети раненых. Вражеская истребительная авиация и артиллерийские удары по аэродромам наносили транспортным самолетам чувствительные потери, все время сокращая их количество.
Положение группы армий Паулюса было не в пример легче. Окруженная, но еще не лишившаяся своих основных запасов, хранящихся в Белгороде и Харькове, не пострадавших еще от ударов русской авиации, группировка, состоящая из 6-й полевой, части пехотных дивизий 1-й танковой, а также 8-й итальянской армии и 6-го румынского армейского корпуса, пока еще могла держать оборону. Три оборонительных кольца были выстроены вокруг Харькова, и одно вокруг Белгорода. Но, в любом случае положение их было тяжелым, а разрыв между обороняющейся у Харькова и Белгорода группировкой и отошедшими к Днепру частями 17-й и 1-й танковой армий все время нарастал. К настоящему моменту он достиг уже ста километров.
Нечто подобное происходило примерно год назад, но не с немецкими, а с советскими войсками, когда обороняющаяся под Белостоком советская группировка оказалась более чем на сотню километров отрезана от основных сил Западного фронта, что впоследствии и привело к ее гибели.
Хуже всего было то, что севернее Кременчуга на линии Днепра, на который со дня на день должны начать выходить кавалерийские корпуса большевиков, немецких войск практически нет. Ну, если не считать отдельные гарнизоны, предназначенные для борьбы с партизанами. Не стоит забывать и о зловещем «Вестнике Смерти», который остановил свой, пусть и довольно потрепанный, но все же еще боеспособный корпус в Полтаве, прямо напротив Кременчуга. Один дневной переход его танков, и он окажется здесь. Останется лишь спешно уходить на правый берег Днепра, и взрывать за собой мосты.
Фельдмаршал Лист не знал, что генерал Бережной действительно остановил свой корпус в Полтаве, для того чтобы провести техническое обслуживание и восстановить в рембатах ту технику, которая требовала менее недели ремонта – это семьдесят процентов всех поврежденных машин, ибо Т-42 в своей массе машина крепкая и надежная. Кроме того, приказ на наступление в сторону Кременчуга мехкорпусу ОСНАЗ планировалось дать одновременно с началом операции «Альтаир», и тогда бедный фельдмаршал Лист точно не будет знать – за что хвататься в первую очередь, потому что не далее как сегодня утром случилось еще одно событие, о котором ему не успели еще доложить.
Рано утром, когда туман над Днепром был еще плотен, а ночная тьма только-только сменилась серым рассветом, в левобережный пригород Киева Бровары вошла часть, одетая в полу-немецкую, полу-советскую форму, назвавшаяся 120-м Донским казачьим полком вермахта. На самом деле, примерно сутками ранее, на рассвете 11 июля этот самый 120-й Донской казачий полк под командованием перебежчика из рядов РККА полковника Кононова был застигнут врасплох передовыми частями 1-й конно-механизированной армии в районе города Нежин, и полностью уничтожен в коротком, но жестоком бою. Приказ Буденного гласил: «изменников в плен не брать». К сожалению, ни Краснова, ни Шкуро, ни фон Паннвица в этой банде не было. Они в это время находились в совсем других местах, еще не имея никакого отношения к формирующимся в составе вермахта и СС «казачьим» частям.
Именно тогда возникла идея переодеть под «немецких казаков» несколько эскадронов советских кавалеристов, для того, чтобы скрытно для противника проникнуть в Киев, и обеспечить захват шоссейных и железнодорожных мостов.
Так все и произошло. Едва только «казаки», частью верхами, частью на полуторках с немецкими опознавательными знаками, пересекли Днепр по Дарницкому мосту, как тут же, прямо с седел, бросились на часовых и перерезали им глотки своими кинжалами. А с востока, поднимая пыль копытами коней, колесами грузовиков, и гусеницами легких танков, к захваченному мосту уже подходила вся конно-механизированная армия Буденного. Немецкий гарнизон был захвачен врасплох. Оставив у мостов усиленные заслоны, «казаки» разбились на боевые группы, и захватили такие важные объекты, как городскую комендатуру, управление ГФП, штаб гарнизона, городскую телефонную станцию… Многие высшие немецкие чины узнали о том что «русские в городе», лишь увидев на улицах Киева кавалеристов в советской форме, и непохожую на немецкую технику легкие танки Т-70(37) и БМП-42.
Но пока Лист этого не знал, и думал, что, еще одна неделя, и создавать линию фронта по Днепру будет уже поздно. Двигающиеся в оперативной пустоте подвижные соединения русских во множестве мест произведут форсирование этой самой значительной в этих краях водной преграды, и тогда попытки стабилизировать фронт по Днепру станут бессмысленными, потому что, подтянув резервы и опираясь на эти плацдармы, большевистское командование сможет начать новое наступление. А сил для того, чтобы его остановить уже не будет. И вообще, если подходить к нынешнему положению абсолютно честно, то требуется признать, что потеря девятисот тысяч немецких солдат и офицеров и почти восьмисот тысяч венгров, итальянцев и румын окажутся для Восточного фронта невосполнимой.
Стремясь восполнить ущерб, верховное командование вермахта гнало и гнало на восток эшелоны с находящимся на положении заключенных пушечным мясом из состава французского, бельгийского, голландского, датского добровольческих легионов. Но всего этого было недостаточно, да и качество этих так называемых солдат находилось далеко не на высоте. Прибывший в Кременчуг эшелон с французскими «добровольцами» напомнил фельдмаршалу Листу картины двухлетне давности, когда он, командуя 12-й армией, принимал участие во вторжении во Францию, и наблюдал уныло бредущие в тыл колонны французских пленных, охраняемые парой немецких солдат. Головорезы генерала Бережного сотрут в порошок весь этот сброд, и пройдут по их трупам дальше к своей цели. Так произошло неделю назад на северном фасе группы армий «Юг», когда такие же французы не смогли сдерживать большевистский натиск даже пару часов.
Немецкие солдаты на их месте дрались бы насмерть, и даже погибая, наносили бы врагу урон. А эти, или побегут, или, подняв руки вверх, сдадутся в плен. Не зря в каждом французском полку есть заградительная пулеметная рота, укомплектованная тоже лягушатниками, но из Эльзаса и Лотарингии. Одетые в немецкую форму они должны открывать огонь по французам, если те побегут или начнут сдаваться в плен. За это им после победы обещаны такие же права, как и истинным арийцам: поместья на востоке, славянские рабы и прочая подгнившая морковка, которая до сих пор болтается перед мордой немецкого осла.
Геббельсу уже впору кричать о спасении европейской цивилизации от нашествия кровожадных восточных варваров, а также о единстве всех цивилизованных людей перед оскалом мирового коммунизма, готового вот-вот начать все отнимать и делить. Но, думается, это у главного лгуна планеты это еще впереди, тем более, что фельдмаршал Вильгельм Лист не заморачивался такими пропагандистскими тонкостями, а был озабочен вещами куда более приземленными – например, числом имевшихся в его распоряжении солдат, артиллерийских орудий и (хорошо бы!) танков.
Вчера, когда мы шли по Остенде, до нас не единожды долетали весьма недружественные реплики, сказанные по-фламандски. Конечно, вряд ли те, кто их отпускал, знал, что их язык близок к нашему африкаансу, и что мы понимаем все, сказанное в наш адрес. В конце концов я не выдержал, повернулся к глазевшим на нас прохожим и сказал им на африкаанс:
– Благодарю вас, дамы и господа, за все ваши советы!
Разговоры тот час же прекратились, а кое-кто из наиболее смелых бочком-бочком стал отползать в узкие переулки между домами. Испугались, значит... Ведь мы могли, конечно, потребовать вмешательства полиции. Но откуда им знать, что мы не кляузники, а «Стормйаарс», и нам такое не к лицу. Тем более, многое из того, что они про нас говорили, увы, было чистой правдой.
Несколько дней назад, ко мне пришел тот самый человек, с которым я когда-то встречался в Ливерпуле.
– Майор Гроббелаар, здравствуйте, –произнес он, вежливо приподняв шляпу.
– Здравствуйте, минеер... – немного замявшись, ответил я, – Очень рад вас видеть, вот только, простите, я не знаю вашего имени...
– Ну да, конечно, – усмехнулся незнакомец, – ранее вам не нужно было его знать. А теперь я представлюсь. Меня зовут Виллем Бота. Я секретарь южноафриканской миссии в Лондоне. И у меня есть для вас две важные новости.
– Слушаю вас, минеер Бота? – настороженно произнес я.
– Первая новость хорошая, – сказал Бота, – Вас решено наградить Крестом Виктории.
И он, достав орден из обклеенной бархатом коробочки, приколол его к моей груди. Я лишь невесело усмехнулся. А чем наградят тех парней, которых русский ОСНАЗ как баранов вырезал на заднем дворе Букингемского дворца? Какую награду получат те, кто был размазан по стене взрывом минной ловушки, и те, кто стал инвалидом в результате ранения отрикошетившими от стены маленькими стальными цилиндриками? Говорят, что в последнее время такие адские машинки начали все чаще и чаще появляться на Восточном фронте, и устанавливали их русские лесные бандиты. Страшное и негуманное оружие, которое должно применяться только против англичан. Нам бы такое в «Стормйаарс».
Но вслух я сказал совсем иное:
– Хотелось бы вместо него получить какой-нибудь Орден Южного Креста, или как там еще будут называться наши ордена...
– Спокойствие, – вскинул голову мистер Бота, – Независимость мы получим уже первого января следующего года...
– Если нам ее дадут, – желчно произнес я, – сводки с фронта таковы, что кажется мы, сменив флаг, вляпались при этом в дерьмо. Русские показали, что летом они могут воевать ничуть не хуже, чем зимой, и Гитлер потерпел от них очередное поражение.
– Но ведь наша независимость прописана в документах! – воскликнул минеер Бота, – И у нас даже появилось свое посольство. Пусть оно пока и называется всего лишь миссией. А все неудачи на фронте, безусловно, всего лишь временное явление. Бои идут далеко от нас, на востоке, и нам совершенно не о чем беспокоиться.
– Да, – подумал я, – слыхал я про обещания этих самых англичан. Если б все было так, как меня клятвенно заверял Рамзи, то мы б уже давно вернулись в Южную Африку. Кроме того, был у меня один знакомый офицер, который втайне сохранил у себя всеволновой приемник и слушал «Свободную Британию» вещающую с русской территории, и «Голос Москвы» на английском языке. Так вот он утверждал, что, судя по русским сводкам, немцы разгромлены как французы в сороковом, и их потери превысили все мыслимые и немыслимые цифры. С другой стороны, стал бы Гитлер объявлять у себя в Рейхе трехдневный траур, если бы речь шла о каком-то мелком поражении, которое можно легко исправить.
Но вслух я этого решил не говорить, ограничившись лишь вопросом:
– Минеер Бота, вы, кажется, сказали, что у вас две новости. Давайте теперь плохую.
– А почему вы думаете, что новость будет обязательно плохой? – раздраженно спросил у меня Бота.
– Иначе вы бы с ней не тянули, – ответил я, – и не предваряли той, которую сами же назвали хорошей.
Бота чуть опустил глаза и тихо сказал:
– Мы получили распоряжение от начальника нашей миссии, Робби Лейббрандта – вы же знаете, что он наш будущий премьер-министр – согласно которому, Второй Блумфонтейнский полк и другие наши части, ныне находящиеся в Англии, будут отправлены на Восточный фронт на помощь немецким и союзным войскам, борющимся с гидрой коммунизма.
– Минеер Бота, – у меня от такой новости даже во рту пересохло, – в законе от 25 мая прописано, что наши части не будут участвовать в боевых действиях на Восточном фронте!
– Увы, майор, кроме как в случае крайней опасности. А именно это исключение указано в законе. Минеер Лейббрандт согласился с доводами господина Рамзи и одобрил вашу отправку на Восточный фронт.
Если бы это требование поступило от самого Рамзи или любого другого британского чиновника, я б просто отказался его выполнять. Но когда оно исходит от своих людей, тем более, имеющих на это право... Я внимательно посмотрел на Боту и отчеканил:
– Минеер Бота, если нам не суждено будет оттуда вернуться, то, помяните мое слово – первого января следующего года никто нам независимости не даст. Более того, то, что случилось совсем недавно на Восточном фронте, это начало чего-то ужасного, означающего конец цивилизации в том виде в каком мы ее знаем. Это что-то вроде нашествия Алариха, захватившего и разграбившего Рим.
Не знаю, услышал ли меня мой ливерпульский друг, но приказ есть приказ, и позавчера нас привезли в Дувр. А вчера мы пересекли Ла-Манш на пароходах. Рассказывали, что советские подлодки в последнее время начали пошаливать в Канале, но, к счастью для нас все обошлось. Только высоко в небе над нами прошел их большой четырехмоторный разведчик.
Далее, выгрузившись с парохода, мы совершили пеший марш из порта на вокзал, где нас погрузили в вагоны третьего класса с жесткими деревянными скамейками. При этом нас даже не удосужились накормить – в последний раз мы получили паек еще в Дувре. Взяв с собой Геррита и Хендрика, я вышел из вагона и, услышав: «Не положено, вернитесь в вагон!», наставили оружие на горе-часовых.
– Если нас немедленно не покормят, – предупредил я, – то вы пожалеете, что родились на свет.
Те сразу сбавили обороты, и один из них проблеял:
– Вопросы питания, герр майор, решает комендант станции.
– И где я его найду? – поинтересовался я.
– В здании вокзала, герр майор, – ответил один из часовых.
Я поручил обоих часовых моим ребятам – в мои планы не входило, чтобы они раньше времени подняли тревогу – и отправился на вокзал. В кабинете коменданта станции, в огромном кожаном кресле восседал порядком отъевшийся немец.
– Кто вы такие? – возмутился он, – По какому праву вы вломились ко мне без приглашения?
Я, стараясь быть спокойным, сказал ему:
– Вы комендант станции?
– Да, – он надменно поднял свою голову с аккуратным пробором посредине, – я комендант станции майор Урс фон дер Лайен. Немедленно покиньте помещение и вернитесь в свой эшелон, иначе я прикажу арестовать вас!
Я достал из кобуры револьвер и наставил его на майора. Конечно, я бы смог уделать эту жирную свинью и без оружия, но время уделывания еще не пришло. Взведя курок, я усмехнулся:
– Ну что, майор, я жду приказа меня арестовать…
Немец растекся в кресле жирной кляксой. В воздухе отчетливо запахло нечищеным сортиром, а на бриджах бравого майора майора расплылось мокрое пятно. Да, не герой ты фон дер Лайен, ох, не герой.
Майор беззвучно разевал рот, словно рыба, выброшенная на берег. Потом он все же собрался, и ответил мне дрожащим от страха голосом:
– Что вам угодно?
– Мне угодно следующее. Мои солдаты не получали ни еды, ни воды со вчерашнего дня. Если они не получат то, что им положено, причем хорошего качества, в течение часа, то пеняйте на себя.
Майор попытался было возразить мне, дескать, «а откуда у меня все это», но ствол револьвера, поднесенный к его виску, заставил его замолчать. Через пару секунд, он жалобно промямлил:
– Но ведь это очень дорого…
– Меня это не интересует, – ответил я, – Или вы думаете, что мне не известно о том, что вы получаете со складов все необходимое для обеспечения воинских эшелонов. Если вы сбагрили продовольствие на черном рынке, то это уже не мои проблемы. Так что выбирайте – или пуля в лоб, или мои солдаты получат все необходимое?
– Да-да, конечно! – проблеял майор, – в течение часа вам выдадут все, что положено.
Как ни странно, но мы все получили в полной мере, и майор даже не стал никуда жаловаться. Наверное он понял, что если ГФП (тайную полевую полицию, которую называли еще «гестапо вермахта»), заинтересует – куда регулярно уплывает казенное продовольствие, то майор может получить вполне реальный шанс отправиться на Восточный фронт, только уже не в качестве коменданта железнодорожной станции. Его ждало бы «испытательное подразделение 500», то есть воинская часть для штрафников.
А где-то ближе к утру наш поезд тронулся, и мы покинули не слишком гостеприимное для нас Остенде.
Теперь в окно мы видели абсолютно плоскую равнину – поля, луга, каналы. И только торчащие тут и там острые шпили церквей придавали всему этому унылому пейзажу хоть какую-то рельефность. Ну что ж, до свидания, западная Европа, не знаем, увидимся ли мы еще когда-нибудь. Ведь с Восточного фронта в последнее время мало кто возвращался живым...
Со времени моей встречи с большевистским вождем в его кремлевском кабинете прошло уже почти три месяца, но я все чаще и чаще вспоминаю о ней. С той поры многое изменилось и многое мне стало куда яснее, чем тогда. Ожидавшееся примерно в середине лета генеральное наступление германцев было остановлено большевиками. Похоже, что в России, хотя и Советской, не перевелись еще талантливые полководцы. И, как ни странно, они в основном вышли из унтеров той Великой войны. По крайней мере, таковыми являются лучшие большевистские генералы: Жуков, Конев, Малиновский и Рокоссовский. И лишь нынешний начальник Генерального штаба Василевский в старой армии имел чин штабс-капитана, а командующий Прибалтийским фронтом генерал Говоров – звание прапорщика.
А наших главных противников по Гражданской войне среди победителей что-то и не видать. Хотя, почти все советские военачальники поучаствовали в войне против нас. Кого-то господин-товарищ Сталин приказал расстрелять во время разгрома так называемой военной оппозиции, кто-то не проявил себя в самом начале войны, повторив то, что произошло в 1904 и 1914 годах, когда с началом войны выяснялось, что генералов много, а воевать-то и некому. Один Буденный, как и двадцать лет назад, лихо воюет во главе красной конницы, которая входит в проделанный для нее пехотой, танками и артиллерией уже готовый прорыв, и устремляется в рейд по вражеским тылам, разрывая коммуникации, уничтожая мелкие гарнизоны противника, сжигая заготовленные запасы. Тоже, между прочим, по той войне всего-навсего вахмистр, правда с полным Георгиевским бантом. А вот Киев с налету взял, и немцы его обратно никак отбить не могут. Большой крови, говорит Александр Васильевич Тамбовцев, в их истории стоила Киевская наступательная операция. По иному воевали, и заплатили за победу совсем другую цену.
Вот, генералы Жуков, Василевский и Бережной – сумели втроем разгромить целую немецкую группу армий! Это до сих пор вызывает у меня чувство зависти и даже легкой досады. Неужели так нельзя было воевать в ту войну? Врасплох нас немцы в четырнадцатом не застали, так что у государя шансы закончить все до осеннего листопада были вполне реальными. Есть у нас инструктор из потомков – капитан Ошкин. Во время зимнего крымского дела он был тяжело ранен, да так, что едва выкарабкался. Потом он был признан временно негодным к строевой службе, и сейчас командует в нашей бригаде инструкторским взводом, одновременно преподавая господам офицерам тактику и стратегию нынешней войны.
Так вот, этого капитана не грех послушать и генерал-лейтенанту, к тому же он грамотный, и в бою труса не праздновал. Есть у него теория, что, если бы государь не поддался на уговоры союзников и велел бы командованию выполнять еще те планы, которые были составлены до войны, войну мы выиграли бы. Ведь сосредоточив основные силы против Австро-Венгрии, а против Германии ограничившись маневренной обороной и местными наступательными операциями, нам удалось бы, если не до первого листопада, то до Рождества точно добить австрияков.
Я выслушал его, и не нашел в его рассуждениях особых изъянов. Ведь, действительно, в августе 1914-го австрийская армия была уже фактически разгромлена, и дорога на Будапешт открыта. Войск противника чтобы преградить нашей армии победный путь не было. Взятие же нашими войсками Будапешта означало бы неизбежный крах Австро-Венгрии, после чего наши казаки оказались уже у южного подбрюшья Германии. Долго воевать в таких условиях кайзер не смог, и неизбежно пошел бы с нами на мировую. И Россия при таком варианте развития событий достигла бы своих целей совершено ничтожными для себя средствами.
Но в тот критический момент, когда победа была уже так близка, французы стали требовать, чтобы основные силы русской армии были переброшены в Силезию против германцев, стоявших уже у порога Парижа. И император пошел у них на поводу. А что нам этот Париж? Это французам было бы обидно заключать мир в такой конфигурации, когда русские оказались бы победителями, а германцы опять, как это было в 1870 году, промаршировали бы по Парижу. Хотя, хотел бы я посмотреть, как кто-нибудь рискнул бы настаивать на том, чтобы господин-товарищ Сталин изменил бы свои планы!
Но хватит о нашей больной теме, о которой господа офицеры, наверное, никогда уже не перестанут говорить. Что было – то было – этого уже не изменишь. Ну, если только снова не появится очередная эскадра адмирала Ларионова, решившая переиграть еще и четырнадцатый год. Но даже если это и случится, то мы о том никогда не узнаем.
А пока господа офицеры регулярно, перед обедом собираются у репродуктора, чтобы прослушают очередную сводку Совинформбюро. Новости приятные, а потому настроение у нас в бригаде прекрасное. Наши вовсю лупят германцев, так что от тех только брызги летят. Каждый день, как праздник.
После недельных ожесточенных боев завершена ликвидация германского котла южнее Курска, а это – две германских и одна венгерская армии. Красная армия с севера и северо-запада подошли к Белгороду, охватив город с трех сторон, взяв Белгородско-Харьковскую группировку германо-итальяно-румынских войск в кольцо, и прервав ее снабжение. И, если продовольствие германцы могут отобрать у мирного населения, то медикаменты, патроны, снаряды и бензин для своей техники взять им неоткуда. И когда внутри кольца кончатся все запасы, то, как говорит Александр Васильевич Тамбовцев, неизбежно капитулирует и эта германская группировка.
Кстати, что-то затевается и на нашем фронте. За минувшую неделю уже дважды проводились учения с погрузкой бригады со всей ее техникой на корабли, с последующей высадкой ее в условиях приближенных к боевым на учебном полигоне под Саками. Наши ветераны хитро улыбаются и говорят, что это верная примета того, что скоро придет и наш черед повоевать. Скорее бы уже. Ведь мы прибыли сюда драться с германцем и вернуть ему все долги еще за ту войну, а не сидеть на пляже у теплого синего моря. Ведь пока у нас курорт, да и только.
Хотя всего три месяца назад у меня были совсем другие настроения, и я желал не воевать с германцем, а уехать подальше от войны, скажем, в Соединенные Штаты Америки, чтобы в качестве частного лица наконец-то обрести покой, которого нет в Европе. И совершенно забылось то, что я прибыл сюда командовать этой бригадой не совсем добровольно, что меня скорее похитили из дома наших друзей во Франции, чем пригласили в гости. Но я на это совсем не в обиде и понимаю, что так было надо. Или мне просто передалось настроение людей, которых уже второй раз в жизни зовут добровольцами*.
Я спрашивал у господина Тамбовцева – когда же нас, в конце концов, пошлют в бой. Но он лишь хитро улыбался, и говорил, что знает об этом не более меня, и что отдать приказ выступить нашей бригаде может только один человек. А потом пошутил, что, дескать, военные должны стойко переносить все тяготы и лишения службы, а, как известно, нет более тяжелого занятия, чем ждать, а потом догонять. Но, поди, объясни это нашим офицерам, которые как дети рвутся в бой, чтобы или вернуться со славой, или со славой сложить голову за свое Отечество.
Мы все прекрасно понимаем, что Красная империя – это теперь для нас новый дом, и лучше быть ее солдатом, подобно многим нашим товарищам еще по той войне, чем бесправным и одиноким изгнанником на чужбине. Так считают многие, и осторожно спрашивают у Александра Васильевича Тамбовцева о том, что будет с ними после войны, и каким образом можно будет остаться на советской службе. Но я думаю, что об этом еще рано говорить. Прежде всего, надо суметь выжить и победить в грядущих боях, которые несомненно будут до предела ожесточенными, ибо нашу бригаду готовили с таким тщанием совсем не для того, чтобы мы бездельничали здесь в Крыму. Но, чувствую, что скорее всего еще до конца месяца нас бросят в бой, и вот тогда мы наконец узнаем – чего на самом деле стоит вся наша подготовка.
Примечание авторов: * «Добровольческая армия» – сформированное генералами Корниловым, Марковым, Деникиным офицерское воинское соединение, основная ударная сила белых в Гражданской войне на юге России. Большинство из тех, кто пошел в бой под знаменами этих генералов, действительно думали, что спасают Россию, а не выполняют британский политический заказ на разжигание Гражданской войны в России. Думал так и сам Деникин, а когда понял подоплеку событий, то было уже поздно. Наивные идеалисты частью погибли, а уцелевших союзники загнали в лагеря на полуострове Галлиполи.
На то чтобы доехать из Бельгии до этого захолустного русского городка, в котором, как сказали мне знающие люди, живут практически одни только евреи, нашему эшелону потребовалось почти пять суток. Причем сутки с небольшим мы ехали почти не останавливаясь на железнодорожных станциях по Бельгии, Германии и западной части Польши, и еще четверо суток добирались от Кракова до этого самого города Berditschew. В такой дыре, кроме евреев, наверное, не живут даже кошки.
Чем ближе мы подъезжали к фронту, тем, несмотря на весь немецкий орднунг, железные дороги работали все хуже и хуже. Повсюду нам попадались следы бомбежек и диверсий, кое-как засыпанные бомбовые воронки на станциях, разрушенные и обгоревшие здания, сброшенные под откос разбитые паровозы и вагоны. А самое печальное, расположенные совсем неподалеку от полотна ровные и аккуратные ряды свежеоструганных березовых крестов, под которыми, похоже, покоились те, кому повезло меньше, чем нам. Большинство капитальных, построенных до войны мостов были разрушены, и эшелон пересекал реки по деревянным, кое-как сколоченным временным переправам, медленно и печально, стараясь не расшатать хлипкую конструкцию.
Кроме того повсюду попадались и другие приметы германской «цивилизованности». На железнодорожных станциях, полустанках, и даже на обычном железнодорожном разъезде можно было увидеть повешенных людей. Часто их вешали просто на придорожных столбах и деревьях. Порой это были старики, чаще, женщины и почти дети, и редко мужчины. Часть повешенных была частично или полностью обнажена, у всех у них на груди висели аккуратные таблички с готической надписью «PARTISAN». Такие таблички были даже у совсем юных девушек или у детей, которым на вид не было и десяти лет.
В ответ на эти зверства, вся эта земля сочилась ненавистью к немцам и всем, кого она считала их пособниками. Ненависть могла грянуть из придорожных кустов винтовочным выстрелом по раскрытым в такую жару дверям вагона. Ненависть могла принять облик мины, заложенной под железнодорожное полотно, или куска тола с детонатором, обсыпанного угольной пылью и подброшенного в паровозный тендер. Ненависть оказывалась установленной на обочине осколочной миной направленного действия, способной сдуть в небытие сразу целый взвод, и изрядно проредить следующий. Ненависть могла обернуть ядом в пище или воде. Ненависть могла принять такие формы, что тот же десятилетний ребенок, подошедший к немецкому солдату якобы для того, чтобы поменять папины часы на хлеб, стрелял ему в грудь из дамского пистолета и стремительно убегал, пока кто-нибудь успевал спохватиться.
Но страшнее всего были бомбы, сыпавшиеся с синего неба, которые сеяли краснозвездные самолеты. Иногда они сбрасывали обычные фугаски, воронками от которых были испятнаны все станции и железнодорожные пути. Иногда это были бомбовые кассеты, после раскрытия которых на головы немцев сыпался целый рой мелких двухфунтовых осколочных бомбочек, накрывающих землю сплошным ковром, и не оставляющих на ней ничего живого. Иногда это был дождь из липкого зловонного студня, который прилипал к любой поверхности и горел так жарко, что в местах, куда он попадал, плавилась и текла сталь. Там где применялось это оружие, земля превращалась в пепел, а в воздухе еще долго стоял удушливый запах.
Питу на всю оставшуюся жизнь запомнится оплывшая и как бы потекшая от жара ферма водокачки, которую он вчера вечером видел на станции Schepetowka. Скрученные от жара и оплавленные рельсы были сняты и отброшены немецкими ремонтниками в сторону, после чего заменены на новые. А вот ремонтировать разрушенную водокачку они не стали. Наверное, просто не было времени, потому что количество повреждений превосходило все мыслимые пределы. Железная дорога функционировала с трудом, и в ней уже не было того почти идеального порядка, какой буры видели в Западной Европе.
Но все это были, так сказать, теория, потому что эшелон, в котором следовал на Восточный фронт 2-й Блумфонтейнский полк, еще ни разу ни не попал под дневную, ни под ночную бомбежку. Буры пока без особого страха провожали взглядом летящие по небу плотные группы двух и четырехмоторных самолетов с красными звездами на крыльях. Но все когда-нибудь случается впервые. В ночь с девятнадцатое на двадцатое июля, когда эшелон с трудом пробирался по раздолбанной вдребезги дороге, потратив восемь часов на то, чтобы преодолеть сто двадцать километров, во время отстоя на очередном разъезде недалеко от станции Чуднов, солдаты и офицеры полка впервые услышали на востоке гул артиллерийской канонады.
А сегодня утром, лишь только летнее солнце оторвалось от горизонта и стало подниматься в ясное небо, а эшелон на черепашьей скорости по наспех отремонтированному пути подползал к Бердичеву, где-то в вышине раздалось слабое, едва слышное гудение моторов. Прошло еще четверть часа, и со стороны Бердичева к которому подходил их поезд, прогремел страшный взрыв. В воздух взметнулась туча дыма, смешанная с пылью и обломками. Пару минут спустя раздался еще один такой же взрыв, за ним еще и еще. После третьего взрыва поезд заскрежетал тормозами и застыл словно вкопанный в чистом поле, не доехав до станции всего несколько километров.
– Всем немедленно выйти из вагонов! – заорал бегущий вдоль путей оберлейтенант железнодорожных войск, сопровождавший эшелон после города Rowno.
Пит Гроббелаар выглянул из вагона. Буры, не привыкшие подчиняться никому, кроме своих командиров, неуверенно толпились в дверях, поглядывая то на немца, то на небо, то на Пита.
– Оберлейтенант, – крикнул он немцу, – Черт побери, вы можете объяснить мне, что здесь происходит и почему мы должны покинуть поезд?
– Лучше делайте то, что вам говорят, майор, – сорванным от крика голосом ответил ему немец, – иначе вы дождетесь, что сюда прилетят «мясники» Иванов, и после их объяснений вы будете слушать уже не меня, а Святого Петра. Поторопитесь сами и поторопите ваших солдат, если вам не надоела жизнь.
Едва только Пит успел отдать соответствующую команду и, выскочив из вагона, на несколько десятков метров отбежать от железнодорожного полотна, увлекая за собой своих солдат, как из-за ближайшего леска с ревом вывалилась два десятка остроносых стремительных краснозвездных самолетов в темно-зеленой камуфляжной раскраске, плотной группой идущих прямо на них. Еще мгновение, и они, опустив носы, открыли огонь по эшелону. Было хорошо видно, как на их крыльях затрепетали огненные бабочки выстрелов из пушек и пулеметов, а с пилонов подвески стали срываться огненные кометы реактивных снарядов, помчавшихся к вагонам, в которых только что сидели солдаты и офицеры 2-го Блумфонтейнского полка.
Эрэсы у штурмовиков оказались снаряжеными напалмом. В каждом снаряде было шесть литров смеси, и эшелон вспыхнул, подожженный сразу в нескольких местах. Снаряды, не попавшие в цель, разрывались рядом с вагонами, разбрызгивая вокруг себя капли горящего огненного студня. Пит Гроббелаар впервые в жизни услышал, как кричит охваченный пламенем человек, и впервые в жизни увидел, как выглядят обгоревшие до костей тела боевых товарищей.
Один из русских самолетов пронесся над головой Пита, и массивная, еще горячая гильза от авиационной пушки пребольно стукнула его по макушке. Последняя тройка самолетов, пролетев на бреющем над разбегающимися бурами, сыпанула в воздух несколько пачек листовок, после чего русские самолеты, развернувшись, исчезли так же внезапно, как и появились. Наступила тишина, прерываемая только ревом пламени от горящих вагонов и дикими криками тех, кому «повезло» угодить адское пламя страшного русского зелья.
Пит посмотрел на горящий поезд и поежился. Задержись он там еще немного, и его уже не было бы в живых. Он уцелел, и даже не ранен, что весьма обрадовало Пита. С другой стороны, в вагоне сгорели все его личные вещи, и уцелело лишь то, что было при нем. Впрочем, зачем вещи покойнику? Ведь сегодня он лишь чудом остался в живых. А завтра это чудо может и не повториться.
При подсчете потерь выяснилось, что полк лишился около трети своего личного состава, причем, большая часть потерь – почти две трети – это убитые и раненые. Таковы реалии современной войны – полк понес невосполнимые потери, даже не вступив в бой с противником.
От Бердичева к фронту бурам пришлось идти пешком. Но путь был не таким уж долгим – около ста двадцати километров до города Киев, где сборная солянка из тыловых немецких, венгерских и словацких частей, охранных батальонов украинских националистов, отчаянно пытались отбить недавно освобожденный Киев. Им противостояли части 1-й конно-механизированной армии Буденного, которую каждый день усиливали новыми стрелковыми дивизиями, для закрепления успеха перебрасываемыми из тыла.
Советский плацдарм на правом берегу Днепра образовавшийся в результате рейда тяжелой танковой бригады генерала Бережного и зимнего наступления советских войск, закончившегося освобождением Донбасса, по большей части совпадал с территорией правобережной части Ленинского района города Запорожье. В метельные дни и ночи, когда рушилась конструкция группы армий «Юг», и трещала по швам весь Восточный фронт, взявшим город с налету танкистам и мотострелкам Бережного удалось не только захватить отремонтированную немцами плотину Днепрогэса, вместе с завезенными, но еще не смонтированными сименсовскими генераторами, но и занять всю правобережную часть Ленинского района.
Ширина плацдарма была чуть больше четырех километров, глубина – три, общая протяженность линии фронта – чуть меньше восьми километров. Обороняла плацдарм 270-я стрелковая дивизия из состава 12-й армии*, занимавшей оборону в районе Запорожья, и имеющей соседом справа (с севера) 9-ю армию, а соседом слева (с юга) 37-ю армию. Связь с левым берегом осуществлялась по внутренней потерне плотины Днепрогэса.
Примечание авторов:* 12-й армией, оборонявшей Запорожский плацдарм, командовал известный в будущим советский полководец генерал-майор Гречко, будущий маршал и будущий министр обороны, а в настоящий момент – офицер Генштаба. В самые тяжелые дни лета сорок первого года отпросился на фронт, где командовал, сперва кавалерийской дивизией, с боями успешно вышедшей из Киевского котла, а потом 5-м кавалерийским корпусом, участвовавшим в Баровенково-Лозовской операции, не очень удачной в нашей истории, и победоносной в этой. И лишь потом, когда к весне сорок второго года осела пыль от зимних сражений, он был назначен командующим 12-й армией.
В интересах 270-й дивизии работали два ГАП РГК, обеспечивающих приличное поведение расположенной против плацдарма немецкой артиллерии, и два ЗенАПа, которые осуществляли противовоздушную оборону плотины. Плотность зенитного огня над Днепрогэсом была такой, что немецкие пикировщики не решались встать в свою знаменитую карусель, а бомбить такое сооружение с больших высот и горизонтального полета было бессмысленно, ибо вероятность прямого попадания бомбы в плотину была ничтожной.
В результате получилось, что наши части занимали, пусть и изрядно разрушенный, но все же город, а сводная немецко-румынская* кампфгруппа, штаб которой располагался в поселке Солнечном, оказалась чистом поле. Это оккупантам не нравилось, но все попытки отбросить наглых русских за Днепр успеха не имели. Именно в Запорожье советские специалисты в течении конца весны – начала лета испытывали и обкатывали первую, созданную на американских лампах радарную систему контрбатарейной борьбы, и интегрированную систему автоматического управления огнем зенитно-артиллерийского полка.
Примечание авторов:* Начиная с весны 1942 года Восточный фронт испытывал дефицит немецких фронтовых частей. Сказались большие потери во время зимней кампании и общее истощение мобилизационного потенциала Германии. Если в реальной истории немцы за первый год войны потеряли около миллиона солдат и офицеров, сумев поставить в строй всего пятьсот тысяч, то здесь, в боях с Красной армией до начала летнего наступления сверх того сгорели в огне сражений около шестидесяти дивизий, что составило около одного миллиона штыков дополнительных потерь. Провал немецкого летнего наступления и успех советского контрнаступления должен был, как минимум удвоить цифру невосполненных немецких потерь, и потому Гитлеру, возложившему на себя руководство ведением войны, приходилось все больше и больше полагаться на союзников: румын, итальянцев, венгров, словаков и прочий европейский сброд. Например, на фронте по Днепру от Днепропетровска до Николаева, немецкие части (неполная пехотная дивизия – два пехотных и один артиллерийский полк) имелись только в районе Запорожского плацдарма. На всех остальных участках фронта находились румынские подразделения, чья боеспособность после крымского конфуза была сомнительна.
Почти месяц назад, с началом операции «Блау», в Запорожье по железной дороге стали прибывать укупорки со специальными реактивными снарядами особой мощности М-31, которые сопровождали хмурые бойцы специального охранного полка НКВД. Шло время, снаряды все прибывали и прибывали. Когда же немецкое наступление выдохлось, и началось советское контрнаступление, одновременно с появлением в Запорожье батальона артиллерийской разведки 7-й гвардейской минометной дивизии особого назначения, реактивные снаряды начали понемногу перебрасывать на плацдарм, складируя их поблизости от тех мест откуда предполагалось вести стрельбу. На этом этапе происходил выбор целей, и размечались огневые позиции.
Примерно неделю назад, прибывшие батарейцы-минометчики, ночами, с тщательным соблюдением мер маскировки, начали собирать разовые пусковые установки. В результате, к рассвету 25 июля, полный комплекс «Жупела» для уничтожения немецкой обороны на участке плацдарма был готов. «Вишенкой на торте» должны были послужить два полка гвардейских реактивных минометов БМ-13Н из резерва Верховного Главнокомандования, размещенных на левом берегу Днепра. Один полк должен был нанести удар по Солнечному, другой – по Новослободке, в которой находился штаб румынской дивизии.
Если немцы о чем-то догадались, то этого они не показали. Может их успокоило отсутствие большого количества тяжелой ствольной артиллерии, бригад и полков МЛ-20 и А-19, предназначенных для прорыва долговременной обороны, которую немцы создали за последние полгода. Бетон, рельсы, курка, млеко, яйки – прямо курорт, а не ужасный Восточный фронт. Но все когда-то кончается. Кончилось и здешнее немецкое счастье.
Вечером 24 июля в район Запорожья вышли передовые части 3-й танковой армии генерала Ротмистрова и 3-го гвардейского конно-механизированного корпуса генерала Плиева. Конно-механизированным корпус Плиева стал после того, как каждая кавалерийская дивизия из его состава получила по одному танковому полку на Т-34-76, а каждый кавалерийский полк – по батарее самоходок СУ-76, которые были выведены из состава корпусного самоходного артполка, получившего вместо них 122-мм самоходки нового поколения на шасси БМП-42.
Ровно в четыре утра, так же как и два месяца и десять дней назад под Брянском, предутреннюю тишину разорвал режущий вой стартующих тяжелых реактивных снарядов. Подрыв бензовоздушной смеси создал эффект группового боеприпаса объемного взрыва, который смел с лица земли оба немецких пехотных полка и их румынских камрадов, оставив после себя на поверхности только полуразрушенные окопы и обезображенные тела. Даже в глубоких блиндажах и нижних ярусах бетонных дотов у вражеских солдат и офицеров полопались барабанные перепонки и вытекли глаза. Суммарная мощность примененных боеприпасов была примерно в два раза больше, чем под Брянском, где в немецкой обороне была пробита пятикилометровая дыра. А здесь пришлось обрабатывать почти восемь километров фронта, обратив особое внимания на примыкающие к реке шверпункты, на которые немецкое командование возлагало особые надежды.
Скорее всего, это было последнее применение оружия, созданного по промежуточной технологии. В недрах советского Остехбюро НКВД уже родился боеприпас объемного взрыва нормальной конструкции, имеющий в качестве начинки обычный в таких случаях оксид этилена. Да и резко увеличившиеся поставки по ленд-лизу «студебеккеров» из Америки (Англии они больше не нужны) позволили перейти к массовому выпуску мобильных подвижных установок БМ-31-12.
Едва только в небо взметнулось смешанной с гарью подковообразное облако пыли, как ударившие полными пакетами гвардейские минометные полки принялись ровнять с землей те населенные пункты, в которых дислоцировались вражеские штабы. Пехота в окопах получила приказ – не теряя времени подниматься в атаку и идти вперед. Как и тогда под Брянском, некоторые особо слабонервные советские пехотинцы струхнули при виде мощи своего же советского оружия. Потом, исполнив «арию Риголетто», они обтерли от липкой слюны рты, и поднявшись из окопов двинулись вперед на врага. В течении получаса изрытый воронками, почти лунный пейзаж, был полностью занят советскими бойцами, и в небо взлетела зеленая ракета.
На правый берег непрерывным потоком по нижней потерне пошли танки генерала Ротмистрова, а по гребню плотины – кавалерия и боевые машины генерала Плиева. Пройдет еще несколько часов, эти два соединения вырвутся на оперативный простор правобережных степей, и мир узнает о еще одной крупной наступательной операции начатой советским командованием.
Присутствуют:
Рейхсканцлер Адольф Гитлер.
Рейхсфюрер СС и президент «Аненербе» Генрих Гиммлер.
Научный куратор «Аненербе» Вальтер Вюст
Руководитель административного отдела и куратор отдела оккультных исследований «Аненербе» Вольфрам Зиверс
Где-то далеко от бункера, примерно в тысяче километров на юго-востоке, вырвавшаяся с Запорожского плацдарма советская стальная лавина как степной пожар растекалась по просторам Правобережной Украины, наматывая на гусеницы танков километр за километром. Уже к полудню 25 июля танкисты Ротмистрова освободили Кривой Рог, и двинулись дальше на юг в сторону Николаева, преследуя беспорядочно отступающие к Одессе румынские части. Румынское командование спешно собирало последние резервы и выдвигало их на рубеж Южного Буга, надеясь там остановить продвижение советских танкистов и стабилизировать фронт.
Одновременно конно-механизированный корпус генерала Плиева, рванувший на север в сторону Днепропетровска, уже к вечеру того же дня отрезал пути снабжения и отхода 17-й немецкой армии, продолжавшей обороняться на левом берегу Днепра. Зажатая в углу, образованном руслами рек Днепр и Самара, 17-я армия, конечно, могла попытаться, прорываясь через боевые порядки кавмехкорпуса Плиева, отступить за Днепр и двинуться на соединение со своими в сторону Кременчуга или Кировограда. Но приказ на это все не поступал, а положение ухудшалось с каждой минутой, потому что с того момента, как кавалерию и танкистов на переправах сменит подошедшая из второго эшелона советская пехота, то пытаться прорваться через ее оборону будет уже почти бессмысленно.
Вечером 25 числа, практически восстановивший свой боеспособность мехкорпус ОСНАЗ генерала Бережного, до того находившийся в ближнем тылу в районе Полтавы, неожиданно смял выставленные против него заслоны, состоящие из французских и бельгийских частей, и к рассвету 26 июля освободил Кременчуг вместе со всеми его мостами и переправами, попутно захватив плацдармы на правом берегу Днепра. На этот раз фельдмаршал Лист не сумел покинуть обреченный город, и был взят в плен при попытке проехать через переправу, захваченную переодетыми в немецкую форму советскими диверсантами.
За то время, которое прошло после завершения активной фазы предыдущего наступления на южном участке фронта, кольцо окружения вокруг группировки генерала Паулюса за счет неистраченных резервов уплотнилось настолько, что всякая попытка его прорыва привела бы к тяжелейшим потерям, или даже к полному уничтожению. При этом следовало учесть, что если даже прорыв и удался бы, частям Паулюса пришлось бы пройти по враждебно настроенной территории не одну сотню километров, прорываясь через мощное большевистское механизированное соединение. Такая же мрачная перспектива замаячила и перед всей группой армий «Юг», в данный момент разрезанной на несколько изолированных «котлов».
При этом группа армий «Центр» оказалась настолько слабой, что попытка отвлекающего контрудара всеми подвижными соединениями, которые удалось наскрести, оказалась неудачной. Германские части просто увязли в узких дорожных дефиле между заболоченных лесных массивов. Как ответ на концентрацию немецких ударных соединений на узких участках фронта, советское командование применило концентрированную эшелонированную оборону, прорваться через которую за конечное время с конечными потерями было просто невозможно. В результате советские войска в районе многострадальной Жуковки понесли значительные потери. Но они не шли ни в какое сравнение с потерями бесплодно атаковавших их немецких войск. Две танковые дивизии, имевшиеся в распоряжении командования группы армий «Центр», лишившись почти всей боевой техники, стали таковыми только по названию...
Гитлер стоял и тупо смотрел на оперативную карту. Положение на Восточном фронте было катастрофическим. Сейчас, когда не осталось надежды на то, что Паулюс сможет вырваться из-под Харькова, необходимо было добиться того, чтобы он смог продержаться как можно дольше. Ведь если 6-я армия капитулирует, то большевики высвободят около миллиона солдат, что позволит им провести еще одно крупное наступление.
И почему он, фюрер Третьего рейха, глядя на карту, не видит тот единственный гениальный ход, который может принести ему победу?! Наоборот, даже после всех неудач, которые постигли их год назад, русские начали побеждать, а его генералы, наоборот, расслабились, словно старые и ленивые евнухи. Катастрофа плана «Блау» стала катастрофой для вермахта и всей Германии.
Положение на 4 июля, когда стало ясно, что войска понесли страшные потери, растратили свои наступательные возможности, и при этом не добились успехов, стало катастрофой, потому что на тот момент можно было забыть о разгроме большевиков в этом году, и о захвате кавказской нефти. А та обстановка, которая сложилась на нынешний день, окончательно лишила Германию всех надежд на победу в этой войне.
Фюрер ломал голову и никак не мог понять – что же такое случилось с большевиками, и почему они вдруг стали воевать лучше непобедимой доселе германской армии? Что произошло с русскими солдатами, которые еще год назад сдавались в плен десятками тысяч, а теперь сражаются за каждый клочок земли, словно берсерки, а их командиры, да и сам большевистский вождь, вдруг обрели прозорливость древних арийских вождей? А вот он, Гитлер, такую прозорливость потерял.
В тот момент, когда Гитлер был погружен в мрачные размышления, на освещенном настольной лампой столе у секретарши зазуммерил телефон. Выслушав то, что ей сказали в трубку, девушка зажала микрофон рукой и произнесла:
– Мой фюрер, к вам пришел на прием рейхсфюрер с двумя господами. Он просит вас принять их немедленно.
– Ага! – встрепенулся Гитлер, – Пришел мой кроткий Генрих! Ангела, передай, чтобы их привели ко мне!
Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер как всегда был одет в великолепный серый мундир и блистал каким-то особенным лоском, отчего пришедшие с ним двое штатских терялись на его фоне. Гитлер недовольно поморщился, и спросил у Гиммлера, в упор не замечая его спутников:
– Генрих, я полагаю, что ты пришел ко мне не из-за какого-то пустяка? Ведь ты знаешь, как я занят в связи с трудным положением на фронте.
Рейхсфюрер отрицательно замотал головой, при этом блики от стекол его очков заплясали по стенам кабинета Гитлера.
– Мой фюрер, – сказал Гиммлер, – я пришел к вам для того, чтобы передать вам важнейшую информацию, которая стала мне известна совсем недавно.
– Вот как? – удивился Гитлер, – Пока что все, что докладывают мне – это сводки с Восточного фронта. И я сомневаюсь, что мои генералы спешат докладывать их мне. Вы же знаете, Генрих, – наша армия терпит поражение от каких-то унтерменшей. Она гибнет в окружениях, отступает на запад, а большевики преследуют ее, убивая и захватывая в плен моих солдат и офицеров. А я никак не могу сосредоточиться и принять единственно верное решение, которое превратит поражение в победу. Почему же так получилось, скажи мне, Генрих – ведь ты всегда говорил мне правду!
– Мой фюрер, – ответил Гиммлер, – именно этим вопросом и занимаются подчиненные мне службы на протяжении последних месяцев. Одни искали предателей в наших рядах, ибо многое указывало на то, что к большевикам попадала секретная информация. Другие – руками и глазами наших агентов во вражеском тылу, пытались получить информацию о планах и замыслах русских, а также узнать, что знают об этом англичане и американцы. Третьи занимались изысканиями в области оккультных наук, озабоченные тем, что видимая ими во время медитаций аура мирового эфира претерпела сильные изменения, и стала крайне неблагоприятной для нашего дела…
– Генрих, у меня очень мало времени, – поморщился фюрер, – если можно, будь краток и говори по существу. Мне нужны конкретные сведения, а не рассуждение о не изменениях мировой ауры. Я эти изменения чувствую на своей шкуре и при этом без всяких медитаций.
– Если говорить короче, – произнес Гиммлер, – то мы установили, что полгода назад, еще в начале февраля, большевики получили извне значительную помощь, которая и позволила им переломить ход войны.
– Извне – это откуда? – не понял Гитлер.
Бородатый мужчина с полусумасшедшими глазами и острыми нафабренными усами, похожий, то ли на средневекового алхимика, то ли на обыкновенного шарлатана, обвел руками в воздухе некую воображаемую сферу.
– Мой фюрер, – произнес он, – извне – это из внешнего, иного, пространства, окружающего наш мир. Нашим медиумам удалось установить, что в нашем мире неожиданно появилось нечто, чего там ранее не было, и это нечто могло быть, как людьми, так и различными материальными предметами… Кроме того, изменилась и сама мировая энергетика, причем, изменилась она не в нашу пользу.
– Это Вольфрам Зиверс – куратор отдела оккультных исследований «Аненербе», – пояснил Гиммлер, – Подтверждение этой информации поступило, как из России, где была обнаружена группа лиц, опознанных нашими агентами как пришельцы извне, так и из Англии с Америкой, разведки которых получили аналогичную информацию, но по известным причинам, не стали ею с нами делиться…
– Говори, Генрих, говори, – лихорадочно произнес Гитлер, – кажется, меня сейчас постигнет священное озарение, и я пойму, что нужно делать для того, чтобы разбить наседающие жидобольшевистские полчища, и обратить наши поражения в победу.
– Мой фюрер, – произнес второй штатский без ярких примет, имевший вид типичного профессора, – пусть данное явление и имеет явно сверхъестественную причину, но мы должны понимать, что все сверхъестественное – это те явления, которые пока еще не познаны с научной точки зрения.
– Это Вальтер Вюст – научный куратор «Аненербе», – подсказал фюреру Гиммлер, – и единственно, что меня настораживает, так это то, что после случившихся изменений большевистский вождь сменил свое отношение к русской ортодоксальной религии, запретив своим органам безопасности преследовать священников и верующих.
– Так вот оно что! – воскликнул Гитлер, – Я знаю, что русская ортодоксальная религия – это религия, которая в наиболее чистой форме продвигает идеологию доброты, совестливости, милосердия, слабости, то есть всего того, что чуждо истинному арийцу. Именно вера в этого распятого еврейского бога, убивает в наших солдатах силу, заставляет их быть мягким с врагом. Нет, истинным арийцам нужна совсем иная вера, пригодная для жестоких и сильных людей.
Я помню, что еще восемь лет назад профессор Бергман готовил план* перехода Германии к новой религии. Но тогда мы решили, что сперва мы должны выиграть войну, а уже потом менять веру для нашего народа. Найдите этот план, Генрих, и как можно быстрее подготовьте его к реализации. Также продумайте план мероприятий, предусматривавших арест всех священников, которые не прекратят служить еврейскому богу, и не начнут служить его главному оппоненту, который и есть настоящий арийский бог. Если наш бог попросит от нас человеческих жертв, то мы бросим на его алтари миллионы неполноценных особей: цыган, евреев, славян, и тех изменников германской расы, которые не захотят отворачиваться от еврейского бога. Господа, за работу! Помните, что наша победа в войне зависит во многом и от вашего усердия.
Примечание авторов: * Цитата: В 1934, через год после прихода к власти, Гитлер отдает приказ «Аненербе» заняться разработкой новой религии. Специалистами организации был выработан документ, автором которого значится бывший профессор богословия Э. Бергман. По мысли Бергмана, настоящее христианство существовало до Христа, оно почти исчезло, но его можно возвратить к жизни. Вместо еврейского креста новым символом веры должна была стать свастика. Священной землей истинных христиан, по плану «Аненербе», вместо Палестины должна стать Германия. На ставшей священной германской земле должно произойти возрождение и распространение по всей Земле истинного арийского христианства. Распространение веры предполагалось проводить не за счет миссионерской деятельности, а за счет расселения самих арийцев.
Цитаты из плана:
1. Национальная церковь требует немедленно прекратить издание и распространение в стране Библии.
2. Национальная церковь уберет из своих алтарей все распятия, Библии и изображения святых.
3. В алтарях не должно быть ничего, кроме «Майн кампф» и меча.
4. В день основания национальной церкви христианский крест должен быть снят со всех церквей, соборов и часовен и заменен единственным непобедимым символом – свастикой.
Проведение данного плана отсрочила война, накануне которой раскол общества был вреден. Христианская церковь продолжала существование, хотя и была ущемлена в своих правах.
«Переправа, переправа - берег левый, берег правый»... К счастью, у нас не дошло дело до такого кошмара, какой описан у известного поэта и писателя, с которым я теперь, кстати, знаком лично. Дополнительные понтонные переправы в районе поселка Горишние Плавни для нас построили сами немцы, и они же не смогли взорвать стационарные мосты - железнодорожный и шоссейный - в самом Кременчуге. И теперь по ним непрерывным потоком, с ревом и лязгом, на правый берег Днепра идет бронетехника моего корпуса. Еще вчера Москва салютовала освобождению Кременчуга двенадцатью орудийными залпами, а сегодня мы снова идем на запад, передавая позиции на переправах догнавшей нас пехоте.
Командир стрелковой дивизии, подполковник с орденом Боевого Красного Знамени, живчик и крепыш в стоптанных сапогах и в запыленной, как и у его солдат, гимнастерке, со слезами на глазах смотрел на прущую через переправы технику, долго жал мне руку, и говорил, что готов за нами хоть к черту на рога - лишь бы мы быстрее гнали немца на запад. Вот она, наша пехота - шагает, блестя на солнце щетиной штыков. Солдаты тащат на своих плечах бронебойки с длинными стволами и тяжеленные «максимы». Первый номер несет ствол, а второй – станок Соколова. Шаг за шагом, по пыли и грязи идет на запад наша героическая пехота - совсем еще пацаны, со стриженными наголо головами в пилотках.
Чтобы они выжили, вернулись домой к женам и невестам, зачали и вырастили детей, надо сражаться, доколачивая вермахт, который сейчас превратился в бледную тень той непобедимой вражеской армии, которая триумфально прошагала по дорогам Европы.
Сейчас, правда, чисто немецкие части нам попадались все реже и реже. В основном это были французы с бельгийцами, выпущенные из лагерей военнопленных и вооруженные своим же оружием, сложенным к ногам победителей в сороковом году. Еще удалось нам застать врасплох курень украинских националистов. Только те были и вовсе не вояки, а каратели. Тут даже товарищ Санаев, наш блюститель законности, посмотрев на этих мерзавцев, плюнул и приказал собирать трибунал, чтобы по всем правилам оформить всем им ВМСЗ. Так их и повесили в Кременчуге на фонарных столбах, ибо собакам – собачья смерть.
Впрочем, не только мы рассматриваем царицу полей пехоту. Она тоже рассматривает нас, машет руками и всячески выражает нам, механизированному ОСНАЗу, свое одобрение. Эти одетые в выцветшее обмундирование солдаты так и пройдут вслед за нами до самой Атлантики, переходя порой к обороне на промежуточных рубежах, которые мы, отходя в тыл, будем передавать им, - для того, чтобы отдохнуть и переформироваться. Иногда им придется туго, потому что там, где нас не будет, немцы попытаются взять реванш. И тогда наша пехота, вгрызшись в землю, будет держаться до последней капли крови, до последнего бойца и последнего патрона. У них будет надежда на то, что в это самое время ОСНАЗ прорывается в тыл врага, и тот вскоре побежит. Мы же будем гнать гада без оглядки. А потом все продолжится - снова и снова, пока наши танки не выйдут на побережье Атлантики и гитлеровцам и их прихвостням просто больше некуда будет бежать.
Впрочем, наш нынешний бросок на запад короткий. Сто двадцать километров до Кировограда - и пауза. Насколько я понимаю, мы будем обеспечивать с севера Херсонско-Николаевскую наступательную операцию… Румыны бегут - и у танкистов Ротмистрова, разогнавшихся так, будто сейчас не сорок второй год, а, как минимум, сорок четвертый, есть шанс с ходу перемахнуть Южный Буг и на плечах отступающего врага ворваться в Одессу. И тогда Гитлер снова сильно огорчится. Одесса – это серьезно, и на Одессе дело явно не застопорится – есть у меня такое предчувствие.
А пока передовая бригада нашего неугомонного подполковника Рагуленко, вместе с спецбатальоном майора Бесоева, уже мчится по украинской степи, поднимая за собой столбы пыли. Год назад, ровно в обратном направлении, по этим степям двигались танковые колонны Клейста, а в Уманском котле погибали две советские армии. Теперь же все наоборот, и под таким же эмалево-синим небом к Кировограду рвутся уже наши танки. Рагуленко и Бесоеву поставлена задача постараться в целости и сохранности занять расположенный в Кировограде крупный аэродром со всей инфраструктурой, на который планируется перебазировать авиакорпус Савицкого. А это значит, что для нас здесь найдется работа по специальности.
Присутствуют:
Верховный Главнокомандующий Иосиф Виссарионович Сталин.
Начальник Генерального Штаба генерал-лейтенант Александр Михайлович Василевский.
Начальник Академии Генерального Штаба маршал Борис Михайлович Шапошников.
За окном уже чернела ночь, а три человека в ярко освещенном кабинете склонились над большой разложенной на столе картой, подводя итоги четыреста первого дня войны. Стремительные красные стрелы показывали, насколько сильно изменилась обстановка за последний месяц. Еще тридцать дней назад напротив Центрального, Юго-западного и Южного фронтов стояла сильнейшая вражеская группировка численностью более полутора миллионов солдат, из которых девятьсот тысяч являлись немцами. Две тысячи семьсот танков и бронетранспортеров, семнадцать тысяч орудий и минометов – все это готовилось к генеральному рывку на Волгу и Кавказ.
А сейчас, месяц спустя, от всего этого великолепия осталось не более четырехсот тысяч штыков, размазанных по двум котлам: Белгородско-Харьковскому и Днепропетровскому. Причем стотысячный Днепропетровский котел был близок к ликвидации, потому что армейские и большая часть корпусных тылов, принадлежавших 17-й армии, попали под каток мехкорпуса Бережного, вышедшего в район Полтава-Кременчуг. При этом вражеская группировка в районе Белгорода и Харькова была еще вполне устойчива, но уже лишена снабжения в течение почти трех недель, и начинала испытывать проблемы с недостатком боеприпасов, медикаментов и продовольствия. Сказалось еще и то, что перед самым окружением войска 6-й армии и приданные ей итальянские части участвовали в интенсивном, но безуспешном наступлении, из-за чего растратили значительную часть своих материальных резервов.
Хотя стоит отметить, что в нашей истории та же 6-я армия немцев, зимой окруженная в районе Сталинграда, продержалась в блокаде почти семьдесят дней. Правда, в нашей истории под Сталинградом у Паулюса был воздушный мост, по которому за два месяца окруженным было доставлено около шести тысяч тонн грузов - при том, что потребность составляла около пятидесяти тысяч тонн.
В этой версии истории с воздушным мостом у люфтваффе сразу не задалось. Войск в котле оказалось больше. Транспортных же самолетов из-за повышенных потерь во время зимнее-весенней кампании у люфтваффе было меньше. А так как требовалось пролетать через район дислокации авиакорпуса ОСНАЗ, то немецким летчикам практически сразу же пришлось перейти к полетами только в темное время суток, а ночи летом короткие. В районе Сумы-Полтава была развернута испытанная во время оборонительной фазы сражения система управления операциями в воздухе, позволившая поднять результативность ночных перехватов. Свой эффект внесла и луна, с тринадцатого июля находившаяся в растущей фазе. Каждую ночь условия для немецких транспортников ухудшались, а для советских истребителей, соответственно, улучшались. И вот теперь, в момент наступившего полнолуния, через заслоны советских истребителей к Харькову не могла проскочить даже такая малозаметная машина, как связной «Шторьх».
– Товарищ Василевский, – сказал Сталин, ткнув в карту пальцем, – с Паулюсом пора кончать. Делайте что хотите, хоть равняйте Харьков с землей, но немцы в нашем тылу должны быть только мертвыми и пленными.
– Товарищ Сталин, – ответил Василевский, – в первую очередь ударом с запада мы намерены отделить Харьковскую группировку противника от Белгородской, и ликвидировать ее в первую очередь, как слабейшую. Вокруг Белгорода – одно кольцо оборонительных рубежей, а вокруг Харькова их три. В Белгородской группировке половину сил составляют сильно деморализованные итальянцы, а вторую половину – 40-й танковый, 8-й и 29-й армейские корпуса, понесшие большие потери (до половины личного состава) во время неудачной для немцев попытки штурма нашей обороны. В Харькове же засели шестнадцать немецких и четыре румынские дивизии, еще не принимавшие участия в активных боевых действиях, и, следовательно, почти не понесшие потерь. Лобовой штурм Харьковских рубежей будет стоить нам большой крови.
Вождь испытующе посмотрел на начальника Генштаба, потом перевел взгляд на Шапошникова, который в ответ чуть заметно пожал плечами, показывая, что он тоже не волшебник, и надо или соглашаться на кровопролитный штурм, или методично выбивать вражеские рубежи тяжелой артиллерией с железнодорожных транспортеров - тяжелыми корректируемыми бомбами со «стратегов», дождем из напалма по квадратам, или даже недавно испытанными полноценными объемно-детонирующими боеприпасами крупного и особо крупного калибра. Но тогда придется забыть об оставшихся в оккупации жителях Харькова, которые будут получать на свои головы эти локальные ОМП наравне с захватившими их город оккупантами... Нелегкий выбор.
– Значит так, товарищ Василевский, – произнес вождь после тяжкого раздумья, – после ликвидации Белгородской группировки запланируйте длительную осаду Харькова, используя для этого минимум сил. Будем надеяться, что у Паулюса все же хватит ума капитулировать, когда фронт откатится к границам СССР. Используйте для этого саперные армии – они же не все еще распущены. Окружите Харьков тремя полосами своей обороны, чтобы гитлеровцы никак не могли вырваться из этой клетки, а боеспособные дивизии перебрасывайте на внешний фронт. Они там нужнее. Теперь доложите нам с Борисом Михайловичем, что там у нас по «Альтаиру»?
– Операция «Альтаир», товарищ Сталин, – ответил Василевский, – развивается по плану. Танковая армия Ротмистрова вышла на рубеж Южного Буга и остановилась. Сейчас она дожидается подтягивания частей Таврического фронта, которые при отсутствии сопротивления со стороны деморализованного противника форсировали Днепр на всем протяжении его нижнего течения от Запорожья до Херсона. Румыны в полном беспорядке отступили за Южный Буг, бросив все свое тяжелое вооружение - в основном русского производства, еще времен той войны. В ходе этого наступления нами уже освобождены Кривой Рог, Херсон, Николаев и Кировоград, в который несколько часов назад вошел мехкорпус Бережного…
– Что он там забыл, товарищ Василевский? – недовольно спросил Сталин, – неужели для нашего лучшего ударного соединения не нашлось другого дела, кроме как прохлаждаться где-то с краю генерального наступления? Ведь, насколько я понимаю, мехкорпус Катукова понес в боях такие потери, что теперь нуждается в пополнении - как личным составом, так и техникой. А у Бережного с этим все более или менее в порядке, и он вполне мог бы принять в наступлении куда более активное участие.
Василевский в ответ на этот упрек вождя только глубоко вздохнул, как бы показывая, что даже самые лучшие соединения РККА по своей боеспособности не дотягивают до тех, которые были обучены лично потомками. Да и задача у Катукова была хоть и проще, но в то же время более тяжелая. Пока танкисты Бережного мчались по автодорогам в полной оперативной пустоте, корпусу Катукова приходилось брать с боем каждую деревню, форсируя под огнем реки и сбивая по пути многочисленные заслоны из немецких тыловиков, неся при этом потери.
– Товарищ Сталин, – сказал Василевский, – мехкорпус Бережного тоже понес потери. Они не столь велики, как у Катукова, да и корпус Бережного в значительной степени сохранил свою боеспособность. Но все же необходимо время для того, чтобы перебросить к нему технику взамен уничтоженной, а также специально обученное маршевое пополнение. Кроме того, нам необходимо прикрыть с севера развертывание наших войск по плану «Альтаир» от возможного вражеского контрудара из района Житомира. Корпус Бережного способен справиться с этой задачей лучше, чем кто-либо другой. Когда он поблизости, то немецкие генералы ведут себя скромно. Ну, а после того, что случилось с Роммелем, они и вовсе начали от него шарахаться.
Верховный кивнул и, подойдя к краю карты, постучал пальцем там, где было написано слово «БОЛГАРИЯ».
– Товарищ Василевский, – с нажимом произнес он, – скажите, не пора ли нам с вами пускать в дело нашего «Троянского коня»? Мне кажется, что они там в Евпатории застоялись, и их пора отправлять в бой. Или вы намерены ждать до освобождения Одессы?
– Я думаю, что пора, товарищ Сталин, – ответил Василевский. – У нас все давно готово, и если вы дадите добро, то мы немедленно приступим к осуществлению плана «Троянский конь».
– Да, – непонятно чему усмехнулся Сталин, – передавайте товарищу Деникину сигнал «Выстрел». Время пришло. Посмотрим, так ли хороши господа ахвицера, как они о себе думают…
Еще вчера вечером никто кроме меня не знал ничего о предстоящей операции. Просто в штаб был доставлен пакет, в котором была телеграмма с одним лишь словом: «Выстрел», и двумя подписями – генерал-лейтенанта Василевского и самого большевистского вождя. И все. Если даже противник и перехватит этот пакет, то он все равно ничего не поймет. Немецкие штабисты могут лишь догадаться, что им приготовлен очередной принеприятнейший сюрприз.
Что именно? Это я и сам могу узнать лишь после того, как, взяв с собой начальника штаба, а также приставленного к нам от НКВД старшего лейтенанта Короткова, и пройти втроем в Секретную часть. Там, в присутствии ее начальника открыть сейф с секретной документацией, достать оттуда пакет со словом «Выстрел» на его лицевой стороне, расписаться в соответствующей бумаге, удостоверившись в целостности пакета, и вскрыть его. Ну, а далее, действовать исходя из изложенных в этом пакете указаний.
Очевидно, что применение нашей бригады Сталин планировал уже давно. А сейчас, видимо, настало долгожданное время для того чтобы приступить к выполнению этого плана.
А время же на дворе было просто замечательное. Жара, конец июля, солнце жарит с неба так, что даже асфальт плавиться под ногами. И самое главное – Красная Армия громит и гонит врага прочь из России. Ну, то есть тех гонит, кто успел от нее убежать, а кто не успел, тут уж не обессудьте. Тысячи убитых, которых не успевают хоронить на местах боев и десятки тысяч пленных, уныло бредущих по пыльным дорогам на восток подальше от фронта.
К нам в бригадный клуб привозили и показывали кинохронику. Германцы, мадьяры, похожие на ощипанных кур, итальянцы, битые немцами в компанию сорокового года французы, бельгийцы, датчане… Говорят, что попадаются даже британцы, которые пару месяцев назад непонятно зачем совершили у себя переворот, сменили сторону в войне, и теперь влипли полностью и окончательно.
Да, тут, рядом с нами в Саках есть аэродром, на котором базируются сразу два бомбардировочных полка. Днем на Констанцу и Одессу летают быстрые и проворные пикирующие бомбардировщики Пе-2, успевающие сделать по два и а иногда три вылета. А ночью на цель в глубокий тыл врага, вплоть до Будапешта и Вены, уходят дальние бомбардировщики Ил-4. Для того, чтобы здесь в Евпатории не видеть и не слышать всей этой суматохи, надо быть слепым и глухим, потому что, когда над Евпаторийским заливом проходит плотным строем целый полк «пешек», то даже самые скептически настроенные в отношении большевиков господа офицеры смотрят на это раскрыв рот. Воплощенная сила Советской России – вот что это такое, чтобы там не врали французские газетчики и профессиональные сказочники Геббельса. Кто же мог предвидеть тогда, в семнадцатом, что взявшая в Петрограде власть кучка мечтателей и международных авантюристов сумеет так поднять Россию, как это не удавалось никому, кроме Петра Великого и такой же Великой императрицы Екатерины Алексеевны.
Конечно, всю стратегическую обстановку нам не сообщают. Мы понимаем, что, совершив титанический рывок, Красная армия должна остановиться, дождаться пока подойдет отставшая от мобильных частей пехота, подтянутся тылы, из госпиталей и медсанбатов вернутся выздоровевшие солдаты и офицеры, а из глубокого тыла подойдет обученное пополнение. Но, все равно, такого морального подъема я не помню со времен августа четырнадцатого и Брусиловского прорыва, когда казалось, что еще одно усилие, и зловредная Австро-Венгрия падет, за ней Германия, и мы скоро вернемся домой.
И только потом я понял – насколько тогда мы все были наивны. Окончательно же я прозрел только здесь, в Евпатории, после долгих бесед с Александром Васильевичем Тамбовцевым, разъяснявшего мне и старшим офицерам то, что у них там давно считалось азбучными истинами. Ведь силам, развязавшим ту Великую войну, совсем не нужна была быстрая победа одной из сторон. Ведь война – это не только разрушения, смерть и горе матерей, но еще и огромные прибыли для господ капиталистов, зарабатывающих таким способом деньги. Эта война – совсем другое дело. На ней русский солдат, как и встарь, во времена Александра Невского, Дмитрия Донского, Суворова, Кутузова и обороны Севастополя, сражается, защищая от вероломно напавшего врага свою землю, свои дома, своих родных и близких, да и само существование великого русского народа, который мерзавцы, вроде Розенберга и Гитлера, решили уничтожить. Иисус Христос как-то сказал: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих!»
Потомки наши, попав в это время, не задумываясь встали в общий строй, отдав все что у них было на алтарь борьбы с врагом, и Господь наделил их силой и способностью одолеть любого врага. А уж славу и многочисленные победы они добыли себе сами. На весь пятнадцатитысячный корпус генерала Бережного их не более пятисот человек, но дух победы, который они несут, позволяет им громить и обращать в бегство многократно превосходящего супостата.
Тут некоторые из господ офицеров говорили, что потомки выигрывают за счет своего более совершенного оружия, на что я отвечал, что десятью, или даже пятьюдесятью танками войну не выиграть. Неприятности большие врагу устроить можно, а вот победу добыть – нет. А раз они на стороне большевиков и побеждают, то значит с ними и в самом деле Бог, и негоже нам спорить с Всевышним. Тем более что пришел и наш черед идти в бой, и лить кровь за нашу Родину, землю которой топчет неприятель.
Когда на рассвете к пляжам Евпатории подошли десантные корабли, и распахнули ворота, открыв для доступа свое чрево, многие, если не все, подумали, что начались очередные учения. Что ж, погрузку на десантные корабли и высадку с них на якобы занятый врагом берег под Ялтой, мы, наверное, отработали уже раз двадцать, и готовились отработать в двадцать первый раз. Но только это были уже не учения.
Все поняли это только потом, около полудня, когда вышедшие из Евпаторийского залива корабли легли на курс зюйд-вест, собравшись в походный ордер, сопровождаемые всем Черноморским флотом большевиков. Впереди шел линкор «Севастополь», который совсем недавно снова получил свое имя, данное ему при спуске на воду, и перестал быть «Парижской коммуной». Рядом с ним шел легким крейсер потомков «Адмирал Ушаков». Там же в ордере вместе с нами, следовали быстроходные торговые пароходы и пассажирские лайнеры. И на них тоже находился десант, только уже чисто советский.
Над морем летели клочья дыма из труб пароходов, на мачтах развевался Андреевский флаг, и многим казалось, что они снова молоды, что не было еще никаких революций, и что они осуществят задуманную когда-то адмиралом Колчаком Босфорскую десантную операцию. Правда, у некоторых были сомнения – куда мы на самом деле направляемся – в Констанцу, которую большевики уже один раз разнесли вдребезги, или на Босфор, который сейчас самое удобное время забрать у турок, пока они напуганные и покладистые. Короче, слухи были один другого нелепей. Ну и, конечно же, между делом упоминались болгарские порты Варна и Бургас, что было уже куда ближе к истине.
В отличие от господ офицеров, я, а так же мой начальник штаба, особист и замполит, знали, что наше соединение идет в Варну. И как только начнется высадка в ее порту, болгарский царь Борис III издаст манифест о том, что Болгария в этой войне переходит на сторону антигитлеровской коалиции, и объявляет войну странам Оси: Румынии, Венгрии, Италии и Германии. И вот тогда, как по секрету шепнул мне Александр Васильевич, по планам советского командования, после неудач на фронте и смертельной угрозы с тыла, в Бухаресте произойдет государственный переворот, возглавляемый королем Михаем. Режим Антонеску рухнет, и румынская армия повернет свои штыки против немцев и мадьяр, после чего настанет и наша очередь пожинать плоды славы в результате стремительной и почти бескровной победы. Вроде бы такое было у них в той истории, и господин Сталин рассчитывает фактически на два года раньше повторить тот же сценарий.
В случае успеха может полностью обрушить южный фланг германской армии, и страны Оси получат такой удар, после которого вся вражеская коалиция просто развалится. Хотя, сколько таких ударов уже было? В последнее время они стали сыпаться на немцев все чаще и чаще.
Но вот что будет дальше, нам пока не ясно. То ли нас перебросят в Грецию, выбивать оттуда части немецкой 12-й армии и итальянских оккупантов, то ли в Югославию, где мы должны будем встретиться со 2-й немецкой армией, которая ожесточенно сражается с югославскими партизанами или даже можем столкнуться с якобы «своими» – корпусом русских эмигрантов, сформированного из остатков армии барона Врангеля, которые пошли на службу к немцам. Но, в любом случае, война на Балканах легкой не будет, и после первых побед, нас будут ждать тяжелые кровопролитные бои, как на той войне в Карпатах. И вот тогда-то нам и пригодятся тяжелые панцирные жилеты, недавно поступившие в бригаду шлемы «Сфера», и опыт, который мы получили во время учений в Крымских горах.
На рассвете наш караван подошел к берегу, и в этот момент нам объявили, что мы идем в Варну, причем идем не просто так, а по приглашению болгарского царя Бориса III, так что прямо сейчас нам ни с германцами, ни с румынами в бой вступать не придется. Болгарский пограничный катер, который вышел навстречу нашей эскадре из Варны, сперва обошел все корабли по кругу, а потом пристроился головным к нашему строю. Болгария входила в круг ближайших союзников Гитлера, объявив войну Великобритании, а потом и США, и присоединилась к Тройственному союзу и Антикоминтерновскому пакту, а ее премьер-министр Богдан Филов был убежденным фашистом, сторонником расовой теории, войну СССР Болгария не объявляла. И вот теперь болгарский пограничный катер сам вводит нас в порт Варны. Показательный факт, очень много говорящий о болгарском царе Борисе III.
Но, как оказалась, нам туда не надо. Крейсера и линкор «Севастополь» остались на внешнем рейде, а к причалам под разгрузку пошли обычные черноморские пароходы, не предназначенные к высадке десанта на необорудованный берег. Наши же четыре БДК, развернувшись строем фронта - четко, как на учениях - вышли на пустынные в столь ранний час пляжи. Лишь отдельные любители купаться на рассвете могли наблюдать за тем, как наши корабли дружно ткнулись носами в песчаный берег и, открыв десантные аппарели, стали выпускать на берег боевые машины нашей бригады, лязгающие гусеницами и плюющиеся сизым соляровым угаром, а потом роты штурмовой панцирной пехоты.
На каждом десантном корабле находился четырехротный батальон и двенадцать советских БМП-42, по одной на взвод. На Севастопольском заводе их переделали в тяжелые штурмовые машины путем наваривания на броню навесной брони и навески к носовой части бульдозерного ножа, попутно прикрывающего гусеницы и механика-водителя от снарядов мелкокалиберной артиллерии. Высадив нас на берег, БДК дали задний ход, взбурлив винтами прибрежную воду, развернулись, и, построившись в кильватер, под прикрытием «Адмирала Ушакова» отправились в Крым, не дожидаясь, пока в порту разгрузятся пароходы с красноармейцами.
Для такой спешки были свои причины. Через тридцать два часа, то есть, к завтрашнему полудню, они снова вернутся, и доставят нам средства усиления: самоходные дивизионы шестидюймовых штурмовых орудий, 48-линейных гаубиц, счетверенных 23-миллиметровых зениток и 57-миллиметровых противотанковых пушек. Пока эти дополнительные силы не будут доставлены к нам в Варну, наша бригада может считаться только легкой, а не тяжелой, несмотря на всю тяжесть своей амуниции.
Кстати, об амуниции. Несмотря на то, что я никогда не считал себя неженкой и прошел в свое время как Великую войну, так и всю нашу злосчастную Гражданскую, но в том доспехе, который я вынужден носить сейчас, я не сделал бы и ста шагов, рухнув без сил под его тяжестью. Но шкуры-сержанты не зря полгода гоняли нас на полигонах как сидоровых коз, и теперь в этом доспехе я могу не только гордо шагать по улицам Варны, но и идти в нем в атаку под огнем врага по пересеченной местности.
Наш командир генерал Деникин, вместе с чинами своего штаба, тоже идет перед строем бригады пешком (несмотря на то, что ему уже немало лет), отказавшись и от белого коня, и от права ехать в башне головной машины, высунувшись из нее по пояс. Кстати, поскольку таких боевых машин у нас пока мало, для того, чтобы считаться нормальной механизированной пехотой (то есть по одной на взвод), а не на отделение, передвигаемся на марше мы все равно пешком, а не на гусеницах, как ОСНАЗ. Десантный отсек наших штурмовых БМП по приказу генерала Деникина превращен в склад походного имущества - в первую очередь, палаток и запаса патронов.
Ввиду раннего времени, улицы Варны были совершенно пустынны, и на них присутствовали одни лишь дворники, подметающие и поливающие мостовые. Но услышав лязг и грохот боевых машин, и топот ног наших штурмовых взводов, на улицы высыпали заспанные и наспех одетые местные жители. Поняв, что в Варну вошли русские, они начали выражать нам свой восторг.
Как нам говорили замполиты - хоть болгарская верхушка во все времена была, есть и будет настроена пронемецки (ибо там, в Германии и Австрии эти люди учились, и именно там они видят пример для подражания), но народ, не забывший того, что для него сделал русский солдат, встречал нас с радостью. Мальчишки бежали впереди нас, и, поминутно оборачиваясь, выкрикивали: «Братушки идут, братушки идут».
Вид у нас в полном боевом обмундировании был весьма бравый, и впечатление мы производили не только на мальчишек. Девушки улыбались и махали нам платочками, а их мамаши вздыхали и тайком утирали платочками слезы, вспоминая о том, что и они когда то были молоды и прекрасны. Вот откуда-то из переулка вывернули бродячие уличные музыканты: волынщик, барабанщик, баянист и скрипач, в рев моторов и мерный солдатский шаг влились звуки народной болгарской музыки.
Наша высадка на берег перерастала в стихийный народный праздник. Еще немного, и дело дойдет до хороводов. А мы все шли и шли вперед, пока пожиная славу других солдат - тех, кто уже основательно потрепал германского зверя. Но я верю, что и про нас тоже скажут – «они были героями», напишут книги и сложат песни.
В ночь на 30 июля в столице Болгарии произошел военный переворот, который возглавили лидеры военно-политической группы «Звено» – полковники Кимон Георгиев и Дамян Велчев. Эта военно-политическая группа была престранным образованием, объединяющим действующих и отставных офицеров болгарской армии и имела промонархическую направленность, по крайней мере, военный переворот 1934 года, абсолютизировавший власть царя Бориса III и установивший жесткую авторитарную диктатуру, тоже был произведен теми же самыми полковниками Кимоном Георгиевым и Дамяном Велчевым.
На этот раз военно-политическая группа «Звено», крайне неоднородная по своему составу, входила в возглавляемый коммунистами Отечественный фронт, ставивший перед собой задачу разрыва союзнических отношений с Третьим Рейхом, установления отношений дружбы и сотрудничества с СССР и другими народами, сражающимися с нацистами, свержение антинародной, прогитлеровской власти, и формирование национального правительства, пользующегося доверием народа Болгарии.
Невнятное брожение в болгарских политических кругах, если не считать коммунистов, которые были всегда готовы к восстанию, началось еще полгода назад, зимой, когда Красная Армия, очнувшаяся от летних поражений, стала наносить сокрушительные удары по вермахту. Чем дальше развивались события, тем с большей очевидностью становилось ясно, что время работает не Германию. Если на Западе операции у немецкого командования были удачными (или их, по крайней мере, получалось свести вничью), то на Востоке в котлах гибла одна немецкая армия за другой.
Правда, в конце июня, когда Геббельс объявил о начале решающего наступления на Восточном фронте, снова возрадовались сторонники союза с Гитлером, вроде премьера Богдана Филова, или военного министра генерала Николы Михова. А их политические оппоненты на время приуныли. Но советское командование и Красная Армия всего за неделю расставили все на свои места.
Пятого июля Красная Армия начала свое контрнаступление, уже прозванное «ударом гильотины», и стала пожинать плоды тщательно подготовленной операции. В общем, эпохальный успех случился, но отнюдь не у немцев. Возникновение Отечественного фронта в Болгарии произошло именно в тот момент, когда генерал Бережной разгромил 1-ю танковую армию Роммеля, и замкнул кольцо окружения вокруг основных немецких сил на южном участке советско-германского фронта.
Именно тогда стало ясно, что освобождение Болгарии от нацизма не просто неизбежно, а произойдет достаточно скоро. Все политические силы начали готовиться к этому событию. Одни спешили паковать в чемоданы все ценное, чтобы успеть сбежать не с пустыми руками. Другие принялись строить различные планы прихода во власть, чтобы встретить победителей у порога своего дома и либо сказать «а мы и без вас обошлись, мы теперь друзья и союзники, не надо отбирать у нас территории», либо постараться и вовсе не пустить этих победителей в дом. Отечественный фронт и входящая в него военно-политическая группа «Звено» относились к тем, кто хотел при минимальных политических и военных потерях для Болгарии сменить политический курс и перейти на сторону противников Гитлера. Как реалисты, они ориентировались на СССР.
Окончательно добил их царь Борис, который собрал у себя руководителей заговора и сообщил, что Гитлер в ультимативной форме требует послать болгарские войска на Восточный фронт. В противном случае он пригрозил установить в Болгарии такой оккупационный режим, что турки-людоеды покажутся болгарами добрыми дядюшками. СССР, напротив, готов поддержать восстание большим количеством войск и бронетехникой, которые будут высажены в болгарских портах, как только Болгария отправит в отставку профашистское правительство и объявит войну Германии, Венгрии и Румынии.
Воевать за Гитлера против русских в любом случае было плохой идеей. Все собравшиеся понимали, что любой, кто тайно или явно выдвинет такую программу, будет немедленно подвергнут остракизму, и лишится не только власти, но и жизни, а германская оккупация оказалась бы верной смертью. Поэтому решение было принято, и работа закипела.
В Москву специальным кодом отправили сообщение, а заговорщики стали готовиться к военному перевороту. То, что военный министр Михов объявил всеобщую мобилизацию и готовил болгарские части к отправке на Восточный фронт, было заговорщикам даже на руку. Военный переворот в данном случае окажется внезапным для военного и политического руководства Третьего рейха. В любом случае, объявив войну странам Оси, все равно придется провести мобилизацию. Но теперь за заговорщиков ее объявило прогерманское правительство.
Последнее, что потребовалось сделать – это сосредоточить нужные части с преданными заговорщикам командирами в нужных местах. К 29 июля все это было сделано. Оставалось лишь отдать приказ. Он поступил за несколько часов до высадки в Варне реэмигрантской тяжелой штурмовой бригады генерала Деникина, и передовых частей входящей в отдельную Приморскую армию генерал-майора Петрова 25-й (Чапаевской) стрелковой дивизии РККА.
В течение ночи удалось блокировать и разоружить все немецкие гарнизоны, расположенные вдоль линии проходящей через Болгарию железной дороги в оккупированную немецкими войсками Грецию, и части Люфтваффе на болгарских аэродромах, а также арестовать членов прогитлеровского правительства Богдана Филова. А уже в шесть утра, за час до высадки советских войск, Петко Стайнов – новый министр иностранных дел в правительстве премьера Кимона Георгиева - приказал опубликовать ноту об объявлении Болгарией войны странам Оси, и приглашении на территорию Болгарии советских войск.
И войска пошли. В Варне один за другим разгружались пароходы с пехотой, артиллерией и кавалерией, на болгарские аэродромы приземлялись ранее базировавшиеся в Крыму истребители, штурмовики и бомбардировщики. Вместе с русскими братушками в войну с Германией и ее союзниками готовилась вступить отмобилизованная болгарская армия. А от болгарской границы до Бухареста всего каких-то сорок километров.
Сказать, что молодой румынский король Михай был напуган произошедшими за последние два дня событиями - это не сказать ничего. Особенно неблагоприятным положение воюющей Румынии стало после окружения 6-го армейского корпуса под Харьковом, и начала наступления советских войск под Запорожьем, которое отсекло 3-ю и 4-ю румынские армии от их немецких союзников и погнало туда, откуда они и пришли - то есть на запад. Но и это, как, оказалось, было только началом конца.
Еще рано утром 30 июля по дипломатическим каналам в Бухарест поступило известие о том, что в Болгарии неожиданно произошел государственный переворот и к власти пришли люди, не испытывающие нежных чувств ни к Германии, ни к Румынии, но зато способные договариваться со Сталиным. Чуть позже стало известно, что в Варне, а чуть позже в Бургасе, уже начали высаживаться приглашенные болгарским царем советские войска, а на болгарские аэродромы стала перелетать советская бомбардировочная и истребительная авиация. Уже к вечеру эта воздушная группировка приступила к нанесению авиационных ударов по тыловым коммуникациям румынской армии, складам и гарнизонам. А к городку Тутракан на границе Болгарии и Венгрии, откуда до окраин Будапешта было всего сорок километров, уже тянулись колонны советских и болгарских войск.
Около полудня в Бухаресте стало известно, что одновременно с высадкой в Болгарии подтянувшая резервы и пополнившая запасы Красная армия мощнейшим ударом своей 3-й танковой армии взломала едва успевший стабилизироваться румынский фронт по Южному Бугу, и в стиле лихих рейдов Гудериана, и этого, как его, Бережного, рванула на запад. При этом 3-я танковая армия генерала Ротмистрова наступала на Тирасполь, а 3-й гвардейский конно-механизированный корпус генерала Плиева - на Одессу. При этом многострадальную 4-ю румынскую армию, пробежавшуюся от Запорожья и Кировограда до Южного Буга, новое советское наступление рассекло пополам. Меньшая часть ее оказалась отброшенной на юг, к 3-й армии, оборонявшейся в районе Николаева, а большая часть, настигнутая советскими танкистами и кавалерией, была уничтожена в чистом поле или рассеялась по степи, становясь легкой добычей идущей следом за танками пехоты. Севернее места прорыва румынские войска самостоятельно оставили линию фронта и беспорядочно отступали к Днестру.
В Бухаресте считали, что территории западнее Южного Буга уже принадлежат румынской провинции Транснистрии, (земли за Днестром), Великой Румынии по праву завоевания на ближайшие два миллиона лет (так говорил кондукэтор Йон Антонеску). Но грубая реальность в виде гусениц советских танков, вмявших в пыльную степь 103-ю и 104-ю горнопехотные бригады, а с ними и последние иллюзии, внесла в мечтания о «Романия Маре» свои коррективы.
Советские танки, рванувшие на правый берег Южного Буга по наведенным всего за одну ночь понтонным мостам, весь день двигались на запад, и уже к вечеру внезапно для румын ворвались в Тирасполь и Бендеры, захватив неповрежденные мосты через Днестр, а также плацдармы на его правом берегу. В то же время советская механизированная кавалерия была уже на подходе к Одессе, которую спешно покидала румынская администрация провинции Транснистрия во главе с профессором румынского права Георге Алексяну. Этим господам очень не хотелось нести ответственность за убийства сотен тысяч евреев, отправку десятков тысяч граждан СССР на принудительные работы в Германию и Румынию, политику принудительной румынизации, нацеленную в первую очередь против славянского населения, и прочие подвиги, по итогам которых деятелям режима Антонеску светила только высшая мера социальной защиты.
Но советские танки и мотокавалерия, подобно стальному скальпелю вспоровшие нежное тело Великой Румынии, были только половиной беды. За ними в пыли и грохоте катился пенный вал советских стрелковых дивизий, отжимающий остатки румынских войск к берегу Черного моря, в котором господствовал советский Черноморский флот, в отличие от прошлого варианта истории отнюдь не собирающийся отсиживаться в своих базах. Защищать саму территорию Румынии могла только дислоцированная в ней 1-я полевая армии, состоящая преимущественно из учебных частей, и уже задействованная в противодесантной обороне черноморского побережья.
Обо всем этом королю Михаю было доложено только поздно вечером 30 июня, когда масштабы катастрофы, зажавшей Румынию между советским танковым молотом и болгарской наковальней, стали очевидны даже такому упертому человеку, как Йон Антонеску. Правда, он просил несколько дней на то, чтобы разобраться в обстановке, но король Михай подозревал, что за это время ситуация ухудшится настолько, что спасать будет просто нечего.
Если бы речь шла только о стабилизации линии фронта по Днестру или Пруту, то тут еще можно было строить планы и питать надежды, что все образуется, даже несмотря на то, что большая часть румынской армии или находилась в окружении под Харьковом и в районе Николаева, или банально уже лежала в земле. Разгром в Крыму, зимнее контрнаступление и особенно события последнего месяца нанесли румынской армии тяжелейший урон, от которого она, наверное, уже никогда не сможет оправиться. Возможный удар в спину со стороны Болгарии и вовсе превращал планы сопротивления советскому наступлению в ненаучную фантастику, чего бы по этому поводу ни думал кондукэтор Йон Антонеску.
Надо сказать, что в Румынии, как и в Болгарии, с началом полосы неудач для германской армии на Восточном фронте брожение, возникшее в высоких околовластных кругах, привело к образованию узкого круга заговорщиков, желающих соскочить с несущейся под откос германской колесницы. И точно так же, как и в Болгарии, возглавили оппозицию прогерманскому курсу король Михай I и королева-мать Елена Греческая и Датская - очень моложавая сорокашестилетняя женщина, которая в нашей истории за свои усилия по спасению румынских евреев получила в 1993 году статус Праведника народов мира. Ну и в этой истории она тоже что-нибудь получит, без этого не обойдется.
Кроме короля и королевы-матери, в заговоре против диктатора Антонеску принимали участие лидеры крестьянской, либеральной и социал-демократической партий соответственно: Юлиу Маниу, Дину Брэтиану и Петреску, глава Королевской Палаты генерал Аурел Алдя, королевский секретарь Мирча Иоанициу, близкий друг короля полковник Эмилиан Ионеску, а также коммунисты Лукрециу Пэтрэшкану и Эмиль Боднэраш, связанные с околокоролевскими кругами через олигарха Ионел Моксони-Старча, также участвовавшего в заговоре.
До 30 июня участники заговора считали, что времени у них еще вполне достаточно, потому что начинать действовать они собирались только после того, как Красная Армия подойдет к границе по Пруту, и военное поражение режима Антонеску станет очевидным. Но переворот в Болгарии и новое наступление советских войск обострило ситуацию настолько, что любое промедление было равносильно признанию поражения. Между тем королевская семейка больше всего возмутилась тем, что их дальний родственник болгарский царь Борис III раньше них сообразил, куда дует ветер, заключив союз с будущим победителем. Теперь ему полагались орден «Победы», разные плюшки и вкусняшки, а его румынским коллегам надо будет еще заслужить даже простой вазелин.
Кроме того, румынская армия действительно оказалась разгромлена, и продолжение сопротивления вело только к неоправданным жертвам, увеличивающим и без того немаленький список военных потерь. Поэтому действовать требовалось быстро - ведь если советские и болгарские войска войдут в почти беззащитный Бухарест, то условия будущего соглашения со Сталиным будут совсем иными.
Руководство заговором взяла на себя королева-мать Елена Греческая. В результате в ночь с 31-го июля на 1-е августа всех участников заговора оповестили о том, что настал решительный день. А утром следующего дня диктатор Йон Антонеску был вызван в королевский дворец для доклада монарху об обстановке на фронтах и обсуждения дальнейшего плана ведения войны. Последнее содержало в себе завуалированную издевку, ибо, находясь в столь тяжелом положении, Румыния никак не могла продолжать вести боевые действия.
К десяти часам утра 1-го августа Йон Антонеску в сопровождении своего однофамильца Михая Антонеску, занимавшего должность заместителя диктатора и министра Иностранных дел, прибыл в королевский дворец. Дальше история сыграла сцену переворота по уже обкатанному сценарию, по ходу пьесы внося в него мелкие правки, о которых не догадывались играющие свои роли статисты. Так, например в желтом салоне обоих Антонесок король встречал не в компании генерала Сэнэтеску, 4-й армейский корпус которого застрял в окружении в районе Николаева, а вместе с главой Королевской Палаты генералом Аурелом Алдя.
В ответ на категорическое требование молодого короля немедленно прекратить боевые действия против СССР, послать в Москву предложение мира и объявить войну гитлеровской Германии и хортистской Венгрии диктатор Антонеску ответил категорическим отказом, после чего оба Антонески были тут же арестованы и переданы под охрану бойцам коммунистического подпольного отряда Эмиля Боднэраша. Затем во дворец под предлогом срочного совещания стали вызывать и сразу же арестовывать всех прочих соратников и единомышленников Антонеску.
Всего через час (похвальная оперативность) вооруженные коммунистические отряды в Бухаресте начали занимать телефон-телеграф-вокзалы. А в полдень король Михай I выступил с обращением к народу по радио, в котором сообщил, что временно берет на себя всю полноту власти и ответственность за положение в стране, и призывает сохранять спокойствие. Уже в самое ближайшее время он обещает мир и благолепие, потому что свеженазначенный министр иностранных дел Григоре Никулеску-Бузешти вылетел в Софию, чтобы там провести переговоры по поводу прекращения военных действий между СССР и Румынией, и присоединении последней к антигитлеровской коалиции.
Подобный поворот событий сулил множество приятных моментов для СССР, и еще больше неприятных для Германии, Италии и Венгрии - и они должны будут последовать для них в самое ближайшее время.
Вот уже неделю мы торчим в окопах, сменив каких-то вдрызг деморализованных бельгийцев. Вокруг нас царят смерть и хаос. Налеты артиллерии перемежаются ударами штурмовиков, которые распыляют над окопами ту самую жуткую горючую смесь, которой они первый раз угостили нас еще в эшелоне. Если на тебя попал хотя бы кусочек этого «адского студня», то избавиться от него невозможно и тело прогорает до кости. Такого же типа заряды есть и в ручном оружии у русской пехоты.
Позавчера на наш участок были подтянуты три французских танка «Somua», но русские сожгли их из своих адских труб, не дав даже приблизиться к своим позициям. А самое страшное здесь – ночные налеты русских «ведьм». Самолеты у них маленькие, выкрашенные в черный цвет, а моторы работают тихо, не громче швейной машинки. Среди ночи, прямо с черного неба на наши головы вдруг начинает литься «адский студень», сопровождаемый громким женским смехом. А льют они его очень точно, попадая обычно прямо в окоп. И тогда все, кто в нем находятся, просто сгорают заживо.
Русские сражаются за этот Киев так яростно, будто это последнее, что у них осталось. И защищать его они будут любой ценой. Один умник, до войны учившийся в Йоханнесбургском университете, сказал мне, что Киев – это древняя столица русских, и именно поэтому они дерутся за него так отчаянно. А еще он рассказал, что год назад гунны смогли взять этот Киев только потому, что их танковый гений генерал Гудериан совершил глубокий рейд по русским тылам, и сумел окружить целый фронт большевиков.
Сейчас такое невозможно, потому что у гуннов нет не только Гудериана, попавшего к русским в плен, но и подвижных резервов, которые были полностью уничтожены во время провальной попытки летнего наступления. Говорят, что это было похоже на Верден прошлой войны – для того, чтобы занять клочок земли, наступающим требовалось устлать его телами своих солдат. Не помогли гуннам и танки. У русских оказалась отличная противотанковая артиллерия, против которой оказалась бессильна крупповская броня. В результате потерь вермахта, фронт под Киевом держит мешанина, состоящая из разноплеменных частей, многие из которых попали сюда прямиком из лагерей военнопленных. А танки здесь считаются невероятной экзотикой.
Настроения на фронте упадочные. После того, как на сторону Сталина перебежали сперва Болгария, а потом Румыния, обрушив тем самым южный фланг Восточного фронта, перспектив на победу в этой войне у гуннов больше нет. Честно говоря, наши новые союзники, на сторону которых мы перешли в роковой для нас момент, оказались сволочами похлеще лаймиз. Глядя на то, как они обращаются с местным русским населением, я все время вспоминаю рассказы своего приемного отца о событиях сорокалетней давности. И пепел моих соплеменников, погибших в английских концлагерях, начинает биться в мое сердце. Не забуду, не прощу.
Кстати, вчера вечером на наш участок фронта был переброшен эсэсовский батальон. Говорят, что это штрафники из охраны концлагерей, которых Гиммлер сослал на Восточный фронт за небольшие провинности, в основном за мелкое крысятничество и сексуальные забавы с заключенными. Как мне сказали, дело тут совсем не в защите чести тех несчастных женщин-заключенных. Причина совсем иная. Гиммлер считает, что ариец, вожделеющий самку недочеловека, является арийцем только по названию, и он достоин лишь того, чтобы сгореть в пекле Восточного фронта. Его командир, жирный штурмбаннфюрер, по нашему майор, Теодор Бом, сразу же приперся к нам знакомиться. Руки с похмелья трясутся, рожа заплывшая, щеки дрожат, а в маленьких глазках стоит смертный ужас. Пришлось налить ему спирта из личных запасов, пожать пухлую потную лапку и поскорее спровадить жирного ублюдка из блиндажа.
От него я узнал, что русские эсэсовцев в плен не берут. Как увидят камуфляжную форму в мелкую крапинку и петлицы с молниями, так сразу стреляют на поражение. И адского студня им всегда достается больше всех: позиции эсэсовских частей «железные Густавы» и «ведьмы» протравливают с особой тщательностью, так что соседство с этими мясниками чревато для нас большими неприятностями.
А еще меня удивило то, что большинство солдат-эсэсовцев говорят совсем не по-немецки. Я спросил у одного из их офицеров – что это за язык, а тот в ответ лишь сплюнул:
– Galizier (Галицийцы).
И присовокупил пару бранных слов. Похоже, не очень-то он этих галицийцев и уважает. Впрочем, я никогда не слышал о такой нации.
Дурные предчувствия, появившиеся у меня при виде эсэсовского майора, оправдались еще до полудня. Представьте себе длинную вереницу женщин, детей, и стариков, одетых в лохмотья, понуро бредущих под охраной каких-то людей в эсэсовской форме. Отдельно шли калеки в изорванной зеленой форме, которые, похоже, совсем недавно были молодыми мужчинами.
– Военнопленные, подумал я. Во главе этой колонны шел немецкий офицер, время от времени выкрикивая гортанные команды. А вот конвоиры орали какие-то на незнакомом мне языке. И гнали этих людей на позиции моего полка.
Это было похоже на тот сон, в котором нескончаемая колонна буров шла под палящим южноафриканским солнцем в британский концлагерь. Я б еще мог понять, если бы вели одних лишь военнопленных – но даже к пленным врагам нужно относиться корректно. А дети? Женщины? Старики?
Я подошел к майору Бому и спросил:
– Что здесь происходит? Что это за люди?
– Эти? Это недочеловеки. Евреи и русские военнопленные. Им все равно подыхать, так пусть хоть напоследок послужат живым щитом для доблестных немецких войск.
– А что за люди их ведут?
– Галицийцы. Выслуживаются перед нами. Такие же недочеловеки, но полезные недочеловеки, пока делают то, что мы им говорим.
Я посмотрел на длинную колонну несчастных. Взгляд мой остановился на молодой женщине, еще не успевшей растерять остатки своей красоты – похоже, она попала в лапы наших «союзников» совсем недавно. Она понуро брела с маленькой девочкой на руках. Неожиданно ее схватили два «галицийца». Третий взял девочку за ноги и изо всей силы ударил ее головой о дерево. Двое других тем временем срывали с женщины одежду. А Бом вдруг заржал и закричал: «Так ей, жидовке, так!»
– Это могла быть моя мать, – подумал я, – а этим убитым ребенком мог быть и я. Ну что ж, подумал я, наступил момент истины. Или я останусь человеком, или превращусь в такого же скота, как этот вонючий немец и его «галицийцы».
К тому времени я уже пришел к мнению, что, поддержав переворот в Англии, мы попали из огня да в полымя, и что Гитлер и его слуги, подобные этому майору Теодору Бому – настоящие исчадия ада. Ранее меня от решительных шагов удерживала мысль о присяге, а также о том, что русские большевики еще хуже. Но вот не слышал я ни разу, даже от немцев, чтобы так поступали русские. Да и не похоже, что король Эдуард VIII собирается дать нам независимость – кроме обещаний, не было предпринято ни единого конкретного шага для ее подготовки; а это ведь это дело долгое и непростое. А для немцев мы являемся лишь пушечным мясом – хотя они нас и считали арийцами, но все равно мы для них чужаки. Их вожака Гитлера более интересуют богатства кимберлийских алмазных копей, чем свобода Южной Африки.
Не менее важной для меня была мысль о том, что спасти этих женщин и детей, а, тем более, эту конкретную женщину, будет честным и богоугодным делом. Ведь над нами, бурами, лаймиз издевались точно так же, как сейчас гунны над этими русскими. И вообще, всю эту теорию о высших и низших расах придумал англичанин Чемберлен, а Гитлер ее только улучшил и дополнил. Я понимаю такие рассуждения, когда речь идет о диких кафрах, ни в чем не равных цивилизованным людям. Но даже они – люди, с которыми так поступать нельзя. А немцы объявили недочеловеками таких же представителей цивилизованной белой расы.
Я сделал два, казалось бы, нейтральных жеста, которые для «Стормйаарс» были командами. Первая означала: «Это враг!», а второй: «Внимание, приготовиться!». Увидев ответный жест моих офицеров: «Вас понял!», я вогнал тонкий, как игла, стилет в грудь Бома, после чего выхватил из кобуры свой револьвер и застрелил трех убийц и насильников, один из которых – тот самый, кто убил девочку – уже снял форменные штаны и готовился приступить к своему грязному делу.
За тыл я не беспокоился – эсэсовцы были не готовы к подобному развитию событий. Я не услышал ни единого выстрела. Пока одни мои ребята взяли в ножи эсесовцев, другие занялись конвоирами из галицийцев. Впрочем, те очень быстро все поняли, и бухнулись на колени. Но это им не помогло, потому что я уже сделал своим парням специальный знак, означавший: «Пленных не брать!». После короткой и ожесточенной схватки мои ребятки, перебили всех немцев и галицийцев, без моей команды оставив в живых только гаутпштурмфюрера Оттингера, заместителя Бома. Подумав, что русским не помешает «язык», наверняка знающий куда больше, чем мы, я махнул рукой, одобрив инициативу моих подчиненных.
Я же подбежал к бедной женщине – с нее успели сорвать одежду, и она инстинктивно прикрывалась руками, всхлипывая и причитая: «Бася, Бася».
Я ей сказал по-немецки:
– Не бойтесь, вас никто не тронет. Оденьтесь, а я посмотрю пока, что случилось с вашей девочкой.
Она кивнула. Позже я узнал, что многие евреи говорят на языке, похожим на немецкий. Женщина стала как во сне натягивать на себя то, что когда-то было платьем. Я посмотрел на девочку и вдруг увидел, что ее грудь поднимается и опускается – похоже, что она еще жива! Я крикнул нашему фельдшеру, Йосси дю Преез:
– Посмотри девочку!
Тот подбежал, взял ребенка из моих рук и начал ее осматривать. А я повернулся к женщине, уже успевшей надеть на себя обрывки платья, да так, что не просвечивало ни одно из ее пикантных мест. Я сказал:
– Вы понимаете немецкий?
Мать девочки кивнула:
– До войны, я была преподавателем немецкого в школе.
Я улыбнулся:
– Вы все свободны. Мы не будем вас убивать. Мы не немцы, мы буры.
– А что такое «буры»? – спросила женщина.
– Мы из Южной Африки, – ответил я, – У нас нет конфликтов с русскими. И мы тем более не воюем с женщинами и детьми.
– А что с моей дочкой?
Я крикнул Йосси, и тот ответил мне:
– Будет жить. Сотрясение мозга, рассечена кожа на затылке, но череп вроде цел.
Я перевел его слова женщине, та вдруг обняла меня и обливаясь слезами, лишь повторяла как во всне:
– Спасибо, спасибо, спасибо...
Я осторожно освободился от ее объятий:
– Успокойтесь, и слушайте меня внимательно. Скажите другим по-русски, что мы – друзья. И что сейчас мы все вместе быстро-быстро побежим к окопам ваших солдат.
– Хорошо, – ответила она и она начала что-то кричать по своему.
Когда мы вперемешку с русскими штатскими добежали почти до середины нейтралки, из русских окопов частым огнем ударили минометы. Правда, их мины падали не среди нас, а в те окопы, из которых мы только что выбрались. Навстречу нам поднялась волна русской пехоты, ощетинившаяся винтовками с примкнутыми штыками. При их приближении наши парни начали бросать оружие на землю, показывая, что они сдаются. Я тоже бросил свою винтовку и револьвер.
– Ruki wwerch, Gans! – крикнул мне усатый русский солдат, сопровождая свои слова угрожающим движением штыком своей винтовки, – Hnde hoch! Schnell, schnell!
Я поспешил выполнить его указания, понятное мне и без слов. Да здравствует русский плен! По крайней мере, он значительно лучше, чем смерть за Гитлера, при том, что на моей совести остались бы смерти нескольких сотен белых женщин и детей, которые покрыли бы мое имя несмываемым позором.
Тут к советским солдатам стали подбегать спасенные нами люди, крича им что-то по-русски. Я вдруг увидел, как взгляды русских солдат, до того враждебные, вдруг переменились. Потом ко мне подошел офицер и спросил по-немецки:
– Кто вы такой, черт вас побери?
– Майор Второго Блумфонтейнского Полка Южно-Африканского Союза Пит Гроббелаар, – ответил я, – Мы друзья. Мы переходим на вашу сторону.
– Ну, это мы еще посмотрим – какие вы друзья, – усмехнулся тот. – А вот за то, что вы спасли этих людей, большое вам спасибо.
– У нас есть еще один подарок вам, – сказал я, и показал на Оттингера, которого держали двое моих ребят. – Эсэсовский гауптштурмфюрер, заместитель командира их части, все они из проштрафившихся охранников концлагерей. Командира, уж извините, я уже прикончил. Больно мерзким он был типом.
Русский офицер чуть улыбнулся и сказал:
– Идемте со мной, а ваших людей мы оставим пока вон там, под конвоем. Расскажете мне все по порядку, а мы пока доложим командованию обо всем случившемся.
Я точно улыбнулся ему в ответ, и показал рукой в сторону оставленных нами окопов:
– Господин офицер, обратите внимание на то, что участок фронта, где мы совсем недавно находились, в данный момент остался без его защитников. Нас там нет, а эсэсовцы мертвы. На вашем месте я не упустил бы такой шанс…
К шестому августа, то есть где-то через месяц после начала генерального контрнаступления, Харьковский котел представлял собой неровную геометрическую фигуру, сторонами которой были следующие линии обороны: Мерефа-Змиев, где оборонялся 6-й румынский армейский корпус (корпусной генерал Корнелиу Дрангалина), Змиев-Чугуев – 51-й немецкий армейский корпус (генерал артиллерии Вальтер фон Зайдлиц-Курцбах), Чугуев-Липцы – 11-й немецкий армейский корпус (генерал пехоты Карл Штрекер), Липцы-поселок Малая Даниловка – 17-й немецкий армейский корпус (генерал пехоты Карл Холлидт), Малая Даниловка-Мерефа – 52-й немецкий армейский корпус (генерал пехоты Ойген Отт).
Командовал всем этим сводным балаганом из соединений, ранее входивших в 6-ю полевую и 1-ю танковую армии, генерал-полковник Паулюс, которому Гитлер пока не торопился присваивать звание фельдмаршала. В основном, потому, что никаких надежд деблокировать харьковскую группировку из глубокого окружения уже не было, и последний самолет с немецкой «большой земли» прилетел в котел больше десяти дней назад. Войска в котле были уже списаны со счетов. Всего же под Харьковым блокировали одиннадцать немецких (десять пехотных и одна охранная) и четыре румынских дивизии, причем немцев в окружении сидело сто сорок тысяч человек, а румын – шестьдесят тысяч.
Настроения в харьковском котле царили самые упаднические – фронт укатился далеко, снабжение полностью прекратилось, а из тех запасов, что находились внутри еще занятой немецкими войсками территории, многие уже были подъедены до последней крошки. Так, например, не было ни капли авиабензина, и, несмотря на то, что внутри линии окружения еще оставался аэродром, на котором базировался неполный первый штаффель 52-й истребительной эскадры, воздушного прикрытия немецкие войска не имели, и советская авиация действовала над окруженными немецкими войсками свободно. Советские бомбардировщики, штурмовики и артиллерийские корректировщики висели в воздухе с рассвета до заката.
С нашей стороны войсками Южного фронта, блокировавшими окруженную в Харькове и его окрестностях 6-ю немецкую армию, командовал генерал-лейтенант Николай Федорович Ватутин. Основная задача, поставленная перед ним Ставкой, вкратце описывалась двумя словами: «держать и не пущать». И поэтому фронт, которым командовал Ватутин, местными остряками был прозван «Котлонадзором». Дополнительной задачей, поставленной перед фронтом, был тихий отжим территории там, где это возможно, и где противник будет отходить с разрушенных или недостаточно оборудованных рубежей обороны. Главная роль в выполнении этой задачи принадлежала крупнокалиберной артиллерии и пикирующим бомбардировщикам. Именно таким способом за месяц осады территория, контролируемая немецкими и румынскими войсками, сократилась наполовину.
Штурм города директивами не предусматривался, а две тяжелых «панцирных» саперно-штурмовых бригады, находившихся в полосе фронта и числящихся в резерве Ставки, находились там, как говорится, на всякий случай. Использовать их по своей инициативе генерал Ватутин не мог. Хотя не исключен вариант, что Верховный и его правая рука, начальник Генерального штаба Василевский, заранее положили под руку Ватутину подходящий инструмент - на тот случай, если какая-то часть осажденных вдруг даст слабину, и понадобится срочно развивать успех. Дело в том, что переворот в Болгарии и операция «Альтаир» советским командованием заранее планировались, а последовавшие за ними события в Румынии с выходом этой страны из войны с СССР и объявлением войны фашистской Германии считались более чем вероятными.
И вот настал момент истины – первого августа в Бухаресте произошел государственный переворот, а уже третьего было объявлено, что для Румынии враги и союзники в этой войне поменялись местами. Специалисты радиоразведки тут же поплотнее натянули на головы наушники, сканируя эфир, и почти сразу же перехватили переданное из Бухареста распоряжение 6-му армейскому корпусу, сложить оружие и перейти на сторону Красной армии, открыв фронт перед войсками Ватутина.
Не успели в подмосковном центре расшифровать это сообщение и положить его на стол Верховному и Василевскому, как в ночь с третьего на четвертое августа, на участке 411-й стрелковой дивизии 6-й армии, фронт перешел румынский офицер, назвавшийся капитаном Серджиу Попеску, специальным представителем командующего румынским корпусом генерала Корнелиу Драгалины. Предложение румынского командующего, переданное парламентером, было простым и ставило продолжающих сопротивление немцев в безвыходное положение. За то, чтобы советское командование не разоружало румынский корпус и впоследствии отнеслось к нему, как к союзнику, генерал Драгалина предлагал не просто открыть фронт, но и, развернув румынские дивизии, ударить в спину немецким частям, обороняющимся на других участках фронта.
Надо сказать, что и в лучшие времена немцы, мягко говоря, недолюбливали румын, называя их конокрадами и жуликами. А когда крысы оказались в одной бочке, вражда между ними достигла апогея. При каждом удобном случае немецкие солдаты избивали и третировали своих румынских союзников, отбирая у них продукты и патроны. Румыны же в ответ тайком старались пырнуть ножом одинокую «белокурую бестию».
Сейчас же, когда официальный Бухарест развернул оглобли своей политической каруцы* на сто восемьдесят градусов, был риск, что немцы просто разоружат румынские части, если не перестреляют их. Потому что шестьдесят тысяч пленных внутри съеживающегося как шагреневая кожа котла – это нонсенс. Поэтому ничего особенного в предложении румынского генерала не было, ясно же, что в противном случае никто из румын не уйдет живым. Еще пара недель - и войскам просто нечем будет стрелять, после чего поднявшаяся из русских окопов ощетинившаяся штыками волна затопит немецкие и румынские позиции. И так уже солдатам отдан приказ не поддаваться на провокации и не ввязываться во вспыхивающие то тут, то там перестрелки.
Примечание авторов: * Каруца – румынская телега.
Едва дослушав капитана Попеску, Ватутин снял трубку ВЧ. О таких новостях требовалось немедленно доложить Верховному, ведь, если немцы спохватятся и начнут разоружать румын, операция по ликвидации котла без большой крови не обойдется. Кроме того, Сталин не любил сюрпризы, даже приятные. Встречный звонок Верховного запоздал буквально на минуту. Сталин уже шел к аппарату ВЧ, когда тот разразился пронзительной трелью.
Сняв трубку Сталин произнес:
– Алло, Иванов у аппарата.
– Добрый вечер, товарищ Иванов, – отозвался Ватутин, - докладывает командующий Южным фронтом генерал-лейтенант Ватутин.
– Слушаю вас, товарищ Ватутин, – произнес Сталин.
– Товарищ Иванов, несколько часов назад линию фронта пересек румынский офицер, назвавшийся специальным представителем командующего 6-м румынским корпусом, который доставил предложение румынского генерала развернуть корпус, и вместе с нашими частями ударить немцам в спину. Взамен он просит не разоружать его корпус, а отнестись к ним как к новым союзникам по антигитлеровской коалиции. Соответствующий приказ из Бухареста уже поступил.
– Мы уже знаем об этом, товарищ Ватутин, – ответил Сталин, – соглашение еще не заключено, но очень хорошо, что этот румынский генерал так четко выполняет приказы своего командования. Очень хорошо то, что вы немедленно позвонили мне. Предлагаю этого румынского генерала принять, и сделать все необходимое для того, чтобы Харьковский котел был ликвидирован как можно скорее, и с как можно меньшими потерями с нашей стороны. Выполняйте, товарищ Ватутин, товарища Василевского я предупрежу.
– Товарищ Иванов, – спросил Ватутин, – разрешите использовать для ликвидации котла те две саперно-штурмовые бригады РВГК, которые находятся в полосе моего фронта. Это поможет снизить потери стрелковых частей в ходе возможных уличных боев в городе.
– Разрешаю, товарищ Ватутин, – ответил Сталин, – и как можно чаще и подробнее осведомляйте меня о ходе подготовки и проведения операции. До свиданья, – в трубке у Ватутина послышались короткие гудки.
Операция, получившая несколько саркастическое наименование «Дырка от бублика», была подготовлена за рекордно короткое время – двое суток. Помимо двух саперно-штурмовых бригад резерва РВГК и частей 6-й армии, противостоящей румынскому корпусу, было задействовано несколько стрелковых бригад из резерва командования фронтом. С другой стороны, генерал-полковник Паулюс встревожился выходом Румынии из войны и общей неблагонадежностью вчерашнего союзника. К тому же функабвер и ГФП тоже не зря ели свой паек, и информация о нездоровых шевелениях в румынских частях дошла до Паулюса вечером пятого числа. Разоружение румынской группировки было назначено Паулюсом на шестое августа. Пленных румын планировалось загнать в лагеря и заминировать все подходы к ним. Пусть сидят в окружении мин и не рыпаются. Но этому не суждено было сбыться. Ровно в полночь, советские солдаты молча двинулись на позиции румынских войск, расположенных вдоль берега речки Мож, по совместно наведенным советскими и румынскими саперами временным мосткам.
Далее все произошло так, как и планировалось. Ровно на рассвете советская артиллерия со всей яростью навалилась на немецкие позиции, в то время как румынская и советская пехота уже сражалась в центре Харькова. В десять часов утра штаб 6-й немецкой армии, первоначально блокированный только румынскими солдатами, после короткого, но ожесточенного боя был взят саперами-штурмовиками, и генерал-полковник Паулюс со всем своим штабом попал в советский плен. Bashka__7 для Spaces.ru
Еще в полном окружении продолжали драться шверпункты в Чугуеве, Змиеве, Мерефе и Липцах, еще в самом городе продолжались уличные бои и спорадические перестрелки с бродящими по улицам «бездомными» немцами, но единая система обороны уже рассыпалась, словно карточный домик. Обложенные со всех сторон очаги вражеской обороны были обречены на уничтожение. На аэродроме под Старобельском под Ту-2 Особого бомбардировочного полка РВГК уже подвешивались первые серийные корректируемые ОДАБ-1500 местного производства, которые требовалось испытать на настоящих целях. Если враг не сдается – его уничтожают.