СТИВЕН КИНГ
ПОСЛЕДНЯЯ СТУПЕНЬКА
НЕ ПРОШЛО и недели, как мы с отцом вернулись из ЛосАнджелеса, и
вдруг вчера я получаю письмо от Катрины. Оно было адресовано в Уил-
мингтон, штат Делавар, хотя за это время я успел дважды переехать.
Сейчас все переезжают, и когда нас, наконец, настигает конверт, испещ-
ренный пометками "Выбыл" и "Адрес изменился", эти узкие наклейки,
смешно сказать, кажутся пальцами, направленными на нас с укоризной.
Уголок конверта, измятого и запачканното, надорвался, пройдя через
много рук. Я прочел письмо, а пришел в себя уже в гостиной - сняв те-
лефонную трубку, я собирался звонить отцу. Я положил трубку с чувством
леденящего страха. Отец человек старый, перенес два инфаркта. Ну как я
ему скажу про письмо Катрины, когда мы еще не отошли после Лос-Андже-
леса? Я могу убить его этим.
Так и не позвонил. И поделиться-то было не с кем. О таких вещах не
расскажешь первому встречному - только жене или близкому другу, но
близкими друзьями я за последние годы как-то не обзавелся, а с женой
мы в семьдесят первом развелись. Нас с Элен теперь связывают только
рождественские открытки. Как дела? Как работа? С Новым годом.
Ночью я не сомкнул глаз, все думал о письме Катрины. Оно могло бы
уместиться на обычной открытке. После слов "Дорогой Ларри" следовала
одна-единственная фраза. Но и одна фраза может многое вместить в себя.
И сказать может о многом.
Я вспомнил, как мы с отцом летели из Нью-Йорка на западное побе-
режье, - высота пять тысяч метров, безжалостно яркое солнце, и его
постаревшее, осунувшееся лицо. Когда пилот объявил, что мы пролетели
над Омахой, отец сказал: "Я не представлял себе, Ларри, что это так
далеко". В его голосе была бесконечная печаль, и мне стало не по себе,
потому что я не мог до конца прочувствовать ее. Теперь, получив это
письмо, я ее прочувствовал.
Наша семья - папа, мама, Катрина и я - жила в местечке под названи-
ем Дом Хемингфорда в восьмидесяти милях к западу от Омахи. Я на два
года старше Катрины, которую все звали Китти. Она росла прелестной де-
вочкой - ей было восемь, когда произошел тот случай в амбаре, а уже
было ясно, что ее шелковистые пшеничного цвета волосы никогда не по-
темнеют и глаза останутся синими-синими, как у скандинавов. Этим гла-
зам предстояло сражать мужчин наповал.
Жили мы, можно сказать, по-деревенски. Отец засевал по триста акров
тучной земли, разводил скот. Про эти места мы говорили "у нас дома".
Весной и осенью дороги становились непроезжими, исключая, конечно,
96-е шоссе местного значения и 80-ю автостраду, связывающую Небраску с
соседним штатом, поездка же в город была событием, к которому начинали
готовиться дня за три.
Сегодня я одна из самых заметных фигур в корпорации независимых
юристов... по крайней мере таково общее мнение, с которым, справедли-
вости ради, я не могу не согласиться. Президент одной крупной компании
как-то раз, представляя меня своему совету директоров, выразился так:
"Этому пулемету цены нет". Я ношу дорогие костюмы и обувь из самой
лучшей кожи. У меня три помощника на окладе, а захочу - будет еще де-
сять. Ну а в те времена я связывал ремнем книжки и, перебросив их че-
рез плечо, топал по грязи в школу, помещавшуюся в одной комнате, и ря-
дом со мной топала Катрина. Случалось, что и босоногие, в весеннюю
распутицу. Тогда еще можно было босиком зайти в закусочную или в мага-
зин, и тебя бы обслужили.
Потом умерла мама - мы с Катриной учились тогда в старших классах в
Коламбиа-Сити, а спустя два года наш дом пошел с молотка, и отец уст-
роился куда-то продавать трактора. Семья распадалась, хотя поначалу
все складывалось не так уж плохо. Отец продвинулся по службе, купил
торговый патент, а лет девять тому назад даже получил место управляю-
щего. Я же за футбольные заслуги получил от школы стипендию, которая
позволила мне поступить в университет штата Небраска и постичь там
разные премудрости впридачу к уже освоенной науке выбрасывать мяч из
"коридора".
А что-же Катрина? О ней-то я и хочу рассказать.
Мой рассказ - об это происшествии в амбаре - относится к началу
ноября, субботе. В каком году - я, признаться, не помню, но Айк еще
был президентом. Мама уехала в Коламбиа-Сити на ярмарку, отец
отправился к нашему ближайшему соседу (за семь миль) помочь
отремонтировать сеноуборочную машину. В тот день должен был прийти
нанятый отцом сезонник, но он так и не пришел и вскоре его
рассчитали.
Поручив мне несколько дел (и Китти тоже), отец предупредил нас: ни-
каких игр, пока все не закончите. Ноябрь ведь на дворе - не успеешь
оглянуться, а уж надо заканчивать. Такое это время: и не сделал дело,
а гуляешь смело. Вот и в тот день опять нам повезло. Когда-то еще та-
кое будет.
Хорошо помню тот день. Небо обложено тучами, и хотя не холодно, так
и чувствуется, что осени просто-таки не терпится дожить до холодов и
устроить нам заморозки с порошей или мокрым снегом. Поля лежали голые.
Точно одурелая, скотина бродила как в полусне. По дому бесцеремонно
разгуливали сквозняки.
В такой день приятнее всего было забраться в амбар, где вместе с
теплом тебя обволакивали запахи сена, шерсти и навоза, а над головой о
чем-то непонятном щебетали ласточки. Задрав голову, можно было уви-
деть, как блеклый ноябрьский свет просачивается сквозь щели, и, поль-
зуясь его жалкими крохами, написать по буквам свое имя. Эта игра была
словно нарочно придумана ддя таких вот пасмурных осенних дней.
К сеновалу на третьем ярусе высоченного амбара вела лестница, верх-
ним своим концом прибитая к поперечной балке. Лазить на сеновал нам не
разрешалось, поскольку лестница была старая и расшатанная. Отец тысячу
раз обещал маме убрать ее и поставить более прочную, но всякий раз,
когда выдавалось свободное время, находились другие дела... например,
помочь соседу отремонтировать сеноуборочную машину. От нанятого же се-
зонника проку было мало.
Взобравшись по этой шаткой лестнице в сорок три ступеньки - мы с
Китти знали их все, как свои пять пальцев, - ты ступал на балку, а это
ни много ни мало двадцать метров над уровнем пола, сплошь усеянного
соломой. А стоило пройти по балке метра четыре - коленки при этом дро-
жали, ступни ныли от напряжения, а в пересохшем рту, казалось, плавит-
ся резина, - и ты оказывался над гигантским стогом сена. Оттолкнулся -
и, как коршун, камнем вниз с этой головокружительной высоты, аж дух
захватывает, и - бултых! - в душистую перину. Лежишь, вдыхая сладкова-
тый запах сена, запах воскрешенного лета, в животе пустота, все внут-
ренности как будто зависли в воздухе, не долетев до земли, а ты ле-
жишь, расслабленный, и у тебя такое чувство... ну как у Лазаря, что
ли. Ты выжил и теперь можешь рассказать, как все было.
Этот вид спорта был, конечно, вне закона. Если бы нас застигли на
месте преступления, мама бы подняла вселенский крик, а отец отстегал
бы нас как маленьких. И за лестницу, и за узкую балку, откуда можно
было запросто загреметь, не дотянув до надежного стога, и, значит,
хрястнуться о жесткий дощатый пол, так что костей не соберешь.
Но искушение было слишком велико. Известное дело - папымамы дома
нет... продолжать, я думаю, не надо.
В тот день, как всегда, мы с Китти стояли у подножия лестницы и,
глядя друг на друга, испытывали это болезненно-сладкое чувство страха,
смешанное с радостным нетерпением. Лицо Китти разрумянилось, глаза по-
темнели и отливали каким-то особенным блеском.
- Ну, кто смелый? - начал я.
А Китти:
- Уж не ты ли?
А я:
- Дамы проходят первые.
А Китти:
- Проходят, а не прыгают.
Она потупила глазки - вылитая пай-девочка. А вообще-то у нас в Хе-
мингфорде она слыла отчаянной, но так уж она решила. Не прыгать пер-
вой.
- Ладно, тогда я пошел.
В тот год мне исполнилось десять: худющий я был, как скелет, и ве-
сил не больше сорока. Восьмилетняя Китти была легче меня на девять ки-
лограммов. Лестница нас всегда выдерживала, а значит и впредь, считали
мы, будет выдерживать; подобная философия нередко приводит к печальным
последствиям - и отдельных людей, и целые народы.
В тот день я нутром это почувствовал, исполняя в воздухе все более
странные па по мере продвижения вверх по гуляющей лестнице. На середи-
не я, как всегда, представил себе, что будет, если лестница подо мной
вдруг охнет и испустит дух. Я продолжал подниматься, пока не ухватился
за поперечную балку, еще немного - и, навалившись на нее животом, я
глянул вниз.
Обращенное ко мне лицо Китти превратилось в безликий маленький
овал. Сама она казалась куклой в выцветшей клетчатой рубашке и голубых
брючках. Над моей головой в пыльном царстве карнизов и навесов неуго-
монно щебетали ласточки.
И снова игра:
- Эй, там, внизу! - выкрикнул я, и голос мой уплыл вместе с частич-
ками мякины.
- Эй, там, наверху! - донеслось в ответ.
Я встал на ноги. Качнулся, обретая равновесие. Как всегда, ни с то-
го ни с сего задуло отовсюду... или это мне только так казалось. С ко-
лотящимся сердцем, шажочками я двинулся вперед. балансируя в воздухе
руками. Прямо передо мной промчалась ласточка и чуть не оборвала это
захватывающее путешествие. Я был весь во власти страха.
Но в тот раз обошлось. Когда подо мной наконец замаячил спаситель-
ный стог, я опустил глаза и ощутил не столько ужас, сколько волнующий
озноб. Миг предвкушения. А затем я шагнул в пространство, для пущего
эффекта зажав нос двумя пальцами, и, как всегда, эта внезапная сила
притяжения, грубо дернувшая меня за ноги - так и ухнул чугунной бол-
ванкой вниз, - едва не вырвала из моих легких вопль: МАМОЧКА, ПРОСТИ
МЕНЯ, Я НЕ ХОТЕЛ!
Но тут я воткнулся в стог, врезался в него как снаряд, меня обдало
клубами пыли и сладких запахов, а я еще куда-то погружался - будто в
плотную массу воды, пока окончательно не замер в сенных недрах. Как
всегда, я ощутил непреодолимое желание чихнуть. И услышал, как полевые
мыши кинулись искать в стогу уголок поспокойнее. И испытал это удиви-
тельное чувство - точно я заново родился. Помнится, однажды Китти мне
сказала, что, окунувшись в сено, она выходит из него свеженькая и чис-
тая, как новорожденный младенец. Тогда я отмахнулся от ее слов - они
были мне и понятны и непонятны - сейчас же, после ее письма, я снова и
снова прокручиваю их мысленно.
Я вылез, а точнее выплыл из сена, и вот уже подо мной твердый доща-
тый пол. Сено забилось мне в штаны и под рубаху. Ошметки сена на та-
почках и на локтях. А уж что делалось на голове, и говорить не прихо-
дится.
К тому времени Китти добралась до середины лестницы и продолжала
карабкаться вверх; ее золотые косички подпрыгивали на лопатках, осве-
щенные пыльным лучом осеннего солнца. Бывало, он горел не хуже сест-
ренкиных волос, но в тот день ничто не могло поспорить с ее косичками
- во всем амбаре не было ярче пятен.
Помнится, мне не понравилось, как прогибается лестница. Дунь - рас-
сыплется.
А Китти уже стояла на поперечной балке, немыслимо высоко - теперь я
для нее был куклой с запрокинутым белым овалом вместо лица, а ее голос
плыл ко мне с частичками мякины, среди которых после моего прыжка ца-
рил настоящий переполох.
- Эй там, внизу!
- Эй там, наверху!
Она прошла по балке короткий отрезок, и только когда я увидел ее
стоящей над спасительным стогом, только тогда меня немного отпустило.
Я всегда за нее ужасно волновался, при том что она была ловчей меня и,
я бы сказал, физически более развитой, как ни странно это может проз-
вучать - ведь она была младше.
Она подалась чуть вперед, на носки стареньких полукед, вытянула пе-
ред собой руки... И прыгнула "ласточкой". Вот говорят: это нельзя за-
быть, это невозможно описать. Я могу ПОПРОБОВАТЬ описать, но все равно
вы не поймете, как это было красиво, как совершенно, - один из немно-
гих моментов моей жизни, который и сейчас у меня перед глазами. Нет,
все не то. Ни рассказать, ни описать это мне не дано.
Какое-то мгновение казалось, она парит на гребне одного из тех за-
гадочных воздушных потоков, что прокатывались, похоже, только по этому
сеновалу, - яркая ласточка с золотым оперением, какой Небраска еще не
видывала. Это была Кигги, моя сестренка, с заведенными назад крылышка-
ми рук, с изящно прогнувшейся спиной, - и как же я любил ее в этот ко-
роткий миг!
А Китти уже врезалась в стог - была и нету. Только фонтан соломинок
и заливистого смеха. Я успел забыть, какой шаткой показалась мне не-
давно лестница, и пока Китти выбиралась из стога, уже был на полпути к
цели.
Я тоже хотел прыгнуть "ласточкой", но в последний момент меня, как
всегда охватил страх, и я просто полетел вниз этаким пушечным ядром.
И, знаете, когда я вот так летел, в отличие от Китти, я не до конца
верил в то, что стог окажется на месте.
Сколько продолжалась эта игра? Трудно сказать. Прыгнув еще раз де-
сять, я посмотрел вверх: солнце ушло. Скоро вернутся отец и мама, а мы
с ног до головы в мякине - улики налицо. Мы решили прыгнуть еще по ра-
зу.
Взбираясь по лестнице, я чувствовал, как она гуляет подо мной, и
даже слышал, как - едва различимо - с натужным скрипом, миллиметр за
миллиметром вылезают из отверстий разболтавшиеся ржавые гвозди. Впер-
вые за все время я не на шутку, до смерти перепугался. Находись я где-то внизу, я бы скорее всего спустился, и дело с концом, но до бал-
ки было рукой подать, а уж балка-то не подведет. Оставались последние
три перекладины, когда скрип разболтанных гвоздей стал явственней, и
тут я похолодел - от ужаса, от очевидной мысли, что я зарвался.
Но в этот самый миг мои ладони нащупали занозистую балку, и я пере-
нес на нее свой вес. Я почувствовал на лбу неприятный холодный пот и
прилипшие соломинки. Вся радость от игры улетучилась.
Я поскорей прошел по балке и прыгнул. Никакого удовольствия от при-
земления. Погружаюсь в стог, а перед глазами: что бы со мной было,
упади я не в мягкие объятия сена, а на жесткие доски.
Когда я выбрался на середину амбара, Китти была уже на верхотуре.
- Эй, давай обратно! - закричал я. - Там опасно!
- Ничего, выдержит! - выкрикнула она в ответ со знанием дела. - Я
ведь легче!
- Китти...
Закончить я не успел. Ибо в это самое мгновение лестница не выдер-
жала.
Она сломалась с глухим треском - древесина совсем прогнила. Я ах-
нул, Китти вскрикнула. Она успела добраться до того места, где минута-
ми раньше меня пронзила мысль, что я слишком долго испытывал судьбу.
Ступенька, на которой стояла Китти, треснула, и тут же треснули бо-
ковые стойки. Сломавшаяся лестница, похожая в ту секунду на гигантское
насекомое, не то богомола, не то фантастического жука, казалось, реши-
ла после короткого раздумья заковылять прочь. Но затем нижняя ее часть
начала заваливаться и с оглушительным стуком рухнула на пол; поднялось
облако пыли, встревоженно замычали коровы. Одна из них погнула дощатую
переборку.
Китти пронзительно закричала:
- Ларри! Ларри!
Я знал, что надо делать, мгновенно сообразил. Я, конечно, жутко ис-
пугался, но не настолько, чтобы ум отшибло. Она повисла почти на двад-
цатиметровой высоте, выше были только ласточки, продолжавшие щебетать
как ни в чем не бывало, а Китти отчаянно дрыгала ногами в воздухе. Ис-
пугался я смертельно. Я по сей день, можете себе представить, не могу
смотреть воздушные аттракционы, даже по телевизору. В животе сразу
что-то сжимается.
Но я знал, что надо делать.
- Китти! - завопил я. - Только не шевелись! Не шевелись! Она тотчас
подчинилась. Перестала дрыгать ногами и повисла, изо всех сил держась
за последнюю ступеньку - это было все, что осталось от лестницы, - так
в струнку висит воздушный гимнаст на неподвижной трапеции.
Я метнулся к стогу, захватил сколько мог сена, вернулся, бросил на
пол. Потом опять к стогу. И опять. И опять.
Сознание мое как бы выключилось, помню только, что сухие травинки
забились в нос, и я, расчихавшись, не мог остановиться.
Я носился туда-назад с охапками сена; там, где недавно было основа-
ние лестницы, рос стожок. Вот именно - стожок, смотреть не на что.
Достаточно было взглянуть на него, а потом на крошечную фигурку под
крышей амбара, чтобы перед глазами возникла карикатура вроде тех, где
человечек прыгает с небоскреба в стакан воды.
Туда-назад. Туда-назад.
- Ларри, я больше не могу! - В голосе сестренки звенело отчаяние.
- Китти, держись! Ты должна держаться!
Туда-назад. Клочья сена за пазухой. Туда-назад. Стожок вырос мне до
подбородка, но что это против семиметрового стога, куда мы прыгали.
Если она только сломает себе ноги, подумал я, она легко отделается. А
если она пролетит мимо стожка - верная смерть. Туда-назад.
- Ларри! Ступенька!
Я услышал нарастающий надсадный скрип - верхняя перекладина подава-
лась под тяжестью Китти. Она снова судорожно задрыгала ногами, и я по-
нял, что это ее погубит, что она пролетит мимо стожка.
- Не надо! - завопил я. - Ногами не надо! Отпускай! Отпускай перек-
ладину! - Уже не успеть за новой охапкой. Уже ничего не успеть... раз-
ве что подумать о чудесном спасении.
Ей было сказано отпустить перекладину, и она ее отпустила. Мне ка-
залось, она летела целую вечность - золотые косички торчком, глаза
закрыты, лицо белей китайского фарфора. И ни звука. Сложенные ладони
прижаты к губам в молитвенном жесте.
Она врезалась в стожок, в самую его середину, она вошла в него, как
нож в масло. Или скорее как реактивный снаряд, потому что когда она
исчезла в стожке, клочья сена полетели во все стороны. Я услышал, как
тело с глухим стуком ударилось о доски. Звук этот заставил меня похо-
лодеть. Очень уж он был громкий, слишком громкий. Теперь самое страш-
ное - заглянуть внутрь.
С плачем вкогтился я в стожок и принялся раздирать его, отшвыривая
сено охапками, сколько захватывалось. Вот показалась нога в джинсовой
брючине, вот клетчатая рубашка... и наконец лицо Китти. Веки опущены.
Лицо покойника. Одного взгляда было достаточно, что понять: она мерт-
ва. Мир для меня стал серым как ноябрь. Лишь два осталось в нем свет-
лых пятна - золотые косички.
И вдруг эти васильковые радужницы - она открыла глаза.
- Китти? - Мой голос, охрипший, сиплый, большим вопросительным зна-
ком прорвался наружу. Точно сквозь толстый слой мякины. - Китти?
- Ларри? - изумленно спросила она. - Разве я жива?
Я поднял ее и прижал к груди, а она прижалась ко мне, обвив мою
шею руками.
- Живая, - ответил я. - Живая, живая.
Она сломала себе левую лодыжку, ничего больше. Когда доктор Педер-
сен, врач из Коламбиа-Сити, вместе со мной и отцом пришел в амбар, он
долго, задрав голову, всматривался в темнеющую перспективу. Последняя
ступенька лестницы все еще висела - косо, на одном гвозде.
Как я уже сказал, он долго всматриваются. Потом, обращаясь к отцу,
произнес: "Чудо", - и презрительно пнул сложенный мною стожок. После
чего сел в свой запыленный "десото" и уехал.
На плечо мне легла отцовская рука.
- А сейчас, Ларри, мы пройдемся с тобой в сарай, - произнес он
очень спокойно. - Я думаю, ты догадываешься - зачем.
- Да, сэр, - прошептал я.
- Я хочу, чтобы при каждом ударе ты вслух благодарил господа за то,
что твоя сестра осталась в живых.
- Да, сэр.
И мы пошли. Удары я не считал, их было столько, что потом целую не-
делю я ел стоя и еще две недели - подкладывая подушечку. И всякий раз,
когда на меня обрушивалась огромная отцовская пятерня, вся в красных
мозолях, я благодарил господа.
Я благодарил его громко, очень громко. Так что под конец я почти не
сомневался, что он меня услышал.
Меня пустили к Китти перед сном. Помню, за окном сидел дрозд. Нога
у Китти была забинтована и покоилась на доске.
Она встретила меня таким долгим и нежным взглядом, что я смешался.
- Ты, оказывается, натаскал туда сена. - прервала она молчание.
Я поддакнул.
- А что мне оставалось? Без лестницы-то наверх не влезешь.
- Я и не знала, что ты там делаешь, - призналась она.
- Как не знала! Я же прямо под тобой носился!
- Я боялась смотреть вниз. Испугалась я, понимаешь. Так и висела
зажмуренная.
Я стоял, как громом пораженный.
- Не знала, говоришь? Не знала, что я делаю?
Она мотнула головой.
- Значит, когда я крикнул тебе "отпускай перекладину!", ты... ты
просто отпустила?
Она кивнула.
- Да как же ты не побоялась?
Она посмотрела на меня своими васильковыми бездонными глазами.
- Я знала, ты что-то там придумал, - сказала она. - Ты ведь мой
старший брат. Я знала, с тобой я не пропаду.
- Ах, Китти, ты же была на волосок от смерти, а ты и не знала...
Я закрыл лицо руками. Она села на постели и разняла мои ладони. А
потом поцеловала в щеку.
- Не знала, - согласилась она, - но это неважно. Главное - ты был
внизу. Ой, спать как хочется. До завтра, Ларри. А ногу мне положат в
гипс, вот. Так сказал доктор Педерсен.
Гипс не снимали почти месяц, и все ее одноклассники на нем расписа-
лись - меня она тоже заставила расписаться. Потом гипс сняли, и на
происшествии в амбаре можно было поставить точку. Отец соорудил новую
лестницу на сеновал третьего яруса, но я уже никогда не залезал на
верхотуру и не прыгал в стог сена. И Китти, насколько мне известно,
тоже не прыгала.
Итак, можно было бы поставить точку, но до точки, оказалось, еще
далеко. В сущности, точка была поставлена лишь девять дней тому назад,
когда Китти выбросилась с последнего этажа здания, которое занимала
страховая фирма. У меня в бумажнике лежит вырезка из "Лос-Анджелес
таймс". Видно, мне суждено всегда носить ее с собой - не в удовольст-
вие, как мы носим при себе фотокарточки наших близких, или билет на
запавший в душу спектакль, или программку кубкового матча. Я ношу эту
вырезку, как тяжелый крест, который, кроме меня, нести некому. Набран-
ный крупным шрифтом заголовок гласит: ГУЛЯЩАЯ ДЕВИЦА ВЫБРАСЫВАЕТСЯ ИЗ
ОКНА.
Детство осталось позади. Вот все, что я могу сказать, остальное не
имеет значения. Китти собралась поступать в коммерческий колледж в
Омахе, но в год окончания школы, летом, она заняла первое место на
конкурсе красоты и выскочила замуж за одного из членов жюри. Как в
скверном анекдоте, не правда ли? Это моя-то Китти.
Я учился на факультете права, когда она развелась с мужем и присла-
ла мне длиннющее письмо листов на десять, где рассказывала о своей
супружеской жизни, о том, как все не сложилось и как могло бы сложить-
ся, если бы она смогла родить. Она просила меня приехать. Но пропус-
тить неделю занятий на факультете права - это все равно что прогулять
четверть на гуманитарном отделении. Они ведь там звери. На секунду по-
терял из виду движущуюся мишень - ее уже и след простыл.
Она переехала в Лос-Анджелес и вышла замуж во второй раз. К тому
времени, когда и этот брак распался, я успел получить диплом юриста.
Опять от нее пришло письмо - короче первого и более горькое. Никогда
уже, писала она, ей не удержаться на этой карусели: не успеешь поймать
медное кольцо - упал с лошадки и сломал себе шею. Аттракцион открыт
для всех, но не слишком ли высока цена? И приписка: МОЖЕТ, ПРИЕДЕШЬ,
ЛАРРИ? СТОЛЬКО ЛЕТ НЕ ВИДЕЛИСЬ.
Я ответил, что рад бы приехать, но не могу. В фирме, где я получил
место, конкуренция жестокая, я же только начинал и пока был для всех
ломовой лошадью. Но ничего, ближайший год покажет, кто чего стоит. На
этот раз я накатал длиннющее письмо, целиком посвященное моей карьере.
Я отвечал на все ее письма. Но, знаете, я как-то не до конца верил
в то, что мне пишет именно она, Китти, как в свое время не до конца
верил в то, что стог окажется на месте... пока не падал, живой и нев-
редимый, в его мягкие объятья. Я не мог поверить, что моя сестренка и
эта измочаленная женщина, которая подписывалась в конце письма "Китти"
и обводила имя кружком, - одно лицо. Моя сестренка была девочкой с ко-
сичками и без намека на грудь.
Потом она перестала мне писать. Изредка приходили поздравительные
открытки - к рождеству, ко дню рождения, на которые отвечала моя жена.
А потом мы разошлись, я переехал и окончательно закрутился. Очередные
поздравления были мне пересланы. С пометкой: "Выехал". И я подумал:
"Не мешало бы, между прочим, написать Китти и сообщить новый адрес".
Но я так и не написал.
Хотя все это, как я уже сказал, неважно. Важно другое: детство ос-
талось позади, и Китти выбросилась с последнего этажа. Китти, верившая
когда-то, что стог всегда окажется на месте. Китти, сказавшая: "Я зна-
ла, ты что-то там придумал". Только это важно. И еще ее письмо.
Сейчас все переезжают, и когда нас, наконец, настигает конверт, ис-
пещренный пометками "Выбыл" и "адрес изменился", эти узкие наклейки,
смешно сказать, кажутся пальцами, направленными на нас с укоризной. В
верхнем левом углу конверта она напечатала обратный адрес своей пос-
ледней квартиры в симпатичном жилом доме на улице Ван Нюйс. Мы с отцом
ходили туда за ее вещами. И хозяйка симпатичная. Хорошо отзывалась о
Китти.
Судя по штемпелю, письмо было отправлено за две недели до самоу-
бийства. Я получил бы его гораздо раньше, если бы не перемены адресов.
Я думаю, Китти устала ждать.
ДОРОГОЙ ЛАРРИ,
В ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ Я МНОГО ДУМАЛА ОБ ЭТОМ, И ВОТ К ЧЕМУ Я ПРИШЛА:
ЕСЛИ БЫ ТА СТУПЕНЬКА ОБЛОМИЛАСЬ ДО ТОГО, КАК ТЫ УСПЕЛ НАТАСКАТЬ СЕНА,
БЫЛО БЫ ГОРАЗДО ЛУЧШЕ.
ТВОЯ КИТТИ.
Да, пожалуй, она устала ждать. Мне легче думать так, чем допустить
мысль: а вдруг она решила, что я ее забыл? Не хочется думать, что она
могла так решить; наверно, это письмо, состоящее из одной-единственной
фразы, заставило бы меня броситься на зов.
Но даже не это причина моей бессонницы. Только я закрою глаза и
начну задремывать, как в сознании всплывает картина: Китти ласточкой
летит вниз, синие глаза широко раскрыты, спина прогнулась, руки-крылья
заведены назад.
В отличие от меня она всегда верила, что стог окажется на месте.
1978