***********************************************************************************************
О креветках, общем впечатлении и наглости
https://ficbook.net/readfic/95575
***********************************************************************************************

Автор:Хана_Вишнёвая (https://ficbook.net/authors/3191)

Фэндом: Ориджиналы
Персонажи: Дима/Аня, и ещё много других
Рейтинг: R
Жанры: Гет, Романтика, Ангст, Юмор, Психология, Повседневность, POV
Предупреждения: Нецензурная лексика
Размер: Миди,  62 страницы
Кол-во частей: 29
Статус: закончен

Описание:
Когда я слышала вопли, что к нам едут мамин бой-френд с другом, я ожидала увидеть шестидесятилетнего мужика с пузом, которое появляется в двери на пять секунд раньше, чем сам человек; но точно не этого.

Публикация на других ресурсах:
Надо, что ли?

Примечания автора:
 Печально. И с каких пор это превратилось из драббла в нечто большее?



Моя прелесть - http://rghost.ru/44610446



Вторая часть - http://ficbook.net/readfic/1730182

========== Часть 1 ==========
        – За-за-здрасте, – неожиданно обнаружилась у меня самая последняя степень заикания. Разве что слюнки не закапали – глаза-то уже на лбу.

– Привет.

Когда я слышала вопли, что к нам едут мамин бой-френд с другом, я ожидала увидеть шестидесятилетнего мужика с пузом, которое появляется в двери на пять секунд раньше, чем сам человек; но точно не этого.

– Давай куртку, – отпрыгиваю в сторону с резвостью горной козы. Етить-колотить! – самое цензурное, что может прийти в голову. Высокий, темноволосый, темноглазый, чуть бледный, такой красивый мужчина – да словно с обложки манги «Ди Грей Мен» сошёл ко мне сам Тики Микк!

Когда под курткой оказалась ослепительно-белая рубашка, мне срочно захотелось упасть в обморок.

Друг отчима оказался племянником лет двадцати пяти, настолько обаятельным, что я с трудом удерживалась от того, чтобы не стечь под стол, растаяв, как Снегурочка на Карибах.

– Почему именно рыжий? – смотрит он на меня заинтересованно. Когда первая неловкость пропала, общаться стало гораздо легче; он смеялся так красиво, что я зачарованно взгляда отвести не могла. Не влюбилась, конечно – за пять минут невозможно влюбиться. Но то, что я восхищена, видно невооружённым глазом.

– А почему бы и нет? – пожала плечами я.

– Ну должна же быть причина?

Мама со Стасом воркуют, забыв обо всём на свете; Дима смотрит на меня внимательно.

– Не знаю. Рыжие такие яркие, солнечные, задорные. У них всё на позитиве. Это здорово, я думаю. Нет, ну я, правда, не знаю! – смотрю на то, как он чистит креветку. Именно почему-то на руки, словно боясь встречаться глазами. Странная я.

– Хочешь? – протягивает мне эту самую креветку.

– Хочу, – бурчу я в ответ. Странная, да? Мягко сказано. 

Я беру креветку губами. Дима приподнимает брови насмешливо, я пожимаю плечами – мол, а что такое-то?

Подумаешь, заигрываю. Мне можно.

– А ещё рыжие сексуальны. Может, потому? – говорит он задумчиво, глядя мне в глаза.

Я поражена тем, насколько у него восхитительно прямой взгляд. Я очарована.

– Может быть, – смеюсь. – Вполне может.



Курящие мужчины – это так мило. Я не знаю, почему, но я в восторге, когда от мужчины пахнет сигаретами. Ну, разумеется, смотря какой мужчина.

Стас и Дима курили на балконе, а я поскакала делать себе кофе, попутно думая о всякой ерунде. Когда уже у нас выпадет снег, чем бы мне заняться завтра…

…как можно быть таким взрослым и настолько классным? Да уж, конечно, наши ровесники ему не просто не чета – даже рядом не валялись.

Я и не о любви совсем.

– Эй, рыжая, – заглядывает в кухню Дима. – Налей мне водички.

– Сам налей, – даже не оборачиваюсь я. – Не маленький.

– Да и ты, вроде, тоже, – говорит задумчиво-задумчиво, кладя мне руку на плечо. Я чуть ли не подпрыгиваю.

– К чему бы это? – поворачиваюсь всем корпусом. Он ухмыляется так нагло, что у меня почти подкашиваются колени.

Твою ж мать! Я же впечатлительный подросток!

– Ни к чему. Просто ты наглая слишком. – наглая, да? Мне в спину давит уголок столешницы, и я даже не знаю, куда бы ещё податься.

Сигаретами пахнет просто оглушительно. Сигаретами, одеколоном, и ещё чем-то. Я маньяк на запахи, на самом деле.

– И что мне с этим делать? – вроде бы пытаюсь усмехнуться, но…

Если бы он не удержал – я бы упала. Картинно сползла на пол и хохотала бы до слёз, чуть ли не до истерики, чтобы прибежала мать и спросила, что со мной и давно ли я была у психиатра.

Но меня удержали. За плечи, чтоб я не вырвалась и не убежала фиг знает куда, чтоб не вытворила чёрт знает что, или как-то так.

Губы у него были холодные, чуть горьковатые от привкуса сигарет, и целоваться он умел, несомненно. Так глубоко и чувственно, что у меня даже слов не было – конечно, это был далеко не первый в моей жизни «поцелуйный» опыт, но так целовали меня, наверное, впервые. Уверенно, властно, глубоко и восхитительно приятно.

– Аня, ты чайник несёшь? – раздался из соседней комнаты вопль моей мамы, и только тогда Дима соизволил меня отпустить. Я смотрела поражённо, глазами круглыми, и хватала ртом воздух, будто вытащенная из воды рыба.

– Мне пятнадцать, – пробормотала я.

– Я знаю, – его выражение лица было до невозможного довольным.

– Тебя же посадят.

– Не посадят, если ты никому ничего не скажешь, – ухмыльнулся он. – А это… – он провёл большим пальцем по моим губам. – Совершенно не в твоих интересах.

Дима вышел из кухни, у двери остановившись и послав мне воздушный поцелуйчик.

Все взрослые настолько наглые?!


        
========== Часть 2 ==========
        Второй раз я увидела его недели через две, вечером субботы, когда, покрашенная в тёмно-красный цвет и уставшая после «женского дня» до невозможности, едва приползла домой. Вопль: «Собирайся, нас пригласили на день рождения!» свалился на голову грудой камней, и я только и смогла пробормотать, что юбку не надену.

Юбку не надела. Зато джинсы и водолазку натягивать пришлось. Привела себя в сравнительно нормальный вид, даже накрасилась, и уснула в такси под задорные песенки на французском языке.

– А к кому мы хоть на днюху идём? – пробормотала я уже перед дверью, пытаясь справиться с соблазном сползти по стене и отключиться.

– Вы пришли, – ага, чёртова белая рубашка! Это же самый настоящий закон подлости!

– За-за-здрасте, – неожиданно обнаружилась у меня самая последняя степень заикания.

– Дежавю, – хмыкнул Дима, отступая.

В точку.

В прихожей я могла присесть только разве что на комод, но так как я в гостях, то воздержалась.

Мама упорхнула обниматься со Стасом. У меня вопросище – как, когда и почему она успевает раздеться так быстро?

– Ты пришла, – задумчиво заметил Дима, помогая мне снять куртку.

– С днём рождения, – ворчу я, приглаживая волос. – Чтоб зад не слипся.

– Ты очень добра, – он галантно кланяется, но при этом смотрит с такой насмешкой, что… ладно, я злюсь потому, что устала. Потому что едва живая. И совсем не потому, что он мне симпатичен. И, уж тем более, я не смущена!

Мама толкала меня локтём, чтоб я не уснула лицом в салате. Ну а я доброжелательно улыбалась, глядя в лица людей тупо незнакомых, и мечтала, чтоб это всё поскорей закончилось. Я устала. Мне скучно…

…сплюнь сейчас же!

– Шпионим? – смеётся за моей спиной.

– Я, вообще-то, пришла за кока-колой, – отрезаю холодно.

– Чего так злишься-то? – Дима вполне миролюбив – мне в противовес. Я вообще убить всех готова, и злая, и…

…когда я оборачиваюсь, он наклоняется к моему лицу настолько близко, что я зажмуриваюсь от неожиданности.

Он смеётся.

– Ждала, что я тебя поцелую? – спрашивает опять насмешливо, поднося к губам прядку моих волос.

– Заткнись, а? – а ведь действительно ждала. Вот стыдоба, конечно. Сама себе противоречу.

– Алая, – он целует рыжую прядь. – Я, кстати, действительно понял.

Я смотрю исподлобья, недоверчиво-удивлённо. Что ты мог там понять, хэй? Ну-ну.

– Ты просто боишься, – шепчет вкрадчиво на ухо. – Всего и всегда, потому пытаешься казаться весёлой и смелой. Но больше всего ты боишься, что об этом кто-то узнает. Рыжий – символ твоей фальшивой смелости, нет разве?

– Заткнись, а? – повторяю я безнадёжно. Я действительно не знаю, да? Чушь это всё. Куда ему – видеть меня насквозь? – Почему ты?

– А мне нравится, – говорит он будничным тоном. – Ты интересная.

– Вот как, – я ничуть не опечалена. – А ещё я нахалка.

– Да ну? – ухмыляется. – Это почему же?

– Потому что гладиолус, – смеюсь я. – С днём рождения.

И, комкая ткань рубашки на его плечах, целую сама.

Сон, кстати, как рукой сняло.
        
========== Часть 3 ==========
        Слиняла из кухни я тут же, и до конца вечера избегала возможности остаться с ним в одной комнате.

Гуляли долго. Есть не хотелось абсолютно, а мама ненавязчиво подливала мне вина, поэтому вполне ожидаемо было, что я набулькаюсь и усну.

Вот только…

– Где все? – вскакиваю с кровати и, запутавшись в пледе, падаю обратно, пытаясь понять, что произошло. Распутавшись, вылетаю в коридор – чуть не сшибаю в дверях хозяина дома. Дима смотрит на меня с вежливым изумлением.

– Где все? – повторяю безнадёжно.

– Разошлись, а ты чего ожидала? – изгибает в насмешке брови он. Убью.

– К чёрту всех, где мама? – держи себя в руках. Смотрю прямо ему в глаза.

– Со Стасом уехала. Сказала, что заберёт тебя… потом, – акцентирует внимание на последнем слове Дима.

Что, извините, за пиздец?!

– И что я тут буду делать? – спрашиваю голосом слишком спокойным.

– Чувствуй себя как дома, – мужчина улыбается. – Компьютер, телевизор и холодильник к твоим услугам. Ванная прямо по коридору. И я тут.

– Да зачем ты мне нужен?!

Его брови ползут наверх, и я уже диафрагмой чую, что он может мне ответить. Заткнись, а? Ну пожалуйста.

Бесишь ведь. Но так к тебе тянет, что бесит ещё сильнее.

Су-ма-сшед-ша-я.

– Может, пропустишь? – наклоняется ко мне он, приближая своё лицо так близко, что я невольно делаю шаг назад.

– Дятел, – бурчу под нос.

– И не говори, – соглашается Дима, смеясь. – Ты такая смешная.

Я прыгаю на диван и с головой ныряю под плед.

Мы смотрели телевизор. Я шаталась по квартире. Съела весь крабовый салат в его холодильнике.

Нервничаю. Так как-то странно, почти до дрожи. Он ведь мне не нравится.

Но симпатичен до безумия. И чем, интересно? И как так быть может?

Нашариваю в кармане своей куртки пачку сигарет и зажигалку, которые непонятно почему ношу с собой. Это у меня как-то странно, порывами. Курю – не курю.

Неслышно щёлкаю замком двери и выхожу на лестничную площадку; чиркаю колёсиком, затягиваюсь и закрываю глаза от наслаждения.

Это находит нечасто, но с такой необъяснимой силой, что даже колени дрожат. Когда вот хочется-хочется-хочется. Поэтично и глупо до ужаса, но рядом с этим Тики недоделанным курить хочется постоянно. Потому что он ухмыляется и сам будто сошёл со скрина Ди Грея, потому что от него сигаретами пахнет и целуется он головокружительно. Потому что я сама какая-то странно-психованная рядом с ним.

– У тебя выражение лица интересное сейчас, – дёргаюсь от неожиданности, и чуть не роняю сигарету.

– Что ты тут забыл? – выдыхаю дым. Дима смотрит на меня искоса, как-то так пронзительно, что мне совершенно неуютно.

– Покурить вышел, не поверишь.

– У тебя есть балкон.

– Ну и что? – он пожимает плечами. – А у тебя есть тахикардия, и ты кофе глушишь литрами. И куришь ещё.

Даже не спросила, откуда знает. Мама рассказала, конечно же, – как ещё?

– Что ты там говорил про выражение лица? – спрашиваю я умиротворённо. Не шугаться же? Конечно, мама не знает, что я ношу в кармане пачку сигарет, или что-то в этом роде. Не побежит же он ей докладываться, в самом-то деле?

В конце-концов, это его просто не касается. Никаким боком.

– Интересное, – он затягивается, щурясь, как довольный сытый кот. А я – пялюсь. Не могу отвести глаз просто.

– Чем?

– Не знаю. Ты какая-то непривычно грустная, и в тот же момент странно-счастливая. Выдыхаешь дым и улыбаешься странно, – он смотрит на меня из-под полуприкрытых век. – Тебе идёт. Но это плохо.

– Девушка не должна курить? – улыбаюсь, выкидывая сигарету в дно от бутылки, специально оставленное для таких, как я.

– Девушка не должна выглядеть так красиво, когда курит, – говорит он каким-то странным тоном.

Мне холодно. И жарко. Будто одна моя половина тела в огне, а другая – вмурована в лёд. Будто бы Тартар. Куда-то не туда мои мысли плывут.

– Идём, – выкидывает сигарету и он. – Тут холодно. Ты дрожишь.

А я ведь… совсем не от холода.
        
========== Часть 4 ==========
        – Мандаринки, – только и пробормотала я, пожирая глазами самые прекрасные в мире цитрусы. – Какие красивые… вкусные… сочные…

– Ты хочешь мандарины? – шепнули мне на ухо и я подпрыгнула от неожиданности так, что сама еле удержалась на ногах.

– Нет! – сунула руки в карманы и посмотрела мрачно. – Я с тобой пошла только чтоб пылью не дышать.

– У меня чисто, – оскорбился Дима. – Так ты хочешь мандарины?

– Нет, – да я скорее умру, чем буду жить за твой счёт! Подумаешь, поголодаю месяцок до маминого приезда, авось похудею… или копыта отброшу. – Что ты делаешь?!

– Выбираю самые нормальные, – пожал он плечами.

– Но я же не хочу мандарины!

– Я их хочу. Всё? – он кинул пакетик в корзину. – Идём.

Я послушно пошагала за ним.

А люди пя-а-лятся. Потому что – недавно заметила – Дима чем-то похож на аристократа. То ли бледностью кожи и поразительно прямым взглядом, то ли утончёнными манерами и насмешкой, то ли…

И я опять его расхваливаю. Прекрасно. Просто замечательно.

– Врежешься, – предупредил он меня в полуметре от кассы. Я фыркнула.

Ну и что?

Пока он расплачивался за покупки, я пошла класть корзину на место, потом вернулась к кассе, и…

ЧТОООО?!

П-п-п-п-п-п…

– Идём? – подтолкнул меня в сторону выхода непонятно откуда взявшийся Дима. Я вспыхнула и вылетела на улицу…



– Ты сегодня уходишь? – пробормотала я позже, когда мы уже пришли и распихали продукты по холодильнику.

– Зачем? – дурацкая привычка ходить по дому в спортивных штанах. И всё. Только штаны.

Я не отрывала взгляда от книги.

– Ну а как же, – смутилась я. Если я ещё и на него посмотрю – то просто рухну в обморок. А книга такая интересная…

– Что? – плюхнулся рядом со мной на диван Дима, и я инстинктивно шарахнулась в самый угол.

Зря. Потому что он немедленно сел рядом.

– Ну ты же купил, – я запнулась, и, судя по всему, всё-таки покраснела. – П-п-п-п…

– Что-о? – усмехнулся он, подвигаясь ещё ближе и пытаясь заглянуть мне в лицо.

– П-п-п… – заела у меня одна несчастная буква. Дима приблизил своё лицо к моему так близко, что мы соприкасались носами.

– Это? – спросил он с восхитительной ухмылкой. – Как думаешь, может быть, они мне здесь понадобятся?

– Презервативы! – совсем тонко пискнула я, боднув его лбом.


        
========== Часть 5 ==========
        Дима расхохотался и хохотал до тех пор, пока я не нашарила подушку, которой немедленно ему пригрозила.

Не то, чтобы он испугался, конечно…

– Ты такая забавная, – выдавил он, взлохмачивая волосы обеими руками. – Вот честное слово, такая…

– Тсундере, – буркнула я.

– Кто?

– Японское слово, – эти чёртовы презервативы захватили моё сознание. А ещё у него родинка под глазом, с правой стороны. Совсем незаметная. Поэтому пялюсь куда угодно, только не на него. – Обозначает характер персонажей. Это состоит из «цунцун»… ну, колкий, замкнутый, может даже немного агрессивный, который внезапно изменяется на «дередере», когда она наедине с неким мужским персонажем. Это смущающийся, робкий…

– Я понял, – усмехнулся он. – Забавное словечко. Наташа говорила, что ты смотришь японские мультики.

– Наташа? – рассеяно пробормотала я.

– Твоя мама.

– А, точно, у неё же ещё и имя есть, – я сползла под покрывало, укрывшись так, чтобы видно было только глаза. – А вообще, я тебя сейчас растерзать должна за «мультики».

– Не надо, я жить хочу, – он устроился поудобней и клацнул пультом. Каналы он переключал так же быстро, как и я, не мусолясь на одном (все мои знакомые взрослые любят так делать: «Ах, а что будет, если я не успею увидеть?»), и…

– БЛИИИИИИЧ! – завопила я неожиданно даже для самой себя, подпрыгивая в исходное сидячее положение. Дима, надо отдать ему должное, даже не дёрнулся: взглянул на меня искоса и снова улыбнулся.

– Оставить? – предложил он настолько невинно-честным голосом, что я должна была насторожиться.

– Оставь! – загорелись у меня глазки. Прямо подсветка. Покажите в темноте наклейку Блича, или чего-то ещё такого, хорошего – и фонарик уже никому не понадобится.

– Заставь, – музыкально пропел он, садясь на диване и заводя обе руки за спину.

Вот коварный пидорас.

– Ну я прямо в смущении, – задумчиво сказала я, прикидывая, как бы успеть всё и сразу: и Блич, и пульт, и… ещё много чего. Я же дама предприимчивая.

– Там скоро Орихиме в Хуэко уводить будут, – как бы себе под нос сказал Дима, что и решило всю дилемму – я кинулась на него с диким воплем.

– Отдай мне Химыча немедленно! – вырывала пульт одной рукой я, другой пытаясь задушить его. Правда, рука у меня маленькая и на шее не особо смыкалась, и попытки были тщетные, но я тут подумала, что если орать громче, то он может оглохнуть и отпустить мою надежду на счастье. – Там же Улькиорра!!!

– А если бы сейчас в гости кто-то пришёл, тебя бы неправильно поняли, – почти нараспев произнёс мужчина.

– Меня этим не возьмёшь! – взвыла я радостно, видя, что его хватка немного ослабла. – Подумаешь, на мужике сверху сижу, ну и что? Мне шестнадцать скоро, да и вообще!.. – я перешла на томно-заговорщицкий шёпот; облокотилась локтями о диван и наклонилась к его уху. – За Блич я тебя вообще изнасилую.

Пульт он отпустил моментально, я с него скатилась, переключила на предпредыдуший канал и стала с удовольствием наблюдать, как развиваются события.

– Неожиданно, – Дима облокотился о диван. – Ты меня удивила.

– Это ещё что, – ухмыльнулась я. – Тебе повезло, что ты мои тетрадки с хентайными рассказами не читал.

Всё должно было улететь в молоко, как обычно. «Хентай? – улыбались непосвящённые. – Умница какая!».

Я должна была обратить внимание.

– Бля, – вдруг закрыл лицо руками мужчина.

– Только не говори мне!!! – я замерла на середине предложения.

А Диме говорить, в принципе, и не надо было ничего. По выражению лица всё и так было видно.

– Ты неправильный взрослый, – опять сползла под одеяло я. – И мне стыдно.

– Да ты «презервативы» произнести нормально не можешь! – вдруг расхохотался он. – Я фигею!

– Зато я могу задушить тебя подушкой, – раздельно произнесла я, закипая.
        
========== Часть 6 ==========
        До смертоубийства не дошло – как у Чуковского, «вдруг зазвонил телефон». Да ещё и не просто так, а его телефон.

Дима посмотрел на дисплей, потом на меня, потом опять на дисплей; встал с дивана, подтянул сползшие спортивные штаны и вышел из комнаты.

Всё логично. Я тут его личной жизни мешаю. Нахлебница, и так далее, и тому подобное… не очень-то хотелось, на самом деле.

Мама такая доверчивая. Раз это племянник её мужчины, значит, всё верно – можно сматывать, куда угодно. И возвращаться, когда угодно.

Главное, чтоб меня одну не оставлять. Интересно получалось, даже когда я шла гулять, она доверяла меня кому угодно, почему-то не веря в мою сознательность. Обидно же, на самом деле.

Дима зашёл минут через пять – мне, на самом деле, было фиолетово, о чём он там разговаривал – тут Орихиме Ичиго в любви признавалась, какие там Димы? Я прижала к груди подушку и притворно всхлипнула носом.

– Тряпка, блин! Любишь – целуй, в чём проблема?! – как обычно, не выдержала красоты момента. Я всегда ору на телевизор, компьютер, или что-то другое, когда мне что-то нравится и не нравится. А ещё рассуждаю о цивилизации пельменей и хочу в дурку к Наполеону.

В общем, типичный начинающий писатель. Даже как… писатель.

Бумагомаратель, вот кто я.

– Действительно, – хохотнул мужчина коротко. – Совесть, может, у девочки есть. Или честь. Он-то всё равно не почувствует.

– Да какая тебе вообще разница? – мгновенно ощетинилась я. – Совесть, не совесть… ты знаешь, почему любовь у этих героинь долго так длится? Да потому что они молчат, как партизанки, всё в себе носят, а каково ей будет, если она в нём разочаруется? Это ж пипец.

– Это не экранизируют, – пожал Дима плечами, садясь на краешек кровати. – Я уйду ненадолго, окей?

– А тебе не всё равно, что я скажу? – хмыкнула я миролюбиво, мечтая, что он вернётся под утро и я смогу вдоволь насидеться за компьютером. А то в башке такая идея для рейтингового рассказа зреет, а я даже и написать не могу, потому что стесняюсь. А идеи… они не вечны, как всем печально известно.

– Тоже логично.

А дальше я стала свидетелем того, как он собирается. И я, на самом деле, даже и не знала, куда пялиться – на душку Шиффера, или на этого чудика в одном носке и всё тех же спортивных штанах, который не мог найти даже джинсы.

А как причитал, блин. Душку Шиффера было просто не слышно.

– Слушай, ты же один живёшь, в чём проблема?! – не выдержала я, кидая подушкой в дверной проём; как ни странно, попала.

– В том, что я не могу найти штаны, – пожаловался Дима, заглядывая в зал, и…

– Выйди немедленно! – вместе с подушками полетело и покрывало. – Труселя в газетку, я же девушка, етить! 

– А, точно, – хохотнул он из коридора коротко. – Ты же ещё и девушка.

– Я тебя сейчас!.. – я замолчала, думая, что я могу его сейчас. Ничего хорошего в голову не приходило. – Найди одежду и свали до утра!

– Слушай, а ничего, что ты в моей квартире?

– Ничего, ничего, – настроение внезапно возросло до немыслимых высот. – Так даже лучше. Раз не моя – и не жалко.

– Договоришься, – вернули мне из коридора подушку. – И я тебя с собой возьму.

– Ага, и скажешь своим друзьям, что заставили нянчиться, – я опять швырнула подушку в коридор. – Спасибо, не нужно.

– Я могу сказать… – попали подушкой мне по голове из коридора каким-то немыслимым образом. – Что ты мне нравишься.

Он заглянул в зал.

– Тебя посадят, придурок, – на повышенных тонах заявила я. – Свали уже.

Чёрт возьми. Почему у меня всё внутри перевернулось?


        
========== Часть 7 ==========
        Потом Дима всё-таки нашёл штаны. И рубашку. И пиджак. И даже галстук откопал из небытия, и в ответ на мои приподнятые в немом вопросе брови ответил: «А как ты думала? Я, вообще-то, серьёзный человек».

Потом этот серьёзный человек внезапно ещё более посерьёзнел, сказал, где взять бельё и где постелить, попросил, чтобы я не голодала, и сказал пароль к его учётной записи, а ещё попросил не ждать его и ложиться.

- Да кто тебя ждать собирается? – почти фыркнула я. Он как понял.

«Не сиди за компьютером всю ночь, в таком случае».

И потом он ушёл.

Я полазила по кухне в поисках чего-нибудь, что могло меня заинтересовать, и нашла растворимый кофе.

– Вот оно! – возопила с торжеством.

Очень люблю кофе. Я, конечно, фикрайтер-недоучка, но сидеть без кофе просто не получается в том случае, если я чётко знаю, что он есть. Он остынет. Я успокоюсь.

Очень люблю кофе.

Заварной тоже, но, не знаю как это возможно – растворимый я люблю больше. Заварной – он как праздничный какой-то, возвышенный, с горчинкой, терпкий и вкусный; но растворимый – это мои будни. Это моя жизнь, немного бешеная, немного странная – растворимый кофе внушает мне уверенность в себе, энергию, поднимает настроение и помогает во всём.

У вас есть талисман? Так вот это тоже, в некотором роде, можно назвать моим талисманом.

Я даже с другом один раз из-за этого поссорилась – он брякнул, что растворимый – это хрень, которая осталась от настоящего кофе. «Это ты хрень, которая осталась!» – обиделась я.

Как говорила мама, кофе я действительно глушила литрами, несмотря на тахикардию. Он меня даже успокаивал, вопреки вещанию врача.

Так вот, я сделала себе кофе и уселась перед компьютером. Проверить почту, туда, сюда… написала подруга по переписке, обеспокоенная тем, что я куда-то пропала, а я, не возжелав обрисовывать ей всю ситуацию, не смогла придумать оправдания лучше, чем то, что у нас Интернет отключили.

Дебилка.

Потом я чуть не свалилась со стула от того, что у меня в заднем кармане завибрировал и запел дурным голосом телефон. Когда одна в чужой квартире, да ещё и темно, как-то неспокойно, на самом деле – сказать, что у меня сердце ушло в пятки – это ещё ничего не сказать!

– МАМА!!! – от вопля у меня запершило в горле и чуть не вылезли на лоб глаза. – ЭТО ВООБЩЕ КАК ПОНИМАТЬ?

– Как хочешь, так и понимай, – весьма резонно мурлыкнула в ответ мать; меня перекосило.

– А КАК Я ДОЛЖНА ХОТЕТЬ?! ТЫ МЕНЯ НЕ РАЗБУДИЛА, И Я ПРОВЕДУ У ЭТОГО…– я запнулась, но тут же нашла нужное слово. – ЧЕЛОВЕКА ВТОРУЮ НОЧЬ! ТЫ ВООБЩЕ ГДЕ?!

– В Крыму, – расслабленно заявила эта глупая женщина, а я чуть ли не взвыла.

– Что ты там делаешь? – совсем тихо спросила я, предчувствуя, что я сейчас от злости вообще разревусь. – И когда ты вернёшься?

– Отдыхаю со Стасиком, – мечтательно пропела мама. – Вернусь… не знаю, как вернусь, так позвоню, загляни домой и забери все нужные вещи. А ещё лучше – попроси Димочку тебя свозить.

– Димочку, значит, – произнесла я полным яда голосом. – ДА НАХРЕНА МНЕ ТВОЙ ДИМОЧКА, ЖЕНЩИНА?! Я ХОЧУ ЖИТЬ ДОМА!

– Никаких «дома»! – возразила она. – Я буду волноваться за тебя!

– А тут не будешь?! – я перевела дыхание и одним глотком выпила чуть ли не полкружки. Кофе не успел остыть, но то, что я обожгла себе язык, привело меня в чувство. – Ты сумасшедшая женщина.

– Ой, Анька, я такая счастливая! – промурлыкала мама прежним тоном.

– Я поняла, – я уткнулась носом в стол. – Всё хорошо. Отдыхай.

Раз уж счастливая.

На самом деле, эта женщина неадекватная. Темпераментная, обидчивая, способная на сумасшедшие неожиданные решения и авантюры…

… я сама такая же. Разве что не обижаюсь по поводу и без повода – от этого нервы зря перегорают, а я и так рыжая психопатка.

Ну раз уж она счастлива – значит, всё в порядке. Неприятность эту мы переживём.

И не такое переживали – я, тихо матернувшись, снова уткнулась в компьютер.

В понедельник съезжу за вещами. Во вторник заканчивается карантин. И как я буду отсюда до школы пилять? Мне что, ещё раньше вставать, что ли?

К чёрту. Встану. Всё нормально.

Тем более, как бы мне сильно не хотелось, но себя обманывать не получалось по чисто техническим причинам: мне действительно интересно тут жить.

Я тебя на уши поставлю, неудавшийся Тики, понял?!
        
========== Часть 8 ==========
        Я в компьютере зависла совсем бесповоротно, обнаружив какую-то супер-гипер-мега-мангу, в которой даже непонятно, о чём шла вообще речь.

И сидела так до тех пор, пока не услышала, как поворачивают в замке ключ. Входная дверь скрипнула, я осторожно выглянула в коридор, и…

… интересно, я смогу когда-нибудь повторить этот грандиозный скачок? Весь смак был в том, что пришедший в – сколько там времени? – два часа ночи Дима опасно покачнулся на пороге, а я в один прыжок одолела весь коридор и получилось так, что он нашёл опору в виде меня.

О ужас. Запах коньяка, красного вина (я умею различать выпивку по запаху, великая няшка), сигарет и одеколона смешались в нечто такое, что я сама едва на ногах удержалась. Это было даже не противно – резко, но не более того.

И – мятная жвачка. Нет, ты, конечно, товарищ, пипец какой умный!

– Не заваливайся на меня, – прохрипела я. – Ты бегемот.

– Почему не спишь? – точно таким же хриплым тоном, разве что на несколько тональностей ниже, прошептал он.

– Потому что не сплю, – я с трудом поставила его на ноги и помогла снять куртку. Дима был действительно пьян – глаза горели каким-то шальным мартовским огнём; галстук, заботливо завязанный им самим (вы же не думали, что я ему галстук завязывать буду?), торчал из кармана брюк, и рубашка была полурасстёгнута, а на брюки мне даже смотреть было стрёмно. – Ты вообще помнишь, что у тебя ребёнок дома, алкоголик несчастный?

– Это кто тут ребёнок? – несказанно удивился он, ухмыляясь. – Ты, что ли?

– Ты что, тут других детей видишь? – возмутилась я уже не шёпотом.

– Тебе почти шестнадцать, – Дима расстёгивал пуговицы на своей рубашке, но я даже не обратила на это внимания. – И раз ты так говоришь, то я понимаю, почему твоя собственная мать кидает тебя где и когда угодно…

– А ты мою мать не трогай! – ощетинилась я мгновенно. – Она меня любит, и мне этого вполне хватает!

– Хватает? – ухмылка была настолько издевательской, что мне безумно захотелось ему врезать; но это, во-первых, было непродуктивно, а во-вторых, совершенно бесполезно.

А в-третьих, я не успела. Он просто вжал меня в стенку своим телом.

Я смотрела спокойно, искоса, снизу вверх – он был выше меня на добрую голову, если не больше.

А потом – сама не знаю, зачем – уткнулась в его грудь лбом.

– Мне не одиноко, ясно тебе? – сказала я громко. – Мне совсем не одиноко.

– Я так и понял, – он потрепал меня по волосам. – Можешь мне постелить на диване?

– Обойдёшься, дуралей пьяный, – а мне совсем не грустно. – На диване сплю я.

Просто немного в груди защемило.

Интересно, как я ему пакостить буду, если он, даже пьяный в дрыбан, видит меня насквозь?

– Марш умываться, – навела я указующий перст на дверь ванной.



На следующее утро он уже был бодренький, и даже приготовил яичницу: разумеется, мне тоже перепало. Ну как… не вполне добровольно, конечно…

– Глаз мой!!! – впрыгнула я в кухню с диким воплем; рука Димы дрогнула, и оба «глаза» яичницы оказались на моей тарелке. – Не двигайся!

Тарелку я отобрала. Кофе себе сделала, и, даже в порядке исключения, ему тоже.

– Не чавкай, – вдруг заявил Дима, когда я принялась за второй «глаз».

– Я чавкаю?! – искренне оскорбилась я. – Я блямкаю, а это большая разница!

– Мне вчера дядя звонил, – он выглядел мрачным.

– Я в курсе, – от его вида я сама помрачнела. – Отвези меня домой. А ещё лучше, просто оставь меня там, а я потом скажу, что жила у тебя.

– Закройся, – бросил мужчина устало. – Я вообще не об этом.

– Но я же тебя обременяю, – пожала плечами я. – Я же не дура, понимаю…

– Раз тебе звонила Наташа, а ещё я вчера… – он выглядел смущённым, а меня чуть ли повторно не перекосило.

Я не обиделась. На правду… не обижаются. И вообще, я поспешила перевести тему:

– Знаешь, что я подумала? – произнесла я зашкаливающим от позитива голосом; кстати, не вру – действительно вчера об этом думала. – Ты племянник Стаса, а значит, двоюродный брат его сына. Если мама выйдет замуж за Стаса, то мы породнимся, и я на правах сестры буду приезжать к тебе каждые выходные! Я буду мешать тебе жить, буду срывать твои свиданки и съедать всю еду в твоём холодильнике, а ещё я превращу твою жизнь в ад!

 – Но мы сможем пожениться, – равнодушно заметил Дима, а я подавилась яичницей.

 – ?!

 – Пока мы можем это сделать, и я могу тебе это напоминать, ты будешь забавно орать и швыряться в меня тапками. И тогда мне никакой ад не страшен, – объяснил он будничным тоном.

 – Дима! – взвыла я.

 – А ещё у тебя уши покраснели, – продолжал добивать меня он.

 – Дима!!!

 – А ещё не дай бог мне такую дамочку в сёстры.

 – Я тебя прокипячу! – выдала я единственное, что пришло мне в голову.

 – Я тебе что, овощ, чтоб меня кипятили? – удивился он.

 – Да! Баклажан!

 – Он же фиолетовый?

 – Конечно, блять, фиолетовый, потому что я тебя сейчас задушу!!!

И я бросилась его душить полотенцем. Тема о моей семье была закрыта.

– Кстати, отвезёшь меня домой? – поинтересовалась я, пытаясь отдышаться. – Мне вещи кое-какие забрать нужно.

– Хорошо, – согласился он поспешно. – Собирайся, прямо сейчас поедем.

Я улетучилась в комнату – менять его футболку на свою водолазку. Ну а что тут такого – мне же спать в чём-то нужно было?

Тем более, к футболкам у меня любовь. К рубашкам же – вообще страсть неописуемая.

Мы доехали сравнительно быстро – снег на дорогах уже растаял, потому поворотов-заворотов не было, и я не вывалилась из машины бледно-зелёная, словно рождественская ёлочка, как обычно это бывает.

– Идём скорее, – бросила я мужчине, закрывавшему машину. Он, разумеется, не удержался от передразнивания великолепной меня, я с воплем попыталась двинуть ему в солнечное сплетение, а он завернул мне руку и крепко обнял, чтоб я его не пнула.

Долбодятел. Но я почему-то уже привыкла. Вот съеду от него – что делать буду?

– Аня! – раздался дикий вопль, и, отделившись от какого-то столба, ко мне полетела наша школьная сплетница, и, по совместительству, моя одноклассница Мариночка. – Как я рада тебя видеть!

Ага, конечно. Ни одного урока, небось, не сделала, потому и радуется.

Я рванулась, но меня никто не отпустил – Дима переместил руки на талию и вежливо улыбнулся Марине.

Блять.

– Аня, кто это?! – воскликнула она удивлённо.

Боже, дай мне терпения, ибо обо мне снова поползут слухи, которые ни секунды не правда. Боже, дай мне ума, чтобы на них не реагировать. Силы, заметь, не прошу, а то прибью ж всех нахрен.

– Я её… – начал Дима заговорщицки.

Заткнись. Заткнись. Заткнись. Я хочу спокойной жизни. Я не хочу всякой ерунды. Я…

– Брат, – внезапно отпустил меня он.
        
========== Часть 9 ==========
        Я от удивления онемела.

– Какой у тебя красивый брат! – горячо зашептала мне на ухо Марина, и я тут же преисполнилась к Диме благодарности – всё-таки, при всех его недостатках, он ни секундочки не был дураком.

– Почти родной, – брякнула я зачем-то, краем глаза наблюдая, как хитро сузились его глаза.

– Спасибо, что заботишься о моей любимой мелкой сестрёнке! – зашкаливающим от позитива голосом сказал он, приторно улыбаясь; у меня от выражения его лица улыбка примёрзла к губам.

Офигеть. Да он же милый.

Правда, меня от собственной мысли чуть не перекосило уже в третий раз за сегодня, но я, в принципе, сдержалась.

– Марин, у тебя же дела? – терпеливо напомнила ей я, мечтая, чтоб она как можно быстрее смотыляла куда-нибудь подальше.

Я не люблю таких людей. Поверхностно-лживых, способных говорить тебе в лицо одно, а за спиной – совершенно другое, и даже когда их припирают к стенке аргументами, они не признаются.

Это мерзко. Это опошляет мои представления о «правильном лицемерии».

– Ах да, точно! – улыбнулась она, поправляя шапку. – До завтра, Анют!

– До завтра, – пробормотала я далёким от радости тоном.

Дома я скинула сапоги и рванула в свою комнату, по пути выхватив из шкафа в коридоре сумку.

– Эту книгу, – бормотала я, чтобы ничего не забыть. – Эту тетрадь… ручки… майка, другую водолазку, домашние шорты, три рубашки, и…

– Это возьми, – посоветовал мне Дима, и когда я обернулась, то чуть не выронила всё, что держала в руках.

– Положи на место моё бельё!!! – завопила я, переходя на ультразвук.

– Да ладно тебе, – мужчина ухмыльнулся… улыбнулся… ухмыльнулся?.. нет, пусть всё-таки улыбнулся, ибо я верю в человечество. – Оно же такое милое… а это что?

– Да положи же ты! – безнадёжно повторила я, глядя, как у него удивлённо вытягивается лицо.

– Слушай, а ты не маловата для таких вещей?!

– Слушай, а ты не староват, чтоб шариться по чужим полкам? – в тон ему ответила я, продолжая собираться. Наушники, зарядка для телефона, тетради для школы, несколько учебников, которые вечно пылятся дома, пара брюк, и ещё не слишком внушительная куча остальных вещей, которые мне лень перечислять, были заботливо уложены мною в эту самую несчастную спортивную сумку, повидавшую много чего на своём веку…

… но, впрочем, что-то меня занесло. Дома мы пробыли недолго (он слишком громко ворчал), выходя, не встретили никого из знакомых (хвала Богам!), и доехали к нему домой сравнительно быстро (а тут я даже и не знаю, что брякнуть).

– Тебе завтра в школу, – напомнил Дима голосом типичного папика.

– А тебе нет, – брякнула я, думая о том, что бы мне с ним такого сделать. Я, конечно, человек не мстительный абсолютно… так сказать, просто верну должок.

И оправдано, и звучит ничего так. Как в старых детективах, или в ковбойских сериалах. А может даже, как в фильмах про пиратов.

Йо-хо-хо и бутылка счастья!

Я должна что-то сделать. Эта вот подленькая мыслишка крепла во мне с каждой секундой, а воодушевлённое настроение, оставившее меня ещё в ноябре, встряхнуло меня за грудки и дало чувствительный пендель. 

Да мы ж живём, чёрт побери!

Дима со скептицизмом, перемешанным с чувством собственного достоинства, подкреплённым насмешкой, с вежливой улыбкой смотрел, как я пытаюсь впихнуть свою чумудану в шкаф.

Попытки, однако, оставались тщетными, а я даже не ругалась, что он хихикает себе там, а не помогает. Тоже мне, мужик.

Но, так или иначе, но послышался чёткий звук поворачиваемого в замке ключа, и Дима вдруг резко поменялся в лице, а потом!..

… нежданчик. Моментально оказался в шкафу, а пока я пыталась думать, затянул меня к себе с такой же моментальной небрежностью.

Дверцы шкафа тихо, но многозначительно хлопнули. Наступила полнейшая тишина.

Поза, в которой мы сидели в шкафу, оказалась очень и очень странной, а, что главное – совсем неудобной.

Я, поджав ноги, сидела на его… гхм… поясе, не имея возможности откинуться назад – там были его согнутые в коленях конечности – упиралась локтями в одну из боковых стенок шкафа.

Я вообще и не знала, что я такая гибкая. И уж тем более, что в такой неказистенький с виду шкаф, не соглашавшийся вмещать мою сумку поперёк, смогли влезть мы двое.

– Это что вообще сейчас было? – шёпотом спросила я, пытаясь определить, где его голова, и где он вообще потерялся – в шкафу было чертовски темно.

– Прости, – приглушенно ответил Дима. Какое-то смутное, странное чувство – почему-то по телу мурашки побежали, а он продолжил всё тем же виновато-заговорщицким тоном. – Девушка пришла.

– Чья?

– Моя, представь себе! – он перешёл на свистящий шёпот.

– А какого хрена ты со мной в шкафу прячешься?! – возмутилась я. – Так понятно ещё, если бы ты просто меня затолкал, хотя можно было сказать, что я твоя сестра… вылезай немедленно!

– Мы с ней расстались.

– Давно? – я бы не сказала, что я обрадовалась, но какое-то гаденькое чувство внутри зашевелилось.

Ох, бывает. Влюблюсь ещё ненароком, если ещё не влюбилась. Делать то, чего ни в коем случае делать нельзя – мой конёк.

– Вчера.

– Так вот почему ты пьяный пришёл! – заключила я. – Давай, ещё не поздно всё исправить, да…

– Заткнись, – каким-то странным тоном произнёс Дима. – Я с ней расстался потому, что я так хотел. Она, наверное, пришла занести ключи, так что сиди смирно и не дёргайся.

Меня довольно-таки грубо сгребли в охапку, и по коже опять побежали мурашки. Что ж такое-то?

– Кстати, – вдруг задумчиво сказал он откуда-то снизу. – У тебя же на рубашке кружев нет, правильно?

– Ну да, – ответила я шёпотом, недоумевая.

И снова мурашки.

– Значит, у тебя две пуговицы расстегнулись, – констатировал Дима, и я внезапно поняла, в чём причина моего странного состояния.

Его дыхание. Где-то вот в области моей груди. Звучит ничуть не мило, но дёргало меня действительно не по-детски.

Слышно было, как ударились о стенку туфли, и весьма красивый женский голос пару раз позвал Диму.

Он, разумеется, не ответил.

– Вот скотина, – отозвалась девушка; почему-то воображение мне рисовало чуть ли не супермодель; ах, мои старые комплексы…

– Бросил меня, сволочь такая! – продолжала бушевать девушка. – Понимаешь ли, не устраиваю я его! Чем?! Со мной и поговорить можно, и готовить я умею, да и в постели не хуже остальных!

У меня запылали уши – я, бесшумно, но глубоко вздохнув, поёрзала.

Колючая вредная девственница, которая хреново готовит. 

И да, он мне всё-таки нравится.

– Совершишь ещё какое-то телодвижение, – прохрипел Дима раздражённо. – И я тебя задушу.

– Ты не в том положении, чтобы что-то мне диктовать, – фыркнула я тихо. – Сейчас как возьму, да как выпаду из шкафа!

Он вместо ответа снова уткнулся мне носом в расстёгнутую пуговицу и насмешливо выдохнул.

Девушка, тем временем, со всем своим негодованием швырнула ключи на комод, и, снова обозвав его скотиной, ушла.

Как только хлопнула входная дверь, я буквально вывалилась из шкафа.

– Ты подлец, – пафосно заявила я, тыкая в него пальцем.

– А у тебя бюстгальтер красного цвета, – равнодушно парировал он. 
        
========== Часть 10 ==========
        На следующее утро Дима удостоился чести лицезреть меня в «лучшем» моём проявлении: я с диким воплем: «Подвези меня до школы, лентяй!» прыгнула на его кровать.

– Тебе удобно? – с вежливостью палача посмотрел он на меня одним глазом, так и не открывая второй; наверное, для безмятежно спящего пробуждение было более чем неожиданным.

– Очень, – призналась я. – Могу ещё попрыгать.

– Ну ты вообще обнаглела, конечно, – Дима потянулся, прогнувшись в пояснице, и я чуть не свалилась. – Залетаешь в шесть утра к практически незнакомому мужчине, прыгаешь к нему в кровать с размаху…

Я слушала, пытаясь удержаться от зевка – на самом деле, проснулась я ещё полчаса назад, просто таращась в потолок и пытаясь прийти в себя. Утренняя раскачка – самое ответственное, а у меня получается что-то в стиле: «подняли, а разбудить забыли».

– Ты бы хоть застегнулась, – с участливостью психиатра добавил Дима, и я, с таким же диким воплем скатилась с кровати и унеслась.

– Сделай мне бутерброд, лентяй! – завопила я из коридора, думая, что мне тут всё-таки начинает нравиться.

– Нет, ну ты точно обнаглела, – отозвался он из своей комнаты.

Я словно влюбилась. Немного сумасшедшая, немного странная, немного задумчивая, но слишком прагматична, чтобы себя в чём-то обманывать.

Странно, но он встал быстрее, чем я вышла из ванной, дыша апельсиновой(!) зубной пастой.

– Меня грызёт совесть, – заявила я, плюхаясь на стул.

– Смешно, – Дима воевал с колбасой.

– Нет, а серьёзно, – я, снова зевнув, размяла плечи; диван утром выглядел так, будто по нему прошли боевые действия, не смотря на то, что всё тело затекло, будто я спала в одной позе всю ночь. – Какого тебе почувствовать себя папиком великовозрастного ребёнка?

– Со вторым размером, – хмыкнул Дима. – С половиной.

– Ты как, на глаз определил?! – поразилась я, забывая убить его табуреткой.

– Носом пощупал вчера, – парировал он, и я, закипая, потянулась к полотенцу.

– Ах ты!..

– Блин! – кара снизошла на него совсем из другого места – нож соскользнул и мужчина полоснул себя по пальцу; с удивлением уставился на выступившую кровь.

Я уставилась с удивлением точно таким же.

– Сделай, как сёдзе-героини! – воодушевился Дима.

– Бегу и падаю, – я фыркнула. – Сунь под кран, а я, так и быть, тебя пожалею.

Он немедленно последовал моему совету – сунул под холодную воду кровоточащий палец. Я смотрела куда-то вдаль, не фокусируясь – то ли на стенку, то ли на плечо его – не разберёшь.

– А какой была твоя первая любовь? – вдруг брякнула я ни с того ни с сего, и, смутившись, разумеется, решила всё опошлить. – Или ты такой старый сухарь, что и не помнишь?

– Как у всех адекватных людей – безответной, – пожал плечами Дима, вытирая мокрые руки о смешное полотенце с лягушками. Боюсь подумать, откуда он его вообще взял.

– Я имею в виду, девушка какой была, – я пригладила волосы и извлекла из небытия зеркало – в общем, решив, что я, как обычно, страшна словно атомная война, убрала его обратно в сумку… а зачем я её вообще на кухню притащила?

– Полной твоей противоположностью, – не стал долго думать он. – Она была на класс меня старше. Милая, никогда не стеснялась просить помощи и не фальшивила.

– А я тебе что, рояль, чтоб фальшивить? – удивилась я.

– Ты прекрасно понимаешь, о чём я, – Дима даже не обернулся. – Она была честна с собой и окружающими, но, несмотря на всю её беспомощность, опекать мне её совершенно не хотелось. Хотя бы потому, что я прекрасно понимал, чего стоит эта беспомощность. Как-то сказали… снаружи пух, а внутри – сталь.

– Значит, противоположностью, – хмыкнула я. – То есть снаружи меня сталь, а внутри – пух.

– Как ты верно всё уловила, – сказал он с некой долей иронии, смотря, однако, как-то грустно.

Отвернись.

В голове почему-то начало песенки всплыло, которую просто обожает моя соседка по парте. Как там было?.. 

… он уходил, она вслед кричала: «Не уходи, давай начнём всё сначала!»…

Я морщилась и просила вырубить. Говорила: не признаю таких тряпок. Соседка по парте, тоже, кстати, Аня, тогда прищурилась и сказала, что не удивительно, что я не понимаю всего смысла этой песни. Как бы я и любить не умею.

Выходит, чёрствый сухарь здесь вовсе не Дима?

Хотя, если вдуматься, меня правда раздражает. Как говорил Оксимирон: «Почему же реп должен быть чистым и пушистым? Все, кто хотят такой хип-хоп – чисто фетишисты». Вот и я об этом же, да и не только в репе. Нормальная любовь – именно любовь, а не её глупый подвид типа «лавки» – не делает из человека тряпку. Она возносит, да, она заставляет грустить, но человек всегда остаётся человеком.

Не ревнует к каждому столбу, не устраивает истерики и разборки по поводу и без повода. В чём прикол даже не беречь нервов своего партнёра? Ругаться, злиться, а потом засыпать в обнимку с чайным пакетиком?

Беззлобные споры – это ещё куда не шло. Как о баклажанах.

Возможно да. Любить я, видимо, совсем не умею. А может, и умею, но чересчур по-своему.

Хотя для любви ведь ещё не утвердились окончательные стереотипы.

– А почему ты не допускаешь мысли, что если снаружи сталь, то внутри тоже может быть пусто? – спрашиваю я вроде бы даже как с грустью. – Зеро?

– Допускаю, – смотрит он мне в глаза. – Только тебя это не затрагивает.

Отвернись. Хватит меня понимать.

– Отвези меня в школу, – повторяю я хрипло.


        
========== Часть 11 ==========
        Ничего удивительного, что всю дорогу я молчала, да и в школе настроение моё было ниже среднего.

Раздражает. Я – сама по себе. Не трогай, не лезь в душу. Она – не внутренности, ты – не патологоанатом, да и я ещё не умерла. Оставь меня в покое, идиот. Это… противно.

Оказалось, что сегодня презентация по истории. Я вышла, оттарабанила всё бодренько, чувствуя, как в животе от волнения всё по часовой стрелке закручивается, краснела пятнами, но на вопросы отвечала.

В общем, вытянула нашу группу на высший балл. Так что я вполне горда собой.

– Ань, – ловит меня в раздевалке за рукав подруга. Приятельница… я даже не знаю, как это назвать. Одноклассницы. Собутыльницы, наверное. Я могу ей в три часа ночи позвонить, и под мой вопль: «Давай напьёмся!» Алёна начнёт собираться.

– Давай напьёмся, – предлагает она будничным тоном. – Ты свободна сейчас?

Я шарю по кармашкам в сумке – там у меня всегда запасы денег на чёрный день.

Полсотни. Нехило.

– Свободна, – хватаю я свою куртку. – Я тебя на улице жду.

Алёна кивает, и я выхожу вместе с толпой одноклассников, на ходу пытаясь написать сообщение.

«Дела после школы. Деньги на автобус есть, сама доеду. Аня».

Отправила.

Алёна, кстати, выглядит немного взрослее своих лет; это ещё притом, что она меня где-то на год старше. В общем, магазинчик возле школы был нашим постоянным местом «купли».

Мне должно быть стыдно, но раз уж это я, тогда чёрт со всеми. Я никогда не стремилась быть идеальной, и никогда не укладывалась под чьи-то шаблоны. У меня свои мысли, и я никогда не оправдываюсь, если поступаю неправильно. Вину возьму, да, но оправдываться – последнее дело.

В общем, чёрт меня дёрнул плюс ко всему взять ещё и вино. Когда мы уже под неплохим градусом веселья были – его и так ковыряли, и эдак, и ключами, и ручкой (мы её сломали, кстати), и… слава яйцам, что я отговорила Алёну ковырять пилочкой – она бы против этой галимой пробки и пяти минут не продержалась.

Уже стемнело, телефон в кармане неприятно и занудно вибрировал, а я делала вид, что не замечаю.

К нам приблизились двое каких-то мужчин.

– Девочки, милиция, – сказал один доброжелательно, а второй показал документ.

У меня душа ушла в пятки; я даже протрезвела немножечко, кажется, – мы с Алёной поближе друг к другу подвинулись, заграждая спинами бутылку.

– Вы тут бомжа не видели? – спросил мент, и у меня глаза на лоб вылезли.

– Какого бомжа? – переспросила Алёна.

– В сером пальто. Он…

И тут меня озарило.

– Он вон там с кошками ночует, – витиевато указала я рукой в голубую даль. – А ещё у него теперь шапка чёрная.

– Его Иваном зовут?

– Простите, но мы с бомжами не знакомимся, – вежливо сказала Алёна.

– А вы тут что делаете? – милиционер сделал шаг вперёд и втянул носом воздух. – Пьянствуете?

– Мы? – возмутились мы с подругой хором. – Да вы что? Мы вот только лимонад пьём…

И тут, к великому нашему ужасу, бутылка звякнула, цокнула и скатилась прямиком к нашим ногам.

В общем, этот момент длился практически вечность. Я уже успела попрощаться со всем, с чем только можно было попрощаться – побледнела, посинела, позеленела, и, устав менять цвета, остановилась на благородном красном, думая, как мы будем выкручиваться.

– А, ясно, – сказал вдруг доныне молчавший напарник мента. – Спасибо за сведения.

И только потом до меня дошло, что от них, в общем-то, тоже пахло далеко не лимонадом.

Бутылку мы всё-таки открыли. В автобусе меня штормило, качало, и смешило. Причём смешило меня всё.

Нашарила ключи, и уже почти открыла…

– Где ты была? – холодно поинтересовался Дима прямо с порога.

– Гуляла, – буркнула я. – Пусти, я устала.

– Слышу я, как ты гуляла, – фыркнул он. – Я позавчера не с таким перегаром вернулся, так мне сколько…

– Да что ты можешь знать о своём перегаре?! – ощетинилась я мгновенно. – Пусти, не буду я перед тобой отчитываться!

Он не пустил – наоборот, затянул меня в коридор квартиры, захлопнул входную дверь, сдёрнув куртку, вжал меня в стенку.

– Будешь, – сказал он ядовито-ласково. – Ты под моей ответственностью.

– Я жива и здорова, ответственный! Все критерии отвечают норме. Отвали.

– Я волновался, идиотка, – устало сообщил он.

Мне захотелось ему врезать. Когда я пьяная – я действительно дура. Конечно.

– Рот закрой, – сказала я монотонным голосом. – Закрой рот немедленно. Хватит. Хватит. Хватит быть таким добрым ко мне, хватит волноваться, хватит улыбаться. Ты мне никто, я тебе никто. Хватит, придурок.

– Только не говори мне, что ты…

– И не собираюсь. Но ты ведь не допускал такой возможности, да? – я язвительно расхохоталась. – Отпусти меня уже, чёрт возьми. Я хочу спать.

– Ты смешная, – сказал он грустно.

– Потому что ты считаешь меня маленькой, – я растрепала свои волосы. – И я плевать хотела, что мне шестнадцать только через две недели. Рано повзрослевшее тело, сердце… на грудь можно одеть бюстгальтер, а с душой-то что делать?

Он отпустил меня и отступил на шаг.

– Не считай меня несмышленой, – я отвернулась. – Возраст – это только цифры, а не оправдание для какого-либо поведения, ясно?

– Вот это-то меня и пугает, – улыбнулся уголками губ он.

Да что тебя пугает? Я тебе никто, ты мне никто. Не относись ко мне так бережно, я не фарфоровая кукла, я не принцесса. Я рыцарь, я броня, я сильнее, чем ты можешь себе представить.

Я рано повзрослела. И совсем не потому, что мне…

… одиноко.


        
========== Часть 12 ==========
        Я слишком хотела спать, чтобы вступать в холиварчики. Я была слишком расстроенная, слишком пьяная, слишком… глупая, чтобы о чём-то думать.

Как только моя голова коснулась подушки, я уснула. Отрубилась мгновенно, даже не успев посчитать до двух.

Проснулась я ночью. Не берусь рассуждать, во сколько именно, потому что телефон я оставила в куртке – но думаю, часа в три-четыре.

В квартире было тихо. Где-то вдалеке, будто сквозь пелену, тикали часы; живот крутило нещадно. Я босиком пошлёпала на кухню в надежде найти что-нибудь если не от похмелья, то хотя бы обезболивающее; на полпути до меня дошло, что я, вообще-то, не у себя дома, да и где у него аптечка находится – знать не знаю.

Так отвратительно себя чувствую. Физически и морально. Наговорила ерунды, потому что не в силах сдерживать пьяный поток мыслей, сама себя накрутила до невменяемости.

Какая же я, всё-таки, гадина. Он, по сути, действительно мне никто, а тут ещё мать меня на голову спихнула – поднимается ни свет ни заря, возит меня в школу, кормит-поит-приглядывает. Я его стесняю, конечно, да ещё и веду себя совершенно неблагодарно.

Голова кружится. Настолько резко мутнеет в глазах, что я, не дойдя до кухни, опираюсь о стенку. Кажется, будто я сама плыву, вместе с этим миром, колени дрожат.

Упаду сейчас. Я что, до сих пор пьяна?

– Ну вот и как я буду смотреть ему в глаза? – хрипло говорю я себе под нос, и тут же беззвучно смеюсь. – Как глупо.

– Да, глупо, – соглашается со мной точно такой же хриплый шёпот.

Ты вообще спишь когда-нибудь?

– Прости меня, – говорю я тихо, снова чувствуя приступ жгучего стыда. – Прости.

– Не смей, – в коридоре темно, я опираюсь руками о стенку и только чисто теоретически могу представлять, где он находится. Кажется, немного справа, а теперь…

… здесь.

– Что – не сметь? – спрашиваю, закрывая глаза.

– Не смей просить у меня прощения, идиотка, – его голос звучит резко, совсем… странно. Не так равнодушно, не так спокойно, не так…

Просто – не так.

– Не смей разгуливать по дому в нижнем белье, – перечисляет он. – Не смей заставлять меня беспокоиться, и если уж напиваешься, то делай это так, чтобы я знал. Не смей уходить и игнорировать меня.

Это – не монотонное перечисление. Тон почти угрожающий, тихий, но властный; такой, что я действительно не смогу ослушаться.

– Почему в белье нельзя? Так темно же, не видно ничего всё равно, – хмыкаю я.

– Потому что… – он совсем рядом. Между нами буквально миллиметры – я стою спиной, и всем своим телом чувствую его тепло. Как в мелодраме какой-то дурацкой, как…

Но он действительно совсем рядом.

– Холодно, – вдруг произношу я задумчиво.

Я такая глупая. Перечитала сёдзе-манг, переиграла в визуальные новеллы. Это просто синдром типичной бабы, у которой весеннее обострение.

Он обхватывает меня руками и тянет к себе – я касаюсь макушкой его подбородка. Сволочь, почему ты такой высокий? У меня прям комплекс неполноценности сейчас разовьётся.

– Пей молоко, – будто читает мои мысли Дима.

– Если бы ты посоветовал мне есть капусту, то получил бы в зубы, – предупредила я флегматично. – Почему ты ведёшь себя так, как будто ничего не произошло?

– А что такое? – он удивляется, и наклоняется к моему уху. Мне тепло, почти жарко, потому что он сам в одних штанах, и кожа такая…

И то, что он рядом.

Сёдзе, блять. Воистину сёдзе. Только вот…

– Прости меня, – я закрываю глаза и глубоко вдыхаю – он прикасается губами к шее; легко, почти невесомо целует обнажённое плечо.

– Это весенняя лихорадка, – смеётся он тихо. – Если ты не прекратишь просить прощения, я тебя изнасилую.

– Такой момент испортил, свинья, – фыркаю я. – А может, я почти разревелась…

– Иди спать, – он отстраняется и целует мою макушку. – Алая… идиотка.

– Фиолетовый баклажан, – парирую я. – Не хочу я спать, хочу телек смотреть.

В общем, у него даже нашлись диски с полнометражками Блича. Хотя как он отнекивался, как отнекивался!..

В общем, ничего удивительного, что где-то на середине первого фильма мне захотелось спать.



Утром я проснулась непозволительно поздно – Дима искренне хохотал, видя, как я ношусь по квартире в трусах и лифчике, размахивая рубашкой и джинсами, как флагом; я залетела в ванную, и…

– Что это, блять, такое?! – потряс весь дом мой вопль; с ума сойти, я сама от себя почти оглохла.

Но не до шуток мне. Полурасстёгнутая рубашка, а на шее, практически возле ключицы…

– Баклажан, нахрен! – обвиняющее взмахнула я галстуком. – Что это за весеннее обострение такое?! Это же целое вещественное доказательство! Я пойду в ментуру и тебя загребут за совращение несовершеннолетних, ясно тебе?!

– Засос как засос, – фыркает Дима в расстёгнутых штанах, чиркая зажигалкой. – Не докажешь.

Это первый раз, когда он курит в квартире. Да ещё и при мне. Да ещё и потряхивая пряжкой ремня.

– Да ты… милый! – брякнула я, даже не подумав.

Сигарета выпала у него изо рта.

– Ты что сейчас сказала?

В общем, я никогда не подумала бы, что этот интеллигентный, представительный с виду мужчина, будет бегать за мной по дому, размахивая ремнём.

Всё вернулось на круги своя.

Хотя вру. Мне кажется, что за этот вечер мы стали немного… ближе.

– Ещё раз назовёшь меня милым, и я тебя изнасилую, идиотка!

Ну, по крайней мере, мне удалось вывести его из себя.

– Милиция, лови маньяка!

– В школу опоздаешь.

– Если я остановлюсь, ты меня догонишь!

– Там шкаф.

– БАКЛАЖАААН! – завопила я, со всего размаха влетая в тот самый злосчастный шкаф, коварно притаившийся на моём жизненном пути.
        
========== Часть 13 ==========
        Он опять подвёз меня до школы, фыркнул и попросил вернуться домой трезвой.

– Тебе по возрасту ещё не положено.

– Отвянь, – беззлобно отозвалась я. – Забери меня в три.

– Если смогу, – пожал плечами Дима. – Я отзвонюсь.

Настроение у меня было просто замечательным – я успела в класс ещё до звонка; подвинула к себе поближе тетрадку с тварчеством(да, да, не ошиблись; от слова "тварь", а не "творить". В школе только так и получается) и задумчиво на неё уставилась.

– Это с каких пор у нашей Анечки появился личный водитель? – почти пропели у меня под ухом.

Юра.

– С тех самых пор, как ты стал сталкером, – фыркаю я язвительно, и он надменно кривит губы.

Взаимная нелюбовь. Вернее, это он меня почему-то терпеть не может – мне-то всё равно. Я даже не помню, откуда это взялось – кажется, ещё с начальных классов мы просто не могли находиться ближе, чем на расстоянии десяти метров.

– А что твоя мама? – несёт его по кочкам.

Класс затихает. Моя мама – это вообще отдельная песня, на самом деле. Это… смешно иногда получается… даже нет, вру, не иногда – чаще всего выходит, что это я о ней забочусь, а не наоборот.

Они все в курсе. Одноклассники, в смысле. Мы никогда не были особо близки, но и далёкими друг от друга нас тоже не назовёшь.

Взрослеют не от одиночества, верно. Я просто неправильно выразилась. Взрослеют от общения, от событий, извлекая из них ценные уроки; взрослеют, преодолевая препятствия и приобретая опыт. Когда ты сам можешь разобраться со всем… это немаловажно. Становишься серьёзней, опытней, собранней, меньше от кого-либо зависишь и надеешься только на себя.

Колючая и немного одинокая, самостоятельная и чересчур темпераментная, но…

… оказывается, я могу быть слишком беспомощной.

– А что моя мама? – отвечаю я холодно, поднимая на него взгляд.

– Опять тебя бросила?

Вдохни. Выдохни. Досчитай до десяти.

– Она меня не бросила, кретин.

– Именно бросила, – повторяет Юра. – Впрочем, уже глядя на тебя, можно понять, что у тебя точно такая же…

Спокойно. Я не должна просто так пускать в ход кулаки, я же, всё-таки, девушка…

– Безалаберная и легкомысленная мать, – чеканит он отчётливо и я чувствую, как кровь приливает к голове.

… а с другой стороны, когда это меня начал волновать мой пол?!

Я, вежливо кашлянув, встала и холодно улыбнулась.

– Забери свои слова обратно, – по слогам произнесла я негромко.

– И не поду…

Он не договорил, потому что я выбросила вперёд кулак.

Я невысокая, крепко сбитая и яркая. Ало-рыжая, рыже-алая – какая, в принципе, разница? У меня маленькая ладошка и жутко нравный характер. Я спокойна, когда дело касается меня, но когда задевают того, кто мне дорог… это, короче, уже не сёдзе, а прямо сёнен какой-то.

У меня тяжёлая рука. Очень.

Короче, именно в этот момент, когда я ему врезала, вошёл учитель.

Попадос. Прямо печально. ДЗП – дурацкий закон подлости, который подкарауливает меня на каждом шагу.

Весь день я сидела как на иголках, ожидая, когда же меня вызовет директриса.

Я у неё частый гость. Нахалка, букет болезней и лучшая ученица – замечательное сочетаньице.

Но всё оказалось куда страшнее. После седьмого урока меня перехватила завуч, и, разумеется, отправила прямиком к Ирине Валерьевне.

– Мне кажется, – сказала директриса мягко, когда я закрыла за собой дверь. – Что девушкам не стоит затевать драки.

– Мне кажется, – в тон ей ответила я. – Что мой пол не имеет никакого отношения к этому инциденту. Я, более того, считаю, что если парень, не зная, чем обидеть девушку, пускается в оскорбления её родственников, то это не парень, а тряпка. А о тряпки принято вытирать ноги.

– Я позвонила твоей маме.

– Она не придёт, – я фыркнула. – Просто вынесите мне выговор, определите наказание и я пойду домой.

– Я не имею права отпускать тебя просто так, – вздохнула директор.

Я повторно фыркнула – она такая принципиальная. Нет, конечно, я бы не сказала, что при прежнем директоре мне всё сходило с рук, но…

– Я здесь, – открылась дверь кабинета, и вошёл… Дима!

Ох. Это как мелодрама. Жиииизнь, зааа чтоооо?!

– А вы, простите, кто? – осведомилась Ирина Валерьевна с подозрением.

Я впервые видела его таким. В деловом костюме, собранный и необыкновенно серьёзный, смотрел прямо, и…

… я не знаю, что бы ещё описать. Он был дико красивым. Но мне было странно – я, конечно, знала, что он частный предприниматель, и никогда не вдавалась в подробности. Он был такой…

… такой.

– Дмитрий Линник, – представился Дима вежливо. – Опекун Ани. Я присматриваю за ней в отсутствие Натальи Сергеевны. Она позвонила и попросила меня подойти вместо неё.

Я взирала на него ошалело.

– Что случилось? – закончил он, совершенно по-хозяйски садясь на один из стоящих стульев; похлопал рукой по сиденью стула рядом.

Я плюхнулась на этот несчастный соседний стул, всё ещё пребывая в состоянии шока.

– Ваша подопечная, – с иронией сказала директор, делая ударение на слово «ваша». – Подралась с одноклассником.

– Я его всего один раз ударила.

– У него синяк.

– Тогда уж сразу скажите, что я его избила, – я усмехнулась. – Только прежде вспомните, что он выше меня сантиметров на пятнадцать и шире в два раза. И ещё – совершенно не умеет следить за словами.

Я снова закипала. И лезут, и лезут, а нервные клетки-то не восстанавливаются.

А в этом освещении Дима казался ещё бледнее обычного. И чего я на него пялюсь-то?

Что за магия?

– Я верю, что у Ани была причина поступить так, – сказал он вдруг каким-то слишком спокойным тоном; мне стало неуютно. – Но я не оставлю это без внимания. Она обязательно понесёт наказание. А теперь мы пойдём.

Он поднялся со стула и легко кивнул, этим движением подбородка ставя окончательную точку в разговоре.

Он шёл так быстро, что я едва за ним успевала.

– Садись вперёд, – резко сказал он, как только я хотела было открыть рот.

Пришлось садиться. В воздухе витало напряжение – прямо осязаемое, и мне впервые за последние лет пять хотелось сжаться в комочек и забиться в угол.

– Ты чего? – спросила я тихо, видя, что он даже ключ от машины не достал.

И тут он ко мне повернулся.

– Идиотка, – сказал он полным холодной ярости голосом. – Чёрт возьми, я знал, что у тебя мозги набекрень, но чтоб настолько! Ты хоть понимаешь, что один удар – и ты улетишь, идиотка?!

– Да что со мной станется?! – взорвалась я. – Я не собираюсь выслушивать, как кто-то оскорбляет мою семью!..

… внезапно Дима подался вперёд и поцеловал меня. Так… отчаянно, грубо, глубоко, будто стараясь достучаться; властно, как будто бы…

… я не пойму слов. Объяснить поцелуем.

Из него бы получился креативный учитель.

Когда я рванулась из его хватки, он схватил меня за свободную руку и прижал её к сиденью; укусил за губу так, что я зажмурилась.

Металлический привкус. И прикосновения языка к укушенной губе.

Чёрт возьми, почему я не злюсь, а…

… чёрт возьми.
        
========== Часть 14 ==========
        – Идиот, – фыркнула я, рассматривая в зеркало заднего вида пострадавшие губы – мало того, что я их и так обветрила, так теперь ещё и нижняя светит не особо красивой ранкой. Да и вообще вид у меня немного двусмысленный – растрёпанная, глаза горят каким-то кошачьим огнём, губы опухли…

– Слушай, ну что ты из меня сделал, изверг? – опечалилась я совсем. – А если мне на свидание?

– А у тебя домашний арест, – парировал Дима. – Никаких мальчиков, а то я…

– … ревную? – поинтересовалась я наивно-пренаивно.

– Мечтай, – фыркнул он, начиная усердно смотреть в окно с таким сосредоточенным видом, будто там, по крайней мере, марсиане устроили торжественный гей-парад.

Почему именно гей-парад в голову пришёл, я честно не понимала. Они же, всё-таки, зелёные, а не голубые…

… а может, они размножаются почкованием?

– А девочек можно водить? – спросила я отвлечённо, всё ещё думая о размножении инопланетян. Чем эта тема меня так зацепила?

– Смотря какие девочки, – ухмыльнулся он, положив руки на руль. – У меня фейс-контроль – меньше третьего размера не пускаю.

– Ты уверен, что это контроль именно фейсов? – хмыкнула я с некоторым раздражением; на самом деле, определённый пунктик у меня имелся. Даже, можно сказать, комплекс… ну, в общем, все поняли. – Все вы одинаковые. Вот возьму я два кочана, запихну в лифчик и меня во все ночные клубы пустят!

– Ты же не любишь ночные клубы…

– Ну извини меня, что я скучная зануда, которую в дрожь бросает от толп! – ощетинилась я. – Не люблю – не значит, что там не бываю.

– Но ты же… – запнулся Дима, подбирая, по видимости, самое деликатное слово.

– Мелкая? – я вытянула ноги. – Ну да, есть немного, но я же не одна туда хожу, так что всё в порядке.

– А Наташа знает?

– Не всегда. И да, шантаж – дело подсудное, – добавила я как бы между прочим, и тут же глубоко задумалась. – Слушай, Дим, а как инопланетяне размножаются?

– Чего-о? – поползли вверх его брови, и лицо выразило крайнее недоумение.

– А того, – махнула я рукой. – Пока мы тут под школой стоим, инопланетяне продолжают размножаться. Вот я и хочу понять, как.

– Это был такой тонкий намёк «поехали?» – усмехнулся он, ероша свои и без того растрёпанные волосы.

С ума сойти, почему в кабинете он выглядел солидно, а сейчас – как… как… да я даже не знаю, как!

Я тоже так хочу.

– Это был тонкий намёк на: «Я устала и хочу есть», – призналась я.

Он коротко хохотнул и нажал на педаль газа.

Когда он достал ключи, я даже заметить не успела. Может быть, когда мы…

… внезапно мне стало жарко. И неловко.

А этот ловелас себе песенку под нос подмурлыкивает.

– Педофил хренов, – буркнула я, прикладывая руки к щекам.

– Что-что?

– Нет, ничего, тебе послышалось.



Я сидела на диване, поджав под себя ноги и, с невыносимой тоской глядя на типичный безвкусный термостатный йогурт в стеклянной баночке, тихо вздыхала.

Желудку не нравился йогурт. Мне не нравился желудок.

Ну, точнее, не совсем желудок…

– Что такое? – с учтивостью психоаналитика заглянул мне через плечо Дима. – По какому поводу траур?

– Хороню свою фигуру, – со вселенской скорбью на лице сказала я, припоминая парочку набранных за зиму килограммов. А так как во мне порою просыпалась типичнейшая баба, ни килограммчики, ни всё то, что к ним прилагалось, меня особо не радовало.

– А я хотел было купить тортик, – мгновенно сориентировался этот гад. – Клубничный. Вкусный.

– Ненавижу тортики, – жутко сварливым тоном отозвалась я.

– Чизкейк, – предложил неплохую альтернативу Дима, и я взвыла.

– Сдохни! – завопила я, обрушив ему на голову подушку. – Сдохни-сдохни-сдохни вместе со своими дурацкими тортиками, ты, любящий дразниться баклажан!

– Да почему баклажан? – закрываясь руками, спросил он.

– Да потому что я их терпеть не могу! – я села сверху и начала душить его подушкой, и…

– Ого, – вдруг фыркнули из-под подушки с насмешкой.

– Не трогай мои бока!!! – взревела я нечеловеческим голосом. – Я тебя изнасилую!

– Ого… – уже полувопросительно отозвался он.

– Шваброй изнасилую, а не так, как ты подумал, извращенец! Да я!.. да я!.. – меня прям заклинило от обиды.

А я была спокойной. Честно была, представляете?

Жуть.

– Да я про тебя яой напишу! – завопила я, переведя дыхание.

– Ого, – раздалось из-за моей спины, и я медленно повернула голову.

В коридоре, с интересом наблюдая за действом, стоял светловолосый и вполне симпатичный юноша: едва сдерживал улыбку.

И, что самое… странное/страшное/неожиданное (нужное вроде надо было подчеркнуть, но я окаменела)– я его знала.
        
========== Часть 15 ==========
        Я скатилась с Димы почти моментально, и, приземлившись на свою очаровательную (надеюсь) пятую точку, сразу же вскочила с дивана… почти. Соскакивала я с дивана мысленно, в реальности всё-таки на нём оставшись – с видом усаживающейся на насест курицы поджала под себя ноги и попыталась придать себе строгое выражение лица.

Дима стянул с лица подушку, которой я его душила, и с некоторым удивлением уставился на светловолосого паренька, потом перевёл взгляд в мою сторону.

Светловолосый тем же манером смотрел то на хозяина квартиры, то на бедную, несчастную меня, которой внезапно перепало столько мужского внимания, что прям захотелось забиться под кровать – я бы, может быть, даже это и сделала бы, если бы не была уверена, что просто не пролезу под диван.

Молчание затягивалось. Мы понимали, что все друг друга знают, но…

… эх, не я ли рыжая истеричка?

– Олег, – с сомнением протянула я. – Ты ли это, душа моя?

– Я, – отозвался светловолосый с точно таким же сомнением, полностью сосредотачиваясь на мне.

А-атвернись, прааативный.

– А что ты тут делаешь? – с любопытством продолжала допрашивать я.

– Я тут живу, – отозвался он хмуро. – А что ты тут делаешь?

– Не поверишь, – хмыкнула я с некоторой долей иронии. – Я тоже тут живу.

Мы, словно по сигналу, резко развернулись к Диме.

– Нет, а я тут вообще причём? – пожал плечами он почти равнодушно. – Я что, козёл отпущения?

– Козла отпущения надо отпустить, – с некоторой долей задумчивости протянула я, некстати вспомнив Фулубастера.

– Отмороженный юмор, – фыркнул Олег.

– В общем, многоуважаемые мной подростки, дело обстоит так, – начал было Дима, вытягивая ноги. – Я отвечаю за Аню, пока не вернётся её мама… а может быть, даже и тогда, когда вернётся, потому что Наташа – дама очень своеобразная, пусть и замечательная во всех отношениях. А Олег… – мужчина замялся, подбирая слова, а я почему-то чисто подсознательно забеспокоилась… хотя чего мне беспокоиться – вон, прототип для укешки как раз нарисовался.

– А Олег? – спросила я.

– А Олег – мой обожаемый младший брат, – нашарил нужные слова Дима.

Если бы мне было чем подавиться – я бы подавилась. Но нет – только растерянно переводила взгляд с одного на другого.

– Да вы меня разыгрываете! – воскликнула я.

Олег покачал головой.

– Этот идиот – и правда мой старший брат, – сказал он.

Загрузка завершена. Несчастный мозг внезапно начал что-то понимать.

– Олежка! – я вскочила с дивана. – Как же я тебе сочувствую! Дай-ка я утешу тебя…

– … а ничего, что я ещё здесь? – фыркнул Дима.

– Ничего, ничего, ты нам не помешаешь, – отмахнулась я. – При свидетелях прикольней!

Если бы я умела рисовать – я бы зарисовала его выражение лица. Но увы, руки у меня кривые, так что оставалось только запомнить.

Олег провёл рукой по моим волосам и, смеясь, чмокнул в нос.

Слушайте, да это же слишком!

Вслух я, правда, ничего не сказала.



Мы сидели на кухне и пили чай. За окном уже была темень-тьмущая, радио вроде как работало, но хрипело таким задушенным голосом, что его было совершенно не слышно; свистел и булькал электрический чайник – я по инерции включала его, как только вода «остывала». Что она остывала, разумеется, думала только я.

Я, совершенно удивлённая, переводила взгляд с Димы на Олега.

Ну да. И у того, и у другого фамилия – Линник, но мало ли на свете однофамильцев? Мне бы даже и в голову никогда не пришло…

… хотя вру. Чем больше я вглядывалась, тем сильнее меня что-то беспокоило.

Олег – светловолосый, с пронзительно-синими глазами; цвет был такой насыщенный, что мне даже с небом его сравнивать не хотелось – не тот цвет, совершенно не тот. Какой-то незамутнённый, чистый и радостный, вроде нежный, но в то же время почти ледяной. У него лицо худое, резко очерчены черты, но это не делает его некрасивым, скорее наоборот. Он даже не смахивает на анорексичных мальчико-девочек, на которых посмотришь и не разберёшься, что это вообще такое; хотя волосы у него были не такие уж и короткие. Светлые, даже не пшеничные, а пепельные какие-то, забраны сзади в хвостик. Он был в широкой синей футболке с аппликацией, имитировавшей пятна краски и обычных джинсах. У Олега живая мимика – он смеётся, кривит губы, и глаза смеются, и какая-то мимическая морщинка на лбу, которой месяц назад точно не было, тоже смеётся.

В общем, почти не изменился.

И Дима – черноволосый и бледный. Цвет глаз у него особенный, и я, как обычно, не могу охарактеризовать. Если бы я была художницей, мне бы в голову пришли сотни сравнений – цвет морской волны или неправильного изумруда, отливающего синим, или цвет бедра испуганной нимфы – один чёрт знает, что это вообще за цвет. Его глаза не были бирюзовыми, но какими-то близкими к этому цвету. Выражение на лице почти каменно-спокойное, будто он вообще изваяние – хочется потыкать пальцем в щёку, чтоб убедиться, что живой – но это у меня воображение живое слишком, другие, наверное, привыкли. Черты его лица очерчены куда более мягко; возле уголка правого глаза – родинка. В домашней майке и спортивных штанах Дима всё равно кажется серьёзным.

И мне почему-то хочется его растормошить. И всех растормошить, чтоб не молчали, но я сама какая-то сонная, и еле ворочаю языком. А потому – я уныло принюхиваюсь к кофе в кружке и пялюсь во все глаза.

– В общем, я на практику приехал, – выхватываю обрывок разговора и с недоумением смотрю на Олега.

Ах да, он же учится. В другой город уехал, квартиру снимает и учится на учителя, псих. В наше время такие дети – мама не горюй, вот, хотя бы меня взять… нет, не надо меня брать. Я хоро… ладно, ладно, ну хотя бы нормальная точно.

– Сюда? – фыркнул Дима с недоверием.

– Нет, у меня, конечно, был выбор, но я решил совместить неприятное с бесполезным, – в тон ему ответил Олег, вдруг протянув руку и потрепав меня по волосам.

Я хмыкнула.

– Но меня ожидал рыжий сюрприз, – с явным удовольствием мучая мои волосы, добавил он.

– И откуда же ты знаешь рыжий сюрприз? – Дима поставил чашку на стол.

– Не поверишь, – Олег оставил мои волосы в покое. – Я был вожатым её отряда в позапрошлом году. Такая рыжая, активная, со взглядом, казалось, совсем взрослым…

– … этот гад меня «Кнопочкой» называл, – пожала плечами я. – После лагеря созванивались, переписывались, вот и вся история. Мне Стас, конечно, рассказывал, что у него два племянника, но я думала, что таких совпадений в мире просто не бывает. А вообще я вроде должна сейчас на Олеге с дикими воплями повиснуть, но я этого не сделаю.

– Почему? – искренне удивился тот.

– Потому что лень мне, – вполне искренне ответила я. – И подожди-ка, ты здесь останешься, верно?

– Если Дима меня не прогонит, а Дима меня не прогонит, то, конечно, останусь.

– Мама! – возвела я глаза к небу, которое стыдливо закрылось потолком. – Зачем ты отправила меня в притон с мужиками?! А как же моё целомудрие?

– Твоей Кнопочке скоро шестнадцать, – фыркнул Дима, отвечая на удивлённый взгляд младшего брата.
        
========== Часть 16 ==========
        В общем, перестав посылать в астрал вопли, я фыркнула и под шумок слиняла в комнату, не мешая воссоединению двух братьев.

В голове зрели планы один коварней другого – я, успев прихватить кофе и банку сгущёнки, уселась за компьютер.

… несчастный человек! Ну вот зачем я сгущёнку взяла, если мне её так жутко хочется, а нельзя? Кааааааарова! И по барабану, что через «о».

В общем, я радовалась, печалилась, пыталась написать следующие главы для миди, которых у меня накопилось слишком много и думала о ерунде. Самую ерундовую ерунду я даже вслух озвучивала.

– Спереди семе, а сзади уке, – воодушевлённо бормотала я, думая о том, что же, всё-таки, я могу написать об этом невыносимом Диме, который на кухне уничтожает… фиг его знает, что он там уничтожает, главное, что не просто так сидит. – Спереди семе, а сзади уке. Спереди семе, а сзади уке, спасибо «Яойщице» и Панде-сан, спереди семе, а сзади уке…

… заклинание, честное слово.

Дима не тянет на уке, в отличие от моего драгоценного бывшего вожатого, в которого я даже, помнится – ох, эти ошибки юности (сказала пятнадцатилетняя сопля) – была влюблена, но надо же что-то вычудить!

– Дима, ты укешка! – произнесла я воодушевлённо, уже придвигая к себе клавиатуру, чтобы начать печатать, и…

… ну и какая сволочь портит мне весь кайф? Прямо обидно, но телефон внезапно начал разрываться на всю квартиру.

Пришлось лезть в сумку. Причём даже и не мою…

… и что у него в этой штуке мой телефон делает, мать вашу за ногу?

– Опа! – выудила я жужжащую гадость с торжественным воплем, но когда увидела, кто звонит, торжественности малость поутихло.

Странно это. Вроде бы не начало месяца, а конец, для его алиментов время ещё не пришло, да и вообще должно случиться нечто из ряда вон выходящее, чтоб в один прекрасный (ну… может, и не очень прекрасный) день мне, ни с того ни с сего, блудный отец позвонил.

– Слушаю, – клацаю ногтём, пытаясь ничем не выдать своё удивление. Вот ещё.

– Аня? – усталый мужской голос.

– А кому ты звонишь? – фыркаю я насмешливо. – Ты что-то хотел, пап?

– Мне надо с тобой увидеться, – проигнорировал мой тон отец, и я фыркнула повторно. – Сегодня.

– Я не одна, – говорю я равнодушно-сосредоточенным тоном хирурга-практиканта на своей первой операции.

– Всё равно, – словно отмахнулся от меня.

Да всегда отмахивался, чего уж тут. Ну да ладно.

– Тогда подъедешь, – я спешно продиктовала адрес. – Через полчаса. Я ни раньше, ни позже не смогу.

– Хорошо, – он отключился.

Я устало откинулась на спинку кресла – как ни странно, пятиминутные редкие разговоры с отцом меня выматывали так, если бы я целую ночь на вокзале мешки с капустой таскала. Или с картошкой. Или с…

… есть хочу. Это внезапное осознание заставило меня расчесаться и снова пойти на кухню, только уже за чем-нибудь более масштабным, чем сгущёнка. Я-то, на самом деле, совсем не сладкоежка, а вот к острому и кислому у меня прямо любовь.

– Лимошка! – провозгласила я радостно, выуживая из холодильника большой жёлтый лимон. Сунула под кран, потом плюхнулась на табуретку и укусила любимый цитрус на манер яблока.

– Ты живая? – осторожно осведомился Олег, кося на меня одним глазом.

– А что такое? – я откусила от лимона ещё один внушительный кусок и блаженно выдохнула. Обожаю их. Не апельсины, не грейпфруты – кстати, приноровились у нас в магазинах на ценниках писать тупо «Грей», и без точек, и без всего остального; я, помнится, втыкала на этот ценник и пыталась понять, откуда они в продуктовом магазине взяли Фулубастера – а именно лимоны. Они особенные.

– Оно же… кислое, – бывший вожатый передёрнул плечами.

– Прям как жизнь моя молодая, – я выпила кофе из ближестоящей кружки и вздохнула с некоторой долей грусти. – Дим, я спущусь минут на пятнадцать, ладно?..

Я запнулась. Не хочу, чёрт возьми. Не хочу спускаться к абсолютно чужому человеку, не хочу разговаривать с ним, не хочу слушать о его семье…

… а я же ревную! Как глупо. Но почему-то бывает обидно до слёз, когда столько о своих детях, которые… даже и не его совсем. А я…

… так, нашла время нюни разводить. Соберись, тряпка!

– Я с тобой спущусь, – зорко посмотрел на меня Дима, и я вздрогнула от неожиданности.

– С чего бы это?

– Ну как, – он хмыкнул. – Ты же под домашним арестом, забыла?

В общем, не особо сильно, но мне почему-то стало легче. Я даже взглянула на него с такой благодарностью, что сидящий на табуретке Олег ухмыльнулся ну совсем не по теме.

А ещё мне было почему-то не смешно. Настроение упало ниже плинтуса, да и подниматься оттуда, видимо, в ближайшее время, не собиралось. Потому что неожиданно это всё слишком, потому что…

… потому что я, сама того не осозная, ещё в лифте вцепилась в рукав Диминой куртки и отпускать явно не собиралась.
        
========== Часть 17 ==========
        – Дима, ты укешка, – простонала я умирающим голосом, когда мы вышли из лифта; внезапно ноги отказались передвигаться и захотелось убежать чёрт знает куда.

– Это ещё почему? – не сильно удивился он. Ага, значит, знает, что укешка!

– Потому что мне стрёмно, – выдохнула я. Дурацкое ощущение, когда у внутренностей в животе прямо дискотека начинается. – Давай отец позвонит, а ты ему скажешь, что я в ванной утонула, ладно?

– Отставить панику, мелкая, – щёлкнул меня по носу он, открывая дверь подъезда.

Не то, чтобы меня это воодушевило. Даже скажем так – его выпад остался без ответа.

Отец стоял у своей старенькой потрёпанной машины и курил. Я, глубоко вдохнув, отцепилась от Диминого рукава и каким-то странным жестом попросила его подождать меня. И, что самое странное, он понял этот жест.

– Привет, – как можно беззаботней произнесла я, подходя к отцу. За тот месяц, что мы не виделись, он стал ещё лохматее и небритей, и, кажется, даже морщин прибавилось. Ну так всё равно.

– Привет, Аня, – он выкинул сигарету, даже не затушив её. Глупое безалаберное отношение к природе!.. да меня всё раздражает, начиная от себя и заканчивая мной же. – Я хочу с тобой серьёзно поговорить.

– Говори, – равнодушно сказала я. – Ехать я никуда не могу, потому что под домашним арестом.

Внезапно. Конечно, такая, как я, именно домашним арестом отговариваться может, особенно если вспомнить, что мне это всегда до лампочки было. «Домашний арест? Хорошо, я в десять вернусь». 

Идиотизм какой-то.

– Я хочу, чтобы ты жила со мной, – выдал он, и у меня глаза на лоб поползли.

– А больше ты ничего не хочешь, пап? – спросила я каким-то смешным голосом, пытаясь понять, что же произошло. Вроде, декабрь 2012 ещё не наступил, да и никаких цунами/тайфунов/свержения с власти наших политиков я не вижу.

У него семья. Жена, взрослая дочь и маленький сын, с которыми он носится, как с писаными торбами. И я, родная, которая с жалкими алиментами, на который при наших ценах можно одну майку купить, и всё.

У мамы есть только я. Она – мой самый близкий человек.

А ты откуда вылез, уважаемый? За ДНК, конечно, спасибо, да и то, не очень-то меня наследственность твоя радует.

Так, что-то меня понесло – вон как кулаки сжала, ногти на коже отпечатались. Спокойно.

– Я уже подготовил все документы.

…

– Нормально так, – фыркнула я. – А с мамой поговорить – не судьба? А со мной? Типа, пока она в отъезде, делать можно всё, что захочется?

Вспомнила. Государство. Четыреста гривен… слушай, блять, да нахер мне твои четыреста гривен не нужны, я летом на расклейке объявлений больше заработаю.

– Так или иначе, я всё решил, – выдал он. – Через суд или так – вот, что ты можешь выбрать.

– За меня, – сказала я дрожащим голосом, чувствуя, как в глазах вскипают злые слёзы. Вот так, по-идиотски, вот так… – За неё. За всех. Да ты что?!

… договорить я не успела, потому что меня потянули на себя сзади.

– Простите, уважаемый, – Димин голос. – Вы зачем девушек на улице до слёз доводите? Да ещё и на таком морозе. Простудится – не вам её лечить.

– А кому? – хмыкнул отец. – Тебе, что ли?

Дима закрыл ладонью мои глаза.

– Мне, – подтвердил он спокойно. – И судом её не пугайте, надо будет – и туда пойдём.

– И я расскажу, сколько мне по государству, и сколько от отца полагается, – сказала я хрипло, убирая ладонь Димы с глаз. – И парочку воспоминаний из раннего детства расскажу, и посмотрим, можно ли мне жить с родителем, которому на меня чхать с высокой вышки.

– Серьёзного разговора не получится, я вижу? – фыркнул папа. – Защитничка себе нашла, Ань?

– Я её опекун, – сказал Дима спокойно. – И с уверенностью могу сказать, что мне не плевать, что с ней будет. И с уверенностью могу сказать, что я люблю её.

Даже в приступе дикого бесконтрольного гнева я услышала эти слова. Не тот контекст, который интересовал меня – да ну и всё равно.

Я громко выдохнула.

– Мне не о чём с тобой разговаривать, – сказала я тихо. – Делать всё за спиной мамы – грязно. Захочешь встретиться в суде – мы там встретимся, пап. Дима, идём.

Только хлопнувшая дверь подъезда привела меня в чувство. Правда, от злости действительно едва ли не рыдать хотелось; и, на самом деле, я знала, что если отец что-то втемяшит себе в голову – он будет добиваться этого разными целями.

А, главное, просто так. Скучно стало. Или алиментов пожалел.

Может, тем детям он и может быть хорошим отцом.

Я вставила ключ в замочную скважину – ура, ключи от квартиры у меня, я захвачу весь мир – и ещё раз вздохнула, пытаясь привести мысли в порядок.

– Всё будет ок, – потрепал меня по волосам Дима. – Я вечером звякну Наташе, а ты отдыхай пока.

– Спасибо, – я даже не обернулась. – Спасибо тебе большое.

Здрасьте приехали, надо же, какие нюни распустила! Да в жопу всё, и похуже бывало!

«Я тебе покажу, как со мной связываться, неудачник!», – совсем развоевалась я, проходя в квартиру.

Дима только тихо хмыкнул.
        
========== Часть 18 ==========
        Потом мы сели смотреть телевизор. Олег, как примерный скромный и только-только приехавший человек, ничего не спрашивал, а мы с Димой молчали, как партизаны. Просто увалились втроём на один диван – мне внезапно вспомнилось, что завтра суббота, а крутые украинские дети в субботу не учатся (ну, или одни мы такие крутые) – и сели смотреть УЖАСТИКИ. Я голосовала против, но их было двое.

А раз так – выбора нет. Протиснулась между этими двумя павианами, чтоб с меня одеялко не сдёргивали систематически, и морально приготовилась к тому, что мне будут сниться кошмары.

Просто воображение живое слишком. Это у меня, кажется, с восьми лет – до этого я ужастики обожала просто, а потом посмотрела какую-то ерунду про гигантского спрута, и меня перемкнуло.

Так или иначе, но когда на экране появились отрубленные ноги, я, корча из себя крутую и неустрашимую, уставилась в экран с упорством тушканчика. До тех пор, пока там руки не начали ломать до костей и открытых переломов.

– Блииин, – вздохнула я, утыкаясь носом Диме в плечо. Сама не знаю, зачем – захотелось просто; желание сиюминутное, но прямо дикое.

И почему-то именно Диме. Не вожатику моему бывшему, с которым мы по лагерю полураздетые скакали, во весь голос напевая переделанную нами же песенку про снеговиков, а именно этому противному, вредному…

… ну, в общем, уткнулась и уткнулась.

– Дим, – вдруг позвал его Олег. – Я, конечно, всё понимаю, да и ты у нас всегда был немного внезапным… но ты же понимаешь, что тебя посадят?

– За что? – удивился темноволосый несказанно, растрепав мои волосы на макушке.

– Как за что? – Олег повернулся к нему всем корпусом. – За развращение несовершеннолетних.

– А, это, – фыркнул Дима устало. – Я ещё поспорить могу, кто тут кого развращает. Хотя ты же не знаешь, что такое слэш, верно?.. и хорошо, что не знаешь. Юная леди… – он пошевелил плечом, на котором я так удобно умостилась. – Не такая уж и невинная, как кажется на первый взгляд. Ты с нами поживёшь – увидишь ещё.

– Да ладно, – помотала головой я. – Не буду же я при своём любимом вожатом палиться? Ты не выведешь меня на чистую воду, лох коварный.

Шуточки получались плоские. Ленивое вечернее настроение растекалось по венам вместо крови, словно снотворное впрыснули, словно транквилизатор.

На самом деле, я давно уже забыла, что такое – эти уютные семейные вечера перед телевизором. Когда отец с матерью развелись, и мама, и так бывшая отстранённой немного, с головой окунулась в работу… так или иначе, ныть, конечно, не буду, хотя бы потому, что такому подростку, как я, свобода счастьем кажется. Просто одиноко бывает изредка, да я и перед телевизором сама никогда не сижу – лучше компьютер помучаю.

А тут – с обеих сторон тепло. Помнится, как плакала, уезжая из лагеря (терпеть не могу расставания; это один из трёх случаев, когда я просто не могу сдержать слёз), да и созванивались мы с Олегом, так что я с уверенностью могу сказать, что он родной практически. А Дима – просто тёплый и уютный, и так вот совсем семьёй мне стал. Всего за несколько дней я почувствовала столько заботы, пусть не особо выказываемой, но явной. И эти вопли по утрам, и то, что он в школу меня отвозит, и ещё куча всего – это та самая, почти головокружительная и не особо знакомая мне забота.

– Будешь палиться, – ещё раз дёрнул плечом Дима. – Расскажи ему, кто такой уке.

– Сам расскажи, потенциальный укешка, – снова помотала головой я. – Компрометирует он меня тут, совсем оборзел на старости лет. И кстати, Олег, я тут вспомнила по поводу того, что брата твоего посадят… существует такое понятие, как возраст сексуального согласия. Это, получается, в каждой стране утверждённый законом возраст, когда по обоюдному согласию можно заниматься сексом без, так сказать, греха перед законом.

Я зевнула и опять помотала головой – складки на Диминой рубашке мешали мне удобно устроиться.

– Хватит об меня нос свой вытирать, мелкота, которой сложно даже сказать «презервативы», – хохотнул Дима коротко.

Я скосила глаза – на лице Олега застыло такое недоумение, что прям хоть слепок делай – получится шедевр мирового масштаба.

– Ребят, – произнёс он наконец. – Что у вас за отношения?!

– Я его терпеть не могу, – отозвалась я флегматично.

– Взаимно, – фыркнул Дима насмешливо, накрывая меня одеялом.

На лице Олега медленно, словно фурункул, зрела неудачная – а может, и удачная, это с какой стороны посмотреть – шутка.

– Если ты скажешь это вслух, я тебя пну, – предупредила я глухо.

Визжащей окровавленной тётке на экране отрубили руку. 

Глаза слипались.
        
========== Часть 19 ==========
        Проснулась я, когда было ещё темно. И, что самое страшное, проснулась я, укутанная в одеяло целиком и полностью, да ещё и между этими двумя павианами, которые, судя по всему, вырубились точно так же, как и я… разве что позднее немного.

Я беспокойно зашевелилась, но с удивлением заметила, что выбраться мне не удастся, а если и удастся, то не особо скоро. Я полулежала на плече Димы, а рука Олега как-то так мило обернулась примерно у меня под грудью – отпусти, извращенец! Что ты со мной делал, пока я спала?!  – я шумно выдохнула, пытаясь придумать лучший выход из положения.

Или разбудить. Или не разбудить. Я пыталась сообразить, добрая ли я, или же не очень – это бы и решило дальнейший исход…

– Ну и почему тебе не спится? – свистящий шёпот над ухом; я чуть не подпрыгнула, но из моего положения можно было разве что ногой дрыгнуть, и то, не особо элегантно залепив Олегу пяткой в живот.

– А тебе почему? – точно так же поинтересовалась я. – И вообще, убери свой рот от моего уха, а то мне не особо удобно.

– Зато мне удобно, – выдохнул Дима, и по коже опять промаршировали стройным рядом мурашки.

Нет, блин, ну я же точно сёдзе-героиня. Хотя все мы, в принципе, такие; а то, что ухо – прямо одно из моих слабых мест – это нормально вполне. Уши у всех, по-моему, места не особо сильные.

– И что мне делать? – кивком подбородка указала я на руку Олега; ох уж этот сонно-хватательный рефлекс!

– Убери её, – сказал Дима странно как-то.

– Как я тебе её уберу, умник?! – возмутилась я. – Олег спит!

– Разбуди.

– Не буду, – заупрямилась я; прекрасно понимаю, что после переездов спать хочется просто дико.

Дима фыркнул и чуть подвинулся ниже – моя голова сползла на подушку, на которой он до этого лежал.

– Как хочешь, – сказал он ледяным тоном.

– Хочу, – огрызнулась я, думая, что мне безумно неудобно, когда у меня под шеей что-то есть и свешивается голова. Отвратительная поза…

… о чёрт.

Я дёрнулась и затихла.

– Правильно, – прошептал мне в губы этот темноволосый гад. – Будешь выёживаться – Олега разбудишь. У него чуткий сон.

– Это не повод!..

… я, в принципе, и не надеялась, что мне дадут договорить. Дима легко прикусил мою нижнюю губу и поцеловал меня… странно как-то. Так вот медленно, как будто растягивая удовольствие (и какое удовольствие целоваться с мелкой мной?), будто… пробуя, я даже не знаю, как это выразить.

То, что мысли у меня смешались – понятно; я ничего не могла сделать, да и… не хотелось, конечно. Когда тебя ТАК целуют – попробуй, чёрт возьми, сделай что-нибудь.

… я дёрнулась всем телом; Олег завозился.

– Что это вы тут делаете? – спросил он сонно, потирая глаза.

– Ждём, когда ты проснёшься, – равнодушно сказал Дима. – Минут пять лежим уже.

Минут пять? Минут пять?!

Я смотрела на него с нескрываемым удивлением; даже с некоторой долей ужаса.

В этом нет ничего такого, когда тебе пятнадцать-шестнадцать. Когда ты можешь разбрасываться поцелуями – о времена, о нравы, я не обобщаю, но такое встречается довольно-таки часто – когда ты можешь уже и по-французски, с языком, глубоко и немного требовательно.

Но когда двадцать пять и мозги есть, и…

Я неожиданно даже для самой себя залилась краской.
        
========== Часть 20 ==========
        Чуть позже мы снова «открыли заседание» на кухне – Олег давился яйцом вкрутую, Дима с удовольствием уплетал найденные мной на задворках сознания и полочек макароны с ещё не заплесневевшим сыром – каким бы крутым и взрослым, на мой взгляд, он ни был, но в комнату его зайти было страшно, да и в холодильнике творилось тоже нечто удивительное. Не то, чтобы я не была ленивицей супер-класса, но живя в окружении этих двух павианов все сенсоры били тревогу. «Вынеси меня!» – кричало мне мусорное ведро. «Помой нас!» – выли из раковины тарелки с вилками.

Я их выгоню и займусь делом, определённо.

Я не люблю убираться абсолютно, но во время уборки на меня нападают различные мысли – философские и не очень. Иногда приходят идеи для рассказов, иногда всплывают стихотворные строчки, иногда находятся решения проблем и ситуаций, которые казались безвыходными…

– Я не могу с тобою быть, я не хочу тебя любить, – пою хрипло, уткнувшись носом в свою извечную чашку с кофе – большую, синюю, я её уже приватизировала бесстыже; совсем не дотягивая до голоса певицы, которая заполняет смысловые паузы между куплетами. Вспомнилась старая песенка – года два назад я от рэпа была просто без ума, сейчас малость поутихла, но вкусы не особо изменились. Я как терпеть не могла сопливые песни о несчастной любви, что-то в стиле «он уходил, она вслед кричала…».

Дима смотрит на меня с вежливым изумлением. Олег давится яйцом вполне целенаправленно.

– Никогда бы не подумал, – говорит мой бывший вожатик. – Ты же терпеть такое не можешь, с чего вдруг?

– А ты что, песню знаешь? – удивилась я. Хотя да, логично, в лагеря кто только не ездит – я, к примеру, наушники не люблю, поэтому со мной рэп слушали ещё комнат пять.

– В отряде включали, – отмахнулся он. – Не столь важно. Так почему? Она же глупая, эта песня. Она о идиотской несчастной любви, и всё такое…

– Почему? – фыркаю. – Вот в первой-второй строчке припева для меня определённый смысл проскальзывает. Мимолётно так, но очень мне, я думаю, понятно.

– Я не могу с тобою быть, – фыркает Олег. – Я не хочу тебя любить. И где тут смысл? Пусть и проскальзывающий? Не хочет быть – её же никто не заставляет, да она и сама, наверняка, любит себя мучить и других мучить, поэтому и не уходит никуда. Жалость, всё такое. Е-рун-да.

– Да, – соглашаюсь отвлечённо. – Эта трактовка приемлема…

– Не умничай, – щёлкает меня по носу Олег.

– Не трогай мой нос! – мгновенно ощетинилась я. – И не перебивай. Твоё видение этих первых двух строк понятно. Я поэтому сначала тоже песню как песню не воспринимала. Ну а если с моей стороны посмотреть? Вот смотри: непредвиденные обстоятельства. Девушка просто не может находиться рядом с юношей чисто морально, но из-за этих обстоятельств она обязана это делать. Обычная девушка, ничем не примечательная, а парень немного… кхм… особенный. Ну, ей так кажется. И влюбиться в него – последнее, чего ей хотелось бы. Там, расстояние между ними, разница в возрасте или в кругах общения, его отношение, задевающее женскую глупость… извиняюсь, гордость… ну, разные причины могут быть. В общем, понимая, что это бесперспективно и ничего, кроме грусти, ей не принесёт, девушка запрещает себе влюбляться. Мысленно ставит штамп: «Нельзя. Не смей этого делать. Нельзя», – я сама не заметила, как стала рассказывать немного взволнованно, путаясь в словах и мыслях. Объяснить то, что я понимаю, другим, всегда казалось мне важным. – Ставит она себе этот штамп, но в связи с обстоятельствами не может не находиться с этим человеком. Или не общаться. Или… просто. И этот штамп на сердце, который запрещающий, отклеивается, как листовка на мокром заборе. И сердце точно так же расклеивается. А она себе говорила-говорила, а в итоге всё равно так и сделала. Теперь в песне смысл есть?

– Убедительно, – Олег снова щёлкает меня по носу. – Позитивная кнопочка, кто тебя обидел?

– Чего? – хмыкаю вопросительно.

– Ты говоришь так, будто понимаешь, – он подмигивает мне, и тут же ойкает; странно, я, вроде, ног под столом ещё не распускала.

Дима звучно втянул последнюю макаронину.

– Наговорились? – поинтересовался он с холодком. – А теперь слушаем план действий на воскресенье. Я сейчас выезжаю на работу, в фирме какие-то проблемы, поэтому не знаю, как освобожусь; Олег, тебе надо заехать в школу, проверить документы и поговорить с директором, потому что практика начинается с завтрашнего дня, и не смотри на меня, я звонил в университет, они попросили всё проверить. Аня…

– Цыц, – подложила я руки под подбородок в лучших традициях мыслителей. – Аня остаётся дома и ей никто не командует. А теперь второстепенный план действий, который не менее важен, чем основной. Дима, поузнавай там у своих коллег, пожалуйста, о возможностях моего отца – он в последнее время выбился куда-то, так что… я немного нервничаю. На меня-то он деньги никогда не тратил, но если что-то вобьёт себе в голову – это плохо. Я знаю, что мнение ребёнка учитывается, но у меня мама более чем блудная, так что то, что я живу с двумя мужчинами, чести ни мне, ни ей особо не делает. Так что благополучной семьёй со стороны это можно назвать с большой натяжкой.

Потому что они не знают, сколько за малое время знакомства сделал для меня Дима. Просто так сделал, бескорыстно, лишь потому, что я действительно нуждалась в его помощи.

Потому что они не знают, насколько сильно я люблю свою маму и как безумно нужна ей.

– Олег, а ты, пожалуйста, купи… нет, подожди, я список напишу.

Я совсем раскомандовалась. Извлекла из кухонной тумбы, на которой стояла кофеварка и цветочек-декабрист, ручку с бумагой, проигнорировав аккуратно приютившиеся с краешку презервативы (нет, мысленно я, конечно, очень сильно краснела и возмущалась, ибо я невинный ребёнок, что бы там кто ни говорил).

Олег, кивнув, забрал список и вышел из кухни за своим пальто. Я тоже было поднялась.

Дима потянул меня за руку моментально – я чуть не перецепилась об табуретку и, во имя удержания равновесия, схватила его за плечи.

Мимолётный поцелуй в лоб.

– Всё в порядке будет, мелкая, – такая улыбка… тёплая.

– Кто ты? – отозвалась я с подозрением. – И куда ты дел этого баклажана?

Дима расхохотался.
        
========== Часть 21 ==========
        Когда я осталась дома одна, то первым делом, вырвав из недр шкафа старую потрёпанную футболку, которая доходила мне чуть ли не до колен, облачилась в неё; покрутилась перед зеркалом, полюбовалась результатом… о да, я так люблю синий, что прям слов нет – одни эмоции зашкаливают. Завязала хвост на затылке ананасиком – господи! Это же прямо неудавшийся косплей Мукуро, надо вилку взять и всё будет просто замечательно – но вместо вилки я врубаю на всю громкость телефон, в котором у меня всякая ерунда вперемешку с чем-то нормальным и вооружаюсь тряпкой. Терпеть не могу убирать, тем более, здесь – мало ли, что я найду – я вообще у Димы в комнате и не была-то толком, предпочитая обитать в зале или в той, гостевой, где сейчас поселился Олег.

… может, выгнать его к Диме, а самой эту крайнюю комнату занять? Нет, ну а что? Они же родные братья, взрослые уже…

… слэш и инцест. Куча идей для рейтингового фика мне обеспечены. А ключом будет пусть что-то вроде… кхм… ну, например: «Рыжая мачеха закрывает своих подопечных в комнате без права выйти. Широкая кровать пружинится и скрипит, и мальчики, решившие попрыгать, как-то незаметно сами для себя переходят к…»

Мать моя женщина, да мне же только заявки писать. Да и к тому же – какая из меня, сопли зелёной, мачеха? То, что я помогаю аниматорам летом, совсем ничего не значит – возясь с детьми, меня не обязывают любить их. Хотя я действительно страстью особой не пылаю, но своих – племянников или троюродных – люблю просто дико.

– Хочу я замуж, – ору на всю квартиру дурным голосом. – Замуж хочу!!! Да ты не бойся, я всё оплачу!

У меня есть три… создания, с которыми я бы связала свою дальнейшую жизнь. Это компьютер, холодильник и кофе. Хотя печально – у компьютера есть клавиатура, у холодильника – микроволновка, а у кофе – банка его ненаглядная; и я, приходящая и уходящая, как… любовница.

Боже, ну у меня и размышления! – сметаю веником пыль в верхних углах коридора, и, залезая на комод, ставлю одну ногу на полку шкафа.

Господи, дай мне не навернуться. Ну, или хотя бы не сразу. Из угла, забившись чуть ли не под плинтус, на меня любознательно смотрит маленький мохнатый паук. Всеми восьмью глазками, жалобно так.

– Что, нравится тебе здесь жить? – спрашиваю, смеясь. – Я тебя понимаю. Ладно, я сделаю вид, что я тебя не видела, а ты ночью проползи вон в ту комнату и свались черноволосому прямо в рот, ладненько?

Паук умильно моргает – пауки умеют моргать, или это моё больное воображение? – и я с максимальной осторожностью спускаюсь вниз.

О да, мне предстоит долгий фронт работ.



– Я вернулся! – хлопнула дверь и до меня донёсся голос этого несчастного баклажана – я, почти оглушительно взвизгнув, схватила швабру и вылетела в коридор.

– Скотина! – завопила во всё горло; Дима, фыркнув, скинул туфли и расслабил галстук.

– Так ты меня встречаешь после работы, да? – с иронией интересуется он.

– Пусть тебя жена с горячим обедом встречает! – я потрясла шваброй. – Ты мог сказать, что у тебя в комнате?!

Я, задохнувшись от возмущения на середине фразы, замолкла так резко, будто кто-то выключил звук; он поменялся в лице.

Мимо меня прошествовал гордый рыжий комочек с пушистым хвостом и белой грудкой – маленький такой, мурчащий комочек с лапками и розовым носиком, с длинными усиками и глазами голубыми-преголубыми.

– Внезапно, – пробормотал он удивлённо, и тут же перешёл в наступление: – А ты вообще какого чёрта в мою комнату полезла?

– Искала набор садо-мазо и хотела выкинуть журналы за прошлые года, пора библиотеку обновлять, – фыркнула я. – Как ты вообще его сюда притащил и мне не сказал? И вообще, – я внезапно расхохоталась. – Ты хоть понимаешь, что ты прячешь котёнка в своём собственном доме? Даже хоти я – а я не хочу – я бы не смогла тебе запретить его оставить!

– У Олега аллергия, – Дима вздохнул. – Вернее, он просто их на дух не переносит.

– Пни Олега, – советую доброжелательно. – И давно ты кота ныкаешь, взрослый, состоятельный, образованный мужчина?

– Ты говоришь так, как будто хочешь выйти за меня замуж, – сказал он, провоцирующе поглядывая на меня. Я аж задохнулась от возмущения повторно; у меня даже не нашлось слов, чтобы возразить

– Как хоть зовут? – я была настроена уже более миролюбиво.

– Нюся, – фыркнул он, поднимая котёнка на руки. – Это кошка.

Я подавилась воздухом.

– Мне не послышалось, баклажанище ты синее? – переспросила я тихо. – Ты действительно назвал кошку Нюсей?

– Ну а что такое? – котёнок переполз, цепляясь за рукав рубашки, на его шею. – Ты же рано или поздно обратно домой вернёшься. Со мной хоть этот рыжик останется.

У меня внутри всё перевернулось внезапно. И замерло. Затопило диким, неконтролируемым приступом нежности и счастья, словно тёплое море – я захлёбывалась этими чувствами, смотря на него и котёнка на его плече. Я смотрела и боялась, что кто-то из нас шевельнётся – осознание кололо больно, ощутимо, в самую душу вонзаясь, хотя я и не знаю, существует ли вообще душа. Если кто-то из нас с места сдвинется, я…

… Нюся, громко мявкнув, прыгнула на комод, а я, не выдержав внезапно установившейся тишины... это было совсем не романтично, не порхало никаких бабочек в животе, не звучало красивой музыки и мы находились в обычном обшарпанном коридоре. Никаких красивых слов или музыки, ничего…

– Прости уж меня, – выдавила тихо-тихо. – Считай это экспериментом, ладно?

– Я подумаю над твоим предложением, – фыркнул он мне в губы.

И хотя инициатором поцелуя должна была быть я, он всё равно оказался первым – и сжал меня сильно, как маленькую.

Я задыхалась от нежности. От этого щемящего ощущения нужности. Я не губами на поцелуй отвечала – сердцем, всей душой, вцепившись в ткань его рубашки на плечах, чтобы не упасть. У меня подкашивались колени – впервые за время нашего знакомства так сильно.

– Так-так, – будто сквозь вату услышала я.
        
========== Часть 22 ==========
        Я не отскакивала – просто голову повернула, а Дима так меня и не отпустил, продолжая то ли обнимать, то ли просто…

… мне, конечно, был знаком этот голос.

– Ну и откуда ты здесь? – интересуюсь сухо. – Папа?

– Олежка ваш поднимался, – сказал он спокойно-насмешливо. – А я его ещё с лагеря помню, я же тебя забирал…

– Забирал он меня, – не удерживаюсь от ядовитого комментария. – Сколько я тебя упрашивала, дней пять?

– Не суть.

– Суть, – не даю ему договорить. – Что ты тут забыл?

– Понимаешь ли, – ухмылка тронула его губы. – Решил я дочь навестить, а она тут со взрослым мужчиной… интересно, если ребёнка можно счесть неблагополучным и сложным, его мнение в суде будет учитываться?

– Будет, – нарушил тишину Дима; потрепал меня по волосам – я даже не в состоянии сказать что-то вменяемое от ярости была – а он меня от необдуманных шагов каким-то чудесным образом удерживает. – Поверьте, мы вам её так просто не отдадим… – его голос просто яд источал, и закончил он совершенно издевательски: – Папаша.

– Это кто тебе тут папаша, сопляк? – начинал впадать в состояние берсерка отец; напряжение, казалось, можно было резать ножом – настолько оно было ощутимым, а я…

… расхохоталась. Громко так, во весь голос.

– Я очень извиняюсь, – сквозь хохот выдавила я, утирая выступившие на глазах слёзы. Смех был какой-то совершенно истерический, но меня это мало волновало. – Но я действительно не хочу тебя видеть, пап. Дима тоже желанием не горит, и если ты сейчас же не освободишь помещение, то я позвоню ментам. Нахождение на площади хозяина без желания хозяина – это прямо как мелкое хулиганство. Ну, или даже и не мелкое, – я произнесла это так напевно, что самой даже смешно стало. На скулах отца пылали два грязно-оранжевых пятна – странный, между нами, румянец, пусть и от злости. – У тебя какие планы на ближайшие пятнадцать суток, а?

– Какая ты дерзкая стала, – произнёс он с трудом. – Но это ненадолго.

– Ты правда так думаешь, пап? – я вытащила из кармашка домашних штанов телефон. – Ну, так я звоню?

Он заскрипел зубами и, кинув на меня уничтожающий взгляд, громко хлопнул дверью.

Я цокнула языком даже с некоторым сочувствием.

– Сложно сохранить лицо, когда тебя выгоняют, правда? – обратилась я словно в никуда.

– Знаешь, – Дима потрепал меня по волосам повторно. – Я уже боюсь с тобой ссориться. Так мы… вернёмся к тому, на чём мы остановились?

– На чём мы… остановились?! – я, внезапно вкурив всю пикантность положения, залилась краской. Нет, я вообще думала, что так краснеют только в мультиках, да и раньше за собой грешка такого не замечала, но внезапно став цвета своих волос, мне показалось, что я сейчас умру к чертям собачьим от перегрева.

Дима смотрел на меня с ухмылкой. А я, шумно выдохнув, сорвалась с места.

– Отстань от меня-а-а, баклажааааан-извращенец!!!



В общем, объяснений опять не получилось. Хотя всё как-то от счастья пело, и где-то внутри одна мысль беспорядочная трепыхалась: «Он что, серьёзно, идиот?». И всё.

Около трёх часов дня припёрся Олег с пакетами – я пакеты разгрузила и уставилась на него тяжёлым, пронзительным взглядом. Он занервничал.

– Кофейку? – спросила я ласково-ласково, приземляясь на табуретку напротив. – Или чайку?

– Судя по тону, следующим ты должна предложить себя с бантиком на шее, – фыркнул он, привычным движением откидывая со лба мешающую чёлку.

– И это я извращенец? – Дима с сосиской в зубах покосился на брата недовольно. – Ты чего ребёнка соблазняешь?

– Действительно, – фыркнула я. – Это Димкина привилегия. Он же у нас педобир в пятом поколении.

– Лоликонщик звучит красивее, – переместился к чайнику он.

– Но статья всё равно та же, – поспешила утешить я, нацеливаясь на последнюю конфетку в вазочке…

… такого рывка мир ещё не видел. Не так отчаянно бросался великий Куросаки голой грудью на Айзена, не так впечатляюще бегал Тсуна в трусах с розовыми сердечками, не так…

… как Олег рванул к этой вазочке. Прижал её к груди и покосился на меня.

– Герои сёненов отдыхают, – цокнула языком я сочувственно. – У современных практикантов другой диагноз.

Я ерунду молола и думала – что же дальше-то будет? Что вообще… делать?

… мысли мои прервал звонок телефона. Я клацнула по кнопке и поднесла его к уху.

– Аня! – весёлый такой голос. Ну ооочень весёлый. – Открывай!

– Мам? – у меня глаза на лоб полезли. – Что тебе открывать?

– Двер-рь мне открывай! – она хихикнула. – Я под двер-рью!

– Под чьей?!

– Под Димочкиной… ик!.. конечно! – закончила эта женщина (!) и отключилась.

Я глупо смотрела в стенку.

– Дим, пиздец, – выразилась я не очень цензурно, зато весьма точно. – Мама под твоей дверью. Открой ей.

– Нашествие Анькиных родственников! – заключил он весьма радостно.

… блин, да ты, конечно, нашёл, чему радоваться!!!

Вслух я, правда, ничего не сказала.
        
========== Часть 23 ==========
        Когда я осторожно выглянула в общий коридор, мама уже разувалась; что-то бормотала себе под нос сосредоточенно, и я не могла понять, в каком же она настроении – хорошем или же плохом. Если пьяная мать в хорошем настроении была великим счастьем на мою голову, то пьяная мать без настроения, соответственно, была худшим из кошмаров. Она могла устроить истерику по поводу и без повода; или, что ещё хуже, разреветься. Если во время истерики она могла хотя бы проораться и, выведя меня из душевного равновесия, успокоиться, то что делать со слезами?

В общем, всматривалась я в мамину макушку с опаской и чисто инстинктивно подвинулась поближе к Диме, который быстро погладил меня по запястью.

Это радовало.

Когда она подняла голову, я определить затруднилась, потому что мне внезапно приспичило кинуться к ней на шею – мама, мамочка, как же я соскучилась, родная моя, любимая!

Она стиснула меня в ответ и отстранила почти тут же – зорко всмотрелась в моё лицо и выдала:

– Признавайтесь, как вы тут живёте? – бросила косой взгляд на Диму и снова посмотрела на меня внимательно-внимательно.

А мне, понимаете ли, именно в  этот момент приспичило покраснеть до кончиков волос – я просто чувствовала, как пылают мои щёки. И, что самое страшное, мама, будучи самым-самым моим родным человеком, знала обо мне всё, но не скажешь же беспокойному родителю: «Мам, я влюбилась в двадцатипятилетнего мужика!». Вагон валерьянки – и тот не поможет в нелёгком деле.

Я искоса взглянула на Диму и чуть не взвыла от переполнявших меня чувств: негодование, смущение, удивление и всё прочее смешалось в одно, и я прикусила щеку изнутри, чтоб даже не пискнуть.

Он. Был. Красный. Как. И. Я.

Приехали, дорогие товарищи. Сейчас мне по балде настучат, и это ещё в лучшем случае, и…

– Здравствуйте, Наталья! – офигенно радостным воплем спас меня от теплового удара и обморока Олег, выруливая из кухни. – Я Анин вожатый из «Жемчужины», помните?

– Ещё б не помнила, – фыркнула мама уже благосклонно. – Мне же Аня все уши прожужжала. И до сих пор жужжит периодически.

– Я – Димкин брат. Младший, – он улыбнулся обезоруживающе-очаровательно. – Второй племянник Стаса.

Мама вдруг внимательно посмотрела на него и, открыв рот, громко разревелась.

Шок витал в воздухе поосязаемей любого напряжения, как любят писать в рассказах. Это такой вот заезженный штамп, который точно никому и никогда не надоест. Ну, мне, по крайней мере, точно.

Я беспомощно переводила удивлённый взгляд с Олега на мою маму, но с места ни я, ни он не двигались: прострация наступила абсолютно и бесповоротно; какое-то такое дурацкое состояние, когда надо что-то делать, а делать абсолютно нечего. Не бегать же вокруг неё с воплями: «Мам, ну ты только не плачь!». Во-первых, поздновато, а во-вторых, она от этого только сильнее реветь будет.

Печальная ситуация. Женские слёзы меня из колеи выбивают, особенно мамины, особенно, когда мы не одни и…

… заглушил и поток моих мыслей, и мамин рёв скучающий зевок.

– Наташ, кофе будешь? – зевнувшим оказался Дима, про которого я – совершенно напрасно! – забыла. Он почесал голову и повёл подбородком в сторону кухни. – С печеньем.

Мама даже плакать перестала – посмотрела на него круглыми глазами, но от предложенного отказываться не стала (коварная сладкоежка) – прошмыгнула в кухню быстрее, чем в ту сторону сделал шаг стоящий ближе всех Олег.

Я схватила Диму за рукав, призывая повременить в перемещением в другую комнату.

– Ты куда печеньки прятал? – спросила я с довольно-таки глупым видом, и тут же спохватилась: – Делать-то что будем?

– Пить кофе и не давать Наташе освободить рот, чтобы она снова реветь не начала, – объяснил он спокойно. – Ах да, ты будешь пить чай, дабы не будить в ней зверя. А так как сытую женщину на истерики тянет куда меньше, то тогда, когда она наестся, можно будет приступить к допросу.

– Психолог хренов, – отозвалась я с уважением. – Но ты прав. Путь к сердцу женщины, чаще всего, тоже лежит через желудок. У поваров, наверное, самые крепкие семьи получаются.

– А путь к сердцу девушки лежит через сердца её родителей, так что не мечтай, что я такой бескорыстный, – хохотнул Дима коротко, и я покосилась на него с явным неудовольствием. Он продолжил: – Если с Наташей у меня отношения неплохие, то твоему отцу я явно не понравился.

Мы расхохотались.

– Где моё печенье?! – отозвалась из кухни воодушевленная поздним перекусоном мама.
        
========== Часть 24 ==========
        – Так что случилось? – осторожно спросила я после третьей чашки кофе (которого мне не налили!), выпитого мамой и чёрт знает какой съеденной по счёту печеньки.

– Ничего хорошего, – она шумно выдохнула и опустила глаза в столешницу, рассматривая её с такой внимательностью, будто там гей-парад марсианских тараканов… слушайте, да что я так к этим зелёно-голубым марсианам прицепилась? Пусть кого хотят, того и любят, мне-то что?..

… но так или иначе, эти грёбаные марсиане мне покоя не давали – я с преогромнейшим усилием заставила себя переключить свой слух на мамины причитания.

– Всё навалилось, – продолжала она. – Ань, я так устала безумно…

– Может, мы пойдём, а вы тут вдвоём поговорите? – робко поднялся было со своего места Олег, но мы отреагировали чисто синхронно, как и полагает матери с дочерью – резко развернулись и хором рявкнули:

– Сидеть!

Бедный бывший вожатый мой на стул рухнул, как будто ему колени перерубили – конечно, не ожидал он настолько познакомиться со своей любимицей из лагеря; тем более, не ожидал такого выражения лица. Какого именно – не знаю, но он, кажется, даже побледнел немного.

А я просто понимала прекрасно, что если мы сейчас с матерью наедине останемся, то минут через десять-пятнадцать я из кухни вылечу, громко хлопнув дверью. И хоть ближе неё у меня действительно никого нет, но только так получалось, что в моменты отчаяния она весь гнев на меня выплёскивала, а я не всегда могла заткнуться и не вылезти со своим недовольством.

– Отец твой, урод этот, в позу встал, – продолжила она сквозь сжатые зубы. – Мол, дочку мне подавай готовенькую, а ведь ему всегда плевать на тебя с высокой вышки было. Судом угрожает, а я, вроде как, цитирую… – она сморщилась и передразнила тон отца так похоже, что я не удержалась от улыбки. – «Безответственная мать, неспособная дать ребёнку в твоём возрасте должного воспитания».

– Так меня не воспитывать уже, а перевоспитывать надо, – фыркнула я смешливо. – Я надеюсь, ты ему врезала.

– Надейся, – отмахнулась мать. – Но это не самое страшное, понимаешь? Самое страшное, что он меня своими деловыми знакомствами пугает, – она отхлебнула кофе из чашки и с грохотом поставила ту на место. – Меня, понимаете? Риэлтора!

– Значит… – осторожно подсказала я.

– Да, – она согласно кивнула. – При всех своих многочисленных недостатках, слов на ветер он никогда не бросал. И ещё Стас в позу несправедливо обиженного встал, представляете? Мол, я ему мало времени уделяю.

– Что? – я едва ли не задохнулась от возмущения. – А то, что у тебя дочь несовершеннолетняя есть, он как, помнит?!

– Я ему то же самое сказала, – мама вздохнула. – В общем, мы разругались в пух и прах.

Глаза её опять было стали наполняться слезами, но Дима с мягкой улыбкой протянул её печенье.

– Не волнуйся, – сказал он тоном ласковым, которым обычно разговаривают с маленькими детьми – и это притом, что мама моя и ему, в принципе, в матери вполне годилась (я поздний и единственный ребёнок, да-да). – С мужем твоим бывшим мы точно разберёмся – у меня, между прочим, из знакомых куча замечательных юристов…

– Юристов куча не бывает! – тут же влезла я.

– Малявкам слова не давали, – даже не изменился в лице он. – Раз Аня живёт в полном благополучии и вполне счастлива, пусть и родители в разводе, то её мнение просто обязано учитываться. Да и к тому же, этот человек не участвовал в её воспитании абсолютно, как я понял, так что волноваться не нужно. А дядя да, эксцентричный, но отходчивый, так что голову на отсечение даю, что он завтра утром позвонит.

– Топор, если что, где? – спросила я у Олега шёпотом и тот весело хихикнул.

– Наташ, оставайся уже, поздно, – продолжил Дима. – Я тебе в дальней комнате постелю. Да и всем на боковую отправиться было бы неплохо – утро, как известно, вечера мудренее.

– Народный сказитель, – фыркнула я.

Мама смотрела на него молча, с удивлением настолько явным, что её глаза казались почти квадратными. Оно и понятно – я сама себя первое время точно так же чувствовала, а сейчас хоть скрывать это научилась.

Но она не возражала. В принципе, возражать-то резона уже не было – кататься на такси в такую даль было глупо, а автобусы уже не ходили; я, как обычно, оккупировала зал и приватизировала телевизор на вечерок, а Дима с Олегом на правах братьев (угомоните мою фантазию) легли вместе.

Действительно, утро вечера мудренее. И я действительно благодарна этим двоим, и никак это повторять не устану – и за помощь, и за понимание, и за улыбки мягкие, спокойные; у Олега – с ноткой веселья, у Димы – серьёзная и понимающая. Я – брошенная сама собой, кажется, пошла уже по второму кругу, рыцарь печального образа по призванию, только, разве что, с мельницами не сражалась. А они вот… защищают. Это такое чувство особенное, когда ты всю жизнь сам себе предоставлен, сам за себя отвечаешь и ни у кого никогда не просил помощи, а тут…

Я действительно не могу всю мою благодарность даже описать и, несмотря на западло, которое мне решил устроить не в меру активный папаша, чтобы жизнь мёдом не казалась, я была счастлива. Странно это, глупо, непонятно и несвоевременно – но счастлива.

Заснула я как-то даже для себя самой незаметно, запутавшись в своих мыслях окончательно и бесповоротно.
        
========== Часть 25 ==========
        Когда проснулась, за окном было ещё темно, а на груди свернулся пушистый комочек, который каким-то воистину волшебным образом пролез под одеяло и закутался в нём, как пушистая гусеница, и…

… на меня смотрели. Да-да. В свете луны, проникающем через полупрозрачный тюль, я видела не только очертания – больше гораздо, чем можно даже при включенной лампочке увидеть.

Дима смотрел на меня в упор – не мог ведь не заметить, что я проснулась; улыбался уголками губ. При таком освещении черты лица его казались ещё более резко очерченными, но это не портило его – наоборот, делало таким серьёзно-спокойным, немного уставшим, но очень красивым; кожа почти синеватой казалась, и только глаза матовые, чёрные, без блеска смотрели как-то лукаво, с хитринкой, с определённой ноткой безуминки.

Я только в этот момент поняла, что люди с таким взглядом спокойно-сумасшедшим на всё способны, на любое чудо, на любую мерзость – на всё, что угодно, если душа того пожелает. Поняла потому, что у меня самой взгляд был такой же.

Боялась, что пошевелюсь и спугну всё очарование момента – и паутинку лунного света, опутавшую всю комнату, и тени на его лице, и дыхание мерное, тихое, почти неслышное. У нас, украинских, где-то во времена Советского Союза (или, точнее, почти-почти во времена) деятель такой был политический, Владимир Винниченко. Он ещё писателем был, и его новелла «Момент» насколько понравилась мне по стилю написания, настолько же не понравилась по вложенному в неё смыслу. Обидно это для подростковой души – осознавать, что истинное счастье всего лишь один момент длится.

Мне не нравится эта философия. Это так, но только для тех людей, которым для счастья нужен определённый повод. В принципе, сколько людей, столько и мнений, но…

… это только для тех людей, которые просто не умеют быть счастливыми.

– Ну и чего ты тут забыл? – поинтересовалась я жутко сварливым тоном и села, решив, что раз портить – так всё и сразу. Но нет – Нюся удержалась, вцепившись когтями мне в майку, а Дима по волосам меня потрепал. Но мания ворчания во мне не уснула: – Да что ж вы все мои волосы так любите?

– Мягкие они, – приглушённо так ответил; опустил руку и подвинулся к спинке дивана, вытянув ноги, а я наблюдала немного настороженно. – А что я тут забыл… ммм… угадай. Даю тебе три попытки.

– Получить в нос! – сразу же радостным шёпотом заявила я, прое… пропустив, скажем, одну попытку.

– Не мечтай даже, – Дима не был настроен на шутки; может, мне так казалось, но смотрел он прямо и вполне серьёзно.

– Ну… – я чисто на уровне инстинктов потянулась за телефоном, чтобы хоть время узнать.

Три часа ночи.

Дебил. Я перевела взгляд на дату. Пятнадцатое марта.

Оу.

– Поздравляй, – разрешила я пафосным голосом. – С шестнадцатилетием меня поздравляй, баклажанище. Я убью тебя, если ты не за этим пришёл.

Я шутила. Честно. Он не спрашивал, я не отвечала, мама завтра забудет, сколько мне лет и всё такое. Всё просто и понятно, но…

– Поздравляю, – сказал он с мягкой улыбкой, беря меня за запястье. – Вытяни руку.

– Как попрошайка? – спросила я тут же обеспокоенно.

– Просто так.

Вытянула. Даже глаза закрыла – смешно так, словно чудо боясь нарушить.

Откуда ты на мою голову свалился, чудо? И почему я тебя так люблю?

Металлический холод на безымянном пальце – Дима отпустил мою руку, а я её к лицу поднесла, к глазам, чтоб рассмотреть – в последнее время тело вело себя как чужое. Росло непропорционально, толчками какими-то, болело жутко просто; волосы секлись, кожа вообще походила на тихий ужас. Я была похожа на идеал косметологов, сбежавший из африканской деревни. А может, и не из африканской. В общем, было логично, что ощущениям я сейчас не очень-то доверяла.

Глаза не подвели. Кажется. Тоненькое серебряное колечко с небольшим изумрудом – изящное, небольшое, но, несомненно, очень красивое; неброское и как раз в моём вкусе. Чтобы убедиться, что зрение меня не обманывает – кто знает, что человеку может привидеться спросонья? – я его ещё и пощупала.

А затем – перевела удивлённый взгляд на Диму.

– Это что? – комичным голосом спросила я.

– Подарок, глупая, – усмехнулся он, притянув меня за плечи к себе. А я и не сопротивлялась – устроилась у него под боком удобно, ноги вытянула и прижалась немного; ненавязчиво, но так, чтобы тепло было.

А я глупая. Понаставлю себе запретов различных, а потом сама же их нарушаю. Потому что иначе – скучно. Иначе и я не я бы была, иначе бы сладким и нужным таким всё не казалось. И плевать, что он меня на добрые десять лет старше и что я соплячка. И на всё плевать – мне было рядом с ним спокойно и уютно, я впервые чувствовала себя… защищённой, нужной и, бесспорно, безумно счастливой от этого.

– Надо же, – услышала я удивлённый голос сквозь сон. – Заснула!
        
========== Часть 26 ==========
        Проснулась я опять сама, только когда в комнате уже было светло. И, проснувшись, испытала чувство дежавю, потому что на меня опять смотрели внимательно-внимательно эти глаза чёртового непонятного цвета.

– О, – оживился Дима, тряхнув плечом так, что я от неожиданности свалилась на его колени. – Дрыхнет и дрыхнет, понимаешь ли, а я тут в качестве подарка добрый такой до ненормального, будить не хочу. Всё тело онемело, рука замлела, и ты ещё храпишь, как паровоз.

– Я не храплю! – я прямо сразу забыла обо всей моей благодарности к нему; встрепенулась вся, вскочила и тряхнула за плечи.

– О, ещё как храпишь, – продолжил он почти скучающим тоном. – А ещё в перерывах посапываешь, поскуливаешь и издаёшь странные хлюпающие звуки. А ещё…

… дослушивать я не стала – каким-то особо изящным жестом содрала с него и без того расстёгнутую домашнюю рубашку, соскочила с кровати и распахнула дверь зала.

– Выметайся! – возопила, забыв, что все спят. Не, ну а чего они дрыхнут? Я, понимаете ли, рождаюсь тут шестнадцатый раз, а они поскуливают-посапывают? – И монатки свои забери!

– О! – застыла перед распахнутой дверью мама. – Если бы я не знала, что вы настолько сдружились, то я бы подумала что-то не то. Но это же ты!

– Конечно, – улыбнулась я сладко и снова махнула Димкиной рубашкой. – Выметайся, фанат полуночного телевизора, дай мне переодеться!

Дима неспеша вышел, прихватив свою шмотку, а я дверью хлопнула и запоздало чуть ли не задохнулась от обиды.

Но это же я. Пятна… ой-ой, пардон, уже шестнадцатилетняя истеричка с дурацкой фигурой, которая просто не умеет быть… нормальной девушкой? Без стёба, подколок и издёвок, без скандалов и прочих неприятностей.

А Дима, пусть и дурачится иногда, – взрослый. Серьёзный мужчина с умеренно честолюбивыми целями, спокойный и собранный.

Дурачится. Я посмотрела на кольцо расстроено, успев себе там в подсознании невесть что нафантазировать, даже не понимая этого. Ду-ра-чит-ся.

Тьфу. Выкинь мысли дурные из головы хоть сегодня, Ань! День Рождения же!



В общем, по дому все носились в какой-то непонятной суматохе, и вечером дружно решили поехать в какой-нибудь тихий ресторанчик. Так или иначе, а решением я осталась более чем довольна, хотя бы потому, что перспектива ужраться к чертям собачьим в компании подростков, у которых хрен знает что в башке творится – знаю же, сама подросток – меня не прельщала ни капельки. 

Олегу срочно надо было нестись в школу за уточнением или подписанием каких-то совершенно особенных бумажек, которые он почему-то забыл; маме позвонили по телефону и она смотыляла со скоростью ветра, сказав, что вечером меня заберёт вместе с Димой и Олегом.

Когда за ней захлопнулась дверь, я вздохнула с облегчением – во-первых, мне было явно не по себе от того, что я со своими родственниками действую чете Линник на нервы, а во-вторых, от её постоянных нравоучений и кучи всяких наставлений у меня просто-напросто разболелась голова.

– Фух, неужели тишина? – озвучил мои мысли Дима, и я шарахнулась в другой конец коридора, кстати, не ожидая от самой себя такой прыти.

– А ты чего прохлаждаешься, трусоносец? – сложила руки под грудью я с видом деловой колбасы, которой пришла пора колбаситься. Между прочим, в коридор Дима выскочил действительно в одних трусах – небось, вне себя от радости, что моя мать наконец ускакала. Красивый же, зараза. В меру мускулист, крепко сложен, не худой, но жилистый. Тело просто замечательное, и трусы в горошек, чтобы я не зарывалась слишком и далеко в мечты не уплывала, видимо.

Мне захотелось хихикнуть, только в горле всё внезапно пересохло.

– Я отгул взял на сегодня-завтра, – пожал плечами он. – Шеф отпустил без проблем, сказал, главное, чтобы если я и послезавтра праздновать продолжу, я ему позвонил. Ты напомни.

– Вот же блин, – сказала я тихо, но выразительно, мечтая, по крайней мере, стать маленькой и незаметной и смотылять куда подальше.

Это вообще печально. А как же пострадать, подумать о хлебе насущном с щипчиками для бровей в руках?.. о, да у меня приступы типичной бабы участились. Точно проснусь когда-нибудь и окажусь блондинкой с силиконовыми губами и чихуахуёнышем под мышкой.

– А ничего, что это моя квартира? – удивился Дима – в который раз! – произнося эту фразу. Я, как обычно, фыркнула.

– Ничего, ничего, ты мне не мешаешь.

Мешаешь. С ума сводишь. До одури.

Прикоснуться к тебе. Волосы взъерошить. На диван завалить, усесться сверху, чтоб не дёргался и целовать, пока губы не распухнут, а может быть, даже и…

Я помотала головой. С такими мыслями не уеду далеко. Зайди же ты уже в комнату одеваться, а? Ничего, что я ниже и меньше и девушка. Ничего. Ты недооцениваешь мою мощь, точно тебе говорю.

Я, не дождавшись очередной реплики, заскочила в зал и закрыла дверь; сползла по стене, вытерев рукой пот со лба.

Господи, что ж со мной творится-то? Половое созревание в самой его красе, что ли?!



Когда в квартире стало тихо до отвратительного, я решила высунуть нос. Дима меня не трогал, видимо, засел за свой ноутбук по каким-то супер-важным делам, а значит, можно и в душ сходить.

Плескалась я там долго, смывая с себя не только, как мне казалось, грязь, но ещё и сомнения вкупе со всей прочей ерундой. Звучит глупо, почти наивно, ну а мне и так неплохо.

Вылезла из ванной – кафель приятно холодил распаренные пятки; начала искать глазами чистое полотенце…

… не было печали – черти накачали. Я же привыкла, что дома мама редко бывает, потому и не запираюсь.

Дверь распахнулась. И как раз в этот момент произошло сразу несколько событий почти одновременно, цепочкой, в которой каждое предыдущее событие было напрямую связано со следующим.

Во-первых, на пороге вырос Дима и застыл почти с открытым ртом.

Это привело к мгновенному ступору с обеих сторон. Мы просто замерли, глядя друг другу… кхм… не только в глаза ясные.

Где-то вдалеке что-то ухнуло, и я, придя в себя, с диким визгом схватила первое попавшееся полотенце, в котором попыталась спрятаться. Полотенце оказалось небольшим, потому план провалился.

Я – чёрт его знает, почему – шагнула вперёд и поскользнулась на луже, натёкшей с моих волос – кафель придал мне ускорения, а мужчина, шагнувший вперёд, видимо, возжелал спасти меня от падения.

Не спас. Вернее, не совсем, потому что рухнули мы вместе, но упала я на него, потому падение моё оказалось более, чем мягким.

Где было моё полотенце, я даже краем глаза не видела.

– Не шевелись, – прошипела я. – Грёбаный трусоносец, я же просила тебя одеться!

– А сама? – парировал он, смотря на кафельную стенку; и не поймёшь, то ли забавляет его эта пикантная ситуация, то ли смущает, то ли ещё что. Мне, во всяком случае, и смешно, и печально одновременно было, потому что я и тела своего, понятное дело, стеснялась, и вообще, надо ж было так рухнуть!

Если я сейчас встану, он всё увидит. Глупо же, никаких проблем, а я помру от стыда. Я вообще дама впечатлительная, да-да.

Пока я так размышляла, до меня дошло, что что-то не так. Дошло не сразу – постепенно так, медленно, скорее на уровне инстинктов; так или иначе, но я почувствовала…

… ЧТО-ТО. Вот именно такими устрашающе большими буквами. Это загадочное ЧТО-ТО внезапно упёрлось мне живот, а неестественный, непривычный румянец на щеках брюнета сменился полным покраснением его обычно бледной мордашки.

И тут до меня ДОШЛО.

– Дим, – начала я хрипло-неуверенно.

– Заткнись, – рявкнул он, перебивая.

– Дим, у тебя что…

– Заткнись, кому говорю!

– ВСТАЛ?! – закончила я с почти мистическим ужасом.

– Я тебя задушу, хреновина ты мелкая, – пробормотал он хрипло. – Немедленно слезь с меня и забудь всё, что тут произошло, иначе я за себя не ручаюсь!!!

Я даже язвить не собиралась – скатилась с него, нашарив полотенце; отодвинулась, вжимаясь в угол между ванной и стиральной машинкой.

Он поднялся и вышел, хлопнув дверью.

А я… идиотка. Вот честное слово. Вот объясните мне, почему я так радуюсь?!



PS. Тьфу, что-то я вообще раздухарилась не в ту сторону, но меня воодушевили возвращением моего любимого персонажа. Мишель, я Ваша навеки!.. кхм, ладно, суть-то не в том.

Суть в том, что у меня явная весна посреди лета, и вся ласка моя, как ни печально, достаётся недопитой бутылке воды, так что не удивляйтесь ничему. Пошлость моя набирает обороты, и слава богу, что не изобрели ещё той штуки, которая может цитировать мысли, иначе бы меня в дурку отправили без суда и следствия.

Так или иначе, а я радуюсь. Спасибо, что остаётесь со мной.


        
========== Часть 27 ==========
        Из зала я даже не собиралась высовываться: во-первых, после дикой радости (нет, ну я же его в некотором роде прямо ПРИВЛЕКАЮ, почему бы и не порадоваться, опустив все остальные подробности?); во-вторых, я была молода и хотела жить, а высуни я свой нос, меня бы убили к чертям собачьим, ну а в-третьих, я подумала, что неплохо было бы успокоиться и привести свои мысли, которые мне жуткую пошлятину выдавали, в порядок. Хотя, я признаюсь и каюсь одновременно, порой затихала и прислушивалась, сгорая от любопытства, что и с какими звуками Дима будет делать.

А в квартире было тихо, как в норке дохлого суслика, разве что пахло приятно; я, подзадолбавшись сидеть в бездействии и придя к выводу, что фраза «молчать в тряпочку» стала крылатой не просто так, начала готовиться к вечеру. Нет, ну а что? Морально подготовиться – это тоже очень важно, а все мои шмотки, как ни печально, остались дома, потому ничего другого мне, в принципе, и не оставалось.

Вечером приехала мама; предложила следующий вариант развития событий – увлекательнейшее путешествие с элементами драмы на автобусе ко мне домой, однако Дима, даже не выйдя из комнаты (!), сказал, что у него есть ещё дела и подъедет он прямо в кафе.

При мысли о делах я хихикнула совсем не в тему.

Дома разыгралась драма, которой позавидовал бы любой автобус – мама ловила меня по всей квартире, чтобы заставить меня облачиться в платье, купленное ещё где-то год назад и с тех пор ни разу не надетое. Я с тех пор вроде бы даже и похудела немного, и в платье влезла сама. Правда, ругалась перед этим долго, выразительно, с чувством, толком и расстановкой, да ещё и такими словами, за которые в любой другой день мне бы мама по губам врезала неслабо. Но я, будучи (ха-ха, как мне вообще такое словосочетание могло в голову прийти?) «Королевой вечера», пользовалась всеми своими преимуществами с воистину рыжим бесстыдством.

Мамстер упорхнула переодеваться, оставив нас троих – меня, платье и зеркало – наедине. С её стороны это был более чем рискованный поступок.

Комплексы-комплексы. Я убрала руки с лица и внимательно посмотрела на своё отражение. Мне даже показалось сначала, что я смотрю куда-то не туда – та, кого я видела в зеркале, никак не могла быть мной. Абсолютно посторонней, симпатичной незнакомкой с неуверенной улыбкой, может, чуть и схожей чуть, но не мной точно. Среднего роста, с волосами до середины спины чуть вьющимися, в тёмно-фиолетовом платье на ладонь выше колена, оно облегало, но две… ох, как бы это назвать цензурно?.. прикреплённые к горловине и спускающиеся вниз полоски тёмной полупрозрачной ткани скрадывали все мои изъяны. Мне, по крайней мере, так казалось. В общем, платье было достаточно нарядным, но в то же время не вычурно-вызывающим, и, самое главное – оно мне шло.

Глаза полыхали. Счастье пёрло наружу изо всех щелей, мать вашу. День обычный, ничем не примечательный, дни рождения я не люблю, хотя мне и поводов счастливой быть особенных не нужно.

Это же хорошо. Чуть подкрасила я глаза свои горящие, как у мартовской кошки, да и успокоилась – села в прихожей в ожидании чуда, с тоской рассматривая сапоги на небольшой шпильке.

Если учесть, что я каблуки не ношу и в принципе не перевариваю, мою тоску-печаль-беду понять можно; я, наткнувшись на красноречивый мамин взгляд, в котором неумолимо читалось: «придётся», я их всё-таки натянула и вздохнула душераздирающе, уже даже и не давя на жалость, а выражая молчаливое смирение.

– Это у нас, выдно, судба такой! – с ярко выраженным кавказским акцентом сказала мама, смеясь.

В самом начале прибытия я только ласково (я искренне надеюсь, что это действительно походило на ласковость, а не оскал крокодила) улыбалась и бессвязно благодарила, с некоторой долей беспокойства косясь на свою горячо любимую двоюродную красавицу-сестру, которой летом должно было стукнуть двадцать.

Стас на правах отчима первым сгрёб меня в такие пылкие объятия, что мне показалось, будто у меня хрустнули рёбра. Мама сновала туда-сюда, проверяя… а вообще, чёрт её знает, что она там проверяла; Алиса (сестра моя) что-то там клацала в своём телефоне, демонстрируя безупречный маникюр.

А потом перед нашим столом внезапно вырос… букет. Нет, серьёзно, огромный букет с четырьмя ногами, две из которых были в светлых брюках, а две – в тёмных. Сам букет был огромной охапкой тюльпанов самых разных цветов и видов – красных, розовых, жёлтых, белых, с каёмочкой, без каёмочки, больших, маленьких – я смотрела на этот букет, затаив дыхание и даже не смея шевельнуться.

Цветы были немедля вручены мне, а в качестве немедленно врученного побочного подарка Олег запечатлел на моей щеке средней нежности поцелуй.

Дима ровным голосом пожелал мне терпения и сел рядом с Алисой.

Настроение немного упало. Почему-то.

Потом были какие-то тосты, какие-то стихи из открыток и пожелания, а у меня сердце в горле колотилось, гулким стуком заглушая голоса. Я даже музыки почти не слышала – просто непроизвольно следила за тем, как беседовали Дима и сестра, как она улыбалась ему искусно подкрашенными губами и тихо смеялась, прикрыв рот ладонью.

Алиса – настоящая леди; умница и красавица, обладающая чёртовой кучей достоинств, которых у меня нет. И вообще, это почти классика жанра – иметь идеальную старшую сестру; мне вон даже манга моя любимая вспомнилась, только я мысли всяческие отогнала поспешно.

Спокойно. Спокойно. Спокойно.

Когда с официальной частью и едой было покончено, а до торта ещё дело не дошло, всех потянуло на «потанцевать» – в кафе играла весьма приятна музыка, а когда заиграл медленный танец…

… я, как прежде, даже не успев подумать, проскочила между Алисой и этим чёртовым баклажаном, и, потянув оного за рукав, пробормотала что-то вроде:

– Дим, там дело срочное! – и потянула его за собой, как на буксире. Ясное дело, никто даже отреагировать должным образом не успел.

В фойе было прохладно, да и музыка не так сильно долбила по ушам; я встала лицом к окну, лихорадочно соображая, что бы мне такого придумать в своё оправдание.

А я трусиха. Мусолить люблю, говорю, что ненавижу неопределённость, но на самом деле хватаюсь за неё, как за спасительную ниточку.

А к чёрту, к чёрту! Надо же хоть когда-то становиться храброй! Вот сейчас соберусь с мыслями и стану, точно-точно.

А в голову, как назло, ничего не приходило.

– Что за срочное дело? – чиркнул зажигалкой Дима. Я не видела, но лицо его просто стояло перед глазами. Да и не только лицо – как он затягивается, как прячет зажигалку в карман, с каким выражением лица дым выдыхает.

– Курить бросай, – буркнула я. – Срочно. И вообще, у Алисы парень есть.

– Мы взрослые люди, – фыркнул Дима, и мне тут же захотелось перебить его каким-то совершенно не своевременным воплем, но я сдержалась. – Сами разберёмся. И, плюс ко всему, есть такие вот отношения, которые ни к чему не обязывают, моя хорошая. А мимолётные романы всем к лицу.

– Слышишь, ты, романист! – взорвалась я. – Я тебе покажу хорошую, Казанова на пенсии!

Хотя в помещении было прохладно, у меня кровь к щекам прилила, к голове; было душно и даже, кажется, немного кружилась голова.

– Хватит себя так вести! – взвыла я почти отчаянно.

– Как вести? – вкрадчивая интонация, но только нотки стальные. А мне и всё равно – хуже даже если и будет, но я сделаю вид, что ко всему готова. – Тебе ведь даже упрекнуть меня не в чем, разве не так?

– Ну и что?! – воскликнула я, чувствуя, как в глазах закипают злые слёзы. Нет, ну это вообще замечательно! – Ну и что?!

– Ну и то, – а я и шагов не слышала. Лёгкое прикосновение губ к обнажённому плечу. Я хочу вывернуться куда-нибудь в сторону, но меня не выпускают.

Обидно до ужаса. Действительно, почти до слёз обидно. Но вот только ли мне?

– Я не пойму, пока ты сама мне не скажешь, – шёпот горячий. – Пока ты не объяснишь мне, чего ты ждёшь, я не пойму.

– Дуралей коварный! – хрипло. Ком в горле. Говорить-говорить-говорить, чтоб с ума не сойти окончательно. И сходить вроде бы не с чего, но всё равно замолкать не хочется. Поток речи, точнее, ругательств, почти бессвязный.– Баклажан. Извращенец. Идиот. Ненавижу тебя. Ты пьян.

– Я не брал в рот ни капли, Ань. Можешь спросить у кого угодно, – он целует меня чуть выше, в шею. – Правда ненавидишь, да? Тогда всё вполне нормально. Почему я не могу сейчас удалиться с твоей сестрой?

– Потому что я тебе врежу, – простодушно замечаю я и тут же ойкаю, потому что Дима прихватывает губами мочку уха.

Слишком близко.

– Обормот. Лентяй. Дятел, – перечисляю я дрожащим голосом, пока он оставляет лёгкие поцелуи на коже. – Сам виноват, сам виноват, понимаешь?

– В чём? – интересуется он почти невинно, отстраняясь; я тут же разворачиваюсь на сто восемьдесят и хватаю его за ворот рубашки.

Дима улыбается с хитринкой, довольно-предовольно, но смотрит в упор, так, что я понимаю, что промолчать мне больше не дадут.

А я и не хочу. Слушай. Слушай же.

– Я люблю тебя, – шепчу на выдохе.
        
========== Конец ==========
        – А я тебя – нет! – сказал Дима серьёзно, отодвинув меня куда подальше; поправил галстук и вздохнул: – Мне вообще женщины постарше нравятся, как, например, Наташа.

– Педофил наоборот! – выдохнула я удивлённо.

– Ну так за это хотя бы не сажают! (с) альтернативное развитие событий имени Вишнёвой с Баськиной подачи.



Эта фраза произвела эффект разорвавшейся бомбы; во всяком случае, на меня точно, потому что я, осознав, что я всё-таки выдала это, да ещё и не только самой себе, но вслух и при свидетелях, вспыхнула, покраснела до корней волос и кончиков ногтей на ногах; и у меня даже колени подкосились, кажется.

Упасть мне, опять таки, не дали – баклажан-супергерой рыночного разлива всё бдил и бдил – подхватили и посадили на подоконник.

– Умница, – похвалил меня Дима радостно и даже гордо, как хвалят ребёнка за его скромные достижения; но мне, в принципе, и этого хватило. – Умница ты, я думал, что никогда от тебя этого не услышу!

– Не так уж ты и долго ждал! – возразила я, зачем-то вцепившись в его плечи – то ли с подоконника упасть боялась, то ли думала, может, убежит куда – всё-таки, у сестрёнки размер бюста аж третий с половиной, а мне до неё, увы, размера не хватает.

И опять я о сиськах в такой волнующий момент. Как в фразе «о мусор, ты невыносим!», так и тут. О Аня, ты неисправима.

– Мы-то всего от силы два месяца знакомы! – закончила я фразу, волнуясь.

– Ну и что? – он прижал меня к себе так, что мне волей-неволей пришлось уткнуться носом в его ключицы; от внешне собранно-спокойного и почти равнодушного Димы с вежливой улыбкой практикующего хирурга такой пылкости я не ожидала. А он продолжил полушёпотом: – Я с самого первого момента дал тебе понять, что ты мне интересна, помнишь?

– А я намёков не понимаю! – нашла я, как мне казалось, неопровержимое и мега-весомое оправдание.

– Так тебе, Алая идиотка, и не намекал никто, – хмыкнул Дима. – Я, если ты забыла, говорил открытым текстом.

– Приставал ты ко мне открытым текстом! – я внезапно посерьёзнела. – А вообще, ты понимаешь, что ты творишь? Я тебя на девять лет младше, я ещё несовершеннолетняя, вредная, грубая и совсем не умею готовить. А, кроме того, я абсолютно несексуальная девственница, которая не готова к серьёзным в интимном плане отношениям. А ещё я, оказывается, очень ревнивая и…

– И мне всё равно, – грамотно пресёк перечисление всех моих недостатков он, когда я остановилась было, чтобы перевести дыхание.

– Как так? – озадачилась я вместо того, чтобы продолжить поистине бесконечный список.

– Вот так, – передразнил он, слегка ослабляя хватку. – И колючая, и вредная, и истеричная, и ведёшь себя безрассудно, и угрожаешь и вопишь так, что уши вянут. Я тоже могу перечислять твои недостатки продолжительное время, только понять не могу, чего ты так за них цепляешься. Я люблю твой голос, как ты прыгаешь с размаха на диван, как вопишь и не даёшь мне спать по утрам, и шрам твой под глазом я тоже люблю. Не за что-то особенное. Я люблю тебя просто так.

Хотелось брякнуть, что просто так только кошки родятся, но голова кружилась от всех этих «люблю». Я была совершенно ошалевшая от внезапно привалившего счастья, как кошка в бидоне валерьянки, которая тонет, охренев от радости. Сравнения дурацкие, и губы пересохли, и что-то сказать такое трогательное нужно, потому что глаза странно-красивого цвета смотрят на меня выжидающе.

– Я поняла! – изрекла я с внезапно проснувшимся глубокомыслием. – Цвет твоих глаз – голубой нефрит!

Лицо Димы разочарованно вытянулось.

– Спасибо, что хоть баклажаном не назвала! – он внезапно опять подхватил меня и поставил на пол, а после, перехватив за запястье, потянул за собой обратно в основной зал кафе.

За столиком, кстати, не хватало только нас, а Димкино место возле Алисы занял Олег, который с безобразно радостным лицом сейчас ей что-то рассказывал, оживлённо жестикулируя. Ну а я постаралась, чтобы радость на моём лице была не столь явной.

– Господа! – внезапно будто сквозь сон услышала я голос Димы, который внезапно моё запястье отпустил и прижал меня к себе, положив руку на талию. Со стороны это выглядело, как если бы я просто встала рядом, только меня щёки красные, наверное, с потрохами выдавали; а Дима продолжил: – Я предлагаю поднять бокалы за эту прекрасную юную леди, которая с каждым днём всё хорошеет и хорошеет!

Пфф… пафосник.

– Более того… – внезапно на этих словах мне стало стремновастенько. – Я хочу сделать небольшое объявление и думаю, что её шестнадцатилетие – очень удобный для этого день.

Олег смотрел на Диму с ужасом почти мистическим. Я скосила глаза в точно такой же манере, кажется, уже даже осознавая, что может выдать этот торжествующий баклажан с бокалом в руках.

Я думала, он будет долго объяснять. Мяться. Или что-то такое.

Такого подвоха я не ожидала совсем.

– Сейчас юная леди пусть и очаровательна, но слишком мала, чтобы к ней приставать, но, так или иначе, ставлю всех перед фактом, что как только ей исполнится восемнадцать, я сделаю её своей женой, – Дима поднял бокал, искренне наслаждаясь произведённым эффектом.

Ноги у меня подкосились повторно.

Все замерли.

Даже музыка, кажется, стала играть тише.

– Натулечка, представь, мы ещё и так породнимся! – с сияющей улыбкой вдруг громко проговорил Стас, и…

Мать же ж вашу за ногу через левую пятку в правое ухо соседа!

Там же мама!!!

За разбитый бокал штраф, кстати, платил Дима.



Жизнь далее потекла мирная, размеренная, почти спокойная (насколько, разумеется, слово «спокойно» может быть привязано к моей жизни) – мама, как и прежде, почти каждый месяц куда-то уезжала, оставляя меня на Димкино попечение; я ходила в школу и занудным голосом отнекивалась от приглашений потусоваться, объясняя, что я дама почти замужняя и что мне надо учить уроки (охрененная отмазка, между прочим) – не буду же объяснять, что Дима, почуяв мою мнимую покорность, вертел мной как хотел (в некоторых смыслах) и таскал с собой с завидным постоянством.

В общем, замечательно всё было.

Я сравнительно неплохо закончила десятый класс, непростительно слажав в таких дурацких предметах, как информатика и технологии; только-только закончилась практика.

А в середине июня, наконец, – как же я нервничала всё это время! – СВЕРШИЛСЯ СУД, который откладывали и откладывали.

Сам процесс был нудный и помню я его плохо, только сердце колотилось безумно, с такой силой, что у меня даже рёбра болели.

Потом перерыв был небольшой перед объявлением решения суда, и я, выскочив в коридор – в самом зале было жутко душно – тут же нашла себе неприятность в виде довольного до отвращения отца.

– А где твой защитник? – без особых предисловий спросил он, и я дёрнула плечом, как будто меня что-то укололо.

– А что, соскучился? – голос мой источал яд. – Да и так я для твоих нападок уязвимей, нет?

– Ты слишком плохо обо мне думаешь.

– Я должна думать ещё хуже, – я развернулась. – Но, так или иначе, несмотря ни на что, я лучше буду ночевать на вокзале, чем жить с тобой.

– Или у защитника ночевать, – весёлый голос, знакомый такой. – У него, правда, выходной от защиты сегодня, работы много, так что я в качестве заместителя выступаю. Ань, тебя там мама ищет.

– Спасибо, Олежка, – улыбнулась я и смотыляла под шумок.



Меня трясло. Тело била крупная такая дрожь, меня морозило, колбасило и пельменило при выходе из здания местного суда; у меня ноги подкашивались и в глазах цветные мухи мелькали.

Даже дышать было трудно.

– Ань!

Нашла. И фигуру, которую в зале суда безуспешно найти пыталась, и глаза неопределённого цвета. Мама меня в спину подтолкнула, а я шаг вперёд сделала…

… и разревелась неожиданно даже для самой себя.

Ревела я долго, громко и отчаянно, захлёбываясь всхлипами, и с каждой слезой у меня с души будто по шлакоблоку снимали.

– Я остаюсь, – всхлипнула я тихо, отстраняясь и вытирая лицо рукавом рубашки. – Я остаюсь, понимаешь, Дим? Я с мамой остаюсь, теперь точно с ней!

И снова слёзы хлынули.

– Тихо-тихо, всё закончилось, не реви только! – утешал меня под хохот матери Дима смешным голосом; наклонился и в нос поцеловал, пытаясь утешить, а я его поймала и галстук и в губы поцеловала, бесстыже воспользовавшись ситуацией. И всё равно, что там, где там и как там, потому что у меня всё замечательно, мама рядом, я своего дорогого человека целую, а дома нас ждут Олег, предприимчивая сестрёнка и клубничный чизкейк.

И всё хорошо.

И всё – только начинается.



P.S. Боже, поверить не могу, что оно подошло к концу. Я даже свой план выполнила, хотя когда план сей ставила, просто тупо не знала, как я смогу всё закончить, если оно в самом разгаре.

Я обломщица. Никаких сексуальных взаимодействий, пока Аньке не исполнится восемнадцать. Ну или семнадцать хотя бы, а то... в общем, странно слышать от меня, но я за целомудрие, чо.

И - а-та-та, коварные! - не расслабляйтесь, ибо я ещё эпилог хочу написать. Основная история, конечно, закончена, но он-то всё равно будет.

А вообще - спасибо. Мне даже грустно немного, потому что я так к этим двоим прикипела, а сейчас как будто расставаться приходится. Но, так или иначе, что-то закончилось, что-то началось, и я рада этому.

Спасибо, ребят, что оставались со мной. Это важно. Честно. 
        
========== Эпилог ==========
        А за эпилог тебя вообще убьют к чертям собачьим! (с) разум



Эпилог – это дело весьма добровольное. Его можно принимать во внимание, а можно и не принимать. Прочитал эпилог, сделал вид, что ничего не видел, и вновь можно сидеть и радоваться концовке. (с) Вишнёвая





Я подхватила с пола очередной полосатый носок, мысленно пообещав себе убить свою любимую собаку, которая их в порыве страсти к играм и раскидывает, и с трудом разогнулась. Не знаю, чего с трудом – не старая, вроде, только вот недавно…

– Маааам! – налетело на меня с разбегу маленькое орущее нечто. Ну как маленькое – шесть лет почти, не по дням, а по часам растёт, не удивительно, что я в свои двадцать пять себя старой каргой чувствую.

Треплю Максимку по голове, и он уносится куда-то в кухню.

Вот оно, счастье моё. Самое большое счастье с лучезарной улыбкой и кротким нравом – в кого он такой, интересно?

Семья – это ведь вечное. Для меня, во всяком случае, точно. Семья – это святое.

Вечерком заглянет с новой порцией книжек мама… а нет, шесть лет уже, как бабушка; может, переминаясь с ноги на ногу, покажет нос свой отец с абсолютно седой головой. Я чай заварю, порежу на кусочки чизкейк домашнего приготовления – моя гордость, я когда училась его готовить, чуть кухню не спалила раза три – и мы все вместе усядемся. Будем делиться последними новостями, смеяться, шутить, и будет так тепло-тепло…

Счастье – это состояние души. И в жизни всё происходит своевременно – раз произошло, значит, так надо. Сломал ногу – надо так, да и срастётся же. Друзья предали – так надо, радуйся, что сейчас, а не потом; да и вообще, раз предали, значит, и не особо друзья они были.

Смотреть вперёд с благодарностью и радоваться каждой секунде – ну не здорово ли?

– Мам! – дикий вопль из коридора, лает собака, и я на манер Тарзана выскакиваю из спальни. Максимка висит на пришедшем только-только мужчине, который снимает мокрый шарф и, потрепав моего сына по волосам, мотает головой.

Волосы чёрные, как смоль; немного усталое лицо и едва-едва заметная мимическая морщинка. Я подросла, а Дима-то не изменился совсем.

Приглаживаю растрёпанные прядки и руку отдёргиваю тут же, как будто обожглась. Он смотрит на меня с усмешкой.

– Крёстный пришёл! – напевает песенку сын, прыгая вокруг нас. – Крёстный, а ты мне шоколадку принёс?

– Принёс, конечно! – смеётся Дима, жестом фокусника извлекает из дипломата оную в яркой обёртке и вручает Максиму; смотрит на меня искоса, но так, что меня почему-то бросает в жар.

Скоро придёт Алиса – странное дело, но у меня ребёнок появился гораздо раньше. В принципе, она у нас дама деловая, карьеристка, будет гладить животик и смеяться – так двоюродная Максимкина сестричка, а я…

… а всё проходит. Главное, помнить, что это было. Главное, ценить, что это происходило именно с тобой.

– Баклажанище ленивое, чайку завари! – смеюсь я, отбирая у пробегающей мимо таксы носок.