Когда больничная палата на целый год становится родным домом…

Когда память после аварии упорно не желает возвращаться, родные не объявляются, и прошлое превращается в одно пугающее белое пятно…

Когда, наконец, в палате объявляется таинственная гостья и предлагает работу в некой частной школе…

Отчего бы не принять её странное предложение? Это может дать хоть какие-то перспективы, хоть какое-то ощущение принадлежности и родства. На большее девушка с новым выдуманным именем Мелани не рассчитывает.

А зря!

Отныне её реальностью станет зловещая изнанка нашего мира, её компанией — Колдуны, Химеры и Ведьмы, её кошмаром — костры Инквизиции.

Кто она? На чьей стороне? В чём её уникальность?





* * *





Вступление




***

Мой мир давно уже превратился в сплошную мясорубку с братоубийственной войной и своими чудовищами.

Вот она, лежит в коме, спит, подключенная к пищащим аппаратам и датчикам. И я ее ненавижу. Я с радостью убил бы эту девушку, так же, как они убили мою сестру.

Смотрите, это все обман, вся ее хрупкость, ранимость; это спит чудовище, в котором только желание легкой наживы, власти и удовольствий. Она когда-то выбрала тех, кто гниют изнутри, чье правило — никаких правил и ограничений. Она стала Химерой.

Я же наоборот выбрал путь раба, человека, который борется с такой мразью, как она, путь потерь и силы воли. Да оставим мир нытикам в офисных кабинетах и скучающим в дорожных пробках! Все говорят, что мир не делится на добро и зло, в нем нет четкого белого и черного. Я согласен, этот мир багряный, красный, несправедливый.

Все больше становится Химер, все меньше выбирают путь Инквизитора. За прошлый год из шести пар пять выбрали путь чудовищ. Все больше ходит разговоров, что Инквизиторам пора обратиться в Сенат к Архивариусам за принуждением людей идти к нам, потому что уже невозможно сдерживать это хамское поведение ведьм. Мир скоро подохнет, как собака, которая загнала саму себя. В людях не осталось добра, любви, нравственности.

Ну, что же. Я тогда тоже буду бороться, как они, наплевав на все правила и человечность. И я сделал свой первый шаг, сохранив этой ведьме жизнь.

Давайте знакомиться, меня зовут Рэйнольд, или, попросту, Рэй.

Мне 25 лет, и я Инквизитор.





Реджина




У каждой истории есть начало и конец. Я очнулась в самой середине: не знаю конца, не помню начала.

Из остатков памяти помню лишь красный трепещущий цвет, а затем темнота. И всё. Пусто. Ау! Кто-нибудь там есть?

Без ответа. Я ничего не помню. Пустота.

Люди, окружающие меня, вежливые, но чужие и отстранённые. Мне дали имя Мел — Мелани, как дают щенкам и котятам, или когда находят новый объект или явление.

Мел, так Мел. Не буду спорить. Да и привыкать не к чему. Потому что, чтобы привыкать, нужно иметь прошлое со своими привязанностями и устоявшимися нормами.

Так у меня появилось имя.

Язык тоже странный. Они все говорят по-английски. По началу я просто их слушала и не понимала. Потом осознала, что это английский с каким-то странным акцентом. Затем привыкла. И только после попросила, запинаясь, принести мне попить.

Так у меня появился язык.

Ко мне никто не приходит, я не нужна. Никто ничего не объясняет. Только старушка Салем угощает мороженым и любит рассказывать о своих котах. Только она позволяет себе угостить меня мороженым или шоколадкой, когда я позволяю ей часа на два вынести остатки моего скудного мозга рассказами о том, сколько у нее внуков и где ее дети, разбросанные по всему миру.

Так поняла, что я одна.

Я — пустота, запертая в больнице и ожидающая, когда меня вышвырнут под присмотр органов опеки таких же бедолаг, как я.

Фамилию мне дали Гриффит, в честь одной актрисы. Я не знаю ни одного фильма с ней, но знаю, что она жена Антонио Бандераса. Забавно, моя память делилась на «знаю» и «помню».

Там, где «знаю», был хлам ненужных фактов, где «помню» — была темнота.

Так я поняла, что знание вовсе не сила.

Я подхожу к зеркалу и долго вглядываюсь в свои черты лица в поисках какой-нибудь зацепки из прошлого, какой-нибудь ниточки, разматывающей этот клубок. Блажен, кто верует.

Ничего не говорит мне мое отражение, оно также удивленно пялится на меня оттуда, спрашивая, как оказалось, что мы тут. Я теряю в весе, несмотря на то, что хорошо питаюсь.

Врачи, говорят, это психосоматика, при этом переводя меня на другой диетический стол и добавляя новые таблетки.

Все началось в день тушенки с овощами и макаронами, когда Она пришла ко мне, стуча каблуками по раздолбанному кафелю. Нам подали тушенку на обед, добавив яблочного сока в стаканы вместо воды, чтобы разбавить всю эту по вкусу гадость. Горсточкой в пластиковом стаканчике лежали таблетки, не хватало только надписи «ВЫПЕЙ МЕНЯ». Моя кожа зудела и чесалась, реагируя на введенный новый препарат, и под больничным браслетом я расчесала себе сплошную зудящую ранку, которая кровоточила постоянно, заставляя еще больше расчесывать.

Ее каблуки стальным звоном разносили весть, что идет Она. Вышагивает. Ее стук слышался еще из коридора, заставляя вздрагивать местных старушек и удивленно таращиться мужчин.

Изумление пришло лишь тогда, когда Она вошла в мою палату. Именно в мою. Я тогда подумала, может это инспектор или кто-то из опеки. Но выглядела она вовсе не соцработником. На ней был твидовый черный костюм, словно кричащий, что такое шьется либо на заказ, либо покупается за бешенные деньги. Она была пепельно седая, но лицо молодое — женщины лет под сорок.

Грациозно пройдя, она села на стул напротив меня и положила лакированную скрипучую сумку себе на колени.

— Здравствуй. — Ее голос звучал, будто сладкая тягучая карамель. Но все-таки там слышались острые опасные нотки. «Карамель со стеклом», — пронеслось в моей голове.

— Здравствуйте, — мне было страшно. Она пугала своим величием и статью.

— Как твои дела, Мелани?

— Хорошо…

Она рассматривала меня колким цепким взглядом светло-серых глаз, которые еще чуть-чуть светлее и совпадут с ее цветом волос. От этого становилось жутко. Хотя лицо простое, с правильными чертами лица. Кто она? Что ей здесь нужно?

— А вы кто?

Она вежливо и холодно улыбнулась, как улыбаются детям на их никому не нужное любопытство.

— Меня зовут Реджина. — Ее имя мне нравится, мысленно повторив его про себя. Оно похоже на звук открывающейся бутылки кока-колы. — И я приехала забрать тебя.

Ух, ты! Никто мной не интересовался целый год! Я смотрела на нее и пыталась понять, кто она мне.

— А вы из органов опеки?

— Нет. Не совсем. Я буду опекать тебя, но я не из государственного учреждения. — Она пронзает меня своим лукавым взглядом, будто задает интереснейшую загадку, на которую я должна найти ответ.

— А откуда вы?

— Из одного очень милого местечка, под Блэкберном. Тебе такой ответ сойдет?

— Ничего не говорит… — я смутилась, хотя на самом деле меня возмутить должен был этот ответ, потому что ни о чем. Как я: вроде есть, и вроде нет.

— Ну, конечно же, не говорит, — она рассмеялась, словно я сказала очень смешную шутку. После чего встряхнула седыми волосами и поправила прядь, убрав ее за ухо. Ярким металлическим блеском сверкнул браслет на руке, приковывая внимание к себе и выдавая маленькую деталь хозяйки — татуировку на запястье хозяйки. Это было мгновение, что рассмотреть я не успела, только видела, что это что-то миниатюрное с линиями, окольцовывающими кисть. Наверное, поэтому она и надела браслет, слишком не сочеталось наличие татушки с таким шикарным видом.

— Дело в том, что, Мелани, я глава одной закрытой школы, очень маленькой и очень частной.

Она остановилась, смакуя сказанное. Будто ей нравился этот факт жизни.

— Вы хвастаетесь? — более нормального объяснения ее довольному виду я не нашла.

— Нет! — она снова рассмеялась. Кажется, я ей вижусь очень смешной. — Просто факт. Я хочу тебя забрать к себе в школу…

И снова выжидающая пауза. Что она хочет от меня услышать?

— Звучит, будто из фильма… — мне вспомнилось, как на прошлой неделе в палате у Салем мы смотрели «Гарри Поттера», и Салем обозвала Хагрида своим соседом — «такой же деревенщина и волосатый».

— Вполне! Только вот из какого: «ужасы» или «приключения»?

— В последний раз я по телевизору видела «Гарри Поттера», там тоже его звали в частную школу, — в этот раз я пошутила, но почему-то моя шутка не возымела действия. Она лишь странно, даже злобно, улыбнулась. Может мне не стоит шутить? Ее, похоже, веселит, когда я в недоумении. Странная женщина!

— А ты хотела бы быть Гарри Поттером? — она смотрит, превращая карамельный взгляд в острый, пронизывающий все нутро.

— Что? Нет.

— Вот и славно. Оставим фантазии о волшебстве детишкам. Я сейчас говорю о реальности. Я приглашаю тебя жить в моей школе. — Она отводит взгляд и рассматривает свои аккуратные розовые ногти.

— Зачем?

— Я чувствую вину. Ведь из-за моего ученика ты оказалась здесь.

— Что? — я почувствовала, как мое сердце от услышанного замерло на ударе и запустилось вновь. — Вы меня знаете?

— Нет, но знаю достаточно, чтобы пригласить тебя к себе.

Меня разозлил этот ответ. Что за привычка отвечать, ничего не говоря конкретного! Ярость начала закипать во мне, подначиваемая зудом запястья.

— Что вы знаете обо мне?

— Ты попала в аварию из-за моего ученика. Ты сирота, откуда-то из Сассекса. Училась в замшелом колледже на деньги от государства, прозябая и прожигая свою жизнь на студенческих попойках. Подружек лучших нет, по крайней мере, то, что я видела нельзя назвать друзьями: их интересует лишь, где бы найти траву подешевле и с кем бы переспать. Ну и как тебе?

Я ее слушала и ужасалась: неужели это я? Неужели все мое существование укладывается в презрительный тон этой леди — безнадежное и омерзительное. Теперь понятно, почему никто не приходил ко мне. Теперь понятно, почему так смиренно выношу эту мерзость палаты с гадкой тушенкой и макаронами — я просто не видела лучшей жизни.

— А что за авария?

— Мой ученик въехал в твою машину. — Кратко. Чётко. Лаконично. Я уже это знаю.

Официальная версия моего пребывания здесь — автомобильная авария. Водитель отделался испугом, а вот со стороны, где сидела я, влетела машина. В меня вмялся железом и скоростью Шевроле Корвет, ломая мои ребра, руки, ноги и голову. Вот и всё. Куда я ехала? Зачем? Кто был водитель? И почему именно в меня?

Я пролежала в коме достаточное время, сращивая осколки костей и саму себя. Очнулась лишь позже, когда мое тело восстановилось. Врачи называют меня медицинским чудом, потому что мое тело так отчаянно хотело жить, что процесс выздоровления был словно на перемотке вперед. Но дали мне имя Мел. Я нахожусь в этой больнице уже год. Уже год неизвестности, в одной точке необъятной вселенной.

— И что? Вы теперь его совесть задабриваете, предлагая мне жить в вашей школе? — я пыталась не выдать нарастающий внутри гнев. Странное желание: брать на себя ответственность за чужой поступок!

— Нет. Его вина — это его вина. И да, он не бесчувственный, в отличие от некоторых. — Почему-то ее голос стал звучать сталью, последняя фраза явно намекала на меня. — Между прочим, он тебя спас, вытащил и направил сюда, оплатив твое пребывание тут. Именно он уговорил узнать кто ты такая, и оставить жить с нами. Ты никому не нужна кроме нас, девочка.

Последняя фраза упала глыбой льда в нарастающий пламенем гнев. Простая жестокая истина перекрыла тысячу вопросов и реплик к Реджине.

— Что я буду там делать, в вашей школе? Я даже писать не умею теперь. — На глаза навернулись непрошенные слезы от беспощадного осознания себя и своего положения. Унизительно.

— Ничего, научишься заново. — Теперь она уговаривала меня как маленького ребенка. — Ну, так что, Мелани Гриффит, ты готова принять мое предложение? Готова начать новую жизнь?

— Я подумаю…

— Хорошо, буду ждать твоего звонка. — Она достала из своей лакированной сумочки визитку и оставила на прикроватной тумбочке.

— Можно еще один вопрос?

— Да.

— Если вы узнавали, кто я, может, скажете, как меня зовут по-настоящему?

— А зачем тебе?

— Ну как так? Я тут живу в незнании, в пустоте, тут появляетесь вы и рассказываете, что вся моя жизнь была дерьмом. Я хотя бы имею право знать, как называлось то дерьмо? — Меня пробирала дрожь возмущения на Реджину за то, что так ведет себя со мной.

— Имеешь. Но зачем знать, если ты сказала сама, что твоя жизнь была дерьмо? Многие люди мечтают начать всё сначала, начать с новой точки, имея новое имя. Тебе его здесь дали, пускай и в честь другого человека. По-моему, это уже много, подарок судьбы, который стоит принять, а старое выкинуть.

Она развернулась на каблуках и так же, как и пришла, стальными ударами набоек о кафельный пол, словно удары молотка, забивающего гвоздь, исчезла из палаты, оставив меня наедине с грязными облупленными стенами, разбитой плиткой на полу и дрянной тушенкой.

Белым пробелом на тумбочке светилась визитка.

РЕДЖИНА ХЕЛМАК.

ЧАСТНАЯ ШКОЛА «САББАТ»

И телефон.





Шабаш




Решение пришло, когда толстую и неуклюжую Рози провожали домой. Запихнутая в инвалидную коляску вместе с круглыми воздушными шарами, она представляла собой несуразное зрелище.

Рози сбила машина, когда та шла пожирать жареные куриные крылышки. Диагноз: перелом тазобедренной кости и сотрясение головы с сальными волосами. Пара месяцев реабилитации и физиотерапии, чтобы весь этаж был наполнен такими же огромными ее родственниками, как и она сама. И все счастливы.

Огромная, как кит, она еле вмещалась в коляску.

— И это она еще похудела, — произнес женский голос рядом, словно продолжив мою мысль. Это была Сара Сетфол — едкая на словцо сердечница со второго этажа. — Спорим, они сейчас по пути домой заедут в столовую, типа Макдональдс, чтобы нажраться гамбургерами и картошкой фри.

Я улыбнулась, ничего не сказав. Хотя была полностью солидарна с Сарой.

— Смотри, видишь того жирдяя в голубой клетчатой рубашке и прыщами по всей роже?

— Ну?

— Как ты думаешь, кем он ей приходится? — Она лукаво кинула на меня взгляд, будто знала одну из самых сальных тайн этого мира.

— Брат?

— Нет.

Сара самодовольно улыбнулась, после чего закинула в свой рот мятные драже, которые постоянно покупала и жевала — это была ее личная слабость.

— Кузен?

— Нет.

— Неужели парень?

Сара игриво повела бровью, мол, «угадала, детка».

— Заметь, даже у нее есть. — Саре около двадцати пяти, а у нее уже проблемы с сердцем, при том врачи ей дают лишь половину человеческой жизни. От этого она часто срывается на людей и может высказать всё, что думает в лицо, поэтому ее никто не любит. Хотя бы в этом мы похожи.

Мне нечего сказать Саре. Я также завидую Рози, зная, что та завидует в ответ нашим стройным талиям и худым ляжкам. Но у Рози еще было кое-что, намного важнее, чем наличие парня — ее любили, она была нужна хоть кому-то.

Это было больнее. Мы с Рози вызывали жалость. Только кто больше?

Тяжело вздохнув, я поплелась во двор на улицу, прихватив с собой книжку. Там, на скамейке, я пыталась забыться вместе с помятым и порванным Керуаком, обляпанным какими-то желтыми пятнами. Но из головы не шел улыбающийся гигантский кит Рози с сосисочными пальцами и вечно грязной головой. Словно преследуя меня, ее родственники шумной гурьбой высыпали к машинам, попутно толкая кресло с выздоровевшей, у которой в память об аварии остался лишь гипс на запястье и стопе. Ее парень все время находился рядом, смущенной тенью следуя за ней. «А теперь общая фотография», — и они облепили Рози, став плотной стеной из животов и белоснежных улыбок.

«Курт, поцелуй ее!». И вот парень наклоняется к лоснящейся щеке Рози и мило целует. Это должно вызвать у меня негатив, злобный смех, отвращение, но вместо этого я чувствую, как накатывают слезы, и закрываю глаза, борясь с ними и сглатывая комок в горле. Какая же ты, Рози, счастливая!

Ветер дует, словно желая мне помочь осушить слезы, и я наконец-то нахожу самоконтроль. Открыв глаза, я вижу уезжающие машины Рози; словно пытаясь их догнать, по траве ветер гонит белоснежную бумажку — мою закладку, которую сдуло на землю. Я встаю и догоняю непокорную визитку, и в этот момент понимаю — я хочу быть встреченной кем-то, а не быть переданной под патронаж опекунов. Я хочу принадлежать кому-то. Пускай нелюбимой, но зато знать, что есть люди, которым хоть немножко, но небезразлична.

И снова в моей голове звучит голос Реджины. Сама директриса запомнилась, как нечто серебристо-черное и беспрекословное:

«Ты никому не нужна кроме нас, девочка».

Аминь.

Моя выписка была контрастом с выпиской Рози: ни шаров, ни улыбок, ни толпы.

Набрать телефон Реджины оказалось намного проще, чем я себе представляла. Мне даже толком говорить не пришлось. Наше общение длилось всего лишь минуту: «Ты согласна принять предложение? Хорошо. Жди. Я приеду».

И вот уже через день мне принесли вещи на выписку. Это было старушечье шмотьё: Салем отдала свою синюю безразмерную кофту, медсестра Лора отдала свое старое платье из молодости, которое пахло ветошью, 50-ми годами и чужим телом. В принципе, сейчас такие силуэты в моде, тенденции Твигги снова реинкарнировали. Но все это в рамках общества, когда на тебе новое платье, а не старое, как будто сама Твигги его передала мне из прошлого.

Мои башмаки — единственное, что было относительно новое и не поношенное кем-то — их мне купила какая-то благотворительная организация, которая узнала обо мне из самого Лондона.

Все остальное, что у меня было (тренировочные обвисшие штаны, пара маек и джинсы с черным пятном по всей коленке) — это отданное мне на ношение из старых вещей медсестер, которые забыли выкинуть их. А тут представился шанс — дать вещам «вторую жизнь» за счет меня.

Теперь вот я искала вторую жизнь для себя.

Меня молча проводили до выхода, лишь пару раз поздравив и пожелав удачи. У входа стоял черный тонированный автомобиль неизвестной мне марки. Вообще-то, я в машинах плохо разбираюсь, но даже тут поняла, что машина дорогая. Из нее, словно в дополнение к этой идеальной картине, вышла мисс Реджина, все также в черном и с пепельными волосами. На ней был теперь черный кожаный костюм, который обволакивал ее идеальное тело, будто вторая странная кожа, подчеркивая линии тела серебристыми большими молниями на карманах и застежке. Яркими золотыми змеями обвивало ее шею ожерелье из цепочек. И снова браслеты золотистыми манжетами в тон ожерелью вокруг костлявых тонких запястий. Но я уже знала, что на левой руке ее грехи и веселье молодости запечатлелись татуировкой.

— Здравствуй, Мелани. — Она улыбнулась мне, как будто действительно соскучилась. — Как ты?

— Отлично, — пробурчала смущенно я, одергивая кофту, словно пыталась раствориться в ней, и почесывая свое зудящее запястье. Я ужасным контрастом стояла рядом с ней, отличная иллюстрация: принц и нищий.

— Ну что? Ты готова начать новую жизнь?

Я кивнула.

Она открыла дверь, приглашая внутрь салона. Поблагодарив медсестер и Салем, вышедших меня проводить, я нырнула в салон, через секунду рядом со мной сидела Реджина.

Машина тронулась.

— Что это? — Реджина ткнула пальцем в пакет у меня в руках.

— Мои вещи. — Да, все вещи, которые собрались у меня за год, умещались в один пакет. Скудные пожитки и остатки чьей-то жизни, отданные мне в пользование.

Реджина несколько секунд прожигала пакет взглядом, после чего потеряла всякий интерес, откинувшись на сидение и упершись взглядом в окно.

— Ты не передумала по поводу своего имени? Все еще хочешь его узнать? — Ее голос был тих и вкрадчив, она все также смотрела в окно, будто не со мной говорила.

— Я подумала, что не хочу знать, — Пробормотала, запинаясь. После ее ухода тысячу раз прокручивала наш странный скачкообразный разговор. Я заметила в отражении стекла, как Реджина легко улыбнулась, видно ей понравился мой ответ. Это придало мне храбрости. — Вот только до сих пор не знаю, сколько мне лет. Если на имя наплевать, то без возраста жить тяжелее.

— Гадаешь, насколько ты молода? — она засмеялась тихим грудным смехом, задевая мое самолюбие. Ну почему эта женщина задает такие странные вопросы, выбивая меня из равновесия, будто всегда читает скрытый подтекст в моих словах?

— Нет, просто интересно: достаточно я взрослая, чтобы напиваться и скачивать порно, — не выдержала и съязвила в ответ. Но в очередной раз моя колкость прошла мимо Реджины. Хелмак оставалась для меня неуязвимой и непробиваемой. Честно, догадывалась, что мне больше шестнадцати, если верить словам директрисы, ведь я же поступила в какой-то колледж.

— Тебе восемнадцать.

— Спасибо.

— Еще что-нибудь из прошлой жизни? — она спросила, будто предлагала дополнение к заказанному блюду: еще что-нибудь будете заказывать или так сожрете?

— Да. Я же училась в колледже. На кого я пошла учиться?

— Дизайнер-оформитель, кажется. — Она произнесла это не очень уверенно с толикой пренебрежения. Ее ответ удивил: я, которая не могла нормально держать ручку, занималась творчеством. Хотя ручку держать не могу после аварии, может, до этого я отлично рисовала?

Кожа на запястье горела неимоверно, заставляя еле сдерживаться, чтобы не содрать её с запястья. Мой мученический вид не ускользнул от Реджины.

— Что это? — она кивнула на руку.

— Чешется. Врачи прописали таблетки, после них начался зуд.

Я показала красное разодранное запястье левой руки, где уже корочками и содранными ранками предстал мой дискомфорт последних недель. Порой даже спать не могла, расчесывая руку так, что наутро приходилось ее забинтовывать, чтобы ранки успели затянуться.

Реджина взяла меня за руку — первое прикосновение ко мне. Ее пальцы были холодные, но по ним словно бежал ток. Внезапно я почувствовала, как зуд отступает и жить становится легче.

— Выкинь все таблетки. Они тебе не нужны. — Я опешила. Более абсурдного совета не слышала. Недолеченная, я все еще мучилась головными болями; к тому же, ныли сросшиеся ребра. Я уж не хочу вспоминать, когда адски тяжело было ходить в туалет, давалось с трудом и болью, как говорится, потом и кровью. Возможно, мое сверхбыстрым выздоровлением я обязана именно лекарствам, которые подстегивали мое жадное до жизни тело.

— Все таблетки — это пустое. Когда осознаешь это, сама выкинешь. Ну? Тебе не интересно, куда мы едем?

— В очень частную школу. — Вспомнила ее фразу из первой нашей встречи. Она решила, что мне все-таки интересно. Поэтому, спросив позволения закурить и получив его, она достала сигарету с длинным мундштуком из сумки — к слову, завершившую ее невероятный образ — и начала рассказывать про мою новую жизнь.

— Школа находится рядом с Шотландией возле маленького городка Блэкбёрн. Мы располагаемся рядом с лесом в старом замке, который местные вот уж на протяжении несколько веков называют Шабашем. Собственно, поэтому школа и называется «Саббат».

— А почему так называют? — не удержалась я от любопытства.

— Ходит легенда, что в 17 веке хозяйкой была ведьма, которая собрала вокруг себя таких же женщин и создала Шабаш. Их потом сожгли, а замок так и остался с этим именем.

— Начал вторую жизнь? — усмехнулась я, проведя аналогию с собой и именами.

Наконец-то Реджина среагировала на мою шутку и рассмеялась.

— Да, замок начал вторую жизнь. Школу в нем открыли мои дед с бабкой во время Второй мировой войны, а я продолжаю их дело. Учеников у меня всего шесть человек.

Я не удержалась от возгласа удивления, в моем представлении школа — это визжащие, носящиеся по коридорам и классам дети, их много, и они везде. Хотя, наверное, мало учеников, потому что не каждый родитель захочет отправлять своего ребенка так далеко.

— В прошлые времена их было намного больше, таково положение дел на сегодняшний день, — Реджина грустно вздохнула, затягиваясь никотином. Я видела, как алым огоньком зажегся кончик сигареты. Сама женщина ушла мыслями куда-то далеко и не в очень приятное прошлое, судя по ее грустному взгляду. — Кстати, тунеядцев не терплю. — Она очнулась и пронзительно посмотрела мне в глаза, от чего я снова почувствовала подобие ужаса. — Так как оплатить свое проживание у меня и учебу ты не можешь, то будешь не только учиться, но и работать. У меня есть правила, с которыми ты ознакомишься и будешь выполнять. В дополнение к этому списку ты будешь выполнять работу по дому.

— Какую?

— Будешь помогать мисс Татум. Она у нас управляющая и станет твоей начальницей, и если от нее будут поступать много жалоб, леди, то тебе несдобровать. Поверь, наказание за мной не постоит. Еще раз — не люблю тунеядцев и лгунов.

— Хорошо.

— Затем съездишь с Евой в город и купишь одежду и другие вещи. А этот пакет из больницы можешь выкинуть. Я хоть и люблю скромность в одежде и стиль пятидесятых, — проронила она, посмотрев на меня, — но не люблю явное старье. Ты красива, и тебе стоит одеваться лучше. В соответствии со своим новым положением.

Я не знала: то ли радоваться, что шикарная женщина вроде Реджины посчитала меня красивой, то ли огорчиться из-за того, как выгляжу сейчас. От смущения я еще больше запахнулась в кофту Салем, почувствовав ее неприятный запах герани и мази от радикулита.

— И купи себе духи, хорошие, качественные, — опять Реджина продолжила мою зарождающуюся мысль, будто снова заглянула в центр меня.

— Хорошо.

— Хорошо, мисс Реджина, — поправила она, но я увидела, как уголки ее губ слегка изогнулись в улыбке.

— Хорошо, мисс Реджина. — Я открыто ей улыбнулась, давая понять, что теперь принадлежу ей. У меня появился кто-то.

Через два часа мы уже подъезжали к школе Саббат, приехав из шумного Ливерпуля на лоно природы: поля, холмы, лес. Тишина и спокойствие. И ветер.

Школа предстала большим серым каменным замком — отличная иллюстрация средневековой архитектуры. Даже ров был, заполненный водой и кувшинками, сильно помельчавший и одичавший. К замку шла каменная дорога, которую расширили, наверное, когда-то, чтобы дать понять, что здесь гостеприимны, еще так же снесли и куда-то дели ворота и подвесную дверь, оставив большой дырой проход, заглатывающий во двор приходящих и приезжих. Словно в насмешку, тут и там стояли современные каменные вазы с цветами, которые пытались смягчить суровый вид замка, будто ворчливого старика украсили венком. Но все равно это впечатляло.

— Прям Хогвартс какой-то, — прошептала я.

— Ведьмы и колдуны прилагаются. — Реджина резко открыла дверь, наполнив салон машины звуками извне, и грациозно выпорхнула из машины. И чем ей не нравится милая сказка про Гарри Поттера?

Я робко сидела и боялась выйти, рассматривая Шабаш из окна машины, будто из бункера.

— Ты собираешься выходить? Или все-таки передумала? — Реджина сурово смотрела на меня с улицы. Глубоко вздохнув, я неуклюже выползла на дневной свет и сильный ветер, судорожно сжимая свой пакет, будто это могло защитить меня.

С улицы замок был еще суровей, теперь он представлялся замкнутой серой глыбой, сплошная стена с черными длинными окнами. Я так и не смогла посчитать, сколько здесь этажей, потому что везде окна располагались по-разному. Самое большое количество — в четыре этажа.

— Пойдем, — вывел меня из ступора командный голос Реджины. Я обернулась и увидела, как она с интересом рассматривает меня, будто впервые видит.

И вот она с видом королевы развернулась и пошла к главному ходу с огромной дубовой двери главного входа.

Я поплелась за Реджиной, чувствуя себя неуютно, будто под прицелом. И тут, подняв глаза над дверью, я увидела на огромном балконе над входом несколько людей — это были преимущественно молодые мужчины. Они сурово смотрели на меня, а я почувствовала себя в ловушке, испугавшись их вида. Хотя они просто наблюдали с серьезными лицами. Что-то меня страшило в них, поэтому я рванула быстрей за Реджиной, чтобы скрыться из поля зрения.

Вбежав внутрь, я наконец-то сообразила: на балконе стояло две пары близнецов.

— Это мажордом Хью. Он немой, так что не требуй от него ответа.

Передо мной стоял лысоватый мужчина, который выжидательно замер возле Реджины. Прям, как по всем правилам: в замке с ведьмами есть тот, который ничего не расскажет. Интересно, они его сделали таким специально?

Вдруг Реджина обернулась на меня, словно прочитала последнюю мысль, и улыбнулась, как славной шутке.

— Пойдем, Мел, я тебя познакомлю с Артуром и мисс Татум. — Она с прямой спиной, будто вместо позвоночника у нее стальной стержень, стала подниматься по широкой каменной лестнице, извивающейся спиралью наверх.

На втором этаже, пройдя коридор, обитый темными деревянными панелями с картинами безликих сельских пейзажей, мы вошли в просторный кабинет, где первое, что бросалось в глаза — много света из-за огромных окон от потолка до пола.

Затем я увидела мужчину с седыми волосами, как у Реджины. Он повернулся на вошедших, и изумление током прошло сквозь мое тело: мужчина был копией Реджины, скажем так, мужской версией. Те же глаза, тот же изгиб губ, такие же волосы.

— Артур, познакомься с нашей новой ученицей мисс Мелани Гриффит. — Он изумленно повел бровью. — Такое имя дали бедолаге в больнице. Она не фанатка этой актрисы!

— Очень приятно, мисс. Артур Хелмак. — Он протянул ладонь для рукопожатия. Рука у него была нежная и сухая, что не сочеталось с его образом.

— Вы очень похожи, — единственное, что смогла выдавить я из себя, услышав, как блеет мой голос от страха.

— Мы с Реджиной близнецы. — Он повел себя странно, будто я сказала самую глупую вещь. Здесь что, коллекционируют одинаковых людей? — Я слышал, что ты ничего не помнишь.

Он пригласил присесть напротив него за маленький кофейный столик, а тем временем Реджина практически рухнула в кресло, будто она не ехала пару часов в машине, а шла пешком на своих высоченных каблуках.

— Ничего, сэр.

— Ни откуда ты, ни воспоминания о детстве, ни о том, как ты оказалась здесь?

Перед глазами вспыхнул яркий колышущийся красный цвет и померк.

— Ничего. Говорят, амнезия.

— Я знаю, читал заключение врачей.

А зачем было спрашивать об этом? В этот момент кто-то вошел в комнату, и Реджина приказала принести нам всем чай.

— И никто тебя не навестил за все время в больнице?

— Никто.

Простой вопрос — простой ответ, но опять ввергнута в пучину одиночества и ненужности.

— Реджина тебе объясняла, что наша школа частная и закрытая? Поэтому тебе повезло оказавшись тут. Ты осознаешь это?

— Да, — сказала я, почувствовав напряжённую тишину со стороны Реджины.

— У нас свои правила, и им должны все следовать. — Он сунул мне листок, лежащий рядом, где, как в договоре, были перечислены обязанности обоих стороны. Только я углубилась в чтение, как меня тут же прервали. — Потом прочтешь. Наверное, у тебя возникли вопросы?

Куча! Но я не знала с чего начать, поэтому начала с самого тупого.

— А где дети?

— Какие дети?

— Ну, ученики. — Перед глазами возник образ толкающихся школьников, спешащих на занятия.

— Наши ученики уже давно не дети. Хотя выросли тут. Обучают тут в частном порядке, так же и как дают высшее образование, поэтому в нашу школу очень трудно попасть. Следующий вопрос?

— А как будут учить меня?

— С тобой будут работать приезжие учителя. Я слышал, что амнезия сильно повредила твои способности к чтению и письму. Начнешь учиться со следующей недели, я думаю этого времени тебе хватит, чтобы обосноваться и привыкнуть. — Он замолчал, ожидая очередного моего вопроса, но, не дав его озвучить, продолжил. — Я и мисс Реджина являемся директорами этой школы. Поэтому по пустякам нас лучше не беспокоить, все вопросы к мисс Татум или Норе. С ними ты познакомишься чуть позже. Понятно?

— Да. А что за работу я должна выполнять?

— Простую. Не думаю, что мисс Татум тебя сильно завалит. Наверное, это будут обязанности следить за домом. Это ты спросишь у нее сама.

Я замолчала, не зная, какой вопрос еще задать, чувствуя себя неуютно. Даже с неким теплом вспоминала свою обшарпанную палату, где все было просто и понятно. Тут же были рамки, обязанности и правила, а еще сквозняк и липкий влажный холод замка, несмотря на то, что за окном стоял разгар лета.

— Я думаю на этом пока всё. Вопросов у тебя нет? — Я отрицательно закачала головой. — Тогда пойду, позову мисс Татум.

Через мгновение появилась женщина, которая, вежливо улыбаясь, наливала нам чая. Она загрузила мой мозг еще больше: в мои обязанности входило следить за порядком в главной гостиной, следить за кулерами с водой и звонить поставщикам, а также в определенный день звонить разным людям, чтобы вызывать их в замок. В принципе, ничего сложного, но список людей был внушительный: электрики, сантехники, трубочисты, горничные, повара и так далее.

— Дом должен быть в идеальном порядке, — произнесла она в заключение беспрекословным тоном. Наверное, с этой фразой можно идти в бой и умирать под вражескими пулями.

— Я думаю, мы совсем запугали и вымотали девочку, — сказала Реджина, все это время внимательно слушавшая и наблюдавшая за мной. — Ингрид, будь добра, проводи ее.

Ингрид, вот как звали эту чопорную мисс Татум. Кивнув, она встала, дождалась меня и повела куда-то наверх.

Пока мы шли, я заметила, что замок слишком тихий и казался пустым. Все-таки для шести учеников, ой, теперь семи, слишком велик. Пройдя пару коридоров, мы вышли к крылу с дверями.

— Здесь спальни учеников. Вот это будет ваша, — она раскрыла пятую дверь справа, показывая обстановку в ней: широкая кровать с деревянными столбиками, на которой инородно лежал мой пакет с вещами, простая тумбочка с лампой и шкаф. На стене висел очередной нудный сельский пейзаж. Выглядело все аскетично и мрачно. «Келья», — пронеслось в голове, хотя я понимала, что кельи такими не бывают. — Через полчаса жду вас внизу на ужине.

Она развернулась и гордо пошла по своим делам. Тут всех дрессируют ходить с такой горделивой осанкой? Я, словно обезьянка, также выпрямила спину, отведя лопатки и задрав подбородок.

— Через полчаса жду вас внизу, — передразнила я её вполголоса. В этот момент за спиной послышался легкий шорох. Я обернулась и заметила, как дверь через две комнаты напротив с щелчком захлопнулась — кто-то подсматривал за мной. От этого стало не по себе, поэтому я попятилась и спряталась в своей комнате, закрыв дверь на замок.





Рэй




Я их всех увидела в первый же ужин. Шесть пар глаз неприятно, оценивающе шарили по мне от ног до головы. Выглядела, по сравнению с ними, ужасно: все та же Салемская кофта и платье медсестры. Их было шестеро, а также Артур и Реджина. И только двое отрезвляли от ощущения, что я в комнате с зеркалами: три пары похожих друг на друга людей.

Седовласые близнецы Артур и Реджина, молодые, светловолосые близнецы Ной и Ева с тонкими орлиными носами, рыжие Курт и Кевин, но, судя по небольшой разнице в возрасте, они просто братья. Завершали двое парней, но оба были не похожи друг на друга, сбивая эту двойственность в глазах — Рэйнольд и Стефан. За столом было шесть мужчин и две женщины. И кто-то из них снес своей машиной не только мне память, но и прошлую жизнь…

— Знакомьтесь, Мелани Гриффит. — Голос Реджины еще сильнее усиливает желание убежать и спрятаться. Тяжело быть под оценивающим взглядом, тяжелее, когда так смотрит одинаковая пара глаз, еще тяжелее, когда их три.

Я сажусь с края, уткнувшись взглядом в тарелку, в которую налито что-то белое. Все наблюдают за мной, после чего мерно продолжают есть.

— Ева, завтра с утра съезди с Мелани в Ливерпуль и купи ей одежды и другие принадлежности.

Голос Реджины звучит, как у матери, дающей указания. Я поднимаю глаза и встречаюсь с недоуменным взглядом Евы.

— Она из больницы. И у нее достойных вещей нет. Мы же не позволим ей ходить, как голодранке? — Реджина говорила это Еве, но складывалось ощущение, что объяснялось всем.

— Может, ей поехать с кем-то более старшим? Не думаю, что Ева — удачный вариант, — произнес Стефан, прожигая Реджину взглядом и вызывая у Евы беспокойство. Мне кажется, я слышу, как все его существо противится моему присутствию за столом.

— Я могу поехать вместо Евы, — тихо произносит парень на конце стола, не отрываясь от своего супа. Я снова переключаюсь на свою тарелку, пытаясь заглушить обиду и испуг перед этой кастовостью людей.

— Нет, Рэй. Мелани поедет с Евой. Или вы считаете, что она не справиться с походом в магазин? Чушь какая! — Реджина гневно звякает браслетами и приказывает всем не зацикливаться и принять меня в свою семью.

Все начинают есть. Суп, оказывается, просто пальчики оближешь: сливочный вкус и картошка с грибами. Но мое нервозное состояние сыграло злую шутку. Сколько бы я не съедала, ощущение было противоположным — я становилась все более и более голодной. Практически накинувшись на блюдо, суп прикончила за считанные секунды. Ну как так можно?! Они что, не знают как кормят в больнице? Доедая последние куски картошки, я уж было хотела попросить добавки, потому что мой желудок болезненно сжался от голода и заурчал, как меня пробудил окрик Артура:

— Стефан, прекрати сейчас же.

Я обернулась в тот момент, когда от меня отворачивался с недовольным видом Стефан. Кажется, он видел мое моральное падение в виде остервенелого поглощения супа. Стало не по себе… Все эти люди отъявленные мажоры и брезгливые задаваки. И как я могла поверить в счастливую новую жизнь в кругу таких гадких воображал?

И вот мое запястье снова напомнило о себе, вызывая зуд для того, чтобы опять начала сдирать кожу ногтями.

За ужином я старалась рассмотреть всех и подивиться на каждого. Эти люди были некой экзотичной коллекцией. Ева и Ной, два библейских имени, с соломенным цветом волос, как у ангелов, и тонкими орлиными носами, и серо-голубым цветом глаз. Они сочетание несочетаемого, напоминавшие чем-то инопланетян с неспешными, размеренными движениями; если задержать на них взгляд, ты понимал, что они прекрасны. Вообще-то, тут про каждого можно сказать, что он прекрасен. Нет, эти люди не модельные красавцы, но в каждом было что-то магнетическое, что через секунду ты осознавал, что они произведение красоты от самой природы.

Следующей парой были рыжие братья Курт и Кевин. Курт был старше Кевина и коренастей, его лицо было мужественное с квадратной челюстью и пухлыми губами, глядя на которые задаешься вопросом, каково целоваться с ним. Кевин был более миниатюрной версией брата и не вызывал желания целоваться, глядя на его губы, хотя они тоже были пухлыми, но не такие, как у брата, зато у него было живые карие глаза и милейшая улыбка. Поймав мой заинтересованный взгляд, он улыбнулся и подмигнул, отчего впервые вызвал прилив смущения и приятного щекочущего чувства. Он единственный, кто, кажется, был мне рад.

Далее были самые неприятные индивидуумы: Рэй и Стефан.

Стефан был брюнет с цепким взглядом карих глаз и острыми, как у эльфа, ушами. Его особенностью еще были красивые густые широкие брови, изящный изгиб которых подчёркивал взгляд. Рэй сидел дальше всех, я так и не смогла его подробно рассмотреть, потому что он все время откидывался на стул, прячась за собеседниками. Я видела лишь красоту профиля и длину ресниц. Он иногда делал изящное движение рукой, откидывая с глаз непослушную прядь. Я заметила, что парни все длинноволосые с густыми шевелюрами, ни одного гладко подстриженного или лохматых спутанных волос: легкая небрежность придавала им всем шарма и сексуальности. Даже противному, но самому красивому Стефану.

Сочетание несочетаемого. Вот они кто.

Они говорили о каких-то знакомых, делах, переходя иногда на французский или латынь, подчеркивая свое различие между мной и ими. А я? Я — лишь непрекращаемый зуд в кисти до крови, до жил, до костей.

Происходит три смены блюд, пока приносят чай и разную выпечку, и Кевин протягивает мне блюдо с пирожными, улыбаясь: «Попробуй эти, они очень вкусные». Он очень мил. Мне кажется, я ему нравлюсь, от этого ощущения становится горячо щекам. Я ловлю себя на мысли, что мне хочется, чтобы именно он был водителем того Шевроле Корвет, который оставил на память два уродливых шрама на ребре, но саму память отнял.

Я пробую пирожное, оно действительно вкусное. Практически шепотом благодарю Кевина. Вот только за одно пирожное или что-то большее, человеческое?

Я вышла из-за стола последней, направляясь тенью за ребятами и стараясь не смотреть на их широкие мускулистые спины. Кевин ушел вперед, громко хохоча и что-то рассказывая Ною и Курту. За ними шла Ева, набирая кому-то смс, за ней молчаливыми стражниками шли Рэй и Стефан. Кажется, эти двое объединились против меня, а может, и не объединялись, может, они давно дружили настолько, что у них было одно мнение на двоих.

При подходе к спальням они не свернули в коридор, а прошли вперед в большое залитое электрическим светом помещение — это была их комната отдыха, или гостиная. Я решила заглянуть: огромный плазменный телевизор, ноутбуки, диваны — всё выглядело очень по-современному, будто ты вовсе не в старинном замке.

Но не успела я войти внутрь, как дорогу мне преградил Стефан.

— Куда? — Я почувствовала, как все обратили внимание на нас, замерев. — Тебе сюда нельзя.

— Стефан, — неодобрительно окликнул его кто-то.

— Стеф, руку, посмотри её руку, — это был вкрадчивый голос Рэя за Стефаном. Я почувствовала себя в ловушке; высокий и широкоплечий Стефан, словно скала, нависал надо мной, прожигая черными глазами.

Все случилось очень быстро и, в то же время, будто в замедленной съемке: вот я смотрю на свои руки, все также рефлекторно расчесывая левое запястье, а вот теплая мужская ладонь с длинными, изящными пальцами накрывает его, посылая заряды электричества по всему телу, и грубо выпрямляет мою руку, чтобы вытащить на свет и на всеобщий обзор мое горящее, зудящее запястье, которое стало сплошной кровоточащей коркой.

Я поднимаю взгляд и впервые за все время смотрю в лицо Рэя, пугающе близкое к моему. Если я остальных находила красивыми, то Рэйнольд для меня самый красивый — он словно золотая середина их всех. Если Стефан пугал своей брутальностью, словно вырезанный из скалы, а Кевин был солнечным мальчиком-соседом, то Рэю никак не подходило ни одно сравнение. У него темно-русые волосы, острые скулы, что кажется, проведи рукой — обрежешься, и грустные серьезные глаза, которым хочется довериться, но тебе не дадут. Он смотрит, держа меня за руку, а я чувствую, как ток течет через все тело, и мне хочется кинуться к нему, прося защиты.

Но с чего вдруг? Он же такой, как они.

— Что это? — голос Стефана возвращает меня в позорную реальность, заставляя забыть весь этот романтический бред, который выбил почву из-под моих ног. — Что с рукой?

Стефан надвигается на меня, а Рэйнольд все еще держит мою руку, вытянув на всеобщее обозрение.

— Не лишай. Не беспокойся! — Я пытаюсь вырвать руку, но Рэй держит крепко, отчего ранки еще сильнее начинают кровоточить. Мне больно. Стыдно. Ненавистно.

— Хватит! Прекратите оба! — Кевин, словно лев, грозно кричит на Стефана и Рэя, отнимая мою руку и прекращая эту пытку. — Вы только делаете хуже.

Видно, обоим есть что сказать: они испепеляют и буравят друг друга взглядами.

— Иди, Мелани, — Кевин, не поворачиваясь ко мне, отсылает меня в свою комнату, как маленькую. Я только «за». Мне противны эти люди, возомнившие себя бог знает кем.

— Мелани, — Рэй нежно протягивает мое имя, словно смакуя его, пробуя на вкус, неосознанно посылая по моему телу мурашки. Я поворачиваюсь к нему и понимаю, что нежность напускная, что будь его воля, он не только бы мне руку сломал, но и шею. — Мелани… Это же с древнегреческого означает «черная»? Сама выбрала или кто дал?

Я не понимаю, к чему это он. Но судя по тому, как все замерли, вопрос заинтересовал всех.

— Ага, увлекаюсь на досуге древнегреческим. — Моя попытка съязвить не прошла, оставив их все так же непробиваемыми. Видно, это свойство — дополнение к их осанке — входит в программу обучения здесь. — Назвали, как назвали. В больнице и похуже имена дают. Я не выбирала.

Мой ответ, видно, был правильным, потому что незаметно для глаза что-то изменилось в замерзших фигурах людей.

Кевин засмеялся, покровительственно положив мне руки на плечи. Но отчего его смех казался наигранным?

— Рэй шутит. Не обращай внимания. Он у нас странный немножко! Мелани, Мария, Меган, какая разница? Мелани Гриффит — в больнице люди с юморком, смотрю.

Пока он говорил, я видела, как Рэй смутился и прошел вглубь комнаты, снова уйдя на задний план.

— Да, в больнице те еще юмористы. Я их просила назвать Мэрилин Монро, но, кажется, поклонников не нашлось.

Кевин да Ева — единственные, кто рассмеялись в ответ на мою шутку.

— Пойдем, найдем тебе лекарство для руки. — Кевин подтолкнул меня к выходу.

Проводив меня в спальню, он ушел, чтобы вернуться с какой-то коробкой. Его не было пару минут, после чего раздался стук в дверь и, не дожидаясь ответа, Кевин вошел в комнату.

— Соскучилась? — парень задорно улыбнулся, а я поймала себя на мысли, что он милый. Может, стоит в него влюбиться? И словно в насмешку перед глазами возникло лицо Рэя.

— Здесь все такие милые? Или мне стоит искать друзей среди прислуги?

Кевин рассмеялся, сел рядом со мной и открыл большую деревянную шкатулку, в которой хранились бинты, пластыри, лекарства и прочее.

— Не обращай внимания. Они просто заносчивые, скоро привыкнут. Вот увидишь.

Он достал перекись и вылил мне на раны, та запузырилась с шипением, будто растворяет мою кожу. Можно желательно с костями? Достал этот зуд. Но перекись безболезненно растворила всю грязь, обезвредив ранки.

Кевин вынул какую-то мазь без этикетки в тюбике, похожую на крем для лица. Открыв тару, я почувствовала гадкий запах.

— Что это?

— Мазь на травах и жире, тебе поможет. — Я наблюдала, как он аккуратно и заботливо колдует над моей рукой. В этот момент я заметила, что у него тоже что-то на запястье на левой руке под часами. Приглядевшись, увидела черный виток узора — татуировка.

— У тебя там татуировка? — Я кивнула на его руку.

— Да, сделал по глупости. — Он как-то замялся, сдвинув часы, чтобы я не смогла разглядеть ее.

— А мне, наверное, теперь вряд ли светит сделать татуировку на запястье, если шрамы останутся.

Он натянуто улыбнулся, заглядывая в мои глаза своими ореховыми.

— Не останутся. Мазь поможет. — Он начал забинтовывать мое запястье. Я обратила внимание, что зуд стал отступать, зато на передний план выдвинулась ноющая боль.

— Это все от таблеток, которыми меня пичкали в больнице. На какое-то лекарство пошла реакция…

— Понятно. Тогда бросай их пить.

Я засмеялась.

— То же самое сказала Реджина.

— Тогда тем более бросай. Она плохого не посоветует.

И Кевин уже завязывает бантик на запястье:

— Вот и всё.

— Спасибо. — Я смущена его заботой.

— А где твои вещи? — Он огляделся в поисках, самое меньшее, чемодана.

— Вот. — Я кивнула на пакет в углу.

— Шутишь? — Он недоверчиво уставился на меня.

Я пожала плечами.

— Я же из больницы. А до больницы ничего не помню. Все мои вещи были сильно испорчены во время аварии. Так что это всё, что у меня есть.

— Теперь понятно, почему Реджина отправляет тебя по магазинам. — Он озадаченно чешет голову, запуская руку в медные волосы. И только сейчас я понимаю, что у парня нет веснушек. Это так странно.

— Можно вопрос?

— Ну?

— Это ты был за рулем Корвета? — Я не удержалась и спросила то, что меня грызло изнутри с тех пор, как я увидела всех мужчин за столом на ужине.

— А ты хочешь, чтобы я был?

Что за странный вопрос? Он этому у Реджины научился?

— Ну, ты хотя бы милый, тебе простить проще. — Брякнула я вслух. Это вызвало смех у Кевина.

— Ты забавная, ты знаешь об этом? Ну, если хочешь, пускай я буду за рулем. Так что прости меня, засранца, что был за рулем и не справился с управлением.

— Если я забавная, то вы все странные. У вас какая-то мания брать на себя чужую вину. А еще отвечать вопросом на вопрос или размыто.

И снова приступ смущенного смеха.

— Есть такое. Мы много чего переняли у Реджины, она многим здесь, как мать. Поэтому не удивительно, что мы становимся ее воплощением.

— Понятно. — Теперь все точки над i расставлены. От этого становится легче.

— Ладно, давай, отдыхай. Мазь и бинты оставь у себя, пригодятся еще. Как только почувствуешь зуд, наноси новую порцию. Завтра тебя ждет умопомрачительный день шопинга — вы, девочки, это любите.

— Я, к сожалению, не знаю — люблю я это или нет. Так что это не ко мне!

Он тепло улыбнулся. А я наконец-то нашла определение ему: теплый. Кевин был теплый, как нагретое дерево на солнце. Рыжина волос, ореховые глаза, добрая улыбка. Такие парни согревают в зимнюю стужу и не дают сникнуть.

Попрощавшись, он ушел, оставив меня в комнате с вонючей мазью и уже привычным запахом герани от кофты Салем. Завтра я обязательно найду свой аромат. Хватит. Пора искать себя в этой темноте.

***

— Что это было, Стефан, Рэй? — Курт орет на нас, и я его понимаю. Отчасти. А перед глазами все еще стоит, как Кевин любовно, практически в объятиях, уводит ее. Я все еще в шоке от произошедшего. Что это было сейчас?

Даю голову на отсечение, она тоже это почувствовала, когда я схватил ее за руку, будто шаровая молния пронеслась между нами. Черти-те что творится!

— Прекратите себя с ней так вести! Вы только делаете хуже.

— Хуже? Да ты знаешь, что она такое? — Стефан орет в ответ, сжимая кулаки.

— Вот именно мы знаем, что она такое. Но она не знает!

— Она, как бомба с часовым механизмом!

— Так давай этот механизм не заводить? Ладно?

— Тем более это ваша с Рэйем идея, чтобы она была с нами, — голос Ноя басист и уравновешенно медлителен. Скандинавская кровь в нем и сестре очень сильна в такие моменты напряжения между нами.

— Мне уже эта идея не нравится. Рэй, ты чего молчишь? — Стефан шумно вздыхает и уходит к окну.

Я поднимаю глаза и мне нечего сказать, нет оправдания моему поведению. Ной прав, это была моя идея. Значит, надо вести себя соответственно. Но как можно держать себя в руках, если среди нас разгуливает Она, с таким невинным овечьим видом, когда внутри сидит волк?

В этот момент появляется Кевин, и я отмечаю, что его долго не было с нами, и он спокоен и расслаблен.

— Вы, ребята, молодцы просто. Если так дело пойдет, боюсь, мы сами из нее сделаем чудовище. — Он плюхается в кресло напротив и включает телек, и я не выдерживаю:

— Как она? Что говорит? Что делает?

— Обычная девчонка, считающая вас заносчивыми говнюками, кстати, оправданно. Запугали ее совсем. Попроще, господа, и люди к вам потянутся.

— Что ты и делаешь! — Ева саркастически улыбнулась ему, намекая на его флирт с этой девчонкой.

— Что с рукой? — Перед моим взором встает отвратительная рана — запущенное последствие инициации. — Знак виден?

— Нет, какое там! У нее все расчесано до крови, не удивлюсь, если даже до кости. Она винит во всем аллергию на лекарства. Мазь оставил. Надеюсь, мы скоро узнаем, кто она теперь…

— Не доверяю ей. Ева, возьми завтра кого-нибудь! — я обратился к Еве, которая, как ни в чем не бывало, листала какой-то журнал о моде.

— Угу, Рэй, тебя. Отличное было предложение!

Я подавил в себе желание наорать на нее за беспечность. Вместо этого, стиснув зубы, прорычал:

— Хотя бы фонарь возьми, нож, хоть что-то в запасниках против нее!

— Ты еще мне предложи Реджину запихнуть в багажник про запас! — Она гневно откинула журнал и уставилась на меня. — Успокойся, Рэй. Она ничего мне не сделает. Я не вижу какой-либо угрозы для себя! А я, спешу напомнить, пророк. Не ты, а я.

Господи, да как эта глупая не понимает?!

— Ева, все может измениться в любой момент. Мира тоже так относилась к ним, как и ты, халатно, ища в них доброе. Что в итоге? Она мертва!

— Прости, Рэй, но я давно хочу сказать это: то, что произошло с Мириам, могло случиться не только по вине Химер. Она так же могла умереть и от руки смертного. Чудовища есть в каждом из нас, и ты это знаешь, просто когда-то у нас была возможность самоопределения.

Я заскрипел зубами от злости. Да, было, и я понадеялся, что смогу повторить это с новенькой, но теперь, видя ее реальную, во плоти, не могу отделаться от мысли, что в ней дремлет чудовище и мы ничего сделать не можем, просто оттягиваем момент её или нашей казни. Я уже давно понял, что счастливые финалы — для фильмов и книжек, на деле финал всегда один — смерть героя. Это отлично подтвердил труп Мириам, найденный в одном из отелей Ливерпуля. А она верила в счастливые концы и добро.

— Рэй, Стефан, просто дайте новенькой время. Если мы увидим, что она все еще Химера, мы сделаем официальный запрос в Сенат на казнь и сожжем ее.





Just do it




Это утро сломало систему, череду предыдущих пробуждений. Я настолько была вымотана, что совершенно не помню, как заснула. Меня словно поглотило ничто. Когда проснулась, не сразу поняла, где я.

Из постели меня вытащила Ева, как будто она торопилась на встречу, а не на шопинг.

— А завтрак?

— В городе перекусим.

— Зачем такая спешка?

— Пока Реджина не передумала. У нас ее платиновая карта.

Этот ответ был брошен через плечо, когда мы садились в машину и, как преступницы, рванули из Саббата. Хотя, преступницы не разъезжают на тонированных машинах с личными водителями. Всё это было странным, собственно, как и эти люди.

— Итак, пройдемся по списку. — Она открывает блокнот и начинает зачитывать. Я в ужасе. Он длинный.

— Мне сказали — самое необходимое.

— А это и есть необходимое.

— Зачем мне выходные туфли? Я же не собираюсь никуда выходить!

— Так ты не пойдешь со мной, если я позову на дискотеку?

О да, аргумент железный!

— А обязательно в туфлях?

Она посмотрела на меня взглядом, в котором читалось «ничего не понимаешь! Заткнись».

В итоге я поняла, что спорить с ней бесполезно. Пусть покупает, что хочет, хоть слона мне в комнату, если посчитает нужным.

— Откуда ты взяла вообще этот список?

— Из головы. Мне Кевин сказал, что у тебя только пакет. Вот и составила перед сном.

А Кевин, оказывается, трепло! Она продолжила чтение. Кажется, шопинг — это всё-таки не мое. Слишком уж много вещей! Я с Реджиной не расплачусь никогда.

— Кстати, что с рукой?

Ева резко вырывает меня из анабиоза раздумий, и я рефлекторно сжимаю кисть с повязкой.

— Все в порядке. Это не лишай. Просто аллергия на лекарства… — я попыталась натянуть рукав, чтобы спрятать бинт.

— Да, ты вчера говорила. И все-таки, покажешь?

Черт, сдалась им моя рука! Зрелищ требуют? Пусть лучше съездят в больницу и посмотрят на жертв автомобильных аварий!

— Ну, покажи!

— Зачем?

— Я волнуюсь.

То, как она произнесла это, ни капли не говорило о беспокойстве за меня. Если хочет, пускай любуется. Возможно она из тех людей, которые любят кунсткамеры и шоу уродцев.

Размотав бинт, я выставила руку на обозрение.

Ева брезгливо состроила мину. Согласна, зрелище неприятное.

К тому же, подействовавшая мазь стянула ранки, образовав одну сплошную корку из запекшейся крови на запястье.

— Болит?

— Уже нет. Вчера весь вечер болело. Мазь все-таки хорошая, подействовала.

— Наверное, заживать будет долго.

— Лишь бы шрамов не осталось.

Приехав в огромный зал, где покупатели шныряли, не замечая ничего вокруг, кроме ярких вывесок, я расслабилась, потому что переживала, что попаду на люди в старом платье и страшных поношенных башмаках и привлеку к себе всеобщее внимание. Тем более, я выглядела чучелом рядом со стильно одетой, ухоженной Евой.

— С чего начнем?

Ева деловито достала свой список.

— Может, сначала у тебя есть какие-то пожелания?

— Да. Духи.

— Парфюмерия? — Ева воззрилась на меня, как на ненормальную. Я ее понимаю: стоит тут нищенка, одетая в старье, из вещей только джинсы, треники да майки, и просит духи.

— От меня воняет Салем. Это старуха из больницы, она мне эту кофту отдала. От меня разит геранью и ее радикулитом. Даже Реджина сказала, что стоит купить духи.

— А! Понятно, — кажется, я смутила Еву своей исповедью. — Ну, пойдем. Начнем с косметики.

Там, где продавались духи и косметика, было много света и зеркал. Входя в бутик, тебя сбивали глянец и блеск, пронзая до глазного дна и нервов. Жмурюсь. Каждая поверхность в этом месте отражала мою несуразность, словно крича, что мне надо уйти отсюда, это место не для таких, как я.

— Выбирай, — Ева сунула мне маленькую корзинку и сделала пас рукой в сторону полок.

Это было подобно самоуничтожению: много всего, глаза разбегаются, ощущение никчемности и бесполезности. Боясь привлечь к себе внимание, я сунула первый понравившийся флакон — розово-черную коробку, потому что бутылка духов на ощупь напоминала приятный камень, только из стекла и с гранями. Оттенки запаха не волновали, лишь бы не воняло от меня.

— Всё? — Ева опять смотрит на меня, как на умалишённую. — А косметика не нужна? Помады, лаки, туши?

— Зачем? Я не умею краситься.

— Не хочу, чтобы ты у меня просила косметику, когда понадобится, — Ева вырывает мою корзинку из рук и стремительно идет к другим стеллажам. Пара взмахов руки — и к духам летят блестящие, похожие на карандаши, цилиндрические тюбики. Еще и еще, какие-то баночки пошли за карандашами.

— Ева, остановись. Мне это не нужно!

— Если не будет нужно, выбросишь. — Я смотрю в корзинку и вижу весь этот странный набор, и понимаю, что мне будет жалко все это выкидывать, но и пользоваться я вряд ли буду.

Я вздыхаю. В конце концов, деньги не мои.

Мой взгляд падает на красивые разноцветные лаки для ногтей. И впервые в жизни чувствую желание обладать этим.

— Лаки? Тебе нравятся лаки? — Ева удивленно проследила за моим завороженным взглядом. А я вспоминаю медсестру Люси, у которой каждый день был новый маникюр. И все это так было красиво, когда ее пальцы с блестящими зеркальными ногтями очередного безумного цвета вводят иглу мне в вену, впрыскивая лекарство. Мне в этот момент хотелось такие же.

— Выбирай, Реджина платит, — задорно произнесла Ева, и я, не сдерживая улыбку, кинулась набирать. — О! Да ты рисковая: черный, фиолетовый, красный! Вот уж не ожидала!

— У Люси, медсестры из больницы, были красивые ногти именно этих оттенков!

И Ева смеется надо мной, как взрослые умиляются детям. Наверное, я и была такой сейчас, девочка-нищенка, но зато с духами и лаками.

На этом шопинг не закончился, становясь похожим все больше на каторгу. Одежда, яркая, словно конфетные фантики, тянулась передо мной нескончаемыми рядами. Ева постоянно меня тормошила вопросами «а это как тебе?», «а это?», «об этом что думаешь?». А я ничего не думала. Просто не понимала. Каждая вещь мне нравилась, но я не знала, модная она или нет, подойдет или нет, буду я носить такое или для меня будет чересчур. Единственное, что я смогла выбрать, это было нижнее белье, ведь стыдно признаться, у меня всего лишь была пара трусов и один лифчик, который был мал.

Вскоре своим амёбным поведением я взбесила уравновешенную Еву.

— Вот! Держи! Иди и мерь! — она кинула в примерочную целую гору одежды, похожую на ворох экзотических цветов. На противоположной стороне в бутике со спортивной одеждой висел плакат, где на черном фоне огромными буквами было написано: «JUST DO IT!».

Хорошо, уговорили.

И я задернула занавеску примерочной.

***

Я всю ночь проворочался без сна, мысль, что Она спит через каких-то две комнаты, не давала покоя. Хотелось схватить оружие и проверить, что Она делает. Ощущение ее присутствия возрастало засчет осязания ее боли в запястье, знак инициации рвался сквозь ее кожу, чувствуя магию этого места и свою силу внутри. Все карты спутала амнезия, поэтому знак пропал. Я помню, как удивился в больнице, не обнаружив на тонкой сломанной руке знак Химеры, хотя знал на сто процентов, что это она, что поломанное тело девушки в коме — останки самого страшного существа на планете Земля. Именно тогда пришла эта дурацкая идея попробовать изменить зло во благо. Ведь делают же это Архивариусы! Правда, принудительно, а я хотел надавить на человеческие качества, которые, смел надеяться, в ней ещё не умерли.

Теперь эта затея казалось безрассудной и самоубийственной: с чего я поверил, что могу изменить человека? Тем более Химеру!

Смешно. Абсурдно. Безумно. И как они поддержали это? Теперь мы все ходим по тонкому лезвию ножа. Вжик! И наше горло перерезано ночью в отеле Ливерпуля, оставшись холодным трупом напоминание о нас, как о причуде природы.

«Вы вымираете, Инквизиторы! Скоро не останется для вас места! Мир катится в бездну, в ад. И править будем мы!»

Ее голос будет всегда прорываться сквозь пелену снов и реальность осколком пережитого ужаса.

Моей первой убитой Химерой была старуха, пойманная на воровстве заклятий у Инквизиции, выданной на заклание и сожжение. Седовласая ведьма даже не сопротивлялась, улыбаясь своими белоснежными зубами с клыками, как у хищников, которые появились у нее от возраста и опыта. Именно она произнесла те слова, которые я запомнил, как пророчество, все больше приходя к тому, что это правда — чернота нашей жизни.

Я воин, и пока жив, буду бороться до конца. Нельзя позволить завтра Еве ехать с Химерой в город. Пускай та не помнит, но одна зацепка, одно воспоминание, и всё пойдёт прахом. Ева в опасности! Нужно что-то решать, как-то ее устранить.

Решение приходит быстро: Стефан. Он вырубит Еву на пару минут — этого будет достаточно, чтобы вместо нее поехал я. Уговаривать Стефана не придется. Решено. Завтра я еду вместо Евы.

Осознание, что я дебил и идиот, накрывает меня, когда вижу за завтраком пустые места Евы и новенькой. Простофиля! Все удивлены моим поведением, кроме Реджины, которая смеется над моей промашкой, когда, я проклиная все на свете, выбегаю из столовой, стремясь на кухню.

— Доброе утро, — здоровается со мной миссис Лонг, наша кухарка.

— Здравствуйте, — а сам кидаюсь в секретную подсобку с холодильниками и морозильными камерами. Там мне нужен холодильник, который мы между собой называем «мечтой вампира»: в нем хранится кровь животных, рептилий и даже людей. Сейчас мне нужна кровь хищника.

Первое, что попадается под руку — рысь. Отлично, сойдет.

Налив в стакан воды, я добавляю пару капель крови животного. Прочитав заклинание с именем Евы, я вызвал ведьмин огонь — самое сильное и древнее заклинание поиска инициированной ведьмы. Как пишут в книгах, каждая ведьма или колдун имеет магический огонь внутри себя, и именно это заклятие заставляет видеть следы огня на всех уровнях пространства и времени, главное четко представлять, кого ты ищешь. Чем лучше знаешь, тем быстрее найдешь.

Поэтому Еве от меня не скрыться, я знаю ее достаточно хорошо, а еще я самый лучший колдун среди нас, который отлично может выслеживать ведьму, не сбившись и не заплутав.

Кровь рыси преобразуется в магическую силу, заставляя меня видеть и выискивать «жертву». Я практически чувствую вкус кожи и запах Евы, пространство вокруг меня вспыхивает призрачным мерцанием, показывая, что Ева давным-давно здесь была. Я иду по свежим следам, которые ярким свечением ведут меня из дома.

Схватив свой мотоцикл, я бросаюсь в погоню.

Чем ближе я к Еве, тем сильнее «запах» ее следа, тем материальней образы. Они выбрали Торговый Центр Сент-Джона, и я, словно выпущенная стрела, мчусь на предельной скорости мотоцикла.

Бросив байк на парковке, я рванул бегом в сам Центр. Всё. Им не скрыться. Время пошло на минуты.

Я практически видел призрачный след Евы, который теперь был похож на ее размытые фотографии в здании.

Еще чуть-чуть, и вижу реальную Еву, которая множится в моих глазах сиянием ведьминого огня. Она поворачивается ко мне и идет. Вспышка и заклинание потухает, выполнив свое дело.

— Рэй, ты зачем приехал? — ее голос холоден и вкрадчив, но я знаю, что внутри у нее клокочет гнев.

— Думала меня обмануть? Не получилось.

— Нет, Рэй. Это ты думал обмануть, когда продумывал вчера использовать Стефана. Вырубить меня, как это низко. В следующий раз, будь добр, если замышляешь что-то против меня, хотя бы покинь здание, а не продумывай свой коварный план в паре метров от моей спальни.

Я заулыбался, согласен, это было глупо — забыть, что Ева обладает даром пророка и видит будущее. Игра с ней в прятки — заранее проигрышное дело.

— В следующий раз я возьму с собой Стефана. Он будет только рад. — Имя моего лучшего друга звучит для нее отрезвляюще. Все знали, что между ними происходит намного больше, чем дружба, но каждый отнекивался от отношений, находя разные причины. Стефан говорил, что они слишком разные, имея в виду их темпераменты, хотя обоих тянуло друг к другу, как магнитом. А сколько вечеров я выслушивал его ревнивые речи по поводу новых парней Евы. Хотя сам Стефан не был святым.

— Уезжай, Рэй.

— Ева, я тебя не оставлю наедине с этим.

— Этим? Ты даже ее имени произнести не можешь! А просишься быть здесь. Напомнить тему вчерашнего разговора? Про то, что мы сами из нее делаем?

— А я смотрю, ты прикипела к ней. Может, вы уже пижамную вечеринку собираетесь организовать?

— Уезжай, Рэй.

— Не уеду. — Я навис над Евой, такой невысокой по сравнению с любым из нас. Я любил Еву, как собственную сестру, даже больше. Ева была нашей маленькой, славной сестренкой, которая напоминала грациозную кошку, а если ее позлить, то она действительно чуть ли не шипела. В детстве мы все любили ее бесить, у нас даже игра была «достань Еву Валльде», незаметно для нее помогая оттачивать дар видеть будущее. Она на нас училась обходить все наши ловушки, разрушая коварные замыслы. И я, дурак, забыл про это вчера вечером. Все-таки, с возрастом люди тупеют в хитрости и изворотливости.

— И как я объясню твое появление здесь, а? — Она изогнула бровь. — Мелани вас ненавидит и боится. Вы за один вечер сумели разрушить все планы. Молодцы!

— Клянусь, я слова против нее не скажу и ничего ей не сделаю. Если, конечно, она не будет представлять угрозу. — А она будет представлять. Притом, всегда для меня.

— Ты баран. Упрямый баран!

— О! Какие нежные эпитеты, Ева. Флиртуешь? — Я заигрывающе улыбнулся.

В этот момент Она выскочила из примерочной, смеясь, будто маленькая девочка: «Глянь, какое платье!». Чудовище выглядело счастливым. Его так просто можно было принять за простую девушку. Хотя нет, не простую. Девушка была красива.

Черт.

Нет, не просто красива, а в моем вкусе.

При виде меня ее обворожительная детская улыбка моментально исчезла так, как в комнате выключают свет. Где-то на задворках души это неприятно царапнуло меня. Неосознанно вспомнилось ощущение электрического заряда от прикосновения к ее коже.

— Отлично выглядишь, Мел. Согласна, платье шикарно. Правда, Рэй?

Ева оглянулась на меня и у нее на лице, будто черным по белому, читалось: «не вздумай».

Я обратил внимание на платье чудовища. Красивое — воздушное, бежевого цвета, до колен, с кружевами, оно больше подходило для действительно невинных девушек, чем для ведьмы. Отличная маскировка, чтобы задурить парням голову.

Именно о таких мы мечтаем рядом с собой, чтобы чувствовать не только любовь, но и беззащитность девушки, которую с радостью будем оберегать.

— Платье чудесное.

— Вот видишь, Мел, даже Рэю понравилось. А ему угодить сложно. Он, кстати, здесь случайно оказался и натолкнулся на нас.

Она обернулась ко мне, ища поддержки.

— Да, куртку искал, — соврал я, от злости отводя взгляд. Докатился, оправдываюсь перед чудовищем.

— Оставляй это платье, Мел. В нем сейчас и пойдешь, — защебетала Ева, заглядывая в примерочную, помогая Химере с одеждой. Не вынеся этой суеты Евы вокруг Нее, я поплелся к кассе.

Через несколько минут стол накрыл целый ворох одежды, которую ассистентка упаковала в ряды бумажных пакетов.

— Поможешь донести до машины? — Ева не скрывала злорадства.

— Вы весь магазин скупили?

— Почему весь? Лишь малую толику! — Сарказм Евы достиг апогея, когда она в руки пихнула мне кучу пакетов. — Несите, рыцарь.

Тем временем Химера, оставаясь в бежевом платье, стояла в стороне, потупив глаза, можно подумать, она была не рада покупкам и чувствовала себя неуютно.

Сложив пакеты в багажник, я продолжал отводить взгляд от чудовища, не желая смотреть на нее.

— Ну что? Домой? — Надеюсь, мой голос прозвучал нормально, без раздражения.

— Нет. — Ева вскинула руку с часами. — Мы только что пропустили обед. Поэтому мы едем в кафе. Я и Мел даже не завтракали.

Мой желудок нервно подал сигналы, что он тоже не прочь посидеть в кафе.

— Так куда?

— Пойдем. Здесь хорошее место есть. — Ева развернулась на каблуках и, не дожидаясь нас, села в машину.

Я остался с чудовищем один у багажника, невольно встретившись с ней взглядом. Ее серо-голубые глаза были обрамлены длинными ресницами.

«Красивые», — пронеслось в голове. И я сам себя обругал за то, что поддался обманчивости её невинного вида. Так нельзя!

— Иди, — приказал я и развернулся, уходя к своему мотоциклу, не оборачиваясь, но зная точно, что она смотрит мне в спину.

— Расслабься. У тебя такой вид, будто ты арестантку ведешь.

— Знаешь, если бы мы сейчас выгуливали аллигатора, то я чувствовал себя в большей безопасности, чем сейчас. У нас даже фонаря нет собой! — Я вспомнил, как Ева пресекла мою попытку всучить ей фонарь.

— Господи, ты неисправим. Неужели ты не видишь, что она нормальная. И ритуальный нож за спиной не держит.

— Это пока!

Мы шли с Евой по длинному залу вслед за официантом. Позади на достаточном расстоянии плелась Она в своем бежевом платьице.

И вот мы расположились за столиком. И впервые оказался так близко к Ней, чувствуя себя пойманным в ловушку. Мы с чудовищем сидели напротив друг друга, и теперь я в полной мере мог рассмотреть ее лицо.

Чудовище не обладало модельной или яркой внешностью. Обычная природная красота: красивый вытянутый овал лица с острыми скулами, в отличие от круглого личика Евы, нос прямой, чуть вздернутый. Но изюминкой были красивые глаза — не просто серо-голубые, как показалось у машины, а чуть с зеленоватым оттенком и темным ореолом вокруг зрачка: большие, серьезные, вдумчивые и… раздражающе напуганные.

А еще пышная блестящая копна, чуть вьющаяся, подчеркивающая своими изгибами красоту лица, рассыпающаяся по плечам.

Даже цвет такой, как я любил: светло-каштановый.

Всё, как по заказу, Рэй! Только эта красота — маскировка, для таких дураков, как я. Дай волю, разозли малость, и она растерзает меня тонкими пальчиками. Еще неизвестно, успела ли она заложить душу Дьяволу и какой у нее дар. Не зря Химеры делали ставку на нее и ее сестру, называя их своей надеждой и оружием против нас.

Я вижу, как чудовище не знает, куда деть глаза, раздражаясь и ерзая на месте, потому что я открыто разглядываю ее. Она выставляет вперед руку на стол, будто пытаясь защититься от меня. Нервничай, чудовище, нервничай, я теперь буду рядом.

— Как рука? — Я пытаюсь скрыть сарказм, глядя, как мой вопрос застает ее врасплох.

Ева нервно толкает меня ногой под столом, чтобы прекратил.

— Отлично.

— Ты уж прости меня за вчерашнее. Не хотел показаться грубым.

— Ну что ты! Ты не показался.

Ее язвительные выпады мне нравятся. Храбрится.

Бойся, чудовище, бойся.

Ева делает заказ, а Она, извинившись, встает и идет в уборную. Я вижу точеную талию и длинные ноги ведьмы. А также наблюдаю, как за соседним столом мужчины провожают жадными взглядами.

Мне становится неприятно, гнев волной накрывает меня — эти глупцы не знают, кто Она.

И вот один отделяется от компании и идет за ней, оборачиваясь и ухмыляясь на друзей. Я пружиной вскакиваю, не задумываясь о том, что делаю, следую за ними.





И мне это нравится




Его взгляд становится нестерпимой пыткой, когда он так нагло меня рассматривает. Мне некуда деться, никак не спрятаться. Он словно наслаждается тем, как я мучаюсь от его присутствия. Кровь носится по моим венам с невероятной скоростью, горячей лавой, заставляя сердце бешено стучать.

Мне нравится и не нравится этот открытый наглый взгляд Рэя. Что он хочет доказать этим? Чего этот гад добивается?

На толику, на самое малое мгновение, мне показалось, что я увидела взгляд человека за этим колючим терновником, каким он стал для меня. Мне даже показалось, что я ему понравилась. А потом сарказм, как едкая кислота, сочится из его глаз, разъедая мое относительное спокойствие. Ему не надо говорить, я вижу, что ему не нравлюсь, даже больше, мне кажется, он ненавидит меня. Правда, за что? Что такого я ему сделала? Ничего.

И все-таки отмечаю, что он красив, слишком красив, как ядовитый цветок: коснись — убьет тебя.

Рэйнольд. Имя соответствует образу. Ты выдыхаешь первый слог, а затем твой язык спотыкается, ударяясь о нёбо.

Так и я с ним: завороженно любуюсь, пока он не спрашивает про руку, и я возвращаюсь в реальность, ощущая враждебность и холод ко мне. Невыносимо. Я взвинчена.

Извинившись, спасаюсь бегством в уборную.

Я пытаюсь исчезнуть хоть на пару минут из его внимания, чтобы снова почувствовать себя целой, чтобы успокоиться.

Я замешкалась на повороте к уборной — и в эту минуту чувствую шершавую чужую ладонь на моей руке. Обернувшись, наталкиваюсь на незнакомого парня, который нависает надо мной, его взгляд откровенно раздевает, зрачки мужчины расширены. От него неприятно пахнет.

— Познакомимся, крошка?

Он обдает своим дыханием, и меня воротит от этого. Мужчина пахнет потом, сигаретой и чем-то сладким, и липким.

— Пусти. — Я дергаю руку, но моей силы не хватает, чтобы вырваться из его хватки.

— Ты слышишь, что девушка сказала? — неожиданно звучит голос Рэя. Он гневно смотрит на нахала. — Отпусти её.

И парень поднимает руки в знак капитуляции.

— Прости, чувак, не знал, что она твоя подружка. Думал, что ты с блондиночкой.

— Да, ты все неправильно понял. — Рэй заслоняет меня собой, наступая на незнакомца. Тот, похоже, испуган серьезным видом моего заступника. Рэйнольд словно вырос в глазах, или это я так испугалась? Я вижу широкую его спину. Там, под рубашкой, как я лишь могу догадываться, спрятана мужская каменная мускулатура, созданная природой, чтобы защищать слабых вроде меня

Незнакомец, извиняясь и жалко скалясь, уходит. Мы остаемся одни.

Рэй оборачивается и смотрит на меня обеспокоенно: неужели хочет поинтересоваться, как я?

Но нет: молчит, отворачивается и уходит за угол. Я прячусь в женском туалете, чувствуя, как, лихорадочно сбиваясь с ритма, стучит мое сердце.

Мне показалось, или только что Рэй сказал, что я его девушка? Почему он не сказал, что с Евой? Это только, чтобы меня защитить? А как же этот ненавидящий взгляд?

Вопросы взрываются фейерверком в моей голове и гаснут, не находя ответа. Чувствую себя уставшей. Последние два дня с их виражами я только и чувствую, как почва уходит из-под ног. Я невпопад. Не могу найти успокоение, а как тут еще найти себя? Я злюсь на себя за свою беззащитность и чувство страха. Эти люди постоянно выводят из равновесия.

Собравшись духом, я делаю пару вдохов и выдохов, приходя к какой-то определенной точке. Умывшись холодной водой, наконец, достигаю спокойствия.

Хочет Рэй меня бесить? Пожалуйста, не поддамся или выскажу в открытую.

Надоело быть жертвой.

Выйдя из туалета, я наталкиваюсь на Рэйнольда, который, оказывается, все это время меня ждал за углом. На этот раз я открыто встречаю его подозрительный взгляд.

— Ты готова? — Почему-то складывается ощущение, что он имеет нечто большее, чем мой поход в уборную.

— Да.

Впервые наше общение не содержит угроз, сарказма. Мы идем к заждавшейся Еве.

Как приехали в Саббат, мои многочисленные пакеты с вещами огромным караваном переносятся немым Хью, служанкой, Евой, Рэйем и мной. Мне кажется, что я заполняю собой пространство.

И м н е э т о н р а в и т с я.

Я словно заявляю свое право быть здесь. Я теперь существую и обрастаю вещами. Смирись, Шабаш.

Мы шли по направлению к спальням, как вдруг натолкнулись на выходящих откуда-то Курта, Кевина и Стефана. В мокрых майках, блестящие от пота, раскрасневшиеся — всё говорило о том, что они только что славно позанимались спортом. И я делаю мысленно отметку: оказывается, здесь есть спортзал.

При виде меня улыбка расцветает на лице Кевина. Он громко присвистывает и восклицает, вгоняя в краску: «Мелани, да ты просто красавица!». Я ответно улыбаюсь и отмечаю, что не только Кевин, но и его брат тоже улыбается мне, не отрываясь, глядя в лицо. И снова мой взгляд падает на пухлые губы Курта, и все тот же вопрос про поцелуи всплывает в моем затуманенном мозгу. Черт возьми, этому парню даже не надо стараться, чтобы вызывать интерес у девушек и такие мысли!

— Я смотрю, Рэй, ты ручным совсем стал? — Я отрываю взгляд от Курта и перевожу на Стефана. На его лице тоже улыбка, но жестокая. Кажется, он злится на Рэя. Черные глаза смотрят на друга с вызовом. Вот только почему? За то, что помогал донести пакеты?

— А вот и вы! — Ее голос звенит гонгом завершения не начавшейся словесной битвы, которая была готова здесь разразиться. Реджина великолепна, как всегда. Все тот же монохром в одежде: черное с белым очень выгодно оттеняет ее пепельные волосы и, практически, такого же цвета глаза. Уверенным шагом она подходит к нам. — Я смотрю, шопинг удался на славу. Надеюсь, вы не всю мою карту опустошили?

Она, слава Богу, шутит, довольно оглядывая кучи пакетов в наших руках.

— Мелани, наконец-то, ты отлично выглядишь. Под стать самой себе. — Она улыбается, а я смущенно благодарю, еще больше заливаясь румянцем. Ну как ей объяснить, что это все Ева виновата? Что мне хватило бы пары вещей? Нет, я никогда не расплачусь с Реджиной.

— Вы, двое, у меня к вам разговор. Сейчас же в кабинет. — Она пальцем тычет сначала в злого Стефана, а затем в не менее напрягшегося Рэйнольда. И, не дожидаясь, уходит.

Рэй практически впихивает комом пакеты Кевину, после чего бросает на меня острый, задумчивый взгляд и уходит.

И тут я понимаю, что что-то изменилось в его отношении ко мне. Утром бы Рэй ушел, не взглянув.

Весь ужин прошел в молчании. Я чувствовала себя вымотанной, Кевин сел напротив меня и веселил: то играючи подсовывал лишние или, наоборот, отбирал у меня столовые приборы, то накладывал чересчур много пирожных на тарелку, то выкладывал слово «гадость» из спаржи у себя на тарелке, чтобы я смогла прочитать.

За столом отсутствовал Ной, его исчезновение объяснили «важными делами», Ева поглощала еду, сердито пялясь на Стефана. Кажется, между ними произошла ссора и, наверное, поэтому парень первым вышел из-за стола, сославшись на то, что не голоден. Курт и Артур — единственные, кто перекинулся парой фраз. Рэйнольд сидел задумчивый, витая в мыслях где-то далеко. Он ни на кого не обращал внимания.

— Рэй, завтра съездим в город к Мике? — обращается к нему Курт, но Рэй словно не слышит.

— Он завтра со Стефаном уезжает, — отвечает за него Реджина, и за столом повисает тяжелое молчание, словно все задышали тише и прекратили звякать приборами.

— Надолго? — Голос Евы ровно звучит, но внутренний голос подсказывает мне, что она испугалась.

— Как получится, — отрезает Реджина, и все молча продолжают есть.

Выходя из-за стола, Кевин мило пропускает меня вперед на выходе из столовой; благодарю, а сама оглядываюсь назад: Рэйнольд о чем-то тихо говорит с Артуром и Реджиной, но вдруг, словно что-то почувствовав, оборачивается и ловит мой взгляд.

Моя комната теперь не келья. В ней теперь есть всё. Я счастлива. Примеряю и прикладываю одну вещь за другой, вертясь у зеркала и дожидаясь, когда наберётся вода в ванне. Впервые сама себе нравлюсь. Я всё любовно складываю или вешаю на плечики и прячу в шкаф. Теперь он не пустой.

Я с ненавистью и обидой смотрю на пакет с моими больничными вещами. Мне жалко ту девочку, которой я была два дня назад и целый год. У меня теперь есть нормальные джинсы — целых пять штук, новые красивые блузки и майки несчетного количества, и платья.

Кевин прав: мы, девочки, любим шопинг. Точнее то, что после него остается. Все эти вещи словно заполняют дыру внутри меня, словно залечивают все шуточки и подколы из больницы. Смотри, Рози, я теперь не только худая, но у меня есть вот это зеленое платье и туфли на каблуках. И пускай меня никто не любит, но зато я принадлежу теперь этому месту, которое тебе не приснилось бы даже в лучшем сне. Я даже нравлюсь Кевину, которому твой толстый парень в подметки не годится. Смотри, толстый развратник Джей, когда ты щипал своими сальными пальцами меня за ляжки и намекал на секс. Смотри, ты считал, что я создана только для таких, как ты, нет, это ты не создан для таких, как я. Люси, ты думала, что самая красивая в больнице со своими ногтями? Смотри, сколько у меня лаков.

Я чувствую, как опустошена, и слезы прошлых обид готовы брызнуть из глаз. Клянусь, глядя самой себе в глаза, той, что в зеркале, что больше не позволю ее обижать. А пакет со старыми вещами сожгу, как свое прошлое.

Ароматная ванна, словно лечебный бальзам, успокаивает мои расшатанные нервы. Вода вымывает из меня запах затхлости, Салем и больницы. Я мысленно благодарю Еву за то, что не послушалась меня в отделе косметики и у меня теперь есть шампуни, гели, бальзамы, которые источают райскими ароматами. Они складываются в узор и составляют новую меня. Теперь я вкусно пахну: личи, розой и лотосом.

Выпорхнув из ванны, я надеваю ночную сорочку, которая, лаская, обволакивает мое горячее тело. Из зеркала на меня смотрит та, которую я еще не знаю: глаза блестят, волосы рассыпались мокрыми прядями по плечам, простая ночная сорочка выгодно подчеркивает изгибы. Выгляжу волшебно, нежно, как фея. Я впервые понимаю, что люблю себя.

На кровати еще валяется пакет с неразобранной косметикой. Я неуклюже беру его, и из него высыпается все содержимое на пол с глухой дробью пластмассы о деревянный паркет и раскатывается по углам.

Бухаюсь на колени и начинаю все собирать в кучу. Баночки, карандаши, тюбики, цилиндры. Каждую вещь рассматриваю, как экзотику. В итоге, вокруг меня россыпью лежат достижения в области красоты за последний век.

Стук в дверь.

— Войдите.

И на пороге появляется Ева в милом синем вельветовом костюме и с дымящейся кружкой чая в руке. Она смотрит на меня, сидящую на полу и разложившую тюбики цепочкой вокруг себя.

— Ты чего? Демона косметики вызываешь?

— Вообще-то нет. Просто рассыпалось все, а потом я засмотрелась на них.

— Ясно. — Она опускается рядом со мной на пол. — И как тебе?

Мне не хватает слов, чтобы описать, как преобразилась я за этот вечер.

Она смеется, видя мое восторженное лицо.

— Отличный был денек. Давно я так не выходила никуда.

— Да, отличный… — соглашаюсь я, мысленно добавив: "Если бы не Рэй".

— Я смотрю, Кевин к тебе неровно дышит. Советую держать с ним ухо востро. Он еще тот бабник!

— Правда? Жаль. А я уж было повелась! — Мне не очень нравится, что сказала Ева. Потому что Кевин единственный, кто согревает в этом царстве холода и нарциссизма. — А вообще, тут парни какие из себя? Я же о вас толком ничего не знаю.

— О! Хочешь узнать получше? — она словно ненароком берет какой-то карандаш из кучи косметики и крутит между пальцами. После секунды раздумья она приходит к окончательному решению. — Хорошо. Давай знакомиться. Меня зовут Ева Валльде.

Она протягивает руку, а я, смеясь, пожимаю её.

— Очень приятно, Мелани Гриффит.

— Я близнец Ноя Валльде, мы родом из Швеции. В Саббате живем с тринадцати лет. Мне и брату двадцать четыре, но брат намного умнее меня и многого достигнет в жизни.

— Ты так уверенно об этом говоришь? — Я удивилась, каким тоном было сказано про брата: будто это неоспоримый факт.

— Ну, можно сказать, я знаю это. Если, конечно, ничего не случится с ним.

— А на кого вы учитесь?

— Экономисты. Будем экономистами.

Она выжидательно посмотрела на меня.

— Экономисты, значит… У вас тут, я как поняла, индивидуальная форма обучения.

— Угу… — Она заинтересованно вертит в руках какой-то карандаш, потом снимает с него колпачок, и я понимаю, что это блеск для губ, от которого тут же зазвучал навязчивый аромат ванили.

— Никогда не слышала о таких школах, как Саббат. Хотя, слово «никогда» тяжело применять в отношении меня и памяти, — Я тоже хватаю какой-то тюбик, чтобы занять руки. Это оказываются тени.

— Саббат не единственная такая школа. Много таких. Я даже сказала бы, мы одна из самых далеких и тихих школ.

— Представляю, всего шесть человек.

— С тобой семь.

— Ну, да. А остальные откуда?

— Ганны из Шотландии. Они тоже тут с детства. Курту — двадцать пять, Кевин младше, ему двадцать три.

— Тоже экономисты?

— Да, — коротко отвечает Ева и отхлебывает чай из кружки. И я ловлю на мысли, что тоже бы не прочь выпить чая.

— Это Кевин был в автоаварии? Из-за него я оказалась в больнице? — Своим вопросом, кажется, застаю Еву врасплох. Она закашливается, поперхнувшись чаем.

— С чего взяла?

— Он мне так сказал. — Вообще-то, у нас был странный разговор, где этот милый рыжий парень взял на себя чью-то вину.

— Правда?

— Не совсем. Он сказал, что если я хочу думать на него, то пускай будет он.

— А зачем тебе знать, кто это был?

Теперь я изумляюсь вопросу. Они, наверное, в сговоре между собой, выгораживают друг друга.

— Я думаю, что имею право знать того, кто изменил мою жизнь. Так кардинально. — Я подбираю каждое слово аккуратно, боясь быть плохо понятой. Очень не хотелось бы поссориться с Евой.

— Раз Кевин сказал, что это он, значит он. Ты его теперь ненавидеть будешь? Ведь, как мне показалось, Кевин тебе нравится.

— Нравится… Нет, ненавидеть не буду… Даже, если это не Кевин, — Я думаю об этом, пытаясь разобраться в себе. Наверное, все боятся, что я буду люто ненавидеть виновника произошедшего. — Просто интересно было. Возможно, вы правы. Это знать мне не стоит.

Я прихожу к мысленному заключению, что Реджина была права с самого начала, не называя имен. И тут же в голове зазвучал голос Кевина из недавнего разговора о лекарствах: «Она плохого не посоветует».

— Хорошо, — продолжаю после паузы, — а что насчет Стефана?

— А что насчет него? — Я слышу, как изменился ее голос, в нем зазвучали раздражительные нотки.

— Ну, кто он, откуда? И почему так люто ненавидит меня вместе с Рейнольдом? — Последнее звучит с явной горечью, выдавая все мои чувства к этой паре.

— Они тебя не ненавидят.

Я на нее смотрю, выражая весь свой скепсис по поводу неуместной лжи.

— Ну, есть немного, — сдается она, громко вздыхая и закатывая глаза. — Просто эти два дурака слишком много проводят времени вместе. Вот и зацикливаются на чем-то.

— Они считают, что я не их уровня? Да?

— Что?

— Ну, я не слепая. Они явно снобы. Наверное, думают, раз я была на самом дне до аварии, то мне нельзя дать шанс? Как говорится, горбатого могила исправит?

Ева молчит и пристально смотрит на меня, немного испуганно, немного с жалостью.

— Дай им шанс, Мел. Просто дай им шанс, и они дадут его тебе. У них все сложно в этом плане…

— А что с ними?

— Семейные проблемы. Лучше не спрашивай, не расскажу.

— Ясно. — Я задумываюсь, вспоминая глаза Рейнольда. Что такого могло случиться, чтобы человека сделать снобом? Может, кто из родственников был наркоман, алкоголик, который исчерпал лимит доверия?

— И откуда они оба такие?

— Стефан Клаусснер, он из Германии. Ему двадцать четыре. В Саббате относительно недавно.

— А Рэй? — Его имя тяжело произносить вслух, будто режешь сама себя.

— Он из Англии. Ему двадцатьпять, появился в Саббате на год позже, чем мы с Ноем… — Она запинается и погружается в собственные мысли.

— И он тоже учится на экономиста?

Ева вздрагивает, будто забыла, где находится, и кивает в ответ.

— Да… Экономист… Все мы здесь экономисты. Считать очень любим.

Она устало трет глаза, одновременно смеясь какой-то шутке.

— Ладно, Мел, уже поздно. Пойду спать, завтра у тебя будет тяжелый день.

Заметив моё удивление, она поясняет:

— Слышала, что тебя хочет завтра вводить в курс дела мисс Татум. Я, как поняла, ты тут будешь еще и работать.

— Да. Это одно из условий Реджины. А на следующей неделе у меня начнутся занятия. Буду учиться заново держать ручку.

— Понятно. Ты реально не умеешь писать и читать из-за амнезии?

— Нет, читать я научилась еще в больнице. А вот пишу очень плохо. Как-то практики не особо много было. Я думаю, мисс Реджина под учебой имеет в виду что-то еще. Возможно, тоже экономиста будет делать, как из вас.

— Возможно. — Она с улыбкой направляется к двери.

Ее рука ложится на ручку в тот момент, когда, не совладав с собой, задаю вопрос:

— А какая фамилия у Рэя?

— У Рэя? Оденкирк. А что?

— Ничего. Просто любопытно. Спокойной ночи, Ева, и спасибо за все.

Она уходит, так и не догадавшись, что мне нравится не только Кевин. Но и самый ужасный человек в этой школе — Рэй.

Ложась спать, я произношу его имя, слушая, как оно звучит: Рэйнольд Оденкирк.

Звучит пугающе. Серьезно. Если имя рассекает воздух, то фамилия придавливает своей тяжеловесностью. Но мне нравится.





Ибо мой выбор делаю я сам




Следующая неделя не дает мне расслабиться. Она пролетает очень быстро. Наверное, все дело в том, что изменился мой ритм жизни. Слишком много информации и дел. Чувствую себя суперважной и нужной. Я горю. Я становлюсь маленьким винтиком, на котором держится замок Саббат.

Забыв про платья, косметику и прочее, я не вылезаю из джинс и блузок, неотступно следуя за мисс Татум.

Мой рабочий день длится с шести часов утра до часа дня. Сначала я выставляю корзины с вещами для стирки в коридор спальни и привожу тележку с вещами из химчистки. После чего иду на завтрак, затем на кухню к миссис Лонг и главной горничной, забираю список нужных продуктов и вещей, а потом все это передаю служанке, которая едет в город.

Дальше проходит обзвон нужных людей и вношу их имена в специальную таблицу. Пару раз приходилось искать служанке замену и делать звонки по делам мисс Реджины и сэра Артура, например, уточнять время её занятий по йоге, вызвать маникюршу, приглашать других людей, которые непонятно чем занимаются. В час у нас обед, который, как я поняла, Реджина и Артур очень любят пропускать. А затем начинается мое время. Правда, иногда все-таки мисс Татум меня вызывает, и я помогаю ей, например, проследить, чтобы доставили заказ.

Я плохо ориентируюсь в замке, и, наверное, никогда не научусь, запоминая лишь нужные направления и пути. Замок имеет большую библиотеку с обучающим классом, спортзал с огромным помещением для чего-то, где валяется огромное количество матов и какие-то ящики-сундуки. В Саббате или Шабаше очень много комнат, некоторые закрыты на ключ, а еще есть подземелье, которое чистит немой Хью.

Из разговоров с Евой я узнала, что Хью в раннем детстве поразила какая-то болезнь, связанная с голосовыми связками, с тех пор он немой; а я-то при нашем знакомстве вообразила, как Реджина вырывает ему язык.

Мой день обычно заканчивается посиделками с Евой, либо у меня, либо у нее в комнате, либо в общей гостиной с Куртом и Кевином. Последнее превращалось в сплошное веселье, пока кто-нибудь не вспоминал, что завтра рано вставать.

Ева день ото дня становилась все мрачней. Хоть и не признавалась, но я видела, что она волнуется не за брата, который «сейчас развлекается в Сохо*», а из-за Стефана и Рэя. И как бы я не допытывалась, она не сознавалась. Лишь под конец недели мрачное настроение ее оставило — правда, после одного странного случая. Мы сидели в гостиной и спорили с Кевином, кто круче из мультика «Мой маленький пони», в то время как Ева молчала, с отсутствующим видом смотря телевизор. И вдруг она шумно втягивает воздух сквозь зубы, будто сдерживая крик, и с явным облегчением выдыхает. Клянусь, я видела слезы в ее глазах. Неожиданно на ее лице расцветает улыбка, и она вспоминает, где находится, замечая, что мы откровенно пялимся на нее. После этого ее словно подменили, будто не она всю эту неделю ходила мрачная, все больше замыкаясь в себе. А еще я заметила на левом запястье у Евы татуировку, как у Реджины и Кевина, которую она прятала под часами, рукавами и бижутерией — это были три тоненькие полосы браслетом вдоль складочек кисти, а в середине что-то похожее на солнце с лучами в виде вензелей. Она говорит, что такие татуировки у всех учеников из Саббата, что-то вроде их общей метки: «Это наша местная фишка».

— Мел, отдай пульт!

— Не-а.

— Мелани!

— Не отдам.

— Пощади.

— Да что тебе не нравится?

В гостиной нас было трое: я, Курт и Кевин. Ева под каким-то предлогом ушла, оставив меня наедине с этими рыжими оболтусами, и у нас сейчас разворачивалась битва под названием «у кого пульт, тот и главный».

Пульт в данную минуту был у меня зажат под подмышкой, и я смотрела на хохочущую с призраком большеголовую Терезу Капуто из телешоу "Медиум с Лонг-Айленда".

— Мелани! — Кевин дергался на диване от нетерпения, трагически ноя и хныча. — Ну, переключи.

— Да что ты имеешь против Терезы Капуто?

— Она убивает клетки моего мозга!

Я гадко хихикаю в ответ.

— Ну, всё, женщина, молись! — Кевин бросается ко мне. Я, взвизгнув, кидаюсь к выходу, снеся ногой миску с чипсами. — Курт, лови ее!

Курт, который все это время, улыбаясь, сносил мои передачи и нытьё Кевина, молнией устремляется ко мне. И начинается потасовка. Схватив за талию, Курт тащит меня обратно. Но я так просто сдаваться не собиралась, и мое сопротивление быстро отбирало силы старшего. К нему тут же на помощь кинулся Кевин. Я, хохоча, крепко сжимаю пульт, пытаясь спрятать его под майку. Кевин, выкрикивая руководства брату, типа «держи крепче», «она вырывается», «удерживай за руки», срывая плохо завязанный бинт с моей руки, царапаясь и сильно цепляясь пальцами, пытается вырвать предмет драки. На долю секунды я теряю контроль над вещью, и пластмассовая коробка падает из рук, попадая на ногу Кевина и отлетая с треском к чьим-то ногам, попутно теряя батарейки и крышку.

Мы, замерев, следим за траекторией падения, и только когда пульт останавливается у мужских ботинок, мы поднимаем глаза на вошедшего.

Теперь мне понятно выражение «убивать взглядом». Темно-серые глаза, цвета грозовой тучи, смотрят на нас с ненавистью. Нет, даже с ужасом. И мы чувствуем себя преступниками. Я все еще нахожусь в объятиях Курта, когда Рэйнольд стремительно подходит и хватает за левую руку, судорожно срывая вязь болтающихся бинтов.

На всеобщее обозрение опять выставляется моя рана, которая за неделю уже порядочно зажила, оставив лишь в центре на венах островки из корочек запекшейся крови — это самые расчесанные места. И я вижу шок и замешательство Рэя. Это придает мне сил, чтобы вырвать руку.

Я разозлилась.

Нет, я взбешена.

— Что ты себе позволяешь? Что у тебя в башке творится? — Я практически рычу на него, наблюдая, как он удивленно смотрит на меня. В эту минуту Рэй беспомощен передо мной. Стряхнув с плеч руки Курта, я, не отрывая взгляда, смотрю в глаза Оденкирка, обхожу его и удаляюсь быстрым шагом в комнату.

Там я позволяю себе громко хлопнуть дверью, после чего от ярости начинаю бить подушку, представляя, что каждый мой удар приходится в тело Рэйнольда. Так я теряю последние корочки от раны, и мое запястье становится снова чистым и белоснежным с голубыми жилками вен и розоватой тонкой кожицей на месте расчеса.

Теперь знаю точно, Оденкирк невозможный сноб и гордец. Он все это время боялся, что я сделаю такую же татуировку, как у них; это означало бы, что стала своей.

Все-таки он ненавидит меня, считая падшей личностью, ничтожеством. И это дико больно. Только почему?

Следующие два дня мы словно играли в прятки. Рэйнольд за все время моего пребывания здесь столько не смотрел на меня, как за эти проклятые два дня. Чувствуя вину передо мной, он все время пытался улучить момент извиниться наедине, что было весьма странно, потому что в прошлый раз он не прикидывался таким совестливым человеком. А я не давала ему ни единого шанса, прячась от него по всем известным мне подсобкам и помещениям, или стараясь примкнуть к компании.

Хочешь извиняться — извиняйся при всех.

Стефан — второй ненавистный мне сноб, к слову, так и не появился, пропадая неизвестно где. А Ноя мы ждали со дня на день.

За ужином на третий день Рэйнольд назло пересел на место Ноя, оказавшись рядом со мной, что сильно раздражало и сбивало с мыслей. Ощущать его тело рядом с собой было подобно оголенным электрическим проводам — я не могла расслабиться. Даже Кевин, который гримасничал, пытаясь развеселить, не мог разрядить ситуацию. Все кружилось и сбивалось. Руки вдруг стали неловкими, постоянно задевая что-то и роняя, а моя кожа предательски желала ощутить его прикосновение, мой нос обонял многие запахи блюд и десертов, но именно аромат парфюма Оденкирка моментально выделялся среди всех и выводил его на первый план.

Сам же Рэй вел себя, как ни в чем не бывало, беседуя с Куртом о моторах и сцеплениях мотоциклов.

Хотелось взорваться и спросить, глядя в его красивые, но жестокие глаза: и где смысл? Зачем ты сел? Для чего? Чтобы нервировать?

К концу ужина я замечаю, как он постоянно бросает взгляды на мою кисть. И специально бухаю руку на стол ладонью вверх: на, смотри и подавись этим. Кевин видит этот жест и хихикает в кулак, потешаясь над недовольным Оденкирком, которого разоблачили.

К тому времени, как на десерт подают клубничное желе, я чувствую себя победительницей.

По окончании трапезы мы поднимаемся в гостиную. На первом этаже, подходя к главной лестнице, я вижу, как Рэйнольд притормаживает, пропуская ребят вперед, явно дожидаясь меня. Наши взгляды встречаются — и во мне всё переворачивается вверх тормашками. И я, струсив, сворачиваю в сторону кухни. Я иду по коридору, ругаясь на саму себя, слыша как служанка собирает в столовой тарелки. Сзади слышатся чьи-то шаги, скорее всего прислуги. Но, обернувшись, я вижу Рэя, стремительно идущего следом.

— Подожди!

Услышав его голос, я бросаюсь наутек в коридор направо. Впереди маячит кухня и винтовая лестница на второй этаж. Вместо того чтобы побежать по лестнице, зачем-то сворачиваю в кухню к миссис Лонг, которая стоит спиной к входу и что-то бодро напевает под нос, никого и ничего не замечая.

Лихорадочно осмотрев кухню, я кидаюсь дальше к стеллажам с посудой, за которой нахожу железную дверь. И я вхожу в нее как раз в тот момент, когда Рэй спрашивает у миссис Лонг, не заглядывал ли сюда кто-нибудь.

Помещение напоминает подсобку. Здесь достаточно холодно, чтобы почувствовать, как я покрываюсь гусиной кожей. Комната набита морозильными камерами разной величины и столами. Посередине стоит железный стол вроде хирургического, не хватает только лампы и скальпелей. Все это не особо вызывает интерес, так как я думаю, что здесь просто кухарка хранит мясо, рыбу и прочее.

Уже готовая выходить из укрытия, я кидаю взгляд на холодильник у входа. На дверце прикреплен лист бумаги.

в холодильнике при температуре +4 градусов консервированная кровь хранится 21 день.





Мечущийся




Мышление каждого человека — это каждый раз разная субстанция. У кого-то идут образы, у кого-то запахи и воспоминания, у кого-то хаос или цвет. Каждый человек индивидуален. Я слышала мысли разных людей и всегда всё по-новому. Артур, как морозильная камера, которая иногда погромыхивает эмоциями, но ход мысли всегда четкий, холодный и свежий, резкий. Я люблю иногда окунаться в мысли брата, это как принять свежий душ из ледяной воды. Если слушать Еву, то она, как улица, где куча разных людей и все идут по делам. Стефан, в котором, несмотря на немецкую кровь, слишком много итальянского, похож на автогонку; его мысли вечно несутся на огромных скоростях, сталкиваясь и разбиваясь на эмоциях, особенно, когда дело касается Евы. Это все у него от матери, не иначе. Ной, мой милый мальчик Ной! Он схож с Артуром, но, в отличие от брата, Ной больше похож на зиму в Саббате: вроде бы все здесь, и холодно, и все при делах. Кевин и Курт, правильно их Мелани обозвала оболтусами, слишком просты, милы и еще в чем-то наивны. В особенности Кевин. Младший Ганн — это ходячая телевизионная программа для девочек, ему нравится женский пол, а женскому полу нравится он, и эта круговерть постоянно предопределяет его мысли. Курт похож на братца, но в нем слишком много похоти. Если Кевин развлекательная программа, то у Курта иногда мысли переходят на эротический канал. В такие минуты я «отсоединяюсь» от него, слишком откровенно. Слишком лично. Хотя, Курт иногда переключается и становится похож на аналитическую машину, пропускающую каждую мысль через себя. Это мне в нем больше всего нравится. Всем бы так мыслить, как он. Рэйнольд… В нем слишком сильны инстинкты, поэтому Сенат его часто выдергивает на поиск Химер. Своим мышлением он напоминает волка, иногда он сам не понимает, что с ним творится, поэтому и мечется, когда себя загоняет в ловушку.

И Мелани… Моя новая незнакомая девочка. Мне она понравилась сразу же. Мысли ее, как тихая речка, возле которой приятно посидеть и послушать журчание. Она прозрачна, ничего скрывает, не утаивает, не мстительна, не опасна, даже злясь. Чем больше смотрю на Мелани, тем больше удивляюсь, как такое существо могло быть Химерой, притом их главным оружием. Я рада, что в ней заснула магия и сейчас она просто милая и добросовестная девочка.

За ужином все мирно сидят, едят, шутят, разговаривают. Мой дар уже работает самостоятельно, без усилий, где-то на заднем плане моего сознания. Я научилась его контролировать, в полной мере овладев им и усилив. Иногда, за ужином, я ловлю смешанные мысли с эмоциями. Я не эмпат, просто чтец, но люди часто добавляют в безликую мысль толику чувств и эмоций. Они выпархивают из моих учеников, как радужные бабочки; я слышу примерный смысл, но не акцентируюсь. Моя задача как Светоча — направлять, обучать и защищать учеников Саббат, поэтому больше внимание стараюсь уделять Мелани, чтобы заранее предугадать и пресечь угрозу. Но девушка сейчас безобидна. Я бы даже сказала: скорее, мои ученики представляют угрозу для неё, чем она для них. То Стефан с желанием ей насолить, например, как в первый день, то Рэй, который все больше путается в себе по отношению к ней. Я слышу отчетливо со стороны Мел: «На, смотри и подавись», после чего она показательно кладет руку перед Рэйем, показывая свое пустое запястье, и его смущенное: «Твою мать! Засекла». Они меня забавляют. Выходя из-за стола, я слышу среди шума, как Рэй решается на очередную попытку поговорить с Мелани и извиниться.

Неинтересно. Потому что мои мысли заняты тем, что я составляю план на завтрашний день и предвкушаю, как сейчас пойду в свою комнату, наберу ванну, лягу в нее и продолжу читать роман.

Волна чужого страха меня накрывает, когда я почти дошла до своей комнаты: «Какому вампиру принадлежит этот холодильник?». Это голос Мел. Я прислушиваюсь и осознаю, что она добралась до подсобки. Нет, нельзя! Как допустили, что она нашла ее?

Я разворачиваюсь и устремляюсь на кухню, мимо меня проходит Оденкирк со своим: «Куда она делась? Наверное, по лестнице ушла к себе в комнату».

И понимаю, кто виновник произошедшего. Остолоп!

Мне понадобилась пара минут, чтобы дойти до подсобки, слыша испуганные мысли Мел, она открывает холодильник за холодильником. Деточка, только не трогай морозильные установки!

Я открываю дверь в тот момент, когда она в испуге хочет уходить из подсобки.

— Мелани?

Слышу испуганные мысли о том, что я, наверное, сатанистка, вампир и прочее. Спокойно, Реджина.

— Мисс Реджина?

— Что ты тут делаешь?

— Я… — Она мнется у входа, а я слышу, как образы пляшут в ее голове — речка стала шумнее и хаотичнее. В них читается, как она убегала от Рэя, как спряталась здесь, при этом она пытается придумать варианты лжи. — Я ошиблась дверью. Спустилась попить и заплутала.

Я прямо слышу, как она практически произносит: «Молодец, самая дурацкая отмазка».

Верный способ обмануть — это указать на правду.

— Ну, и как тебе? Ты уже видела нашу коллекцию?

Замешательство серым туманом обрывочных слов проносится над ее речкой.

— Да.

— Наверное, ты думаешь, что здесь чокнутые живут. — Я хохочу, будто сказала смешную шутку, подходя к холодильнику с кровью и осматриваю его содержимое. — Наверное, так выглядел бы холодильник графа Дракулы, если он жил бы в 21 веке. Гадость какая!

Я захлопываю холодильник с омерзением и поворачиваюсь к ней.

— Ну? Спроси меня.

— Что?

— То, что спросил бы любой нормальный человек! Зачем это вам, мисс Реджина? — Сама деловито прохожу к холодильнику с травами и достаю оттуда замороженные бутоны роз и мяту. Делаю вид, будто я одна, будто и нет напуганной девушки, стоящей у входа.

— Зачем это вам, мисс Реджина?

— Для опытов. — Я кидаю пакеты на стол посередине комнаты, наблюдая, как от удара замерзшие растения крошатся и ломаются. После чего поворачиваюсь и беру миску со стола с посудой. — Точнее, для Ноя и Рэя.

Она молча наблюдает за мной, по крайней мере, ее паника улеглась. Это хорошо, это означает, что Артура можно не подключать.

— А зачем им кровь и замороженные рептилии?

— Они учатся на медицинском. Будут оба врачами. Все это для них. Точнее, больше для Ноя. Он просто помешан на генетике, хочет стать естествоиспытателем. Не спрашивай меня, что он делает с этой кровью, но его преподаватель постоянно с ним проводят какие-то опыты. Наверное, ищут ген вечной молодости. — Я снова смеюсь, одновременно раздирая и складывая в мисочку липкие, мокрые листы мяты с розой. После чего убираю пакеты с травой обратно в холодильник. Я беру миску и смотрю в глаза нахмурившейся Мел, которая в данный момент приходит к каким-то выводам. — В принципе, я не против опытов, если найдут ген молодости. Тогда мне не нужно будет тратить кучу денег на спа-салоны, косметику и делать маски.

Я потряхиваю миской с травой, намекая, что это зелено-бордовая биомасса станет моей маской для лица, хотя, на самом деле, это пущу плавать к себе в ванну. Люблю принимать ее с разными настойками, маслами и травами.

— А мне Ева сказала, что все здесь учатся на экономистов.

— Не все. Ной и Рэй получают мед. образование. — Я смотрю на нее и слышу, как опять спокойно потекла ее речка мыслей. Все-таки я отличная актриса. Надо было попробовать себя в кинематографе. Жаль. Время упущено. — Ладно, пойдем отсюда. Ты, кажется, пить хотела?

Мел соглашается и безропотно выходит на кухню к миссис Лонг, которая наблюдает за нами. Кухарка напугана тем, что упустила Мелани и та нашла подсобку.

— Миссис Лонг, напоите эту девушку. А ты, Мел, лучше сюда не заходи, здесь полно всякой гадости, от которой могут сниться страшные сны. Если что и нужно будет тебе — третий холодильник, там много всяких замороженных растений, которые можно использовать для масок. Он мой, милости прошу.

А сама слышу, что ей не нужно это, она "обычной-то косметикой не научилась пользоваться". Я смотрю, как она пьет воду, вовсе не желая пить. После чего, пожелав спокойной ночи, уходит.

Я разворачиваюсь к пухлой и перепуганной миссис Лонг, от которой веет страхом передо мной. Ее волосы собраны в небрежный пучок, который хочется переделать, потому что портит идеальную картину аккуратности кухарки.

— А теперь объясните мне, миссис Лонг, как вышло, что та, которой запрещено видеть подсобку, оказалась в ней? Ведь мы только на прошлой неделе говорили об этом.

— Простите меня, мисс Реджина, моя вина, отвлеклась. Девчонка так быстро и незаметно прошла!

Ну-ну. Я не вижу смысла прессовать кухарку. Тут виновата не только она.

— Скажи завтра мисс Татум, чтобы она позаботилась о замке на подсобку, и чтобы больше такое не повторялось.

Я была в гневе. Готовлюсь устроить головомойку еще одному человеку.

— Ева, в мой кабинет. — Я произношу это в кухне, зная, что Ева сейчас сидит в гостиной на третьем этаже и думает о раненом Стефане. Ученики всегда слышат приказ Светоча, где бы они не находились. Сама я иду, громко отстукивая каблуками, слушая, как вторит эхом моим шагам Саббат. Вместо того, чтобы нежиться в ванне с романом об очередной сказочной любви, я разруливаю чужие ошибки.

У кабинета меня ждет Ева. Молча пригласив ее, я прохожу за свой стол и сажусь в кресло, устремив на ученицу взгляд. Девушка стоит, как солдат, готовый получить приказ.

— Ева, теперь еще внимательней следи за новенькой. Она только что видела нашу подсобку. Не хватало, чтобы она продолжила лазить по местам, куда ей не следует соваться. Понятно?

— Да, мисс Реджина.

— Следи за ее запястьем.

— Мой дар, мисс Реджина, он не настолько силен, вы сами знаете, любая случайность — и я не успею ничего предугадать…

— А ты попробуй. Я знаю, что твой дар не силен. Я всё допускаю. На данный момент, мне нужен помощник. Я не могу, как видишь, за всем уследить. Поэтому, прошу тебя постараться держать в поле зрения новенькую, не спускать с нее третьего глаза. Понятно? — Я говорю раздражительно с напором, хотя это и необязательно. Ева итак все делает добросовестно, я ее знаю.

— Понятно, мисс Реджина.

— Иди. — Я ее отпускаю, а сама зову Рэя. — Рэйнольд Оденкирк, в мой кабинет. Живо!

Я еле справляюсь с гневом на него. Через пару минут я вижу красивого, атлетично сложенного парня. Наверное, самый красивый ученик в моей школе, если не считать Стефана. Хотя, если выбирать между ними по красоте и натуре, я не знаю, кому бы отдала предпочтение. Рэйнольд спокойный, интеллигентный, элегантный в поведении и одежде, знает, как лучше себя преподнести, в то время, как Стефан, горячий парень, накачанный, чуть ниже Рэя, по натуре задиристый и напористый.

Рэйнольд сурово смотрит на меня. Я слышу молчаливое ожидание в его голове.

— Рэйнольд, что было неясного во фразе: «Хватит доставать девочку»? Какое слово ты не понял?

Он молчит, а у внутри головы мечутся мысли, главная из которых: «Я ей ничего не сделал. Почему я здесь?». И я взрываюсь, изливая свой гнев на него.

— Хватит перегибать палку! Остановись. Определись уже, наконец, с тем, что ты чувствуешь к ней! То ты являешься с предложением забрать Химеру из больницы и переиграть ее амнезию в нашу пользу. Ведь знаешь, что если Сенат узнает, нас по головке за это не погладят! Я согласилась на эту авантюру ради тебя, Рэй, в память о твоей сестре. А что потом? Как только она появляется здесь, вы со Стефаном устраиваете травлю! Сам же знаешь, что это делает только хуже! Она вас боится, как чумных! Ты видел ее кисть? Видел?

Я подхожу вплотную к нему, глядя в его темно-серые глаза. Рэйнольду не надо говорить, я слышу: «Да, видел», и перед его глазами встает картинка с тонким запястьем Мелани, которую он держит в своей руке.

— Что я тебя просила сделать потом?

— Извиниться.

— Ты это сделал?

— Нет.

— Почему?

— Она убегала от меня и пряталась.

— А зачем тебе нужно было это делать наедине?

И снова хаос эмоций и мыслей — мечущийся волк, вот кто он. В некоторых мыслях, если их можно назвать мыслями, я слышу некий интерес к девушке. Она ему нравится, как мужчине, но он сам отвергает это, не доводя мысль до конца. Он рубит ее на подлете словом «чудовище», которое постоянно воскресает в нем вместе с образом Мелани. Кажется, сам парень не понимает до конца, как он хочет относиться к ней.

— Если девушка не хочет быть с тобой наедине, значит не надо за ней гоняться, как на охоте. Ты знаешь, где я ее застала?

Он замер, заглянув в мои глаза, но не нашел ответа.

— Она пряталась от тебя в подсобке. Нашла пакеты с кровью и рептилиями. Пришлось наврать с три короба про тебя и Ноя. Ах, да, ты теперь учишься на врача. Поздравляю! Поддерживай эту легенду.

Я устало бухаюсь в кресло и достаю мундштук, нервно запихивая туда сигарету. Щелчок зажигалки — и блаженство в виде горького дыма с никотином успокаивает меня и мои взвинченные нервы.

— Остепенись, Рэй, иначе ты все сам испортишь. Она обычная девушка. А своими метаниями ты только приближаешь к нам Химеру, а нам нужен Инквизитор. Не забывай об этом. У нас есть еще шанс исправить её. Пока в ней дремлет магия, мы все еще можем повлиять на ее выбор. В следующий раз, когда захочешь сделать что-то против нее, подумай восемь раз, по количеству Инквизиторов в этом здании. Или уж сразу в подземелья, делать аутодафе*. — На последнем слове, в подтверждение сказанного, я швыряю ему свою зажигалку через стол, и он ловит ее четким движением. — Всё. Свободен.

Мне не хочется даже смотреть на него, достаточно слышать его мысли, в которых он смущен, раздосадован, обозлен на себя. Я слышу, как закрывается дверь за ним и как он бесится на себя, что «Черт его за язык дернул тогда предложить эту авантюру». Но уже поздно злиться на себя или кого-то. Мы все влезли в это дело по самое не балуйся; из которого либо пан, либо пропал.

Надеюсь, что пан, пропадать в мои планы не входит.

Примечания:

*Аутодафе? — церемония сожжения в Средние века в Испании и Португалии с оглашением приговора инквизиции.





Поиск себя




Я все еще в поиске себя. Неделя прошла после моей странной находки в Шабаше. Хотя я не сразу поверила мисс Реджине, но всё-таки проглотила ее объяснение: оно было самым нормальным из тех, что посещали мою голову. В конце концов, почему я не должна верить мисс Реджине, которая приютила меня у себя, дала столько, что вся больница за весь год не дала?

Действительно, здесь какой-то шабаш, со своими ведьмами и колдунами. Ведь, кажется, так мне обещала мисс Реджина в самый первый день? Все тут со своими причудами и занятиями. А кто сейчас нормальный в этом мире? Зато мой самый главный колдун успокоился и прекратил преследовать. Он делал вид, что я просто дополнение к их компании, иногда поглядывая в мою сторону.

Приехал Ной. Теперь, когда я узнала о его пристрастии к генетике, этот блондин вызывал у меня смешанные чувства: он был самый тихий, вечно занятой, погруженный в мысли. Доктор Франкенштейн — так я его называла про себя, хотя внутренне посмеивалась, представляя его в халате. В конце концов, это здорово — иметь хобби и цель. Любовь Ноя к медицине послужила примером и подтолкнула к дальнейшему раскрытию себя.

А вот представить Оденкирка в медицинском халате не могла. Слишком уж несуразное сочетание: белый халат, больница — и Рэйнольд.

Так или иначе, я теперь задалась целью найти себе хобби.

Затем появился Стефан, грозный и непреклонный, и с травмой плеча. Не знаю, где он повредил его и как, да мне и не интересно. Хватало его убийственных взглядов, по которым ясно читалось, что он не выносит моего присутствия. Ева же, наоборот, расцвела, хоть и не показывала вида, что рада возвращению Стефа. Она вела себя так же. Только я замечала, что, предлагая чай, подруга всегда обводила присутствующих взглядом и лишь в конце смотрела на него чуть дольше, чем на остальных. Или приберегала подушку в гостиной, чтобы, когда приходил Стеф, молча предложить ему.

Так прошла еще неделя. Все ученики школы Саббат были в сборе, и я даже подстроилась под их ритм.

У меня тоже начались занятия. Мисс Реджина предложила некого мистера Уолша, милого седовласого старичка, который много лет трудился в должности завуча в школе Блэкбёрна. Он учит меня писать и бегло читать, рассказывает всё понемножку. Моя память что-то вытаскивает из закромов в плане знаний, но никак не хочет раскрывать мое прошлое. Все также пусто.

Именно благодаря мистеру Уолшу, я начала подыскивать себе хобби. Мои попытки нарисовать что-то не увенчались успехом, хотя, если верить мисс Реджине, училась когда-то на дизайнера-оформителя. Сейчас я так и не смогла подчинить себе длинный тонкий предмет под названием карандаш, даже просто нарисовать прямую линию.

В итоге — сломанное древко с грифелем и разочарование в себе. Под конец второй недели я случайно узнала от мисс Татум об оранжерее в Саббате. Оказывается, немой мажордом Хью в свободное время выращивает там восхитительные орхидеи. И я пропадаю, снова испытывая то будоражещее чувство, как когда-то с Евой в магазине, когда увидела лаки для ногтей. Цветы потрясающие. Я чувствую жизнь в этих растениях, мне нравится трогать их лепестки, вдыхать аромат, смотреть, как со знанием дела Хью занимается ими, как бережно пересаживает, поливает, настраивает освещение.

В итоге, с разрешения мисс Реджины, я начинаю заниматься растениями под руководством Хью. Мы странно общаемся — говорим знаками, тыча пальцами в предметы или в книжные иллюстрации. Хью показывает, я повторяю. Это занятие меня поглощает целиком, теперь в моем расписании всегда выискивается пара часов для оранжереи, иногда взамен обеда.

Так проходят дни, и осознаю, что уже месяц, как нахожусь в Саббате, вот уже месяц моей новой жизни, со своими маленькими победами и достижениями.

— А она все копается и копается в земле! Тебе свой маникюр не жалко? — голос Кевина разносится во влажном воздухе оранжереи. Смеется надо мной.

— Не жалко. Я в перчатках.

Я кладу луковицу в горшок и засыпаю ее.

— Что здесь прорастет? — Он любопытно заглядывает в горшок через мое плечо, будто земля ему сейчас сама скажет. Запах его парфюма с сандалом легко окутывает меня.

— Черный тюльпан.

Кевин кидает на меня пронзительный взгляд своих ореховых глаз, и мне становится неуютно. Сейчас в оранжерее только мы одни, так как Хью где-то в замке занимается делами, он в оранжерею приходит ближе к вечеру.

— Тюльпан говоришь? А ты знаешь значение цветка? — Его голос бархатный и тихий, вкрадчивый, от чего становится еще неуютней. Нервозно. Мурашки бегут по телу вдоль поясничного столба, а дышать становится труднее.

— Нет.

— Тюльпаны считаются символом любви. А черный тюльпан — это любовь до гроба. — Кевин придвигается ко мне ближе и смотрит на меня сверху вниз, и я оказываюсь зажатой между ним и столом. Мое сердце стучит громко, чуть ли не в голове, во рту пересыхает.

— Ух! А я думала, что сажаю просто цветочек. — Смеюсь, а сама не знаю, куда деть глаза. От Кевина приятно пахнет, его горячее дыхание опаляет мое лицо. Он медленно придвигается и нежно целует в губы.

Приятно. Необычно. Я чувствую себя хрупкой рядом с ним. Его руки ложатся на мои плечи, придвигая ближе к себе. Его вкус похож на мед: тягучий, томный, сладкий. Мне нравится.

Так же, как начался поцелуй, Кевин прекращает, медленно отодвинувшись от меня и глядя на меня. Я вижу саркастическую улыбку на губах, глаза выражают удовольствие и интерес. А я пылаю от смущения.

Глупо смеюсь и снова прячу глаза. Не скажу, что поцелуй был неожиданным, наши заигрывания с начала моего появления здесь давно вели к этому. А уж сколько вечеров я потратила, думая о нем и о себе! Правда, факт, что Кевин тот еще бабник, расстраивал: ведь я могу оказаться среди тех, кого он завоевал и бросил, потеряв интерес к побежденному. Влюблена ли я в него? Не знаю. Наверное, да. Кевин мне дорог своей добротой. И он интересен мне.

— Может, сходим куда-нибудь?

— Тебя проводить до гостиной?

Он смеется и отпускает меня. Я чувствую облегчение от свободы, правда, ненадолго, потому что прислоняется к столу вплотную ко мне — плечом к моему плечу.

— Нет. У одного нашего знакомого день рождения, и он устраивает завтра вечеринку. Все идут, и я решил позвать тебя с собой.

Ого! Кажется, Кевин хочет завязать отношения со мной. Это пугает, если честно. Не могу объяснить почему, но мне хочется быть его девушкой, и, в тоже время не хочется, чтобы остальные знали это. Особенно Рэйнольд — странный субъект моей новой жизни. Я вообще не понимаю, как могу думать о нем, считать красивым и интересным, когда меня сначала открыто ненавидят, потом презирают, затем носятся за мной, пытаясь поймать где-нибудь одну, а затем ведут себя так, будто меня не существует? Мне кажется, я до сих пор слышу его: «Я бы хотел извиниться перед тобой, давай выйдем». Я тогда отказалась, сказав, что не выйду. А он так и не догадался попросить прощения перед всеми. Гордец и сноб! А еще существует Стефан, который и вовсе будет лютовать, узнав, что Кевин связался со мной — я же не соответствую уровню, я всего лишь какая-то шавка с амнезией, подобранная в больнице.

— Ну, не знаю… Туда все пойдут?

— Нет, не все, — и моя душа вспархивает птицей, чтобы тут же быть убитой на взлете. — Не пойдет Ной. Он ненавидит такое.

— Нет, Кевин, вряд ли я пойду. Спасибо, конечно.

— Можно поинтересоваться, почему? — Его голос звучит напряженно, кажется, парень не привык к отказам.

— Врачи не советуют посещать мероприятия с громкой музыкой. Сам понимаешь, травма головы, амнезия — дело нешуточное. — На самом деле я не хочу просто видеть осуждающие, ненавидящие взгляды Стефа и Рэя, когда Кевин будет класть руку мне на талию или целовать под громкую дребезжащую музыку, будучи в подпитии. Ведь так проходят вечеринки?

— Понятно, — коротко отвечает Кевин, отталкиваясь от стола, и я уже не чувствую его плечо рядом, только холод.

— Не обижайся. Ладно? — Я хватаю его за руку, чтобы заглянуть в глаза. Этого достаточно, чтобы видеть, как расцветает улыбка на лице парня. Кевин теплый, как нагретое дерево под солнцем, прислони щеку и почувствуй, как греет, а еще у него поцелуи, будто мед — тоже теплые и тягучие.

— Ну что ты, конечно, нет! Ладно, пойду я. Скоро мой преподаватель придет. — Он улыбается мне и легонько щелкает по носу. А потом исчезает.

Я улыбаюсь ему вслед. Я долго еще ему улыбаюсь, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами. У меня только что был первый поцелуй. Наверняка они были и в прошлом, но в этой жизни он первый.

***

— Она нормальная, Рэй. Классная девчонка, с причудами, конечно… — Заметив мой взгляд при слове «причуды», Кевин начинает оправдываться: — Ну, а как еще назвать любовь к Терезе Капуто? Ужасное теле-шоу! Медиум веселится с призраками во время сеанса. Обалдеть просто! Теперь я знаю одного зрителя, который смотрит его. Стопудово ради Мелани и снимается.

— А я смотрю, ты завис на ней? — Мне не нравится флирт и внимание Кевина к чудовищу. Это как-то неправильно. Низко. Если чудовище вспомнит кто оно, то нам придется его убить. Неужели Кевин не понимает, что ему придется сжигать ту, с кем он флиртовал неделями напролет?

— Я ее пригласил на день рождения к Мике. — Это не тот ответ, который я ожидал услышать от него. Дело принимает серьезный оборот. Кажется, Кевин серьезно влюбился.

— Кевин, ты в своем уме?

— Что?

— Она же Химера, мы не знаем даже, что у нее за дар, не совершала ли она сделок с нечистой, почему Химеры так оберегали ее! Она чудовище, монстр. В любую минуту она может вспомнить всё. И что ты будешь делать тогда? Пойдешь за бутылкой керосина, а потом на день рождения к Мике?

Я беспомощно откидываюсь на маты, закрывая лицо руками. Уже не знаю, как донести до него! Мы находимся в спортзале, где только что проходила наша тренировка, где тренер Аарон нас гонял, не щадя. Сейчас в зале были только я и Кевин.

— Ты меня слушаешь, но не хочешь слышать!

— Это ты не хочешь слышать! Ты сам видел ее запястье. Она простая смертная сейчас, обычная красивая девушка. Она не опасна. Сидит себе в оранжерее, цветочки сажает. Это вы со Стефом, будто с цепи сорвались.

Я будто слышу голос Реджины: «Пока в ней дремлет магия, мы все еще можем повлиять на ее выбор».

Я все эти дни напролет наблюдал за ней, пытаясь найти подвох, странности в чудовище, но все это не находилось. Зато я замечал, каким движением она поправляет волосы, что, когда задумывается, щелкает ногтем безымянного пальца, будто вычищает грязь с помощью большого пальца. Эта привычка немного раздражает, так и хочется прекратить этот мерный щелкающий звук, взяв ее за руку. А еще у нее тонкая кожа, поэтому постоянно на ней синяки из-за своей же неловкости. Пару раз видел, как она ударялась коленкой или пальцами ног о диван, задевала плечом углы, будто порой теряла себя в пространстве.

Я выжидаю, в отличие от других. Кто-то должен быть с ней начеку. Пускай этим кто-то буду я.

— А она что ответила?

— Ты про что?

— Она согласилась пойти с тобой на вечеринку?

— Нет. — Я испытываю облегчение и ещё не успеваю понять почему, когда Кевин продолжает: — Говорят, врачи не велят из-за травмы головы. Ну ладно. Подождем с вечеринками.

— Ты так говоришь, будто все у вас решено. Может, ты уже свадьбу планируешь? — Я сжимаю цепь, с помощью которой мы обучаемся драться, накручиваю ее на свою ладонь и сильно сжимаю кулак, чувствуя болезненное стяжение железа на руке.

Кевин смеется в ответ на мой угрюмый выпад.

— Нет, не планирую. Но я уже целовался с ней.

На мгновение я чувствую тишину внутри себя. Это шок.

— Что? — Я не верю ушам своим.

— Ага. Я с ней целовался. Всего разок, зато было классно.

— То есть… вы теперь…типа вместе? — Отчего-то слова подбираются с трудом, а во рту пересохло.

— Нет. Не вместе. Мы еще это не обсуждали. Просто поцеловал ее, а она не сопротивлялась. А еще, хочешь, прикол расскажу? — Кажется, Кевин задался целью убить меня. Его приколы сегодня не радуют. — Она считает, что я виноват в ее амнезии. Будто я ее сбил на машине.

— Что? Подожди. Ты не мог ее сбить. По легенде, в такси влетел Корвет.

— Ну, она считает, что я был за рулем этого Корвета и что я уговорил Реджину из-за вины взять ее в Саббат.

— И после этого она дает тебе целовать себя?

— Да. Считает, что авария не должна мешать дружбе со мной. Что не будь аварии, она бы не была здесь и прозябала в Сассексе на самом дне.

Из всего услышанного я могу сделать лишь один вывод, который почему-то, когда озвучиваю вслух, режет странной ревностью и укором.

— Значит, она в тебя влюблена, раз так считает.

— Не знаю. — Веселье и радость Кевина раздражают и только делают хуже. — Может и влюблена. Что с этого?

— А то, что, если ты разобьешь ей сердце, то точно разбудишь в ней Химеру, и твое очередное похождение ради другой юбки обернется нам погибелью.

— А ты сам-то часом не влюблен в нее? — Кевин смотрит на меня светло-карими глазами чуть с прищуром, пытаясь понять, что чувствую.

— Я, Кевин, в таких не влюбляюсь. Я их отлавливаю, зачитываю приговор и сжигаю, посылая их души в ад, если к этому моменту они еще их не заложили.

— Ну-ну. — Кевин встает и идет к выходу.

— Что это значит? — кричу ему вслед, но тот лишь смеется в ответ и уходит.





Возвращение




На следующий день все разговоры за завтраком лишь о вечеринке.

— Мелани, ты пойдешь с нами? — Ева обращается ко мне. А я кидаю взгляд на Кевина, а затем на Рэя, который замер, услышав вопрос. Всё ясно, боится, что я соглашусь и своим присутствием скомпрометирую его образ великосветского избалованного мальчика.

— Нет, врачи запрещают посещать такие места. Травма головы, с этим не шутят.

Ева огорченно стонет, Кевин подмигивает мне, а Рэйнольд, который с появлением Ноя пересел на свое место, снова продолжает есть, явно успокоившись.

— Кстати, о твоей травме головы. Звонили из больницы, просят пройти обследование и решить какую-то проблему со справками для получения документа о твоей новой личности. Займись этим сегодня, прямо после завтрака. — Реджина отпивает апельсиновый сок, глядя своими пепельными глазами.

— Я тебя отвезу. — Оживляется Кевин, но голос директрисы с железными приказными нотками гасит его задор.

— Ее отвезет Рэйнольд. Ты мне сегодня будешь нужен. — Она поворачивается к Рэйнольду и, словно в ответ на его вопрос, легонько кивает головой.

Я испуганно таращусь на Оденкирка, который завис в своих раздумьях, и, будто почувствовав, что я на него смотрю, поднимает на меня красивые, грустные, но такие обманчивые глаза.

Закончив завтрак, мы встаем из-за стола. На выходе из столовой Кевин останавливает меня, взяв за руку.

— Может, после обследования тебе разрешат пойти на вечеринку? — Парень смотрит на меня с надеждой.

— Может и разрешат. — Хотя внутренне понимаю, что не хочу идти туда. В этот момент к нам подходит Рэйнольд и обращается ко мне. Он смотрит холодно, говорит без эмоций, явно держит дистанцию.

— Предлагаю не мешкать и сейчас же отправиться в больницу. Иди, переоденься, а я тебя подожду на выходе.

Всё. Разворачивается и уходит. А я не сдерживаю тяжелого вздоха.

— Ты чего? — смеется Кевин. Наверное, все что, я чувствую, читается по моему лицу.

— Не нравится мне идея ехать с ним в больницу. Он меня ненавидит. — Я бурчу под нос, скорее даже жалуюсь. И снова теплота Кевина согревает меня.

— Брось! Он тебя не съест.

— Точно?

— Он предпочитает бифштексы и ягодные смузи. — Он теребит меня по плечу, притом как-то отстранённо устремляет взгляд в сторону, будто он соврал; кажется, у меня все-таки есть шанс быть съеденной Оденкирком.

Вбежав в комнату, я лихорадочно начинаю соображать, что бы надеть, и вдруг понимаю: мне хочется быть незаметной. Всем моим любимым блузкам и юбкам сегодня скажу нет. Я возвращаюсь туда, откуда начала свой путь. От этой мысли дрожь пробирает. В итоге делаю простой выбор: обычная футболка без принта, узкие джинсы и балетки. И вот я — мышка, простая серая мышка, человек из толпы. Схватив бумаги и справки, я устремляюсь вниз. У входа уже ждет машина, в которой сидит Оденкирк и кому-то пишет смс. Он кидает мимолетный взгляд на меня и внезапно замирает.

— Что? — не удерживаюсь я от вопроса и оглядываю себя с головы до ног.

— Ничего, — бурчит он в ответ и снова утыкается в свой телефон.

Я в замешательстве сажусь рядом с ним, захлопываю дверь и оказываюсь в закрытом пространстве машины с Рэйнольдом.

И тут начинается.

Не знаю, как он, но мне трудно усидеть на месте. Невыносимо. Его присутствие проносится током по моему телу. Моя кожа становится гиперчувствительной к любому микродвижению тела Оденкирка. Я словно тлею изнутри. Закусываю губы, глядя в окно.

Сам же Рэйнольд дышит ровно, глубоко, шумно. Сидит без движения, уставившись перед собой.

Мне нужно как-то прекратить эту пытку, отвлечься. Поэтому решаюсь начать разговор. Я поворачиваюсь, вдохнув поглубже, в тот момент, когда он решает сделать тоже самое…

— Ты…?

— Что тебе…?

И замолкаем, смущенные одинаковым порывом. Я смотрю в его глаза, которые сейчас широко распахнуты. В них читается удивление.

— Ты хотела что-то спросить? — Он первым прерывает затянувшуюся паузу.

— Да. Что не так в моей одежде?

— Ты выглядишь очень просто, — отвечает он с некоторым опозданием, словно после раздумья.

— Ну, да. Это же больница. Как-то в вечерних платьях туда не ходят.

Он ухмыляется, а я отмечаю, что впервые он прореагировал на меня по-доброму.

— Я думал, что тебе захочется одеть что-то более… — Он пытается подобрать слово, и я помогаю.

— Пафосное?

— Ну, да.

— Я не хочу никого сражать и показывать, что мне повезло. Не люблю пафос.

Надеюсь, я дала ему понять, что дело не только в одежде.

Он молчит и о чем-то думает, глядя мне в глаза, отчего внутри, будто всё стягивает в узел.

— Я хочу извиниться за свое поведение. Я прошу прощения за то, что так относился к тебе с самого начала.

— Хорошо. Принято. — Но я не довольна. Мне этого мало.

— Что не так? — Теперь его очередь спрашивать у меня. Это даже забавно.

— Просто ты оскорбил меня прилюдно, выставив напоказ мою расчесанную руку. А извиняться решил наедине. Согласись, несправедливо?

— Несправедливо, — соглашается он и чему-то улыбается. После чего едко отвечает, будто кидает кость собаке. — Хорошо, если желаешь, то я извинюсь у всех на виду.

Я ловлю его злой взгляд и отвечаю тем же:

— Я всё знаю про ваши татуировки и что это ваша фишка, как учеников частной школы Саббат. Не беспокойся, у меня такой не будет.

— Что? — Он ошарашено смотрит на меня, будто я только что открыла его самую страшную тайну.

— Я не слепая. Заметила ваши татуировки, — я киваю на его левое запястье, а он рефлекторно натягивает край рукава. Когда-то я так делала, чтобы спрятать свое расчесанное до крови запястье. И мне его не жалко в этот момент. Я выговариваю ему всё то, что копилось за эти дни: злобно и с ненавистью. — Ева рассказала, что вы все сделали их, словно какая-то каста, в честь вашего единения. Не беспокойся. Такая безродная шавка, как я, подобранная в больнице из жалости, не будет в вашей группе никогда. Можешь успокоиться. Я не претендую быть в вашей компании.

К глазам подступают слёзы, и я отворачиваюсь к окну, чтобы он не видел, как мне больно. Тишина душит непролитыми слезами.

— Я… я не считаю тебя безродной шавкой… — Его голос звучит глухо и до того странно, что хочется обернуться и посмотреть в его лицо. Но я не позволяю этого себе. — Просто… я… перегибаю палку в отношении тебя. Так считает Реджина. И… не только она.

Я превращаюсь вслух, слушая, как тяжело дается ему признание, как он с трудом подыскивает слова.

— Возможно, ты права, я считаю, что ты не для нас…

Горько ухмыляюсь. Все-таки он сноб и гордец. Давись правдой в виде слез, Мелани.

— Но, клянусь тебе, я постараюсь подружиться с тобой. Ты позволишь мне это?

Я все-таки оборачиваюсь, потому что последнее прозвучало с мольбой.

— Обещаешь больше не унижать меня прилюдно?

— Обещаю.

И я верю. Слишком уверенно, слишком правдиво, слишком клятвенно.

— Тогда позволю.

Я улыбаюсь ему и впервые вижу, как он улыбается мне, отмечая, насколько он красив, какие у него невероятные глаза, четко очерченные скулы, по которым так и хочется провести пальцем. А еще губы… Мой взгляд падает на них, и закрадывается мысль: каково с ним целоваться? Он такой же тягучий, как мед? Или что-то другое? А этот ток, который бегает по венам, когда он рядом? Что это?

На мгновение я забываю дышать, поглощенная своими фантазиями, и открыто гляжу на его губы, которые чуть приоткрываются, будто вот-вот слетит вопрос. Он тоже, не отрываясь, смотрит на меня, пока вопрос все-таки не слетает с его губ, возвращая меня в реальность и заставляя краснеть:

— Тебе нравится Кевин?

— Ну… смотря, что ты имеешь под словом «нравится». — Теперь моя очередь с трудом подыскивать слова. Что за странный вопрос?

— Нравится в смысле нравится, — раздраженно отвечает он, скрестив руки на груди и уткнувшись взглядом в одну точку, куда-то за плечо водителя.

— Как друг, он классный. С ним легко. Он веселит меня.

— А как парень? — Раздражение уходит из голоса, теперь Рэй спрашивает так, будто осведомляется, что я люблю больше — чай или кофе.

— Как парень? Он симпатичный, добрый, милый, — «целуется не плохо», — мысленно продолжаю я, закусывая губу.

— Ясно, — Отвечает Рэй и отворачивается к окну.

А я остаюсь в недоумении: что ему ясно? В итоге, поняв, что мой собеседник не хочет продолжать разговор, тоже отворачиваюсь к окну.

Машина останавливается у входа в больницу, именно отсюда месяц назад я уезжала с мисс Реджиной, именно отсюда толстуху Рози выпроваживали домой, а я смотрела и не знала, есть ли у меня дом вообще.

Середина июля. Ветрено. Мое состояние здоровья всё то же. Амнезия всё так же играет в прятки.

Только я другая.

Войдя в здание, на меня накинулся знакомый запах больницы: соединение хлорсодержащих средств, пота и страданий. В сопровождении Оденкирка, тенью следующего за мной по пятам, я начинаю обход от одного врача до другого: тесты, вопросы, МРТ, колючие иглы, берущие кровь, разговоры.

— Ты что-нибудь вспомнила за это время?

— Нет.

— Ты помнишь свое реальное имя?

— Нет.

— Дата рождения?

— Нет.

У меня ничего нет. Половинчатая личность. Я рождена этим зданием год назад, выброшенная на койку в коматозном состоянии с поломанными ребрами. Примите это как факт. И не доставайте вопросами!

Но час за часом проходят в этих стенах; пытка продолжается. А я уже мечтаю оказаться дома. Дом! Вы слышите, у меня есть дом. Красивый старинный замок с восемью жителями и кучей слуг. И этого достаточно! У меня есть вещи, лаки и шампуни. У меня даже есть работа и хобби.

А еще в коридоре сидит самый красивый парень, которого я видела в своей жизни, и дожидается меня битый час. Отпустите!

И вот я выхожу из кабинета и вижу, как Рэйнольд мученически ждет меня в коридоре на старом разбитом пластиковом стуле, запрокинув голову к стене и закрыв глаза.

Доли секунды я трачу на любование этим лицом. И вот Рэй открывает глаза и на меня выплескивается темно-серый цвет с темно-синими прожилками зрачка.

Цвет грозы.

Потрясающе.

У Рэя глаза большие, а еще вдумчивые и грустные, будто он знает что-то про тебя, чего не знаешь ты по своей глупости и наивности, и это его печалит.

— Прости, что так долго.

— Ничего. Ты закончила?

— Не совсем. Осталось отнести эти справки, и я получу взамен еще несколько…

Я грустно вздыхаю и плетусь в другую часть здания, слыша, как идет за мной моя тень по имени Рэй.

Я в ы м о т а н а. Измотана. Истощена.

В кабинете мне дают бумагу для оформления государственных документов, где говорится, что у меня амнезия, имени нет, даты рождения нет, гражданства тоже нет. Поэтому просьба считать меня Мелани Гриффит, британкой, урожденной в Ливерпуле в 95-ом году. Значит, мне 18 лет.

Всё.

Я практически вываливаюсь из кабинета и падаю на стул рядом с Оденкирком.

— Всё?

— Да! — Я машу листком, словно флагом победы.

— Отлично! Поехали домой. — Он с нескрываемым облегчением поднимается и протягивает руку. Я хватаюсь за нее, чтобы подняться, ощутив, какая теплая, большая и сухая ладонь, хоть и изящная. И меня пронзает мысль, что впервые касаюсь Рэя, если не считать тех постыдных сцен, когда он публично показывал мою кисть с расчёсом.

Наверное, эта мысль тоже приходит к Рэю, потому что он задумчиво смотрит на мою руку, затерянную в его ладони.

Я медленно вынимаю ее, почувствовав холод на своих пальцах.

— Еще не все дела сделаны тут. Осталось последнее, ты подождешь меня?

Рэй кивает. А куда он денется?

Я иду с ним на первый этаж в магазинчик от больницы и покупаю пачку мороженого, после чего направлюсь на свой до боли знакомый этаж. Там меня встречает медсестра Лора. Она счастлива меня видеть, обнимает, спрашивает, как я, где живу, чем занимаюсь. Не вдаваясь в подробности, рассказываю, а она чуть не плачет от счастья, чем трогает мою душу. Лора даже обращается к Рэйнольду с указанием «беречь меня», будто я действительно была самым большим достижением этого здания. Возможно, и вправду я — дочь этих стен.

— А где Салем? Я тут ей мороженое купила. Хотела поблагодарить за заботу.

И радость Лоры сменяется скорбью. Все было понятно без слов, но она произносит, что Салем умерла две недели назад. И мне становится больно и грустно. Единственная, кому я была нужна в этой чертовой больнице, сейчас мертва, а мне в напоминание остается ее кофта с запахом герани и мази от радикулита. Я благодарю Лору и оставляю ей чужое мороженое.

После чего ухожу. Моя тень следует за мной.

Мы входим в лифт, Рэй нажимает кнопку.

— Мои соболезнования, — произносит он. И, кажется, действительно сожалеет.

Я киваю в ответ, сдерживая слезы. И в этот момент лифт со странным скрежетом останавливается, и свет в кабине гаснет.





Oh, panic!




Темнота накрывает неожиданно, будто набросили одеяло. Тишина. Лифт не движется, мы стоим. Поломка. Я нащупываю кнопки и начинаю нажимать их: может, что хоть одна сработает?

— Кажется, лифт сломался, — произношу я для той, что со мной в темноте. Но вместо ответа, я слышу странные звуки за спиной, которые сначала принимаю за писк какого-то прибора. Но через секунду осознаю — кто-то скулит. — Мел? Мелани?

Я произношу имя девушки, но не слышу ответа. Лишь этот пугающий звук и частое шумное дыхание, будто кто-то задыхается.

Страх накрывает меня: я в темноте, в ловушке с Химерой. Как я мог забыть кто она? И у меня ничего, кроме силкового фонаря. Я откидываюсь к стене, стараясь отойти как можно дальше, чтобы было расстояние для защитного удара, а сам нашариваю в кармане фонарь, который сунул перед отъездом.

Щелчок, и силковый фонарь выхватывает фигурку чудовища, сидящую на полу, всю скукоженную, уткнувшуюся лицом в коленки. И это она скулит. Я вижу, как она часто дышит и дрожит. И что-то шепчет. Заклинание? Я пытаюсь прислушаться, но понимаю, что это незнакомый мне язык. Силковый фонарь светит на нее, удерживая и парализуя. По крайней мере, у меня есть шанс выжить, пока нет света в кабине. Но тут чудовище нервно дергает рукой, схватившись за голову, и начинает раскачиваться, сильнее скуля и шепча что-то.

И холодное осознание, словно ледяной водой, окатывает меня. Химера не парализована фонарем. Если она Химера…

— Мел? Это ты? — Мой голос дрожит от страха, я медленно подхожу к девушке, пытаясь увидеть ее запястье левой руки. — Мелани?

И тут она поднимает лицо. Такого я точно не ожидал! Девушка плачет, ее зрачки расширены, в них плещется ужас и смятение. Она смотрит на меня и не узнает, продолжая скулить и шептать что-то. Я вижу, что девушку бьет озноб, будто током. У нее паника.

— Мелани, — шепчу ее имя, и протягиваю руку к заплаканному лицу. Тут наконец она замечает меня, остановив свой взгляд. И на долю секунды снова становится страшно: сейчас Химера кинется и убьет меня. Но вместо этого девушка издает жуткий мучительный стон, некрасиво искривив свой рот, и утыкается мне в шею.

Тепло девичьего тела, ее запах, горячие слезы, щекочущие длинные ресницы. Она обнимает меня, ища успокоения. И я даю это, крепко обняв дрожащую девушку. Мелани цепляется за меня, царапая ногтями. Ее длинные волосы хаотично разметались по нам обоим, словно шелковая паутина, они везде и приятно пахнут. Утыкаясь носом в ее макушку, шепчу, что всё в порядке, я здесь, всё будет хорошо, что просто лифт сломался.

Девушка в панике. Ее не отпускает страх. И я осознаю, что у нее что-то типа клаустрофобии со страхом темноты. Это так человечно! Это так просто. Это так обезоруживает.

— Тшшш… Мелани, успокойся. Всё хорошо, нас сейчас вытащат. Тшшш…

Мел очень сильно дрожит. Я глажу ее по спине, чувствуя, что девушку прошиб холодный пот. Она часто дышит, опаляя мою шею своим дыханием. И я ловлю себя на мысли, что мне нравится это ощущение, мне нравится ее обнимать и успокаивать.

Но как только начал наслаждаться ее беззащитностью, где есть только темнота, сладкий запах ее духов, горячее дыхание на моей шее, мокрая от ее слез рубашка, дрожь хрупкого женского тела, и во всем этом нет зрения, словно я ослеп, меня отрезвляет и возвращает в реальность заработавший лифт. Свет резко бьет по глазам, а уши заполняет сначала скрежет, а затем ровный звук заработавшей кабины.

Звучит сигнал, и лифт открывается, показывая нас, стоящих и обнимающихся, удивленным людям в коридоре. Мел все также прячет свое лицо у меня на шее; ее колотит озноб.

— Пойдем. — Я практически вытаскиваю её на себе из кабины, так как ноги девушки ослабли. Кажется, что еще чуть-чуть, и она рухнет в обморок. — Позовите доктора.

Я обращаюсь к людям в коридоре, которые удивленно таращатся на нас. Подтащив Мел к стульям, я ее сажаю и вижу, что лицо пепельно-серого цвета, будто передо мной мертвец, заплаканные красные глаза, в которых читается ужас и непонимание, кто она и где находится. Сильно знобит.

Через мгновение возле нас оказывается медсестра.

— Что с ней?

— В лифте застряли. Похоже, у нее клаустрофобия.

Медсестра пытается привлечь внимание Мелани, но та не реагирует.

— Ждите тут, — говорит медсестра и уходит.

— Красное… — шепчет Мелани.

— Что?

— Красное…

И вот снова медсестра. В руке у нее шприц.

— Это успокоительное. Теперь она проспит пару часов.

Я чувствую, как игла пронзает голубую вену Мелани. Девушка даже не реагирует на это, только шепчет: «Красное…».

Пара секунд, и вижу, как смеживаются веки, ее тело расслабляется, а голова запрокидывается с громким выдохом.

Она отключается.

— Я думаю, вам стоит переночевать в больнице.

— Нет. Мы на машине. Лучше дома, если что, мы вызовем скорую помощь.

И, не обращая на увещевания медсестры, хватаю Мелани на руки и несу к машине.

Всю дорогу я только и думаю о ней и о произошедшем с нами. Девушка беззащитным существом спит на заднем сидении, ее рука безвольно, будто тонкая ветка, свисает с сидения, но из-за низкой посадки машины ее кисть касается пола — лежит под неестественным углом, будто сломали. Это левая рука с отсутствующим знаком инициации. Сегодня я осознал, насколько все были правы. Мелани — обычная девушка со своими страхами и обидами, со своими радостями и печалью. Она обычная, пока магия дремлет внутри. И мне становится ее жалко. Ведь магия спать долго не будет, рано или поздно знак, предопределяющий всё, проявится и нарушит мирную жизнь обычного человека. Мне даже уже не хочется называть ее чудовищем.

Грустно. Но я давлю в себе жалость, говоря, что таков путь инициированных, рано или поздно мы все сталкиваемся с проблемой выбора, где велика вероятность, что ты будешь в одном лагере, а твой брат или сестра — в другом. Рано или поздно Мелани либо окажется на костре, либо станет разящей рукой Сената.

Машина резко вильнула из-за подрезавшего нас идиота, а я оборачиваюсь назад, чтобы посмотреть, как лежит девушка, не сползла ли на пол.

— Аккуратней веди, — рычу я на ни в чем не виноватого водителя.

Машина быстро проделывает нужный путь; вот уже впереди виднеется Саббат со своими башнями и серыми стенами.

Мы въезжаем во двор и плавно тормозим.

Я достаю спящую Мелани с заднего сидения и беру на руки, отметив про себя, насколько она легкая. Ее лицо уже приобрело здоровый оттенок, а слезы высохли на ресницах. Я вхожу в здание и останавливаюсь, окружённый своими же. Все ученики смотрят на меня, на лицах читаются самые разные эмоции: шокированный бледный Кевин, серьезные Курт и Ной, опечаленная Ева и довольный улыбающийся Стефан.

— Ну что? Мне идти готовить подземелье для церемониала? — Стефан кровожадно потирает руки, и я в ужасе осознаю, почему все пялятся на нас. Они думают, что Мелани стала Химерой и я ее вырубил, чтобы притащить сюда и сжечь.

— Господи, Стеф! — Ева шокировано смотрит на своего парня с явным отвращением, не находя слов для его довольного вида.

В эту минуту я слышу звонкие удары каблуков спешащей навстречу нам Реджины. Она практически подбегает ко мне, а у меня в мыслях лишь шок от поведения Стефана и осознания, что пару часов назад я сам бы вёл себя так же, если бы не эта поездка в больницу. Реджина хватает кисть Мелани и не находит знака. Пусто.

— Что с ней? — Её голос звучит сталью. Она успокоилась.

— В больнице мы застряли в лифте, и с ней случилась паника. Похоже, клаустрофобия. Медсестры ввели ей успокоительное. Проспит пару часов.

Я слышу пару облегченных вздохов.

Стефан стоит раздосадованный, что сегодня не будут пылать костры Инквизиции в подземельях Саббата. Злой, со своей неудовлетворенной жаждой крови, молча покидает нас.

— Отнеси ее в комнату, — говорит приказным тоном мне Реджина, после чего разворачивается на каблуках и, громко хлопая в ладони, кричит на всех: — Ну, чего встали? Девочка просто хлопнулась в обморок, а вы уже тут накинулись, как стервятники! Пошли вон отсюда! Вы, кажется, собирались на вечеринку!

И все расходятся. Остаёмся лишь мы с Евой и Кевином. Глядя на младшего Ганна, я испытываю странные чувства, будто забрал что-то, что по праву принадлежало ему. Неприятно. А тот, явно успокоенный, ухмыляется, потирая рукой затылок:

— Я уж думал, что она вспомнила, кто такая. Думал, что всё.

И я чувствую волну злорадства, вспоминая вчерашний разговор, когда бросил ему:

«В любую минуту она может вспомнить всё. И что ты будешь делать тогда? Пойдешь за бутылкой керосина, а потом на день рождения к Мике?»

Всё практически так и произошло. Будет ему уроком. Может, меньше будет волочиться за Мел?

Мы с Евой поднимаемся в спальни, оставив Кевина в раздумьях и растрепанных чувствах.

Комната девушки, в отличие от наших, еще толком не обжита. Это у нас они уже обросли вещами и мебелью, картинами и постерами. Единственное, что точно не отсюда — это горшок с землей, стоящий на окне, наверное, там скоро что-то прорастет. Я кладу девушку на кровать, а Ева разувает её и накрывает одеялом.

Мы оба стоим у изножья кровати и смотрим на спящую.

— Как прошла поездка? Если не считать приступа клаустрофобии.

— План Реджины сработал. Признаюсь, она обычная и пока не опасная девушка.

— Реджина специально отправила тебя с ней?

— Да, чтобы лучше ее узнал и пообщались. Я за завтраком догадался, а она подтвердила.

— И хорошо пообщались? — Ева проходит и садится в кресло. Я у себя от такого избавился: слишком уж неудобное.

— Ну, да. Я пообещал ей извиниться при всех за свое поведение.

— О! Оденкирк, это прогресс! Правда, готовься: Стефан в ярости на тебя.

Я тут же вспоминаю обозленный и расстроенный вид Стефана, когда тот узнал, что Мелани — всё ещё Мелани.

— Кажется, с ним будут проблемы.

— С ним всегда проблемы.

— Так ты идешь на вечеринку? — Я оборачиваюсь на задумчивую Еву, которая сидит в красивом блестящем платье с непозволительным мини, уложенной причёской и с макияжем. Ее такой не каждый день увидишь. Очень горячо выглядит.

— Иду. Только кто будет с Мелани, когда проснется?

— Я побуду.

— Смотри, Кевин заревнует. — Она встает с кресла, поправляя платье.

— Смотри, Стефан заревнует, — киваю я на ее длинные и слишком открытые ноги.

— Стефана легко отвлечь парой поцелуев. А вот Кевин не особо будет рад, если ты к нему полезешь целоваться.

— Мы договоримся с ним, — смеюсь я. — Кстати, Кевин идет с вами?

— Вроде бы собирался.

Она почти доходит до двери и останавливается.

— Есть последние новости из стана Химер. Кажется, они догадались, что Мелани жива. У них там идет какое-то движение. Реджина обеспокоена, что они будут искать ее, и узнают всё.

— И что? — Мне не нравится это. Если Химеры всё узнают — нам несдобровать: либо перебьют весь Саббат, либо отдадут на суд Сената за нарушение третьего правила — закон Равновесия.

— Не знаю. Артур и Реджина думают над этим. Наверное, обратятся к другим Светочам за помощью. — Она кидает взгляд на Мелани и выходит.





Не потому, что ты мне нравишься




Я медленно прихожу в себя. Такое ощущение, будто мое тело — чугун, камень, дерево, да что угодно, только не тело. Что-то тяжелое, неподатливое.

Глаза закрыты, но голова работает, при том не очень хорошо. Словно я переспала положенную норму. А во рту кислятина. Господи, надеюсь, я не проспала подъем, не хотелось бы получить нагоняй от мисс Татум! Заставляю себя подняться и сесть, но глаза все так же закрыты. Тяжелые веки не хотят открываться. Приступ зевоты словно подтверждает, что я не прочь дальше спать. Но если усну, то будут проблемы, а, во-вторых, так можно опять впасть в кому. Тру глаза-предатели, затем запускаю пальцы в волосы и чувствую, что у меня там все спутано в воронье гнездо.

Хорошенько проморгавшись, я поднимаю взгляд, чтобы привычно посмотреть в окно. Но первое, что вижу — цвет грозы. И он улыбается.

Рэйнольд сидит в кресле, подавшись вперед, облокотившись на колени, и смотрит на меня в упор. И улыбается.

— Рэй? — Мой голос ломается в конце, что приходится откашляться, чтобы продолжить. — Ты что здесь делаешь?

— Наблюдаю, — напевно отвечает он, будто действительно видит жутко интересное явление.

— Зачем? — выпаливаю я. А затем понимаю, что это не тот вопрос. — Что ты делаешь в моей комнате?

— Я уже сказал, что я делаю в твоей комнате. — Он откидывается в кресло, положив руки на подлокотники. Будто сидит на троне. И продолжает улыбаться! Это выводит из себя. Раздражает.

— Зачем? — Нет, все-таки первый вопрос был правильный.

— Чтобы узнать, как ты после вчерашнего?

Ага. Вчерашнее. А что у нас было вчера? Я пытаюсь вспомнить, но последнее, что я помню, это разговор про вечеринку за завтраком.

И тут замечаю, что одета: я спала в джинсах и майке. И воспоминания, словно из корзины, сыпятся одно за другим. Завтрак, спор с Рэем, больница и куча врачей, весть о смерти Салем и…темнота.

Только это не та темнота, которая дырой проходит в моей памяти о прошлом. Это живая Темнота, если так можно ее описать. Она давит мне на грудную клетку; невозможно пошевелиться, потому что Темнота огромным грузом придавила меня и ломает кости. А потом красный трепещущий цвет побеждает Темноту, но оставляет нереальное количество боли.

— Что со мной было? — Я слышу, как изменился тон моего голоса.

— Приступ клаустрофобии. — Рэй напряжен, его руки сжаты в кулаки. — Мы застряли в лифте, там, в больнице. И у тебя был приступ паники.

— У меня никогда не было приступов паники…

Рэй смотрит на меня, не отрываясь, будто ждет, чтобы я призналась в чем-то. Только вот беда, мне не в чем признаваться.

— Я не знаю, что еще ты хочешь услышать, — сдаюсь я, вызывая у него усмешку. Но лишь на мгновение, и вот он снова сама серьезность.

— Ты ничего не вспомнила?

— Нет. — Но то ли я патологически не умею врать, то ли дело в Оденкирке, который одним своим присутствием выбивает меня из колеи, мой ответ звучит неуверенно. И вот теперь мне есть что рассказать. — Просто последнее что я помню до аварии, это странный трепещущий красный цвет. А теперь добавилась темнота. Она словно душит меня, ломает, будто на меня навалилось что-то. А потом как раз красный цвет…

Звучит как бред сумасшедшей. Черт. Теперь Оденкирк будет думать, что у меня не все дома.

— А ты не знаешь, что это может быть? — Кажется Рэй все принял очень серьезно и теперь, как заправский психолог, сидя в кресле и водя своим изящным пальцем по подбородку, пытается докопаться до истины.

— Нет… Может, это и есть авария. Красный — это Корвет, а темнота — это когда в меня въехали…

— Да, наверное, ты права. Всё так и есть. — Он неожиданно прекращает играть в психолога, хлопнув ладонью по ручке кресла. — Я думаю, ты голодная.

— Да, голодная. А который час?

— Полдесятого.

— Я проспала подъем, — отлично! Жди выговора от Реджины и мисс Татум.

— Не беспокойся. Все в курсе вчерашнего твоего… приключения. Поэтому никто ругаться не будет. Наоборот, пока ты тут спала, многие заглядывали узнать, как ты.

— Правда? — Я не верю ушам. Надо же! Оказывается, приятно осознавать, что о тебе волнуются.

— Правда. Или ты ждешь кого-то особенного среди заглянувших? — Он вроде бы весел, и в тоже время взгляд у Рэя серьезный, колкий. Будто я опять что-то недоговорила.

— Нет, никого не жду.

Видно мой ответ и тон его полностью устроил. И он снова улыбнулся.

— Вот и отлично! Пойду распоряжусь, чтобы нам приготовили завтрак. А то я тоже его пропустил…

Он встает из кресла, морщась и разминая плечи. Я замечаю краем глаза, какие у него мускулы и вообще обалденное тело, спрятанное под рубашкой. А главное, насколько изменились наши отношения за один день.

И тут он замечает мой взгляд и удивленно вскидывает бровь.

— Я так понимаю, мы теперь друзья? — Не знаю, зачем это спрашиваю, но мне нужно знать ответ.

— А ты хочешь, чтобы мы были друзьями? — Опять вопросом на вопрос, особенность Саббата.

— Нет, неправильно. Хочешь ли ты, чтобы мы были друзьями? Ведь это ты считаешь меня не для вашего круга.

Я будто снова отчетливо слышу: «Возможно, ты права, я считаю, что ты не для нас…».

Рэй смотрит на меня как-то странно. Я не могу расшифровать этот взгляд, лишь замечаю, как его рука странно дёргается и останавливается на полпути.

— Да, Мелани, я хочу, чтобы мы были друзьями. — Он говорит медленно, будто сам прислушивается к тому, что произносит. А я замечаю, как приятно звучит мое имя в его исполнении.

И я улыбаюсь, получая взамен такую же улыбку — дружескую и теплую.

В этот момент дверь тихонько приоткрывается, но увидев, что никто не спит, со словами: «Эй! Да ты проснулась!» — входит Кевин.

— Ну, ты дала нам вчера понервничать, когда Рэй притащил тебя без сознания. — Кевин бухается ко мне на кровать и теперь его лицо близко к моему, а мои глаза на уровне его ореховых. И снова запах сандала. Я оборачиваюсь на Рэя, он стоит и просто наблюдает за нами, снова это выражение лица, будто изучает что-то любопытное: глаза чуть прищурены, серьезные, тело замерло в пространстве.

— Ты нес меня в бессознательном состоянии?

— Тебе ввели успокоительное в больнице, вот ты и отключилась. — Сказано, будто он каждый день меня носит на руках спящую.

— Ты как себя чувствуешь? — Кевин вновь перетягивает внимание на себя.

— Нормально. Правда есть хочется и в душ, — Только я сейчас с досадой отмечаю, что от меня неприятно пахнет. Снова больницей и немытым телом.

— Я уже сказал миссис Лонг, чтобы тебе оставили поесть. Сегодня был ее изумительный омлет с беконом. — Он улыбается, заражая своей улыбкой.

— Спасибо, только…Рэй тоже не ел.

Кевин оборачивается на друга, словно только что вспомнил о его присутствии.

— Извини, брат. Про тебя и вовсе забыл!

— Ничего. Думаю, миссис Лонг меня голодным не оставит. — Он как-то странно себя ведет, словно пытается быть ненавязчивым и уходить не хочет. Кевин явно нервничает. Они оба такие забавные.

— Как прошла вечеринка? — интересуюсь у Кевина, который косится на Рэя.

— Отлично. Но без тебя было ужасно скучно. Весь вечер просидел у стойки бара. Лучше бы остался здесь. Сменил бы Рэя на посту…

— На посту?

— Ну, да. Рэйнольд ведь здесь у тебя всю ночь провел. — Я снова кидаю взгляд на Рэя, который теперь отводит взгляд и рассматривает с интересом потолок и гардины.

— Рэй? — окликаю я. Он, не отрываясь от потолка, произносит:

— Просто тебя хотели в больнице оставить после успокоительного. Боялся, вдруг с тобой что-то не так. Я обещал вызвать скорую, если что… А у тебя потолок в углу не течет?

Резкая смена темы вышибает меня из колеи окончательно, и я с Кевином начинаем пялиться на потолок.

— Вроде бы нет, а что не так с потолком?

— Просто я помню, мисс Татум жаловалась на эту комнату и ту, что рядом, что у них течь из-за дырявой крыши на чердаке…

Я еще пару секунд пялюсь навверх и только потом осознаю, что это бред. Куда ушел разговор? С чего мы все стали волноваться из-за моих потолков?

Только я опустила глаза, как тут же поняла, что Рэйнольд все это время смотрел на меня, пока я таращилась наверх, ища течь.

— Ладно, ты, кажется, в душ собиралась, — Кевин как ни в чем не бывало напоминает о себе. — Тогда жду внизу.

Он легонько щелкает меня по носу, звякнув браслетом часов на руке. Всё это, как тогда, после поцелуя. И я краснею от воспоминаний и неловкости. — Пойдем, Рэй, — зовёт Кевин, и тот, чуть помедлив, следует за ним. А я смущенно прячу глаза, потому что Кевин не должен был этого делать при Рэе, это, вроде как, наш с ним жест. Уж больно личное.

Приняв душ, я переоделась, позволив себе сегодня то, что люблю — платье. Отчего-то хотелось выглядеть восхитительно и в тоже время ненавязчиво. Странный порыв. Но я не хочу задумываться над этим. Поэтому выбор пал на то самое платье, в котором я прибыла с шоппинга — бежевое и воздушное. Оно не вычурное, не официальное, может, чуть старомодное, но оно милое. И я в нем милая. Мы просто созданы друг для друга. Это любовь!

Именно в таком виде я спускаюсь в пустую столовую и сталкиваюсь с напряженно беседующими о чем-то Рэем и Стефаном. Заметив меня, парни тут же замолкают. Стефан кидает злобный на меня взгляд и зачем-то кидает Рэю: «Наслаждайся». В этот самый момент подходит Кевин и, обернувшись на уходящего недовольного Стефана, обменивается с Рэйнольдом многозначительными взглядами. После чего поворачивается ко мне, и я вижу, как ширится его зрачок:

— Вау! Мелани. Ты еще в первый раз поразила меня в нем. Пойдем, там уже все стынет. — Кевин хватает меня за локоть и ведет в столовую. Сзади следует тенью Оденкирк.

Безлюдная столовая — удручающее зрелище. Глянцевая поверхность обеденного стола была пустая и холодная, отражающая в себе лепнину потолка и свет окон. И никого. Тишина.

— Садись, — приглашает Кевин. Напротив меня садится Рэйнольд. Кевин заботливо подкатывает тележку и начинает ставить пред нами тарелки.

— Только не привыкай! Я стараюсь не для тебя, — смеется Кевин, обращаясь к Рэйнольду, тот вежливо улыбается, но как-то прохладно, стараясь на меня не смотреть.

Булочки с корицей уже холодные, как и омлет, но все равно очень вкусно. Кевин тем временем рассказывает Рэю о вчерашней вечеринке, о том, как Курт поспорил с каким-то крутым боксером, что его положит на лопатки в пару ударов и «конечно же, выиграл», как он встретил какого-то Джейса у барной стойки, но самое главное, что на вечеринку явился кто-то, кому были не рады.

— Прикинь! Это же наглость. Они себе никогда такого не позволяли. — Я замечаю, что Рэй кидает на меня настороженные взгляды, будто мне слышать что-то не положено, но Кевин не замечает и продолжает трещать. — Ева говорит, что у них там идет какое-то движение. Что они будто специально нарываются на наших. Зачем? Я не понимаю.

— Мел, ты как? — Рэйнольд прерывает Кевина и спрашивает меня, будто в любой момент снова могу впасть в панику или кому. Хотя я поглощаю завтрак, как тысяча голодных аборигенов.

— Нормально. А что?

— Думаю, тебе стоит найти мисс Татум, не думаю, что тебя сегодня освободили от дел.

Я чувствую, как в горле комком встал кусок омлета: так нагло меня ещё не отсылали! Я помню, как в больнице меня посылал на разные лады толстый развратник Джей, но чтобы так, да еще с указанием моего места здесь?! А еще, это больно слышать от Оденкирка.

— Не беспокойся. Я помню о своих обязанностях.

Я резко допиваю остывший чай с молоком, вытираю рукой рот, встаю и ухожу. Кевин даже не понял, что произошло. Он пялится мне вслед, удивленно окликая меня.

Мисс Татум я нахожу в её кабинете, похожем на стойку ресепшн, на первом этаже у самого входа. Она с кем-то говорит по телефону и, увидев меня, улыбается, бесшумно произносит: «Дело есть».

Я жду окончания разговора, рассматривая странную картину на стене, где изображена куча людей на каких-то сколоченных подмостках, сверху в кресле сидит священнослужитель, а внизу ведут мужчин на поводке. Мой взгляд переносится на название репродукции, которое выгравировано на табличке: «Педро Берругете, «Аутодафе», 1500». Мне это ничего не говорит, но знаю одно: мне картина не нравится.

— Мелани, сейчас привезут мешки с солью, нужно проследить за доставкой и за тем, чтобы их сложили в кладовую.

Кладовая находится рядом с входом в подземелья, там хранится всё: от круп, кетчупа и консервных банок до рулонов туалетной бумаги и средств для мытья посуды.

Выходя от мисс Татум, я все таки спрашиваю напоследок, кивая на репродукцию на стене:

— А что такое аутодафе?

— Сожжение ведьм. — Но, поймав мой опешивший взгляд, она шутит, обводя замок глазами: — Это же Шабаш, деточка.

Доставщик оказался нагловатым парнем, который сальным взгляд пялился на мои ноги.

— Ты здесь живешь? — Он улыбается мне отсутствием одного зуба и своими прыщами по лицу. В ушах туннели: две огромные пробитые дыры. Не удивлюсь, если он весь в татуировках.

— Нет, работаю.

— Ух, ты! Вам сюда никто не нужен? А то я с радостью переметнулся бы, тем более, когда есть такие красавицы, как ты.

Я стою на солнце и чувствую, как кожу лижут ультрафиолетовые лучи. Тепло приятно окутывает меня. Если бы не солнце, то я бы точно послала этого парня. А пока жду обещанную помощь от мисс Татум. Дело в том, что нужно снести эти мешки в кладовую, а соли много.

— Зачем вам столько соли? — удивляется парень, глядя на груду посреди двора. Я молча кое-как расписываюсь в его бумагах (моя закорючка напоминает что-то типа дрожащей галочки) и не показываю вида, что сама задаюсь этим вопросом.

— Надо.

На земле лежат десять огромных мешков. Из-за дурацкой заминки поставщики забыли прислать нормального парня, который должен снести их в подвал, в итоге мисс Татум ушла разбираться с фирмой, сказав, что сейчас пришлет кого-нибудь из учеников: "Все равно они любят тренировки".

Я молюсь, чтобы это был не Рэй, мне его хватило сегодня. И в тоже время хочется снова увидеть.

Мои молитвы услышаны кем-то, и этот кто-то имеет странное чувство юмора — мне на помощь идет сам Стефан Клаусснер, коренастый, словно специально надел майку, чтобы все видели его выпуклые железные мускулы и перевязанное плечо. Он надвигается, как туча, прекрасный, грозный, темноволосый со своим фирменным жгучим взглядом из-под четких широких бровей. На секунду мы словно чувствуем мощь, скрытую в этом парне. Я сначала задаюсь вопросом, почему мисс Татум пригласила помочь человека с травмой, но потом понимаю, что он выглядит не особо беспомощным.

— Что у вас тут? — Стефан спрашивает почти грубо, отрывисто, не смотря на меня.

— Нужно мешки перетащить. Я заказ отдал, все остальное — дело ваше. — Парень с безразличным видом отчеканивает Стефу, после чего разворачивается и уходит, оставив меня наедине с человеком-вулканом.

Стефан тут же смотрит на меня. И я кидаюсь открывать кладовую.

Распахиваю двери кладовой; оттуда тянет влажной прохладой подземелья. Включив свет, я едва успеваю найти место, куда все сложить, как уже появляется Стеф, несущий на спине огромный мешок соли.

— Куда класть?

— Сюда, — я указываю на найденное место. И Стефан проходит очень близко, что чувствую от него запах пота и мусса для волос.

— Может, стоит позвать кого-то другого?

Он останавливается, пронзая своими темными глазами.

— Зачем? Меня боишься? — Последние слова сказаны с вызовом и плохо скрываемой яростью.

— Нет, твое плечо, оно до конца не зажило. А тут мешки таскать надо.

— Справлюсь. — Он хмуро двигается к выходу.

На пятом мешке, я вижу, что парень весь в поту, а рана, кажется, открылась.

— Нет. Я все-таки позову кого-нибудь. Это не дело!

— Я сказал, справлюсь, значит, справлюсь. — Рявкает он в ответ, что я невольно содрогаюсь. — Мисс Реджина послала меня, значит, таскать буду я. Ее приказы не обсуждаются.

— Звучит, будто она военачальник твой… Или она хозяйка, а ты слуга.

Лучше бы я прикусила язык! Потому что он меня отшвыривает, как мячик, и я падаю на пол, ударяясь о мешки с солью. От моего удара один из мешков лопается под весом других и от угла рядом стоящих железных полок, и меня обдает сверху мелкой пылью соли. Это ужасно. Я чувствую, как она песком сыпется мне на голову, за шиворот и под ноги. Я зажмуриваюсь, чтобы, не дай бог, соль не попала мне в глаза. Откуда-то я слышу странный звук. И только, когда соль прекращает течь на меня, я осторожно открываю глаза и понимаю, что Стефан смотрит на меня и смеется. Только смех злобный.

Этого хватает, чтобы достичь пика ярости. К его изумлению, я вскакиваю и надвигаюсь, сжимая кулаки и распространяя клубы соли вокруг себя.

— Смешно, да?

— Ты смогла выйти? — Он ошарашенно пялится на меня.

— А ты думал, меня засыплет по самый нос? — И я кидаюсь с кулаками на него, не соображая, что делаю, а главное, с кем. Конечно, мои жалкие потуги сделать больно Стефу пресекаются его легкими движениями; он будто муху отгоняет. В итоге, я делаю нечестный ход — хватаю его за рану, вцепившись ногтями в кожу. Я вижу, как багровой струёй кровь течет по его горячей мускулистой руке. И тут понимаю, что наделала. Ужас, вина, стыд.

— Прости меня, — шепчу, поднимаю взгляд и вижу красное от злости лицо Стефана и черные ненавидящие глаза. Его трясет от ярости, Клаусснер замахивается и ударяет меня по лицу. Я отлетаю спиной к полкам, чувствуя, как боль разрастается на моей щеке и новыми синяками на хребте.

Последнее, что успеваю подумать, что Стефан сейчас меня убьет. И тут накрывает темнота. Что-то тканью падает сверху с шелестом, что-то мелкое сыпется мне на голову, и я падаю на колени, придавленная этим. Всё повторяется. Я задыхаюсь, потому что меня держит материя, ничего не вижу. Это страшнее, чем быть убитой Клаусснером. Это больнее пощечин и синяков. Так начинается паника. Я бьюсь внутри темноты, чувствуя, что тяжело дышать, мне не хватает воздуха. Я визжу, брыкаюсь, бьюсь в заточении, но не могу выбраться.

Освобождение приходит также мгновенно, как и темнота. Резкий поток свежего воздуха, свет и Клаусснер, держащий в руках брезент.

Мне хватает пары секунд, чтобы понять, что ткань и темнота — это был съехавший брезент с полок, а на голову мне сыпались коробки с зубной пастой.

— Спасибо, — бормочу Стефану, а саму бьет озноб. Сам же парень стоит и смотрит на меня, как на что-то необъяснимое.

— Я это сделал не потому, что ты мне нравишься. Не придумывай себе. — Он продолжает на меня удивленно смотреть. В этот момент у входа в кладовую с улицы доносится грозный холодный рык Реджины: «Клаусснер! Гриффит! За мной!».

Моя губа распухла, как и нос с левой стороны, там наливается хороший синяк. Моя кровь размазана по лицу самой же, когда боролась с брезентом на полу.

— Неудачный синяк. Неужели он от удара о стойку с продуктами? — Мисс Реджина напоминает талантливого следователя, который пытается меня поймать на лжи. Уж не знаю, как она узнала, что в кладовой творится неладное, но я продолжаю гнуть линию, что это я сама виновата в рассыпавшейся соли, что при падении на мешки запуталась в брезенте, а пока барахталась — ударилась лицом.

— И не такое бывает. Простите, я неловкая очень.

Мисс Реджина цокает недовольно языком и поворачивается спиной.

— Идите, приведите себя в порядок. Я подумаю о наказании для вас обоих. Стефан, ты меня разочаровал. Мелани, ты тоже.

И мы, извиняясь, уходим из ее кабинета.

— Зачем ты соврала ей? — Стефан грозно нависает надо мной.

— А мне стоило сказать, что ты пытался меня убить?

Он гордо откидывает голову, смотря на меня сверху вниз и о чем-то напряженно думает.

— Спасибо тебе. Но врать Реджине бесполезно, запомни. Всё равно она меня накажет.

Его голос потеплел, хотя тон все еще резок, кажется, что-то щелкнуло внутри него по отношению ко мне.

— Я это сделала не ради тебя. Как ты сказал? Не потому, что ты мне нравишься?

— Конечно, не ради меня. — Стефан злобно ухмыляется. — Ты же только о себе и думаешь. Такие, как ты, только и способны думать о себе.

И он уходит, оставляя меня в коридоре с ноющей губой и кучей синяков. А я сама стою и думаю, почему его выгораживала? Может, все-таки стоило поведать мисс Реджине, каков из себя Стефан Клаусснер? Какая я же глупая и наивная дурочка, поверившая, что, скрыв его вину, изменю что-то между нами.





Крыша течь дала




Ее появление на ужине произвело эффект разорвавшейся бомбы.

Я знал, что произошла какая-то стычка между Мелани и Стефом, но такое! Я помню, как похолодело все внутри, когда она вошла в столовую. На ней не было этого восхитительного воздушного платья, которое делало ее очень женственной и милой. На ней теперь была черная кофта и джинсы, которые, как назло, стирали в ней всю беззащитность и утонченность, она пыталась быть незаметной. Но как быть незаметным, когда у тебя на пол-лица синяк?

Ее красивые черты с левой стороны были изуродованы отеком. Губа так вообще была лиловая с запекшейся кровью. Не скажу, что я не видел ничего страшнее. Видел. И не такое. Намного хуже. В конце концов, я видел ее в больнице, когда она была в коме, вся поломанная с кровавым месивом вместо лица. Но сейчас, когда узнал ее намного лучше, уже не считая чудовищем, а лишь смертной, которой предстоит инициация, вид ее разбитой губы и распухшей ноздри привел меня в шок и ярость.

Мне захотелось убить Стефана, самому врезать от души. Благо, Клаусснера не было за столом, иначе последующий разговор состоялся прямо за ужином.

Я весь вечер не отрывал глаз от Мелани, наблюдая, как она молча ест, кривясь от боли, когда горячий кусок пищи или неловкое движение во время пережевывания задевали ее губу. А ведь только утром любовался ее точеным личиком, дивясь, что природа наградила теми чертами лица и характера, которые мне нравятся в девушках. Особенно позабавило то детское движение рукой, когда она за завтраком утерла рукой губы после еды. Это было так невинно, наивно, вызывая во мне безотчетный порыв умиления и нежности, хотя я тогда грубо отослал девушку из столовой, а то Кевина невозможно было остановить.

Прошлой ночью я глядел на спящую и жалел ее. Скоро магия прорвется и мир рухнет. И тогда либо буду ждать, когда Сенат выдаст лицензию на ее убийство, и я собственноручно сожгу эту красоту, либо она станет Инквизитором, одной из нас, и мне придется обучать ее, как разводить костры для бывших сестер и братьев. За ночь я прошел путь от «чудовища» до просто «Мелани». А еще понял, как тяжело ненавидеть того, кто создан будто по твоим канонам и понятиям о красоте. Если бы она не была Химерой, если бы она не была тем, кем является, то, возможно, я обратил бы внимание на Мелани. А пока пусть Кевин наслаждается ее обществом.

Бомба разорвалась во время тренировки, когда Стефан явился будто ни в чем не бывало, при этом пропустив вчерашний ужин и сегодняшний завтрак. Он вошел, что-то насвистывая и кинув привычное: «Всем привет». Мы замерли при его появлении.

Заметив наши напряженные лица и позы, он остановился и удивленно развел руками:

— Что?

— Ты начал руку поднимать на женщин? — Кевин еле сдерживался от ярости. И я его понимал. Потому что сам сжимал кулаки, чтобы не рвануть к другу и не стереть эту ухмылку.

— Женщин? Я на женщин не поднимаю.

— Тогда объясни синяк на лице Мелани. — Это уже был я. Стефан медленно, как бывало на охоте, приблизился к нам.

— О! Да у нас уже образовался свой фан-клуб? Девочка ударилась об угол. Не верите, спросите у нее. Кстати, Рэй, не ты ли сам называл ее чудовищем и таскал повсюду фонарь с ножом, готовясь перерезать ей горло в любой момент? Или ты, как Ева, веришь в ее изменение? А может ты стал, как наш Кевин, готовый есть с руки любой девки с симпатичным лицом?

Я рванул на Стефана, замахиваясь. Кевин опередил меня и попытался ударить Стефа в лицо, но Клаусснер успел перехватить кулак соперника и начал применять дар. Я знаю, что почувствовал младший Ганн, мы все испытывали силы Стефа на себе: это резкий упадок сил, звон в ушах, помутнение сознания с ощущением отхлынувшей крови от лица. Это неприятное обморочное состояние. Кевин начал оседать безвольной куклой, но еще борясь с этой слабостью.

— Прекрати… это нечестно… — прошептал Кевин, становясь бледным как мел. В следующую секунду он стал приходить в себя, но не потому что Стефан прекратил использовать свой дар, нет, за Кевина заступился старший. Курт начал вытягивать магическую силу из Стефана, превращая его в смертного.

— Прекратите! — Голос Евы резок, как удар ножом. И все прекращают мериться силой, отходя друг от друга. Никто не знает, как долго Ева стоит на балконе спортзала и наблюдает за нами. — Ной!

Она обращается к своему близнецу и всем понятно зачем.

— Ева, — просит ее Стефан с мольбой в голосе. Мы все знаем, как она дорога ему. Но мы знаем и Еву, которая не сможет простить ему несправедливость в отношении Мелани.

Девушка непреклонна, и, несмотря на ровный тон голоса, все знают, что ей также больно видеть и участвовать в этом, как и Стефану:

— Ты же сам сказал, что она ударилась, так чего тебе бояться Ноя?

— Ну, хорошо! Смотри сама, как дело было! — Стефан подлетает к Ною и хватает его за руку.

Зрачок Ноя Валльде сужается и он видит прошлое, видит всё то, что творилось в кладовой вчера, транслируя это сестре.

Секунда, две, пять, десять… И Ной отпускает Стефана. Все трое сконфужены, смотрят себе под ноги. Знакомое ощущение присутствия, когда прошлое становится настолько реальным.

— Говоришь, об угол ударилась? — Ева чуть ли не плачет, и меня пронзает боль — все-таки Стефан сделал это, он все-таки ударил Мел. — Ну почему, Стеф, почему?

— Она впилась ногтями в рану! — Стеф пытается слабо оправдаться, но Еву уже не уговорить, впервые я вижу такой. Обычно она пыталась сдерживать себя. Но не в этот раз.

— Конечно, впилась, ты же ее толкнул в соль! — Ева практически накричала на Стефана, а мы переглянулись. Я почувствовал, как холодный ужас пробирается в меня: неужели у Мелани повреждения хуже, чем просто удар? Все знают, что некоторые особо чувствительные инициированные не выносят соли. Не зря мы так активно ее используем в охоте на ведьм: мы с помощью соли очерчиваем круг, чтобы ведьма не сбежала, а иногда кидаем соль на нее саму и вещество оставляет порой нехилые ожоги на Химерах.

Теперь я понимаю, почему Мелани вцепилась в плечо Стефана, а тот ударил. Наверное, у нее все тело в ожогах. На краткий миг, мне вспомнились длинные изящные ноги девушки…

— Но она не пострадала ведь! — заорал в ответ Клаусснер. И мой ужас резко сменился облегчением, так что даже в ушах зазвенело.

— Вот именно! Не пострадала, Стефан! Она обычная девушка! Она не Химера! Что ещё нужно ей сделать, чтобы ты глаза свои раскрыл? Может, ей стоит сразу в огонь прыгнуть, чтобы ты увидел, что она человек? — Ева замолчала, собираясь мыслями и силами. После чего снова включила режим «Ева Валльде — холодная и беспристрастная». — Ты поднял на нее руку, Стефан Клаусснер. И не надо оправдывать этот поступок тем, что ты думал — она Химера. Если ты смог ударить ее, значит, сможешь ударить и другую. Никто, понимаешь, даже Рэйнольд, — мое сердце сделало скачок, — Со своим предвзятым отношением к Химерам, никогда не опускался так низко.

Ой, ну спасибо, Ева. Оказывается, я у тебя числился в рядах самых опасных людей.

Девушка разворачивается и покидает балкон, оставляя нас в смешанных чувствах. Стефан просто убит, жалок. Он разворачивается и молча покидает спортзал. Я тоже уже не в состоянии тренироваться, поэтому покидаю тренировку, не начав ее. Я знаю одно, мне нужно увидеть Мелани. И я пускаюсь на поиски.

Сначала обхожу все подсобки, заглядываю в оранжерею, но там никого. Затем иду к ее спальне, заглядывая попутно в гостиную и в учебные классы. Но и там пусто. Мелани будто исчезла. Я судорожно пытаюсь вспомнить, что знаю о ее расписании дня. И сдаюсь. Я не знаю, где ее носит в Саббате в эти часы. Поэтому, привалившись к стене, пытаюсь сконцентрироваться на боли: кухарка порезала палец — не то, ноющая рана Стефа — самая глушащая боль, но снова не то, Кевин бьет кулаком по чему-то, что аж костяшки трещат — наверное, от злости, но снова не то. И лишь где-то наверху, на чердаках чувствую отголоски саднящей раны на губе и проносящаяся тень болящих мышц лица от удара в виде синяков. Попалась!

Я иду на чердаки, которые кое-где переходят в башни с бойницами. Словно на охоте, ведомый чужой болью, я неспешно двигаюсь на зов, стараясь не шуметь и не быть замеченным. И вот теряю контроль над собой, сейчас снова идет игра "охотник-жертва". В одном из коридоров я замечаю ее. Это восточное направление, она идет ровно над нашими спальнями. И, кажется, догадываюсь, что ищет — мной придуманную течь крыши. Волосы скрывают разбитую половину лица, я вижу лишь тонкий прекрасный профиль. Девушка поднимает голову вверх, открывая моему взору свою изящную шею, она рассматривает потолок на наличие прохудившейся кровли. Ее хрупкая кисть руки фарфором смотрится на фоне черных рукавов, Мелани, забывшись, играется со своими локонами. Скрип половицы под ногой выдает мое присутствие. Она с легким вскриком оборачивается на звук, но не видит, так как я прячусь за грудой старой мебели, накрытой белой тканью.

Я иду в обход, чтобы зайти из-за спины, некоторые половицы все-таки скрипят, как бы бесшумно я не передвигался.

— Кто здесь? — Она напугана. Девушка озирается по сторонам в поисках источника шума. И, несмотря на уродливые синяки, снова отмечаю, какая она красивая. — Кевин, это ты?

Имя младшего Ганна ревностью режет: почему она вспомнила его? Может, они целовались здесь? И как часто бывают вместе? Отличное, кстати, местечко — тут тяжело быть застигнутыми врасплох, так как редко кто заходит.

Пока я мучаюсь ревностью, наблюдая за ней из-за засады, девушка решает уйти. Но она не понимает — уйти я ей не дам.

Мелани разворачивается и бодро идет вперед, я выхожу из укрытия и догоняю ее. Она оборачивается. Не знаю, что такого в моем облике, но Мелани испуганно охает и пускается бежать. Мы проносимся через главный коридор, и тут она сворачивает влево, зная лишь длинный путь, а я выбираю короткий, срезая достаточно пути, и вот уже на лестнице поджидаю беглянку.

Она врезается в мою грудь с вскриком, с глухим ударом о тело, не ожидая встретить меня тут. Я хватаю ее руки, не давая шанса отбиться. По моим венам несется разгорячённая кровь, ток от прикосновения к ней будоражит все нервные окончания. Она испуганно бьется в руках, как пойманная птица, еще больше распаляя меня. Такая хрупкая, нежная, красивая.

Я не владею собой, когда прижимаю к себе, как тогда, в лифте, только на этот раз впиваюсь в ее губы поцелуем, чувствуя огонь, вкус и аромат тела Мелани. Мне кажется, я слышу, как грохочет ее сердце от внезапности случившегося. Она замерла в моих руках, позволяя сильнее прильнуть к губам и насладиться их нежностью. И лишь мгновение спустя Мелани отвечает на поцелуй.

Сладко. Магически. Волшебно. С толикой боли от разбитой губы.

Ее руки ложатся на мою талию, сжимаются в кулаки, натягивая ткань рубашки, тем временем, как мои зарываются в ее шелковые волосы. Страсть сменяется томным наслаждением. У Мелани пряный сладкий вкус и цветочный запах.

Я прекращаю поцелуй лишь тогда, когда боль в ее губе возрастает, передаваясь мне, а к ее вкусу примешивается солоноватый вкус крови. Она удивленно смотрит мне в глаза и тяжело дышит.

Я сам тяжело дышу от нахлынувших чувств и адреналина. Любуюсь ей, гладя тыльной стороной руки по нежной щеке со стороны, где нет синяка, после чего кончиком пальца, будто лаская, стираю выступившую каплю крови на разбитой губе. О, черт! Я, кажется, не на шутку влюбился.

— Рэй? — Обескураженная не меньше меня, она широко распахивает серо-голубые глаза, и кажется, я вижу в них свое отражение. — Что…?

Она не договаривает, но я знаю, что за вопрос остался непроизнесенным: «Что ты, мать твою, делаешь?». Ну, может, конечно, не так. Но суть та же.

Я отхожу от нее, хватаясь за голову и лохматя волосы, пытаясь прийти в норму. И ничего умнее не нахожу, как ответить:

— Крыша течь дала…

И ухожу, оставляя ее в смятении. Хотя сам напуган не меньше. Теперь мне нужен Ной, чтобы вправить мозги: пора вспомнить прошлое, пора вспомнить, кто такие Химеры и первую нашу встречу с Мел…

***

С каких это пор поцелуи стали переворачивать мою жизнь? С каких пор летоисчисление запустилось по новому? Рэй словно зажег внутри меня неведомый огонь, а своим поступком лишь сильнее распалил его, и я теперь горела. Мои мысли только и крутились вокруг него и того поцелуя. В жизни ничего подобного не испытывала, уверена на все сто процентов, даже если включить мою память.

Ощущение лавы, нежности, страсти. Я теперь знаю вкус Рэйнольда Оденкирка: он терпкий, сладкий, как вино, и жгучий, как перец. Я готова вечно сгорать в его объятиях! Готова вечно пить эту адскую смесь. Только так повредиться умом — проще простого. Одни лишь воспоминания о поцелуе сводят с ума, заставляя сердце выпрыгивать из грудной клетки, — что же будет, если такие поцелуи будут доступны постоянно?

И мне не нужно чувствовать то электричество, когда он касался меня, ему теперь достаточно появиться в одной комнате со мной, чтобы заставить остро ощущать реальность, чтобы каждой волосинкой своего тела ощущать его присутствие. Я становлюсь невнимательной, дерганой, будто на иголках. И стараюсь скорее уйти из комнаты. Поэтому каждодневные завтраки-обеды-ужины превращаются в пытку.

Ева ходит хмурая и замкнутая. Она переживает, я знаю. Все из-за стычки. Уж не знаю, кто ей сказал, сам ли Стефан, либо она додумалась, но Ева знает, что он меня ударил. И поэтому у них новый разлад в отношениях. Самого виновника моей разбитой губы отсылают куда-то чуть ли не на следующий день после того жгучего поцелуя Рэя. Все молчат о его местонахождении, а я боюсь спрашивать. Хотя по-прежнему твержу всем, что ударилась о полки.

Все становится проще, когда мисс Реджина оглашает свое наказание: две недели на кухне с миссис Лонг в качестве помощницы. Это становится моим спасением.

Там на кухне я пропадаю с утра до ночи, загруженная работой и нежеланием попадаться на глаза Рэю.

Кевин забегает ко мне, но у меня нет желания с ним долго общаться, я жажду другого человека и боюсь его одновременно. Я даже снова поцеловалась с Ганном, когда он забежал перед сном в мою комнату, но этот тягучий мед не вызывает желания сгореть и рассыпаться пеплом в его руках.

Поэтому стараюсь свести общение с ним на минимум. Я вообще прекращаю общаться с кем бы то ни было, кроме миссис Лонг. Наказание мисс Реджины мне в помощь.

Миссис Лонг чопорная чистоплотная женщина, достаточно требовательная и крепкая на словцо. Она чем-то напоминает мне Салем. Наверное, потому что ее надо слушаться и слушать.

Миссис Лонг учит меня резать овощи, чистить картошку, дает первые уроки кулинарии. Я еще наказана мытьем посуды за всеми вместо посудомоечной машины. Не жалуюсь. Но о маникюре приходится забыть, даже с перчатками на руках.

Именно от миссис Лонг я впервые слышу это слово — Химеры.

— А вы давно здесь работаете?

— С шестнадцати лет. Мои родители здесь жили. Ну куда? Режь тоньше, смотри, какие ломти рубишь! — Она срывается на меня, шлепнув по руке. И я начинаю стараться резать тоньше. Вокруг нас кипят кастрюли и скворчат сковородки. Здесь жарко, душно в такие моменты. Поэтому я стала надевать на кухню очень открытое и легкое: майки с бретельками и юбки до колен.

— А почему Саббат называют Шабашем?

— Дык, ведьмы тут обитали.

— Мисс Реджина говорила что-то, что было это давно.

— Очень давно! Так, а теперь кидай это в воду и режь теперь лук. Посолить не забудь, как я учила!

— Я не понимаю, почему столько времени прошло, а люди до сих пор замок Шабашем называют?

— Ну знаешь, как это бывает, когда что-нибудь плохое случается с человеком, так потом и привязывается прозвище. Вот и с замком так было. Они же, ведьмы, Химерами были.

— Кем?

— Химеры. Считай злые ведьмы. Травлю устраивали на народ. Им же всё нипочем было тогда. Говорят, кровь с черной магией лилась рекой. Вот шабаши и устраивали тут, пока Инквизиция не пришла и не сожгла их всех к чёртовой матери. С тех пор замок и зовут Шабашем. А теперь возьми сливки и добавь туда столовую ложку.

— Так?

— Да.

Я выполняю каждое указание, смотря, как превращается вода с добавлением туда ингредиентов в съедобный соус к мясу.

— Химеры… Слово-то какое. Не колдуньи, а химеры…

— Колдуньи — это колдуньи, а химеры — это химеры. Не путай и не забивай себе ерундой голову. Так! Сходи-ка в кладовую, в ту, что возле лестницы, и принеси мне грецких орехов.

— Так есть же еще!

— Я сказала, сходи, значит — сходи.

Я откладываю нож, чувствуя себя разгоряченной от пара, мне жарко, я потная и мечтаю о душе. Спрыгнув со стула, я с неохотой иду в кладовую.

— Ступай, ступай. И побыстрее! Двигай ногами!

Едва успев выйти из кухни, я налетаю на Рэя. Парень спускался с лестницы для прислуги, что рядом с кухней. И, как тогда, на чердаке, я чувствую легкую панику и головокружение от его присутствия. Он окидывает меня взглядом с головы до ног, после чего закусывает губу и со стоном отворачивается, будто у него болит зуб. После чего кидает злобный взгляд своего цвета грозы и произносит сквозь зубы:

— А еще скромнее кофты не нашлось? — Он кивает на мой вырез и, не дождавшись ответа, срывается в кухню.

Что? Это что сейчас было? Меня обвинили в неподобающем виде? Нормальная ведь кофта! Или мне стоит свариться заживо там?

Обозвав его дураком, обиженная, убегаю в кладовую за орехами. По возвращении вижу уходящего Рэйнольда, который стремительно покидает кухню, не обращая внимания на меня. Будто не меня он целовал на чердаке. Действительно, у него, кажется, крыша подтекает… Или у меня?

Войдя на кухню и отдав орехи миссис Лонг, я узнаю главную новость: завтра приезжают какие-то важные гости. Они будут у нас до ночи. А это значит, завтра весь день торчать ей и мне у плиты.





Да наступит день




Лист бумаги лежал на столе, где черными буквами, шрифтом Times New Roman был написан запрос от Сената на аутодафе.

«Реджине Хелмак и Артуру Хелмак,

Светочам школы Инквизиторов Саббат.

Совет Старейшин святого Сената просит исполнить долг Инквизиции в школе Саббат и покарать ведьму за бесчинства и ряд нарушений anni currentis*. Вина обвиняемой доказана.

Обвиняемая — Мария Смитт. Химера.

Наказывается:

— за попытку украсть заклинание у Архивариусов Сената,

— убийство трех смертных,

— применение дара (разряд: телекинез) на людях,

— применение запрещенных заклинаний,

— сделки с дьяволом и продажа души.

Сенат приговаривает ее к сожжению на костре.

Да свершится суд.

Да наступит день.

Dies irae, dies illa.

Совет Старейшин святого Сената».

— Dies irae, dies illa! Господи, как пафосно. Меня всегда воротило от этого выражения! Глупое и бессмысленное.

Я сажусь в кресло и закуриваю. Артур бесшумно смеется надо мной.

— Я всегда думаю, кем бы ты стала, выбери в самом начале путь Химеры?

— Не знаю, наверное, Марией Смитт. — Я откидываю двумя пальцами белоснежный лист, который совершает путь по столу и падает на пол.

— Мне кажется, Химеры многое потеряли в твоем лице. Так или иначе, в тебе от них слишком много. — Артур улыбается мне, затем аристократично пьет свой кофе из миниатюрной позолоченной чашечки. Его слова не оскорбляют меня, наоборот, даже льстят.

— Так или иначе, я здесь. С тобой. Даже душа целая и ни разу не заложенная.

— Если говорить по поводу, что бесит каждого, так вот, мне всегда «нравится», что в обвинении указывается продажа души. По мне, так это личное дело каждого.

— Согласна. Практически все Химеры обращаются к нечистой и закладывают души. Если считать это обвинением, то мы их всех должны сразу же истребить.

Я стряхиваю сигарету в свою любимую пепельницу Сваровски, наблюдая, как на зеркальной поверхности серыми комками пыли падает пепел. Пепел. Слишком много в моей жизни пепла.

— Ты с чего такая нервная? — Артур разворачивает газету и принимается читать биржевые сводки. — Ты никогда так не реагировала на запросы Сената.

— Не нравится мне это всё. Химеры и вправду активировались. И дело не в том, что их больше. Они просто нагло бесчинствуют. Будто живут на всю катушку. Костры Инквизиции слишком часто стали гореть.

— Так, наоборот, хорошо. Чем больше их горит, тем лучше нам.

— Угу. Пока не будет нарушен закон равновесия. Тогда и мы пойдем гореть, или, в худшем случае, будем обращены.

— Успокойся, Реджина. Вызови себе массажистку, в конце концов.

— Не могу, Артур. — Я взвилась, не в силах больше сидеть и начала мерить комнату шагами. Единственное действие, которое я смогла придумать в данную секунду беспомощности. — Они же все ближе и ближе подбираются к нам! Неужели не видишь? Ты знаешь, за что на самом деле судят эту Марию Смит?

— Думаю, не убийство смертных.

— Именно. Эта дура попыталась выкрасть заклинание поиска у Архивариусов. Вот скажи мне, — я подошла к нему, наклонившись, чтобы наши глаза были на одном уровне, — Зачем какой-то Химере заклинание поисковика?

Я слышала, как Артур начал расчленять вопрос и выуживать логические цепочки.

«Зачем?…Хм… Заклинание поиска — сильное заклинание неопределившихся инициированных…»

— Так, — подначиваю я, слыша правильный ход мысли.

«Заклинание древнее… Замешано на крови… Хм… Почему тогда они не использовали ведьмин огонь?»

— Ну-ну, давай! Всё правильно.

«Если не использовали ведьмин огонь, значит, он не в состоянии отыскать нужную ведьму. Значит, либо они не знают ведьму в лицо, либо она еще не инициирована…»

— Так, — довольно протягиваю я. — А теперь скажи, кого ты знаешь не инициированного?

— Мелани?

— Бинго! — шепчу я. После чего поднимаюсь и снова начинаю мерить комнату шагами. — Она ведьма. Но амнезия спутала все карты. Она снова вернулась в начало. Ей опять надо определяться. Ее сейчас не берет ни одно заклинание ведьминого огня или сестринского зова. Химеры знают что-то о ней, знают о ее даре и ее сестры. Но что? Артур, я всю голову сломала! Никто не знает, что это. Но Химеры берегли их, как зеницу ока, делая огромные ставки на них.

— Ну, не очень-то берегли, раз она у нас.

— То была случайность, сам знаешь. Никто не был в курсе этого шабаша. Рэй и Стефан там случайно оказались…

— А с чего ты решила, что Мария Смитт крала заклинание для поиска Мелани? Может, она хотела кого-то другого.

— Кого? Найти себе неинициированного ученика? Глупость. Этим уже никто не промышляет. Да и Химеры в последние годы берут себе людей больше, чем Инквизиторы.

— Я думаю, что тебе стоит расслабиться, Реджи. То, что ты тут носишься и дымишь сигаретой, пользы не принесет. Подожди, посмотри, понаблюдай… В конце концов, проведи аутодафе, как требует Сенат. Только Мелани не подпускай близко к костру. — Голос Артура спокоен и размерен, как и всегда. Поблескивая перстнем, он наливает очередную порцию кофе себе в чашечку и продолжает пить, уйдя в чтение газеты. — А новенькая ничего не вспомнила? Дар не просыпается?

— Нет. Она ничего не помнит. Только изводит парней.

— То есть?

— Кевин ходит в нее по уши влюбленный, Стефан бесится, что она обжилась тут, Рэйнольд и вовсе голову потерял от нее.

— Рэйнольд? Влюбился? Вот так номер! — Артур даже откладывает газету. Его эта новость забавляет. — Я думал, что у этого парня нет души, что он ее ненароком заложил кому-нибудь втихаря, под шумок очередной охоты.

Меня же это раздражает, в отличие от Артура. Не зря говорят французы: "Ищите женщину". Одна Елена уже развела войну, не хватало нам повторения Трои в Саббате.

— А может Мелани как раз и обладает даром влюблять в себя? Девушка милая, тихая. Я и сам порой замечаю предрасположенность к ней.

— Дар Сукуба? Нет. Вряд ли. Если бы у нее был дар из разряда сукуба, то она вызывала бы похоть. А тут взрыв гормонов: почему он, почему я, хочу ее защищать, хочу быть с ним, я его боюсь, она не для меня. На лицо влюбленность. Притом аж целый треугольник. Еще и Стефан с Евой, как всегда, вместе не могут, и на расстоянии тяжело. Боже! У меня не школа, а целая мыльная опера!

— Реджи, но ты же сама любишь читать романы. — Артур захихикал.

— Люблю. Но одно дело читать, а другое — слушать и наблюдать вживую каждый день.

— А что со Стефаном, кстати? Как он?

— Хорошо. Бесится, конечно, но это послужит ему уроком. Вспомнит, с чего мы все начинали. Это должно его отрезвить.

— Послать Стефана на Начало, не слишком ли легкое наказание?

— Не знаю, Артур. Я тут расклад делала на таро.

— И что?

— Повешенный*. Все время повешенный! Будто приклеился к моим пальцам…

— Зачем тебе карты, когда у тебя есть Ева? — Артур встаёт, звонит по внутреннему телефону миссис Лонг и просит ему прислать булочек к чаю.

— Сравнил. Ева — это Ева. Она видит буквально и хаотично. Девочка обладает великим даром пророка, но еще до конца не умеет им управлять. Ну ничего… Всё приходит с опытом.

— Кстати, кто приезжает завтра?

— Близнецы Рэйвы, Романова и Агнешка Бодо. Главными надзирателями выбраны Рэйвы. Меня напрягает Романова…

— Почему?

— Русская. Она не должна видеть Мелани. Вообще, никто не должен видеть Мелани, пока я сама не решу…

— Реджи, милая моя, я знаю, что всё будет на высшем уровне, как и всегда. — Артур подходит и целует мою руку. — Если что, я рядом с тобой и мой дар к твоим услугам.

Примечания:

*anni currentis — (лат.) текущего года

* Dies irae, dies illa — (лат.) Тот день, день гнева

Начало средневекового церковного гимна — вторая часть заупокойной мессы, реквиема. В основе гимна лежит библейское пророчество о судном дне, "Пророчество Софонии", 1, 15.

* Повешенный — в таро означает нерешенный вопрос, карта учащегося, жертвы и т. д.





За беззакония наши




Эту ночь я внесу, как жирную точку в окончании предложения, «Я — Мелани Гриффит из Саббата».

Это ночь разбитого доверия, ночь сломанного ребра и осознания, что мир перевернулся.

У меня нет памяти, у меня есть знания.

Но даже они стали бесполезны после этой ночи.

Утро началось с прихода ко мне в комнату мисс Татум. Одетая в строгий костюм, она велела не покидать мне пределов комнаты и гостиной, так как в Саббат приедут какие-то очень важные проверяющие, а, так как я пока еще нелегально учусь в этом заведении, то лучше мне не попадаться на глаза этим чиновникам. От работы на кухне я освобождаюсь на сегодня.

— А как же миссис Лонг?

— У нее будут помощники из города. Не волнуйся.

Всё. И она вышла из комнаты.

На окне стрелой зеленел мой тюльпан — моя «любовь до гроба».

На столе лежал недочитанный «Дориан Грей».

На кровати сидела я, не знающая, что делать.

Читала, училась писать, красила ногти, перемеряла наряды — делала всё, чтобы развлечь себя. Служанка, нанятая из города на сегодня, принесла мне завтрак. Ко мне даже заскочила Ева на пару минут, узнать как дела и успокоить. Только после ее ухода я не была так обижена на Реджину, как по началу.

Мне все казалось, что меня стыдятся: вдруг моих манер не хватит на важных персон? Мои синяки давно прошли, и лицо снова было чистым. А Стефан так и не возвращался… И я не знаю, вернется ли.

Проверяющие приехали пополудни, на черных машинах школы Саббат, я их видела из окон своей спальни, выходивших на внутренний двор замка. Все ученики вышли встретить их, встав в линию: Валльде, Ганны и Оденкирк. Они были одеты в серые костюмы с нашивками и красные водолазки. Никогда не видела их парадной одежды. К слову, она совершенно не шла им, делая какими-то серыми. Мисс Реджина и мистер Артур были одеты во всё черное, контрастом к их длинным седым волосам. Они все стояли на ветру и ждали приезда гостей. Странное зрелище: шесть человек, так похожих друг на друга, и только Рэй, как неповторимое существо этой вселенной.

Машины медленно въехали в школу черной процессией из металла и блеска. Их было три: из первой вышла ярко-рыжая, высокая и худая женщина с алой помадой на губах. Из второй появилась маленькая пухленькая светловолосая дама с черными розами по платью. Третья машина выпустила пару близнецов. Снова. Опять. Казалось, этот мир состоит из близнецов, братьев и сестер. Только вот я одна.

Приехавшая пара была противоположностью Артуру и Реджине своими черными волосами и белого цвета одеждой. Особенно впечатлила женщина — ее руки были все татуировках, но, несмотря на это, смотрелась она роскошно и грозно.

Поздоровавшись с улыбающейся Реджиной, весь этот монохром людей с яркими рыжими всполохами волос Ганнов и новоприбывшей инспекторши величественно взошел по ступеням крыльца Саббата и исчез внутри.

Час, два… Скучно. Иду в гостиную — там пусто. Включаю телевизор и начинаю бездумно щелкать каналами. Можно залезть в интернет, но я толком не научилась обращаться с компьютером без помощи других. Да и неинтересно там. Наконец засыпаю прямо на диване в гостиной.

Сначала легкое прикосновение к моим губам, а затем что-то щекочет нос… Муха? Травинка? Отмахиваюсь. Прячу нос, зарывшись в волосы. И только потом слышу хихиканье.

Открываю глаза: на меня льется медный цвет, и Кевин смотрит сверху смеющимися ореховыми глазами. Он улыбается своими губами, у которых медовые поцелуи. И я расплываюсь в улыбке в ответ.

— Оказывается, сказка про спящую красавицу — правда, поцелуй срабатывает.

И тут он снова наклоняется и целует в губы, так что я не успеваю отвернуться или оттолкнуть его. Кевин приникает к губам, мне остаётся лишь одно — просто не отвечать.

Слышится чей-то вежливый кашель со стороны входа, и Кевин моментально отшатывается от меня.

Я не вижу, кто это, потому что лежу на диване и обзор закрыт спинкой и подлокотниками.

— А! Рэй! Тебя отпустили?

Рэй? О боже! Только не он.

— Да, отпустили. Я не столь интересный, как Ева и Курт.

Нет, это он. Его голос звучит четко и ясно. Иногда мне кажется, что этот голос узнаю из тысячи, потому что только Рэй может вызывать дрожь по телу, достаточно только заговорить. Да что уж там! Достаточно появиться в комнате.

Он проходит в гостиную и подходит к дивану, на котором лежу я, вся пунцовая от стыда, прикрывающая рот рукой, а рядом, как ни в чем не бывало, сидит Кевин.

Рэйнольд кидает взгляд всего лишь на мгновение, и я читаю в его глазах свое предательство.

Только не это! Он проходит дальше и садится в свое любимое кресло, которое стоит вдалеке. Это его способ отстраняться от всех. Рэй включает телевизор и делает вид, будто ничего не происходит.

Я сижу и смотрю на него, всё пытаясь понять, кто мы друг другу. Враги? Разве врагов так целуют? Влюбленные? Разве влюбленные так ведут себя, будто ни в чем не бывало? Чужие? Разве чужие кидают такие взгляды, как сейчас? Мы оба что-то незавершенное.

— Как день проходит? — спрашивает Кевин, будто не замечая моего взгляда на Рэя.

— Скучно. Уж лучше на кухне отбывать наказание, чем слоняться без дела между гостиной и комнатой.

Кевин смеется, крутит на руке браслет из кожи с железными вставками, закрывающий его татуировку.

— Не говори только об этом Реджине, а то она точно возьмет на вооружение, в качестве сурового наказания. — Он смотрит на меня, словно не решается что-то спросить, нервно запустив руку в свои рыжие волосы и играя ими, ероша. И вот, все-таки решился. Вопрос звучит, а мое сердце делает кульбит от нежелания, чтобы его слышал Рэй. — Слушай, может, сходим куда-нибудь, как уедут гости? Завтра, например?

Я кидаю взгляд на Оденкирка. Вроде спокоен, будто не слышит; разве что поза стала неестественной, он словно замер на вдохе перед объективом фотокамеры. Я не хочу отвечать при нем, потому что не могу понять, кто мы друг другу.

— Ну… не знаю…

— Эй, кстати, ты мне задолжала вечеринку! Забыла?

— Хорошо. Давай сходим куда-нибудь. — Я отвечаю согласием, чтобы спровоцировать хоть на что-то Рэя. На долю секунды он морщится и меняет положение тела.

Мда. Вот и всё. Не густо.

Так, хватит с меня!

— Ладно, Кевин. Пойду в комнату, почитаю…

— Что читаешь?

— Уайльд, «Портрет Дориана Грея».

— «Лучше было бы, если бы всякое прегрешение влекло за собой верное и скорое наказание. В каре — очищение. Не «Прости нам грехи наши», а «Покарай нас за беззакония наши». — Кевин процитировал так, словно прочитал.

— Ничего себе!

— Это любимая книга Реджины. — Но, увидев мой саркастический взгляд, Кевин пояснил: — Она считает, что произведение раскрывает всю нашу натуру.

— Не натуру, а свободу выбора. — Голос Рэя прозвучал громогласно и неожиданно, будто в комнате ожила статуя.

— Ну, и это тоже… — Кевин как-то замялся в ответ на выпад Рэя. После чего почти шепотом произнес: — Просто, эта книга любимая и у Рэйнольда тоже.

— Понятно.

Я закусила губу, чтобы не спросить, не считает ли себя Рэйнольд Дорианом Греем? Хотя, вроде, прожигателем жизни не славится. Ладно. Оставим все эти размышления на потом…

Встав с дивана, под улыбающимся взглядом Кевина, я пошла к выходу, но перед уходом обернулась на Рэйнольда; я встретила прямой взгляд красивых глаз. И в них таилось что-то… Что-то большее, чем просто интерес. Кто ты, Рэйнольд Оденкирк?

Ева пришла перед сном и принесла мне чай. Она о чем-то говорила, рассказывала, но я слушала ее рассеянно.

— Ева, а куда отослали Стефана? — Я не удержалась и задала вопрос, который мучал меня последние дни. Ева напряглась.

— Он уехал.

— Это из-за меня, да?

Она ничего не ответила, отвернувшись к окну, где на синем сумеречном небе желтой пуговицей горела луна.

— Я сама ударилась о полки…

— Мелани! Прекрати! Не ври, пожалуйста. Мы все уже давно знаем, что он тебя ударил. И почему ты его так защищаешь?

— Я его не защищаю!

— Почему тогда говоришь неправду?

Теперь была моя очередь делать паузу, внутренне борясь с противоречиями, которые воздвигла сама же.

— Я просто не хочу, чтобы у кого-то здесь были проблемы из-за меня… Это наше с ним дело, и ничье больше. Я вообще стараюсь быть как можно больше незаметной. Это почему-то другие приписывают мне больше качеств и ожиданий, чем есть на самом деле!

И снова повисло молчание — момент для решений и умозаключений.

— Реджина наказала Стефана и отправила его… в другую школу.

— Навсегда?

Ева отрицательно замотала головой. Я видела слезы в ее глазах.

— А что там? В другой школе?

— Там воспоминания Стефана, от которых он хочет с радостью избавиться, но не может.

— Ты поэтому так расстроена? — Я испытывала горечь за то, что Ева переживает, и косвенно, но стала причиной ее непролитых слез.

— Нет. Наоборот, Стефану надо принять эти воспоминания и понять, что он ничего изменить не может. Я расстроена из-за его поступка, хотя, внутренне понимаю причины, но принять не могу. Поднимать на женщину руку — низко. Сегодня ты, завтра я.

Я ничего ответить не могла. Возможно, это из разряда Дориана Грея, где каждый ищет свой предел, а, найдя, думает, пересекать его или нет. Я привлекла Еву к себе и обняла. Впервые.

Впервые я обнимала человека, подставляя плечо для слез и поддержки.

Через час наших откровений и обсуждений мальчиков, где я открылась Еве, что у меня намечается свидание с Кевином, но умолчав про поцелуй с Рэем, подруга покинула меня, пожелав спокойной ночи.

Знаете это чувство, будто в комнате кто-то присутствует помимо вас и смотрит, наблюдает за вами? Именно это ощущение разбудило меня. Открыв глаза, я поняла, что этот кто-то — сама луна, светившая в окно, как прожектор. Сон словно рукой сняло. Чувство легкости, приятной неги и какого-то родства с луной, которая раскрашивала темноту в фиолетово-желтые цвета. Интересно, как выглядел замок лет сто назад, кто просыпался в этой комнате? Какие дамы здесь жили? Как одевались? На мгновение мне показалось, что могу представить себя одной из них.

Выпорхнув из кровати, я прошлась по комнате, а затем стала легонько пританцовывать, изображая средневековую даму в танце с галантным кавалером, где моя длинная ночная сорочка была роскошным платьем со шлейфом. Сделав нескольких движений и тихо посмеявшись над своим ребяческим порывом, подошла к окну и обомлела, позабыв про всё.

Сначала мне подумалось, что вижу галлюцинации или сон, но нет: средневековье разыгралось не только у меня воображении, но и на улице.

Они были одеты в белые рясы и черные накидки с капюшонами, под которыми не видно лиц, талии перевязаны обычной толстой бечевкой. Держа в руках горящие факелы, они вышли из центрального входа Саббата медленной торжественной процессией. Сначала одна пара, потом вторая, третья пара людей… На третьей паре я увидела ведомую женщину. И охнула. Женщина была одета в какое-то рубище, босиком и с завязанными руками. А за ней — еще люди в рясах и с факелами. Я насчитала четыре пары и одного человека, если не считать эту бедную женщину. Наверное, ей холодно босой и в рубашке. Ночью всегда здесь пронизывающий ветер, а весь двор выложен камнем.

Но вот эти люди окружили несчастную и повели к подземельям, где, спустившись по ступеням вниз, начали исчезать в темноте также неспешно и по парам, как и выходили.

Минута, две, их всё не было, а вход, зиявший темнотой, манил меня. В конце концов, я гляну одним глазком и вернусь обратно. Безумие становилось все более реальным и решительным. И я кинулась из комнаты через весь Саббат к подземельям.

Только оказавшись на улице, я почувствовала страх и адреналин в крови. Может, я зря это делаю? Но на холодном ветру в одной ночной сорочке стоять не хотелось, да и поворачивать назад тоже было бессмысленно и глупо. И я вошла в темноту, нащупывая ногой ступени, держась рукой за стену, чтобы не упасть. Пальцы сильно окоченели и превратились в ледышки, но отогреть я их не могла, потому что они стали моими глазами в темноте.

В коридоре был сильный сквозняк, который с монотонным стоном носился по подземелью, от чего мурашки побежали по спине. Только спустя пару минут мои глаза стали различать стены и коридор. Я услышала странные звуки где-то впереди. Я шла медленно на шум, пока коридор не превратился в развилку. Справа тянулись какие-то двери с табличками, на которых стояли номера, слева виднелся свет — именно там находились люди. Стараясь держаться у стены, я пошла на него. Чем ближе подходила, тем явственнее различала голоса и слова. Там явно шло какое-то действие.

И вот, спрятавшись за дверью, я стала рассматривать, что там происходит. То был круглый зал, где люди в рясах стояли вокруг той женщины в рубище — красивой, с темными вьющимися волосами, а лица людей невозможно было рассмотреть из-за капюшонов.

— Зачем ты это сделала? — Голос женщины был незнаком.

— Хотела ученика себе найти.

— С каких пор Вороны стали себе учеников искать? Сколько себя помню, они никогда не опускались до такого. — Голос мужчины был басист, низок и угрожающе спокоен.

Женщина в рубище лишь улыбнулась в ответ.

— Карл, давай уже переходить к тому, ради чего собрались. Я вам ничего не скажу.

— Откуда такая самоуверенность, а, Мария?

— Наташа! Ты ли это? — Она развернулась на женский голос, прозвучавший рядом с дверью. — Вот уж не ожидала тебя увидеть! Уж кто-кто, а ты больше всех среди находящихся должна знать, почему мы такие самоуверенные.

— Это всё из-за новых инициированных?

Женщина опять начала смеяться грудным, каким-то пугающим смехом.

— Одна сестра мертва. Вторая у вас. Какой у нее дар? Какой смысл от одной сестры, когда второй нет? Открой секрет.

Женщина еще больше стала заходиться в смехе, будто ее забавляло все это.

— Неужели ты такая наивная? Так я вам и рассказала!

— А, может, мне прочитать твои мысли? — Голос женщины из под капюшона прозвучал тихо, но мне показался знакомым.

— Попробуй!

— Sepelite*? — это опять была та самая женщина, которую назвали Наташей. — Вы перестраховались заклинанием против чтецов.

— Простое заклинание, но очень древнее.

— Хоронит не только воспоминания, но и силы. Поэтому ты так быстро попалась? — Это был снова мужчина со своим зловещим спокойным голосом.

— Ну, хватит! Делайте, что хотели делать! Надоели! Вы не Старейшины! Вы просто их мусорщики, прислуга!

— Зачитывайте приговор.

— Именем Инквизиции, властью данной нам Верховным судом всех инициированных — Сенатом, от лица Старейшин, ты, инициированная и выбравшая путь Химер, обвиняешься в нарушении ряда преступлений: за попытку украсть заклинание у Архивариусов Сената, убийство трех человек, применение своего дара на людях, применение запрещенных заклинаний и сделки с дьяволом с продажей своей души. Сенат постановил: наказание — смертная казнь через сожжение. Да свершится суд. Да свершится день. Dies irae, dies illa. Твое последнее слово, Химера.

— Да пошли вы все. Когда вы сдохнете, я сама лично вас провожу в ад.

Они монотонно начали что-то читать в то время, как вокруг женщины загорались знаки на земле: я только сейчас увидела, что она стояла на полу, на котором выложены камнем мозаика иероглифов. И они замерцали вокруг нее оранжево-красным цветом, будто эти самые камни кто-то снизу сильно раскаливал. К женщине в кругу вышел один в рясе и начал поливать ее какой-то жидкостью. Резкий запах бензина разнесся по помещению, ядовито щекоча ноздри.

Я стояла уверенная, что все это какая-то часть представления: ну не собираются же они серьезно сжигать?! Ведь правда?

Женщина стояла мокрая, к ней прилипла эта белая безмерная рубашка, которая теперь нагло открывала соблазнительные изгибы тела и тонкую полоску черного нижнего белья. Она злобно засмеялась. И вот один в рясе взял факел, подошел и коснулся рубища.

Такого я никогда не забуду! Она хохотала и горела. Пылала каким-то зеленым огнем, который заходился вокруг нее, облизывал и сжигал, словно бумагу. Каждый мускул, каждый волосок, каждую косточку. И этот зеленоватый огонь высвечивал самое красивое лицо мужчины, которого я знала. Рэйнольд смотрел с отсутствующим видом, как горела женщина. Я не выдержала и зашлась в крике ужаса, отшатываясь от двери и пячась назад. Ноги еле слушались…

Все повернулись на мой вопль, кто-то откинул капюшон, и теперь видела практически всех: Хелмаки, Ганны, Валльде!

— Реджина? — обратился кто-то к директору.

— Я упустила ее. Я слушала лишь Марию!

Она пустилась что-то объяснять, а я рванула по коридору на ватных ногах, пытаясь укрыться от них и забыть тот ужас, что мне открылся…

Примечания:

*Sepelite — (лат.) "похоронить".





От альфы до омеги




Я убегаю от них, слыша крик: "Ловите ее!", но делаю одну оплошность — сворачиваю не туда, а в коридор, где много дверей с табличками. Хотела вернуться, но преследователи уже выбежали навстречу и перекрыли путь к выходу, поэтому, как загнанная лиса, бегу по туннелю, спасаясь от охотников.

— Мелани! Стой! — Голос Евы разносится эхом по коридору. Я бегу вперед, пока есть возможность. И вот мой туннель сворачивает, и у меня есть возможность спрятаться. Хватаюсь за ручку первой попавшейся двери, нажимаю на нее и вбегаю в открывшийся проем.

Сначала меня пронзает радость, так как мои легкие наполняются свежим воздухом, а уши шумом. "Я выбралась! Я нашла выход!". Вбегаю по ступеням наверх, открываю еще одну дверь и охаю: я на крыше какого-то дома, подо мной с гулом проносятся машины, где-то играет музыка, неоновые вывески яркими всплесками горят на фасадах, уличные фонари освещают улицы и праздно идущих пешеходов.

К а к т а к о е в о з м о ж н о?

Я только что была в подземельях замка, а сейчас стою на крыше какого-то городского дома, притом в одной ночнушке…

Но долго раздумывать не приходится, потому что дверь с грохотом открывается, ударившись о кирпичную кладку, и вбегают они: кто-то уже без рясы, кто-то стаскивает ее с себя и кидает под ноги, словно ненужную тряпку. Я пячусь и упираюсь в кирпичную ограду, за которой уже всё — край, пустота. Все, кого я считала своей семьей, смотрят на меня: Ева, Кевин, Курт, даже Ной, и он — Рэйнольд. Я их теперь боюсь. Если они спокойно сожгли ту женщину — что же сделают со мной?

От страха забираюсь на ограду. На самом краю, подо мной, несколько этажей свободы и в финале — смерть, если повезет — мгновенная.

— Мелани, пожалуйста… — Рэйнольд протягивает мне руку, его голос дрожит, а сам он бледен, как полотно.

Его голос так нежен, так напуган, будто моя смерть принесет ему страдания. Хочется протянуть руку в ответ. Но я не верю этому человеку, который поднес факел к женщине и поджег ее, как спичку.

— Она смертная, мы можем просто на нее воздействовать, — подаёт голос Курт из-за спины застывшего Кевина, который выглядит испуганным ребенком.

— Нет! — взвизгивает Ева. — Она тогда упадет!

— Мелани, — голос Рэя мягок, бархатист. Он никогда так не обращался ко мне. Господи, как он прекрасен сейчас в своей беззащитности. — Мелани, пожалуйста, слезь с ограждения. Мы тебе все объясним, только слезь.

Я плачу от страха, чувствуя, как ветер щиплет мокрые щеки. Не могу говорить, просто отрицательно качаю головой, еще больше отодвигаясь к краю, наблюдая, как Рэй становится еще бледнее, и, кажется, забывает дышать. Все равно они меня убьют, как ненужного свидетеля преступления, но уж лучше упасть и разбиться, чем сгореть заживо.

— Мелани… — он шепчет и тянет руку, после чего оборачивается в сторону остальных и кричит с нотами отчаяния, — Кевин, что ты молчишь? Уговори ее!

"При чем здесь Кевин? Он не нужен мне. Его слова — пустое," — проносится в моей голове, но слышу испуганный голос Кевина.

— Мел, послушайся Рэя, отойди от края. — Нет, мне не хочется слушаться Кевина. Как можно довериться, если его голос сама неуверенность?

Отвожу глаза от них, чувствую спиной ветер и пустоту. Мои ноги будто приросли к краю ограждения. Я нахожусь между небом и землей, между жизнью и смертью. Один шаг… Один маленький шажочек.

И тут мой взгляд находит спасение: справа от меня, в нескольких метрах — пожарная лестница. Только бы не сорваться! Я собираюсь с духом и снова поднимаю взгляд. На меня смотрят пять обеспокоенных пар глаз, и каждый из Саббата прорабатывает план, как стащить меня с ограждения.

Последняя пара глаз цвета грозы — смотрит на меня, умоляя о пощаде. Рэйнольд медленно подходит ко мне, думая, что я не замечу.

И я делаю те несколько шагов рядом с пропастью, покрывая расстояние до лестницы.

Хватаюсь за нее, чувствуя шершавую ржавь и мокрую грязь под ладонями. Спешу, хватко перебирая руками перекладины, порой срываясь ногой и наступая на подол своей длинной сорочки, но спускаюсь быстро. На меня сыплется что-то сверху мелкой пылью и грязью, поднимаю взгляд вверх и вижу, что следом спускаются Рэйнольд и остальные. Ускоряюсь. На последних перекладинах срываюсь, оступаюсь и падаю, вскрикнув от страха. Но я была слишком близко к земле, чтобы повредить себе что-нибудь, поэтому, не мешкая, встаю и бегу к ярко освещенной улице с пешеходами.

Меня оглушает звук и свет. Люди смеются, гуляют, мимо проносятся машины, желтые такси, автобусы. Я бегу, кажется, никто не замечает девушки в ночной сорочке, лишь пара парней вслед присвистывают и что-то кричат. На повороте чуть не спотыкаюсь о бездомного попрошайку, который ругается на меня с криком "Смотри, куда прешь!". Яркой вывеской горит плакат: "Добро пожаловать в Нью-Йорк". И я останавливаюсь, глупо пялясь на этот плакат. Не может быть! Я же только что была в Англии! Какой, к чертовой матери, Нью-Йорк?

— Мел!

Оборачиваюсь на звук и вижу бегущих ко мне Рэя, Еву и Кевина. Черт! Из-за плаката потеряла пару драгоценных секунд, чтобы оторваться от них. И я решаюсь перебежать дорогу, чтобы скрыться в проулке напротив. Это даст мне фору.

Но только добегаю до конца, как слышу визг тормозов и меня что-то чудовищное на скорости сносит в сторону. Я пролетаю по гладкой поверхности капота, ударяюсь в стекло, и меня отбрасывает назад под колеса. Удар. И снова темнота. Ничто.

***

Я никогда не видел ничего прекраснее и страшнее, чем ее, стоящую на крыше. Хрупкая, беспомощная, напуганная, в легкой кружевной ночнушке, добавляющей сходства с нимфами с картин Альфонса Мухи или Ленуара — белое фарфоровое пятно на фоне темно-синего ночного неба с яркими искрящимся городом у ее ног.

— Мелани, пожалуйста, слезь с ограждения. Мы тебе все объясним, только слезь. — У меня ужас внутри, страх, потому что она находится слишком близко к краю. Слишком близко к смерти. А я боюсь этого безотчетно, по-звериному. Хочу, чтобы она слезла с этого ужасного ограждения, чтобы подала свою руку, и я смог заключить её в объятия, потому что, только ощутив это, буду уверен, что она в безопасности. А дальше будь что будет.

Я вижу, что Мелани хочет протянуть руку, но знаю, что она видела, как я поджигал Марию Смит. Вместо этого Мел отрицательно качает головой, по ее щекам текут слезы. Боже, девушка напугана до чертиков. Остановись, прекрати, пожалуйста, эту пытку. Я уже готов воздействовать на нее с помощью колдовства, но Мелани, как нарочно, отодвигается еще ближе к краю, и внутри у меня все холодеет и немеет от ужаса. Кажется, она готова прыгнуть, лишь бы не оказаться рядом с нами.

— Мелани… — шепчу я, как заклинание, уже не в состоянии уговаривать спокойным голосом. Ну, давай же, милая, пожалуйста, подай руку! Но вижу лишь ужас в красивых глазах, которые стали бездонны. Теперь я для нее чудовище. Как быстро мы поменялись местами.

Как уговорить ее? И тут понимаю, если я чудовище, то нужен тот, кто еще сохранил человечность в ее глазах, тот, к которому испытывает нежные чувства, тот, в кого она влюблена — Кевин. Кстати, почему он молчит, где он? Я оборачиваюсь и кричу ему, чтобы, в конце концов, снял ее с ограждения.

— Кевин, что ты молчишь? Уговори ее!

— Мел, послушайся Рэя, отойди от края. — Я слышу, как напуган Кевин, он сейчас напоминает мальчишку, но никак не Инквизитора. Кажется, будто Ганн не понимает, что сейчас происходит, что все реально, шутки никто не шутит. Я оборачиваюсь на Мелани, чтобы увидеть — возымели хоть какое-то действие слова ее возлюбленного, но вместо успокоения, чувствую, как волосы встают дыбом: Мелани присматривается и заносит свою ножку над пропастью, готовая рухнуть с огромной высоты. Мгновение, другое. И внезапно она делает пару стремительных шагов к пожарной лестнице, которая находится рядом, после чего исчезает с крыши, стремительно спускаясь вниз по перекладинам.

Все кидаются к лестнице, но я удерживаю жестом.

— Дадим фору, она испугана, одно движение — и сорвется.

— Может, используем гипноз или притяжение? — Это Ной, единственный, наверное, у кого сейчас голова работает так, как надо. — Ева, ты что-нибудь видишь?

— Нет, я испугалась, когда она кинулась к ограждению. Видела лишь ее падения из-за магии. А сейчас не могу взять себя в руки. Все вижу пятнами. — Ева расстроена, чуть ли не плачет и дрожит от холода. Мы все знаем, что когда она выбита из колеи, будущее не видится.

Когда девушка достигла середины лестницы, я стал слезать, догоняя ее. За мной пошла Ева, а там все остальные. Мелани поднимает голову и замечает нас, пытается ускориться. Через пару мгновений я слышу ее вскрик и с ужасом устремляю взгляд вниз, но вижу лишь Мелани, убегающую по переулку.

Мимо меня проносится Курт, использовавший заклятие левитации, и мягко приземляется на землю. Все остальные, наплевав на осторожность, проделывают тоже самое, я чувствую, как под рукой дрожит лестница, так как все резко отталкиваются от нее. Я тоже шепчу заклинания, чувствуя, как кровь магией отзывается во мне, а в районе лопаток приятное покалывание, будто невидимые крылья. И прыгаю вниз, легко приземлившись на ноги, словно пролетел не три этажа, а соскочил со стула.

Все бегут за Мелани, расталкивая зевак, прохожих. Вокруг кипит жизнь Нью-Йорка, мы недалеко от легендарной Пятой авеню, но сейчас скопление народа лишь мешает нам. Слишком много свидетелей. На секунду мы притормаживаем. И я командую, так как охота — моя стихия.

— Ной, Курт в обход. Надо окружить ее!

Парни бросаются в сторону, через дворы, чтобы успеть перегнать и схватить Мелани. Мы с Евой и Кевином продолжаем бежать за девушкой. И вот она поворачивает за угол.

Через несколько секунд я вижу ее, стоящую и смотрящую куда-то в одну точку.

— Мел! — зову её. Вдруг она одумалась? Но мой крик лишь вспугивает, и Мелани решает нестись через проезжую дорогу, не удосужившись посмотреть по сторонам.

Всё страшно. Всё резко и замедленно быстро, будто мгновение растянули, как в каком-то фильме.

Я вижу, как таксист жмет по тормозам, но машина по инерции летит вперед и сшибает хрупкое тело Мелани. Она с глухим ударом падает на капот, влетая в стекло, после чего скатывается белым, некрасивым комком плоти и длинной ночной сорочки под колеса с противным глухим ударом о землю. Всё, что я могу испытывать, так это боль, но не свою. Будто меня вместо нее сбили.

Я бегу к ней. Кевин опережает меня и падает на колени возле Мел, закрывая доступ.

Онемение проходит, и реальность вместе с холодным потом прошибает меня. Задыхаюсь.

— Мел? Мел! — Кевин держит в руках ее голову. Глаза закрыты, она без сознания.

К нам подбегают Курт, Ной и Ева. Вылезает водитель, который что-то нам объясняет в панике, уговаривая, что девушку надо срочно в больницу. Кевин озадаченно оглядывается.

— Это Нью-Йорк. А нам нужно сейчас в Саббат, — Ева полна решимости, хотя видно, что напугана не меньше. Пока мы решаем что делать, Курт и Ной разбираются с водителем: двойная доза магии для смертного.

— Кевин, увеличь мою силу. Хочу, чтобы люди прекратили смотреть! — Я оглядываюсь на словах Евы и вижу толпу зевак. Кевин посылает мощный заряд сил в сторону Валльде, так что даже я, находясь в стороне, его чувствую его. Ева начинает шептать магические слова в сторону смертных, попутно рисуя рядом с нами знаки для отвода глаз. И вот один за другим люди начинают отходить, и толпа расходится, не замечая нас.

— Кевин, увеличь и мою силу, — прошу младшего Ганна, который положил голову девушки себе на колени. — Хочу узнать степень повреждений.

Тот кивает, и дар течет огромной дозой магии в мою кровь, я чувствую мощный прилив сил, будто стал Атлантом. Только главное не мешкать, скоро это ощущение кончится. И я концентрируюсь на Мелани, накрыв ладонью ее яремную впадину, и пытаюсь сканировать ее тело. Синяки, ушибы, ссадины, они на поверхности зудят и ноют, иду вглубь… Вроде бы ничего не повреждено… Да, все цело. Кроме одного: яркой вспышкой горит ребро справа.

— Перелом ребра…

Я переношу руки на голову Мел и пытаюсь сосредоточиться. Это очень сложно. Мозг человека — очень сложная система. Я никак не могу понять: сотрясение это, ушиб мозга или просто шишка… И через мгновение понимаю:

— Кажется, ничего серьезного… Просто легкое сотрясение.

— Всё это — ерунда. Нам нужно в Саббат! А там мы узнаем конкретно, что с ней, — Ева начинает паниковать и злиться, ведь магия отвода глаз скоро прекратит действовать.

— Уходим! — это уже Курт обращается к нам. Тем временем Ной мысленно управляет водителем такси и заставляет его сесть в машину, и уезжать. Сегодня этот таксист продрыхнет всю ночь, как убитый, и не вспомнит, что сбил девушку. Обычная реакция смертного на большую дозу магии.

Я подбираю Мелани и беру на руки, ощущая практически невесомость тела — какая же она худенькая! — , осторожно, чтобы не повредить еще больше ребро, уношу с улицы. Все это напоминает, как я нашел ее среди завалов, слабо подающую признаки жизни. Тогда Мелани была Химерой, тогда была вся поломана и разбита, так что любое прикосновение к ней отзывалось адской болью. Тогда я был уверен, что несу труп, что у девушки нет шансов выжить, что ее бросили свои же сестры. Мной тогда двигала жалость и человечность, и ничего больше.

Сейчас все повторяется — правда, сломано лишь одно ребро, а я переживаю так, как будто от этого зависит моя жизнь.

Кевин посылает Ною мощные приливы магических сил, чтобы тот защищал нас и чтобы люди не видели, как идет группа молодых людей и один из них несет девушку без сознания в одной ночной сорочке.

Обратно мы возвращаемся тем же путём: переулок, дом, прыжки с заклятием левитации, крыша с проклятым мной ограждением, дверь на чердак, которая для нас еще и вход в подземелья Саббата.

Войдя в темноту и холод замка, мы почувствовали неприятную тревогу.

— Как вы думаете, гости уже уехали? — Ева зажгла факел, чтобы не идти в темноте.

Курт с Кевином тем временем подбирали наши рясы Инквизиторов — официальные наряды для суда, которые мы снимали, когда погнались за Мел. Они жутко неудобны для передвижения из-за грубой холщовой ткани, которая путается в ногах при беге.

— Думаю, что да. Реджина с Артуром, наверное, все объяснили и успокоили их.

Мы вышли на улицу, чувствуя тишину и темноту Саббата, в отличие от гомона Нью-Йорка: только скрип и звяканье запирающейся Ноем двери от подземелья, да звуки сверчка. Мелани на моих руках еле слышно застонала, а ее ресницы начали подрагивать, как крылья бабочки. Кажется, она приходит в сознание.

Войдя в замок, мы увидели спешащих навстречу нам Реджину и Артура. И вопросы, словно выстрелы, зазвучали по пути к комнате Мел:

— Что с ней?

— Попала под машину. Перелом ребра и ушиб головы.

— Инквизиторы уехали?

— Да. Я им сказала, что она новая смертная служанка, еще не успевшая стать Доверенным лицом.

— Что будем делать с ней?

— Стирать снова ей память? Это безумие! Она от настоящей амнезии не отошла, а тут мы еще!

— Думаю, нам стоит рассказать.

— Ну, да, учитывая, что мы хотим сделать ее Инквизитором…

Мы всей толпой вошли в ее комнату. Кровать была разобрана и смята, сохраняя все еще тепло и запах тела Мелани; видно, что девушка, спала перед тем, как спуститься в подземелья. Интересно, что заставило ее это сделать, что привлекло внимание?

Положив Мелани, мы стали наблюдать.

Реджина взяла ее за руку, пытаясь проникнуть в сознание.

— Она приходит в себя…

Минута, и вот она открывает свои глаза. Мы застыли в ожидании. Может, сейчас она всё вспомнила, и знак Химеры проявится с минуты на минуту?

Мелани обводит комнату взглядом и видит нас. Я вижу опасение и недоверие нам. Чувствую, как болит у нее голова и ребро, которое напоминает о себе на каждом вдохе. А еще куча синяков и шишек.

И вот взгляд останавливается на мне, и ее зрачок ширится от страха. Меня режет осознание, что Мелани теперь меня боится.

— Рэйнольд, выйди! — голос Реджины суров — приказ Светоча не обсуждается. — Выйдите все.

И мы все выходим за дверь, оставив Мелани наедине с Артуром и Реджиной.

— Артур сделает свое дело, — не знаю, кому говорит Кевин сейчас: себе или нам. Мы сидим в гостиной в ожидании вердикта. Все также одетые. У меня на руках куски грязи от пожарной лестницы, в груди непонятная темнота от свершившегося. Я все еще безнадежно влюблен.

— Надеюсь, Артур не превратит ее в зомби. — Ева выглядит крайне уставшей, постоянно борется с зевотой и прикладывается к плечу Кевина. Курт и Ной ушли к себе в комнаты переодеться и принять быстро душ, но еще не ложились спать: тоже ждут вердикта. Вполне, возможно, что сегодня придется сжечь Мелани, если она стала Химерой.

— Я однажды видел, как Артур развернул стаю Химер и заставил драться друг с другом. И всё было подано так, будто они сами дошли до решения поубивать друг друга. — Зевота Евы передалась и мне, и я от усталости тру глаза.

Артур невероятно сильный Светоч-Инквизитор. Он обратная сторона Реджины. За его дар любой политик и диктатор отдал бы душу, потому что Артур умеет вложить свою мысль в вашу голову, он достиг такого мастерства, что вы сами не узнаете, что на вас воздействовали. А еще этот колдун может сделать из вас «зомби»: он выпотрошит мозги, уберет все ваши мысли, и вы будете слушаться только его. Поэтому Артура не любят в Сенате. Боятся. Кому понравится держать человека, который будет управлять вами, а вы даже не догадаетесь? Да и сам Артур не стремится к власти, она ему никогда не нужна была, довольствуется жизнью, будучи братом и вторым Светочем Саббата, оставив всю власть Реджине.

Мы слышим стук каблуков Реджины и более тихие, мягкие шаги Артура.

Они входят, а мы замираем в ожидании приговора. Особенно я. Меня словно скручивает в комок нервов, ожидая невидимого удара: либо будет больно, либо кулак судьбы промахнется.

— Она уснула. — Бесстрастный металлический голос Реджины. Иногда, кажется, что она сама сделана из металла. — Девочка сильно напугана. Мелани видела, как сожгли ведьму. Артур успокоил ее. С помощью Ноя мы показали отрывки прошлого с Химерами, чтобы знала, кто была та женщина.

— Может, стоило сказать, что всё ей приснилось? — Ева озабоченно смотрит на Реджину, и я мысленно соглашаюсь. Наверное, было бы проще внушить, что всё увиденное — плохой сон.

— Зачем? Рано или поздно ей все равно пришлось бы узнать эту сторону мира. — Артур проходит и садится в кресло. Я же, наоборот, усидеть не могу:

— Что говорит? Как она?

— Реджина сказала ведь, девочка напугана. — Артур удивленно вскидывает брови, глядя на меня.

— Ее надо в больницу, — Кевин впервые подает неуверенный голос за весь вечер. Я неприятно удивлен его безынициативностью, и, вообще, раздражает его бесполезность: будто не он влюблен в эту девушку, будто не он накануне звал на свидание, будто не в него она влюблена. Ведет себя как слабак, бесхребетная мямля, а не Инквизитор. Вместо того, чтобы помочь мне ее уговаривать на крыше, он молча наблюдал за моими жалкими попытками.

Бесит.

— Нет, не надо. Я подлатала ее заклинанием sanitatum*. Должно помочь. Повреждения не особо сильные…

И я снова обращаюсь к Мелани: ее боль не столь сильная, некоторые ушибы рассасываются, но сломанное ребро продолжает ныть.

— С этой минуты ей нужен тот, кто всё завтра объяснит.

— В смысле всё?

— А что вы хотите? Сказали «альфа», теперь идите до «омеги». — Реджина закуривает сигарету, без мундштука она смотрится просто, без лоска. Делает глубокую затяжку и выдыхает клубы дыма. — Если честно, я давно ждала этого момента. Видно, он наступил. Кто-то из вас должен стать ее учителем.

— Предлагаю Кевина или Еву. — Я устало сел на диван, чувствуя себя вымотанным. Пусть Кевин объясняет всё, тем более, эти двое друг другу нравятся. Или Ева, которая очень сдружилась с Мелани. Думаю, она отлично ей объяснит.

— Нет, Рэй. Это будешь ты, — Реджина говорит тихо и вкрадчиво, обращаясь ко мне и прочитав все мои мысли. — Это была полностью твоя идея, тебе её и воплощать. Тем более, учитывая твой опыт и нелюбовь к Химерам, ты сделаешь из Мелани оружие для Инквизиции. Понятно?

Мне не нравится это. Я борюсь со своими чувствами к ней. А это будет лишь мешать. Я и так Ноя достал, прося воспроизводить моменты с Химерами из моего прошлого, чтобы помнить и осознавать, откуда пришла Мелани.

— Меня не интересует, что ты чувствуешь к ней. Если надо, я Ноя привяжу к тебе, но обучать девочку будешь ты. И еще, ты не будешь говорить ей, кто она такая и от кого пришла. Думаю, это ты понимаешь?

— Да.

— Вот и отлично, завтра приступишь.

Она резко встает и выходит, стуча каблуками и уводя за собой Артура. Мы молчим.

Я прячу глаза, боясь взглянуть на Еву и Кевина, чтобы не выдать свое отчаяние. Я не хочу быть учителем Мелани.

— Я пошел спать, — не поднимая глаз, выхожу из комнаты, чувствуя себя разбитым и… поверженным? Пока шел к себе, задержался на мгновение у ее двери. Захотелось войти туда и увидеть девушку. Но не позволил себе. В последний раз мое желание увидеть Мелани закончилось несдержанным поцелуем на чердаке и прыжком с крыши под названием «я влюбился». И вот мои попытки спастись становятся бесполезными… Понадобится очень много силы воли и терпения, чтобы остаться живым после этого прыжка.

Примечания:

*sanitatum — (лат.)исцеление





Если сделаю больно




Проснувшись, я, к своему ужасу, помнила всё. Ну почему то, что не хочу, сохраняется в памяти, а то, что надо, утеряно где-то в черноте?

Как я вообще смогла заснуть? Удивительно просто, несмотря на ощущение, что сон был подобен коме. И также больно после пробуждения.

Вчера я разговаривала с Артуром и Реджиной, открыв для себя жестокую правду этого мира, что помимо простых людей существуют другие…

Что мир намного жестче и страшнее, чем потеря памяти, чем грязные домогательства толстого Джея и ожирение Рози, чем простая спокойная смерть Салем и пощечина Клаусснера.

Артур вчера сказал, что сожжение той женщины было нужно, что она Химера… Сразу вереницей закружились те воспоминания, которые Артур показал мне; я видела его глазами страшные вещи, что творят эти Химеры, как убивают людей без сожаления, как умерщвляют младенцев, как обращаются к демонам, становясь их слугами. И все это ради чего? Ради чего, я спрашиваю?

Артур назвался Инквизитором. Они все тут Инквизиторы. Неужели они — те самые средневековые судьи, что сжигали еретиков и ведьм на костре? Я не знаю людей, которым доверяла — это больно и страшно.

Мой мозг разрывается между тем, что было, и тем, что сейчас стало. Не могу так… Мне нужно всё понять и узнать. Они вчера обещали.

Хныча от боли в боку, я решила встать и пойти в ванную. Моя вся правая сторона тела ныла. Подойдя к зеркалу, скинула с себя грязную после преследования ночную сорочку и обомлела: с правой стороны всё было одним лилово-кровавым синяком. В дверь постучали, я даже не успела поднять ночнушку, чтобы накинуть на голое тело, как дверь без спроса открылась и в проеме показалась Ева.

При виде моих синяков её лицо исказила гримаса боли, а я поспешила поднять сорочку и прикрыться, правда, с огромным трудом и вскриком.

— Мелани, прости меня, — Ева смотрела так виновато, будто это она меня кинула под колеса того такси. Это было так обезоруживающе, что ненавидеть и винить я ее не могла, поэтому стала разглядывать свои босые ноги, которые тоже были в царапинах и синяках.

— Мне нужно в душ. Я грязная.

— Ты теперь будешь меня ненавидеть? Считаешь меня монстром? — Ева озвучила вопрос, который сама постоянно задавала. Подняв глаза, встретилась с ее серо-голубыми глазами, в которых стояла мольба и мука. В этот момент я нашла ответ на эти вопросы:

— Нет. Не смогу тебя ненавидеть. И монстром не считаю… — Она улыбнулась мне и прошептала «спасибо». — Я хочу в душ.

— Я тебя подожду. Можно? — Я кивнула, и Ева прошла в комнату, сев на кровать, и тут же вид у неё стал обеспокоенный и серьезный. — Знаешь, я лучше тебе принесу лекарства от синяков. Они просто ужасны! Заодно отдам твою сорочку в стирку и попрошу горничную поменять постельное белье. Хорошо?

— Хорошо. — Я улыбнулась ей. Пускай Ева — монстр и участвовала в сожжении той ведьмы, но она искренне заботилась обо мне.

Душ принимать было мучительно больно. Некоторые движения я не смогла сделать из-за пронизывающей все тело острой боли и, кажется, у меня сломано ребро. Поэтому все мои движения были медлительными и заторможенными, как у дряхлой старухи. Я не вышла из ванной, а выползла. Ева обеспокоенно подскочила ко мне, протягивая таблетки на ладони.

— Возьми, это уменьшит боль.

Проглотив таблетки, я стала одеваться с помощью Евы. Выбор пал на платье с юбкой до пола и серую толстовку, которые полностью закрывали мое побитое тело и не стесняли в движениях. Выглядела я экзотично, хотя мне было все равно. Главное — удобство: одежда будто обволакивала мое лиловое от синяков тело.

— Ева, объясни мне, что происходит? Кто вы? — спросила я, и Ева стушевалась. Ее тоже мучило ожидание необходимости открыть правду.

— А что тебе сказал Артур?

— Что вы Инквизиторы. А вчера сожгли ведьму.

— Да, — глухо подтвердила она.

— Вы меня тоже сожжете, как ненужного свидетеля?

— Что? — Изумление Евы было неподдельным. — Глупости! Тебя никто сжигать не будет. — После паузы ее голос стал более напряженным. — Ты поэтому вчера чуть не прыгнула с крыши?

— Ну…да. — Она застонала в ответ, закатывая глаза. — Что? Откуда я могла знать, что вы меня не убьете?

— Так, Мелани, давай прервемся и пойдем завтракать. Все внизу только и ждут тебя, беспокоятся, что ты совершишь что-то необдуманное, не услышав объяснений. Тебе Артур обещал всё объяснить?

— Да.

— Мы обещание сдержим. Но сначала поесть. Такое лучше выслушивать на сытый желудок. — Она схватила меня за руку и потянула на выход.

Внутри все скручивало от страха. Я боялась увидеть всех, но больше всего — Рэйнольда, потому что перед глазами так и мелькали воспоминания: умоляющий взгляд на крыше и подсвеченное зеленоватым светом бесстрастное лицо. Как можно быть и убийцей, и столь беззащитным?

Пока мы шли до столовой, я накрутила себя до абсурдной паники. Но, войдя в помещение, поняла, что не одна переживаю: впервые при моем появлении все внезапно встали со своих мест и замерли в ожидании.

Артур жестом пригласил пройти на свое место:

— Мелани, мы беспокоимся о тебе. Как ты себя чувствуешь?

— Спасибо, хорошо. — Вежливая ложь, в то время как тело стонало от любого движения.

— Наверное, тебе хочется узнать поподробнее о произошедшем и как следует разобраться. Мы с тобой вчера славно поговорили, и я обещал тебе дать разъяснения. — Голос Артура успокаивал и придавал уверенности. — Так вот, эту честь я предоставляю Рэю.

Я кинула взгляд на Оденкирка, который при звуках своего имени весь подсобрался и напрягся, смотря куда-то вдаль.

— Он после завтрака с удовольствием тебе расскажет всё, о чем ты захочешь узнать о нас.

Судя по виду Рэя, предстоящее объяснение его не радовало. Если честно, я сама была не в восторге от идеи, что именно с ним придется разговаривать, но возразить не смела.

Завтрак прошел в тишине, в атмосфере летал страх: я боялась их, они боялись моей реакции, поэтому постоянно видела вежливые улыбки. Ева специально поменялась с Ноем местами и сидела рядом со мной, а напротив, как всегда, ненавязчиво ухаживал Кевин, предлагая разные блюда со стола и подливая в стакан сока. Все было бы идеально, если бы они так не старались ради того, чтобы я не закричала от ужаса и не кинулась в полицию или же не проткнула себе шею вилкой. Хотя осознавала, что выберу скорее вилку, чем полицию.

По окончании завтрака, все снова встали с мест и вместо того, чтобы гурьбой покинуть столовую, остановились в ожидании. Тут же зазвучал голос Артура.

— Рэйнольд, Мелани, может, вам стоит прогуляться? На улице стоит чудесная погода.

Я кинула испуганный взгляд на Рэйнольда. Мне не нравится идея оказаться наедине с ним, вдруг он убьет меня, вдруг считает, что мне не стоит ничего объяснять? Но, кажется, мое лицо выдало все мысли, что Реджина всплеснула руками и с горячностью заверила:

— Мелани, милая, он тебя пальцем не тронет! Клянусь тебе своим именем. Просто Рэйнольд лучше, чем остальные, сможет ответить на многие вопросы. — Реджина смотрела на меня умоляюще, будто бы говорила: «Ну, ради бога, доверься». — Идите, пройдитесь до озера, обсудите всё.

Я неуверенно взглянула на Оденкирка, словно почувствовала, что он сам меня боится.

Ну что же, выбор у меня не велик. Так почему бы не прогуляться, если смогу дойти…

Мы молча вышли из Саббата. Солнце заливало двор замка, будто вчера через него не вели женщину, которую сожгли потом в подземельях.

— Думаю, ты со своей ногой и боком вряд ли дойдёшь до озера…

Он пытался не смотреть мне в глаза, а я удивилась его проницательности.

Ведь Рэй толком на меня не смотрел, к сожалению.

— Я действительно далеко не уйду. Больно очень. Впрочем, с утра было хуже.

— Дальше будет лучше. Боль утихает. На тебе очень быстро всё заживает.

Я ухмыльнулась в ответ на его тираду: сколько самоуверенности.

— В больнице тоже удивлялись, как быстро все на мне заживает.

— Тогда, может, на чердаки пойдем? — Он прямо посмотрел в мои глаза и в них словно зажегся огонь. На чердаки идти не хотелось, потому что я все еще помнила вкус его поцелуя, никак не перебиваемый медом Кевина. Это место просто будет сбивать меня с мыслей. А мне нужна ясность.

— Нет. Я не пойду. Может, в классы или в библиотеку?

Он обернулся на Саббат, размышляя над моим предложением.

— Нет, я не хочу в классы. Могут подслушивать, мешать. Никого не хочу видеть.

— Почему никого не хочешь видеть? — И снова мысль закралась: «А вдруг он сделает мне больно?». Как бы мне хотелось ему всецело доверять. Но я не могла, что-то внутри мешало сделать это.

Рэйнольд выдержал паузу, после чего посмотрел мне в глаза, так что внутри все затрепетало от его взгляда, и тихо произнес с долей издевки:

— Почему? А вдруг я еще раз захочу тебя поцеловать? Не хочу потом ссориться с Кевином по этому поводу.

— Так значит, ты мне не сделаешь больно? — Вопрос сам вырвался и звучал очень по-детски, что вызвало искреннюю улыбку у Рэя.

— Запомни, Мелани, если я сделаю тебе больно, то сделаю и себе. Тем более я Реджине обещал.

Это прозвучало больше, чем просто шутка или слова, которые ничего не стоят. Наверное, мне все же стоит ему довериться.

— Звучит обнадеживающе. Тогда веди, куда хочешь.

— Ну, раз куда хочешь, пошли в подземелья. Я покажу тебе одно красивое место в Китае.

— Что? — рассмеялась я. — Ты вчера там сжег женщину! Думаешь, меня туда затащишь? Да и Китай?.. Как это возможно?

— Ну, ты же вчера была в Нью-Йорке. Так почему бы не Китай?

Действительно, почему бы не Китай? Япония? Канада?

— А на Луну у вас хода через Саббат нет? А то вы облегчили бы долю космонавтов.

Он рассмеялся самым чудесным смехом, став еще прекрасней без своей вечной серьезности.

— Увы, на Луну хода нет. А вот в Китай есть. Пойдем. Если хочешь знать всё, ты должна разрушить привычную систему физических законов и увидеть это самое «всё».

Он спустился со ступенек крыльца и бодро пошел к подземельям, я же плелась, превозмогая боль. Рэй, открыв подземелья, терпеливо дождался меня и взмахом руки пригласил внутрь. И снова воспоминания ночи волной накрыли меня, нагоняя страх и панику.

Почувствовав мою неуверенность, когда я топталась на месте возле входа, не смея туда войти, Рэйнольд легко взял меня за руку; от этого прикосновения кровь по жилам побежала быстрее.

— Не бойся. Всё будет хорошо. Я тебя не обижу, — сказал он тихо и проникновенно, с обычной своей серьезностью, глядя мне в глаза. И я доверилась. Нельзя долго не верить глазам цвета грозы. Рано или поздно сдашься.

Он медленно и терпеливо помог мне спуститься, после чего включил фонарик и повел меня. Сквозняк, как и ночью, гулом и стоном носился по коридорам, нагоняя жути в этом не очень дружелюбном месте.

Мы шли до развилки и свернули в тот коридор, который я выбрала по ошибке, спасаясь бегством. Он был полон обычных деревянных дверей с табличками, на которых были выгравированы цифры.

— Что это за цифры?

— Долгота и широта.

— И ты знаешь, куда они все ведут?

— Нет. Я знаю лишь те двери, которые мне нужны… Нам сюда!

Уж не знаю, как он определил, но я бы никогда не запомнила дверь на глаз: она ничем не отличалась и была одной среди множества.

Рэйнольд открыл дверь и посторонился, пропуская меня вперед. Оттуда веяло чем-то мягким, свежим и легким.

Мы вошли. Как и тогда, там была еще одна дверь, открыв ее, я обомлела: передо мной простиралась чистейшая водная гладь, буйство зелени и величавость гор.

Я была посередине озера на плавучем деревянном домике, который действительно выглядел китайским с изогнутой крышей и зеленой черепицей. Вокруг меня были горы с лесистыми подножиями.

— Где мы?

— В Китае. Район Сычуань. Здесь потрясающие горные озера. Это одно из них, самое маленькое и самое далекое от цивилизации. Зимой здесь потрясающе красиво: вода замерзает, и по льду можно дойти до берега.

Забыв про боль, я обошла дом вокруг. Поразительно! Яркость красок, восхитительная свежесть воздуха, пение птиц и потрясающая синева озера, которое зеркалом отражало горы, поросшие зеленью лесов. Наверное, так выглядит рай.

Я рассмеялась, позабыв все на свете. Это чудо!

— Как это возможно? Это магия?

— Да, магия. — Он улыбался, наблюдая, как я верчусь на месте, ошеломленная окружающей красотой. Рэйнольд облокотился на перила и стал смотреть на берег с ветвистыми деревьями, похожих на зонты: они раскинули свою листву, не давая увидеть, что находится под ними.

Он выглядел расслабленным, спокойным, будто это место забрало всю нервозность.

— Обожаю сюда приходить. Здесь хорошо думается.

— Неудивительно, — я смело подошла к нему и облокотилась на перила рядом, тоже уставившись на берег.

— А здесь кто-то живет?

— Нет. Старик один жил, вроде монаха, но он умер лет шесть назад.

— Он был один из вас? — Рэйнольд посмотрел на меня, обратив внимание, как я аккуратно спросила, намекая, что пора открыть мне правду.

— Да, он тоже был Инквизитором.

— А кто такие Инквизиторы?

Тяжелый вздох послышался в тишине среди пения птиц и легкого плеска воды о борта плавучего дома.

— Есть люди — простые смертные. А есть люди со способностями — маги, колдуны, ведьмы, экстрасенсы, медиумы, и так далее.

— Вроде Терезы Капуто?

Он снова рассмеялся надо мной. И чем она всем не нравится-то?

— Да, вроде нее. Эти люди очень тонко чувствуют мир материальный и духовный, назовем так. А есть другие, они словно концентрат этих экстрасенсов и медиумов, они рождаются со сверхспособностями. Мы их называем "инициированные".

— Типа людей-икс?

— Я смотрю, ты время не теряла!

— А чем еще заняться в больнице, когда ни писать, ни читать не умеешь. — Меня задела его реплика. — Мне же надо на что-то опираться, чтобы понять тебя!

— Я не против! Только не обижайся, — он, смеясь, поднял руки в знак капитуляции. — Итак, похожи мы на людей-икс? Да, чем-то похожи. Так как у каждого из нас есть свой неповторимый дар, своя способность. Но мы не люди-икс. Мы ведьмы и колдуны. Мы чувствуем незримые нити этого мира, на наши слова откликается природа. Это у нас в крови.

— У вас есть заклинания?

— Да, есть. Много разных: на латыни, на романских языках, на славянских, символы, знаки, руны — это всё есть в нашем арсенале. Мы произносим их и природа откликается.

Ага. Я мысленно пыталась переварить сказанное: то есть Рэй — это сочетание Гарри Поттера и Икс-менов. Мой мозг сразу разразился кучей вопросов: а что это за способности? А есть ли они у Рэя? А пользуются они волшебными палочками? А метла? Они летают на метлах?

Но всё это было не то, всё это было вокруг да около.

— А почему Артур назвал вас Инквизиторами? Они же жгли ведьм. Вы сжигаете своих?

— Всё не так просто. Как я уже сказал, на земле существуют инициированные, люди с дарами. Нас мало, потому что инициированные рождаются редко и при определенных условиях.

— Условиях?

— Да. Инициированные рождаются парами в обычных семьях. Это могут быть брат с сестрой, сестры, братья, близнецы или двойняшки.

— Теперь понятно, почему в Саббате так много братьев и сестер.

— Да. И это еще не всё. Разница в возрасте между, допустим, братом и сестрой не должна превышать семь лет. Инициированные рождаются обычными смертными, пока кто-то из них не достигнет тринадцати лет. Обычно в этом возрасте наблюдается всплеск дара. Инициированных находят специальные люди, мы их зовем Поисковики. Они находят инициированных и забирают детей в школу.

— Забирают? А родители как же?

— Многие родители отдают, потому что уверены, что их дети получат самое лучшее образование в зарубежных школах мира. Поверь, Поисковики очень грамотные люди! Все родители рано или поздно отдают своих детей. Редко когда попадаются упрямые.

— Обалдеть! Будто кража яиц.

Он снова рассмеялся. Видно сегодня я просто в ударе, раз постоянно веселю его.

— Никогда не думал про это. Может, ты и права.

— Итак, инициированных забирают. А дальше Саббат?

— Нет. Инициированных помещают в школы, которые мы зовем Началом. Там они проводят от года до трех лет. Все зависит от того, как скоро они самоопределятся. На Начале к ним ходят разные маги, колдуны, развивают их дары. Обычно в школе находится не больше четырех учеников.

Рэй внезапно замолчал, будто вспомнил что-то. Наверное, годы, проведенные в Начале. А ведь если верить ему, то у него, наверное, есть брат. Неужели существует кто-то похожий на него? Невозможно представить…

— А дальше происходит самоопределение. — Фраза была брошена, как камень в воду, словно вырвана из груди Рэя: слишком много горечи и какой-то озлобленности, будто рядом пёс прорычал.

— А что это значит? — Я вновь напряглась, чувствуя вновь пришедшую нервозность. Он начал ногтем отколупывать краску с деревянных перил.

— Самоопределение — это когда инициированный решает, что ему ближе: желание жить по правилам или вседозволенность, выбрать путь силы воли или отдаваться своим страстям, быть Дорианом Греем или не быть им… Так инициированные делятся на Химер и Инквизиторов. Иногда бывает, что брат идет в Инквизиторы, а сестра в Химеры. И в любой момент может случиться, что брату придется убивать свою сестру…

То, как это было сказано, не составляло сомнений, что всё это личное. Неужели у Рэя сестра пошла к Химерам?

— Вы ведете войну с ними?

— Войну? Нет.

— А как же борьба добра и зла?

— Нет, ты действительно насмотрелась фильмов. — Он снова посмотрел на меня, но в этот раз не вскользь, а словно любовался лицом. Я почувствовала удушающий прилив стеснения.

— А кто вы тогда?

— Скорее, старая добрая история про полицейских и бандитов. Химеры нарушают законы, мы их ловим и наказываем.

— У вас есть законы?

— А как же? Без законов действительно была бы война. И тогда смешалось бы всё: ведьмы и колдуны. Мы все одной крови.

— И много законов этих? За что вы сжигаете Химер?

— Законов немного, но они строгие. Главных закона всего три. — Он начал загибать пальцы, при этом объясняя. — Первый закон — Immunitatem. Ты не должен из-за личной неприязни или мести трогать семью своего врага: родителей, других братьев или сестер, жену, детей… Если они смертные.

— Справедливо. Но почему?

— Потому что они обычные. Они не смогут защититься магией. Ты смертная. Я могу сейчас легко заставить тебя прыгнуть в воду, станцевать чечетку или поцеловать меня.

— Я смотрю, идея поцеловать меня тебя не отпускает, — буркнула, сама втайне подумав, что заставлять меня магией не нужно, пусть лучше сам поцелует. От этих мыслей мои щеки начали гореть огнем. Он лишь улыбнулся и снова начал смотреть на зелень берега. — А какие еще два правила?

— Второй закон — это закон Равновесия. Наверное, самый главный в нашем мира. Мы обязаны держать все в равновесии: Химер и Инквизиторов должно быть приблизительно поровну. Даже наши дары природой задуманы равносильно. Китайцы мудрые люди, они поймали это равновесие в знаке инь и янь. Вот и все инициированные — это инь и янь.

— А третий закон?

— Третий закон — закон Справедливости. Его часто задвигают на второй план, когда дело касается закона Равновесия.

— То есть?

— Не бери в голову. Просто эта сторона закона не нравится никому. Все равно найдутся обиженные.

— Ясно. А еще есть какие-нибудь законы?

— Ну… Нельзя подталкивать к продаже души несовершеннолетних и помогать им в этом. Вообще нельзя до совершеннолетия продавать душу дьяволу.

— Что? Ты серьезно?

— Да. Вполне. Я никому не советую даже думать об этом, не то, что продавать.

— А это возможно? — Он воззрился на меня с явным беспокойством, пытаясь понять причину моего вопроса. — Я имею в виду, что не побегу закладывать душу. Просто… зачем это делают вообще?

— Силы, деньги, магия — причины разные бывают. Демоны — что-то вроде сферы услуг: позвони, и тебе предоставят любой твой заказ, только цена слишком высокая. Еще у нас нельзя идти против Сената.

— Против кого?

— Против Сената. Это высшая власть. Если мы — полицейские, Химеры — бандиты, то Сенат — это высший судебный орган. Именно он отдает приказы на поимку преступников, обвиняет и карает, правда, нашими руками. Что ты вчера и видела, к сожалению.

— А за что судили ту женщину?

— Мария убила трех смертных, продала душу, прибегала к запрещенным заклинаниям, которые украла у Сената, а это очень серьезно. Этой магией могут пользоваться лишь те, кто работает в Сенате — Архивариусы, Старейшины и Поисковики. Остальным нельзя.

Я чувствовала, что моя голова сейчас лопнет. Оказывается, помимо Химер и Инквизиторов, ещё существует Сенат с кучей непонятных мне людей. Всё становится запутанней и запутанней. Я поежилась от мысли о том, во что вляпалась.

— Ты продрогла? На, возьми мою куртку, — не удосужившись услышать мой ответ, Рэй снял куртку и накинул на меня, а сам остался в синей рубашке, из-под которой выглядывал край майки. Запах его тела окутал меня, напомнив об объятиях на чердаке. Я завернулась в куртку и ощутила тепло, будто сам Рэйнольд обнял.

— Хорошо. Спасибо.

— Может, тебе что-то непонятно? Ты спрашивай.

— Я немного не поняла насчет Сената. Ну да ладно. А что за дары у вас? Они у всех Инквизиторов? А у тебя есть дар? А какой?

Он рассмеялся на эту череду вопросов.

— Мелани, ты как ребенок!

— Я не ребенок!

— Я знаю. Просто эта твоя наивность…

— Что? Договаривай.

— Обезоруживает.

Он посмотрел мне прямо в глаза, и в следующий миг во рту пересохло, и я забыла как дышать. Рэй чуть подался вперед, его зрачки расширились, а губы приоткрылись, будто он хотел меня поцеловать, но в следующее мгновение Рэй отвернулся и продолжил говорить:

— Да. У меня есть дар. У всех в Саббате есть дар. Как я говорил, мы все инь и янь. У каждого брата и сестры есть способности, и они противоположны друг другу. Например, если один умеет управлять огнем, то второй будет управлять холодом. Бывают немного другие противоположности: кто-то обладает физическим даром, а кто-то психическим. Кто-то умеет заставлять говорить, а кто-то вкладывает мысли. Так или иначе, получается противоположность, равновесие. Правда, с годами и практикой дары могут развиться так, что они становятся сильно не похожи на начальные способности брата или сестры. Понятно?

— Нет. — Он закатил глаза, пытаясь найти слова, чтобы доступней объяснить. — Я поняла про равновесие и противоположности. Но трудно без примеров…

— Хорошо. Возьмем, например, Валльде. — На знакомой фамилии я напряглась. — Ной умеет читать прошлое человека и развил способность до того, что умеет передавать чужие воспоминания кому-то одному, а Ева способна видеть будущее, правда, у нее проблемы с даром; она не до конца научилась им управлять, в отличие от брата, который уже учится передавать чужие воспоминания не только одному человеку, а уже двоим.

— Так вот что было вчера, — я задумчиво произнесла, вспоминая, как Артур передавал те страшные видения, это были его воспоминания, транслируемые через Ноя. — А Ной может посмотреть мое прошлое? Может мне его показать?

— Ты про амнезию? — Я кивнула. — Нет, амнезия — это физические проблемы. Ной может показывать тебе лишь то, что ты помнишь. Возможно, если он будет развивать свой дар в сторону борьбы с амнезией, то может быть. Но ему сейчас не это важно. Он пытается расшириться, как я уже объяснял. Свой дар развивать очень сложно и долго, поэтому Химеры не любят корпеть над ним… Им проще обратиться к демонам и получить все сразу, заложив свою душу.

— А остальные? Какие имеют дары?

— Ганны имеют редкие дары, но тоже проблема с развитием. Курт — умеет лишать дара любого инициированного, превращая того в простого смертного. Кевин — наоборот, увеличивает чью-то силу. Поэтому он, в основном, не участвует в охоте на ведьм, обычно помогает нам на периферии, увеличивая наши силы в разы.

— Хелмаки?

— Реджина умеет читать мысли, а Артур управляет чужим сознанием.

— Так вот в чем дело! Оказывается, Реджина читает мысли. А я-то думала: у меня что, все на лице написано?

— У тебя и вправду все на лице написано, — засмеялся он, а я закатила глаза.

— А Артур, получается, управлял мной вчера?

— Ммм… Не совсем. Я думаю, он просто успокоил тебя, поэтому после магии ты проспала как убитая несколько часов кряду. Обычная реакция смертной на любое магическое воздействие.

— Потрясающе просто. Я теперь еще буду сомневаться в своих мыслях…

— Успокойся, не всё так страшно. Артур редко пользуется своим даром, а вот с Реджиной аккуратней. Не вздумай мысленно критиковать ее новые туфли. — Теперь моя очередь была смеяться. — Еще у нас есть Стефан, он управляет физическими потребностями человека: может тебя выключить, будто ты не спал несколько дней, может заставить есть, когда ты сыт, хотя будешь чувствовать себя невероятно голодным. Он, кстати, это проделал с тобой в первый же день. Помнишь?

Я сразу вспомнила, как не могла наесться супом, пока Артур его не окликнул. Вот ведь засранец!

— А я думала тогда, что слишком устала и поэтому потеряла самоконтроль.

— О, да! Поверь, Стефан талантлив в этом. Он может сделать и наоборот, так что ты не уснешь, когда на самом деле будешь валиться с ног от усталости, и быть сытой, когда ты голодна. А еще он может довести женщину до оргазма, не прикоснувшись к ней.

Рэй с вызовом посмотрел на меня, я видела, как плясали бесята в его темно-серых глазах.

— Рекомендуешь?

— Не советую, — он состроил жалостную мину. — Ева тебя разорвет на кусочки из-за него.

— Ясно. А ты? Какой дар у тебя?

— Боль.

— Что?

— Мой дар — это чужая боль. Я эмпат. Чувствую физическую боль других людей. Например, я чувствую, что у тебя на вдохе болит справа четвёртое ребро снизу, что на локте синяк и, когда ты чуть подаешься вперед на перилах, то боль пронзает твою руку, поэтому ты стараешься перенести вес на левую. Но часто забываешься и все равно жмешь на синяк.

Я замерла на вдохе. Ничего пронзительнее не слышала в жизни. Будто мне только что признались в любви. Он знал все о моей боли, лучше, чем я сама, лучше, чем все доктора в мире, вместе взятые. Возможно, поэтому произнес: «Если я сделаю тебе больно, то сделаю и себе». Рэй взаимосвязан с людьми, он сейчас связан со мной.

— Пойдем домой, а то ты продрогла совсем. Да и ветер поднялся. Думаю, в Саббате немного уляжется вся информация в твоей голове. Дай мне свою руку, а то выйти из Саббата ты можешь, а обратно без меня тебе не войти.

— Почему?

— Потому что ты — смертная, а я — колдун. Дверь способна выпускать, но впускает лишь инициированных.

Я окинула взглядом всю красоту озера, горько вздохнув, что нужно уходить из этого рая. Рэйнольд взял меня за руку и повел к двери. Я ощутила тепло его сухой ладони, в которой очень естественно смотрелась моя, будто наши руки созданы друг для друга — вот так просто сцепляться и быть единым целым. «Мелани, ты все больше в него влюбляешься. Оставь… Вряд ли вы будете вместе. Он не для тебя. Слишком красив, слишком шикарен, в нем всё слишком», — это говорил мой разум, в то время как сердце отчаянно протестовало и подавало сигналы SOS.





Инициированная




Когда мы вышли обратно в подземелье, я ослепла от темноты. Все зеленело вспышками озера перед глазами. А здесь все также стоял запах плесени и стонал ветер.

— Ты как? Можешь идти?

— Да, — ответила, проморгавшись. Рэй светил фонариком мне под ноги.

— А в других школах тоже есть такие двери? И как это вообще возможно? — Я уставилась на простую деревянную дверь, как на седьмое чудо света, легко коснувшись ее шершавой старой поверхности.

— Да. Во всех, где-то больше, где-то меньше. Чем старше школа, тем больше дверей. Их создавали веками. Тут есть такие двери, в которые уже входить опасно либо невозможно, потому что много что изменилось за несколько столетий.

— А как их создают?

— С помощью Архивариусов. Делаешь запрос в Сенат, что нужно создать портал туда-то, объясняешь причины, затем Архивариусы выдвигаются на заданные тобой координаты, ставят там дверь либо находят подходящую и проводят портал. Это высшая магия, довольно сложная, потому что это — телепортация, задействованная на проколе пространства.

— Понятно, — я оторвалась от разглядывания двери и посмотрела на Рэйнольда, который с ни меньшим интересом разглядывал меня. Будто это я — «высшая магия, задействованная на проколе пространства».

— Но если существуют ведьмы, колдуны, демоны и магия, то, наверное, есть вампиры, оборотни, привидения и монстры?

— Угу. А если пройдешь до конца этого коридора, то попадешь в стойло. Там мы держим единорога.

— Правда? — Моему изумлению не было предела.

— Конечно, нет! — скривился Рэй, смеясь надо мной. — Господи, ты такая наивная! Пойдем.

Он снова взял меня за руку, будто это стало для него привычкой, и повел меня к выходу.

Всё тот же день. Всё тот же солнечный Саббат. Мы отсутствовали всего пару часов. Мы были в Китае. У меня друзья — ведьмы и колдуны.

Это нормально. Даже забавно. Я и к этому привыкну, как когда-то привыкла к отвратительной пище в больнице и старым чужим вещам. Только надо немного мне мозг подправить, иначе свихнусь.

— Ну, так как? Больше не хочется прыгать с крыши? — Рэйнольд, щурясь от солнца, повернулся ко мне. В его голосе что-то прозвучало неестественное — немного наигранной беспечности.

— Нет. Не хочется.

— Отлично. — Он сделал паузу и огляделся вокруг, думая о чём-то своём. На мгновение я даже позавидовала Реджине, способной слышать чужие мысли. — Еще вопросы будут?

— Почему ты меня ненавидел с самого начала?

Мой вопрос явно попал в яблочко, потому что Рэйнольд напрягся и смутился передо мной.

— Я думал, что ты Химера.

— Почему?

— У тебя запястье было расчесано.

Увидев мое озадаченное лицо, он поднял левую руку и длинными изящными пальцами расстегнул манжет рубашки, чтобы показать мне татуировку.

— Это не татуировка учеников Саббата. Это знак инициированных, знак Инквизиторов. Он сам проявляется, когда ты выбираешь сторону.

Я робко подошла и, спросив глазами разрешения, коснулась его запястья, проведя пальцем по тонким темным линиям. Знак Инквизиторов был, как у Евы, Реджины и Кевина: три тонкие линии браслетом по запястью, а в середине пылающее солнце, чьи лучи идут вензелями кверху, превращаясь в костер. Незаметный, изящный знак. Конечно, он больше подходил женщинам, но и мужские запястья не портил.

Я отпустила его горячую руку, чувствуя под пальцами биение пульса. И открыла свое запястье, которое своим скелетообразным видом напоминало пособие по анатомии. Оно было чистое и простое.

— Я же говорила, что у меня аллергия на лекарства… — Тут меня пронзила догадка. — Или вы что-то знаете про меня?

Рэй молчал, глядя в сторону.

— Говори!

— Ты тоже инициированная, просто еще не определилась.

— В смысле? — У меня земля ушла из-под ног. Наконец-то узнаю, откуда я.

— Не было никакой аварии. Ты была новичком. Только-только стала Инквизитором, когда на тебя напали Химеры. Я тебя нашел под развалинами на стройке. Думал, что ты вот-вот испустишь дух.

— Откуда я? Родители? Семья? Если я инициированная, у меня должен быть брат или сестра!

— Все мертвы. Ты из детского дома. Из Сассекса. Твой брат только достиг тринадцати лет и поступил в Начало, умер тогда же при нападении Химер. Осталась только ты.

Чувство надежды рухнуло огромной стеной, придавив меня. Осталась только я… Никого больше. Как была ненужная и непривязанная, так и осталась.

Я чувствовала, как наворачиваются слезы на глаза. Реджина была права: зачем тронула прошлое? Лучше жить, не оглядываясь.

— Ты решил, что я снова буду определяться, раз знак исчез? Так?

— Так… — Голос Рэя звучал грустно, но я не смотрела на него, борясь с накатывающими слезами. — Такие случаи в истории зафиксированы лишь пару раз. Поэтому я испугался, что больница и амнезия просто толкнут тебя не туда.

— И почему еще у меня нет знака?

— Твой дар просто спит в тебе. Ты сейчас обычная смертная. Это даже хорошо.

— Почему?

— Поверь, лучше быть смертным и держаться подальше от всего этого.

— Но дар может проявиться в любой момент?

— Да.

— И ты знаешь, какой у меня дар?

— Нет. Даже не догадываюсь. Хотя… может, это выносить мозг вопросами?

— Ах, ты! — Я кинулась на него с кулаками, а он, смеясь, стал изворачиваться. Долго наша баталия не продлилась, так как я резко повернулась и затронула больное ребро. Боль острой иглой пронзила, заставив меня скрючиться пополам.

— Мелани, аккуратней, — простонал в унисон Рэйнольд, приобнимая меня за плечи, хныкающую от боли, повел в здание школы.

Именно в таком виде первым, кто нас встретил, был Кевин, застав прямо на входе.

— Мел?

— Ребро. Я его только что задела.

— Ладно, оставлю вас. — Голос Рэя потерял те добрые нотки и легкость. Он снова был сама серьезность. Рэй, не прикасаясь ко мне, снял свою куртку и пошел деловой, быстрой походкой к себе в комнату.

Кевин был нервозен, как мне показалось, но все так же располагал к себе своей очаровательной улыбкой.

— Ну что? Как провели время?

— Познавательно. Много узнала нового.

— И где вы были?

— Не поверишь. В Китае.

— Отчего же? Охотно верю, — засмеялся он. — Я, например, частенько сбегаю в Италию покататься на яхте.

Я закатила глаза, а Кевин звонко рассмеялся. Но почему-то его смех был обычный, не вызывал у меня трепет и мысли «я заставила его улыбнуться». Может, потому что Ганн всегда такой? Легкий и общительный.

— Мне Рэй рассказал, что ты можешь давать силу.

— Ты о даре? Да, могу. — Он как-то смущенно почесал себе затылок, будто его это не радовало.

— А еще что ты можешь?

— Ммм… Могу показать тебе одну магию. — Он оживился, сверкая карими глазами. — Пойдем.

Он схватил меня за руку и потащил на выход. Боже! Я оказывается очень устала, хочется поесть и поспать, а Кевин меня куда-то тащит. Все-таки травмы дают о себе знать, ведь еще нет и обеда.

— Куда идем?

— В твою любимую оранжерею.

А вот этого я и не ожидала. Даже чуть приободрилась. Войдя в галерею, повёл меня в самый ее конец, где росли овощи для кухни.

— Смотри, — Ганн подвел меня к грядке клубники, и я увидела спелые алые ягоды. Кевин оторвал одну и, соблазнительно улыбаясь, надкусил ее. Я не могла не улыбаться, глядя на этого воображалу.

— Это просто клубника.

— А чем тебе не магия? Ведь это чудо! Только вчера она поспевала, а сейчас… — Он не договорил, а замычал от удовольствия, щуря глаза. Сорвав следующую ягоду, Кевин поднес к моим губам. — Попробуй.

Что-то есть с его рук мне не хотелось, слишком интимно. Я зарделась румянцем, отводя взгляд.

— Попробуй. Ну, пожалуйста!

Подняв глаза, увидела умоляющий взгляд Кевина. Ну, хорошо. В конце концов, этому парню я явно нравлюсь и наши отношения намного определённей, чем с Рэем. Тем более, я уже столько раз целовалась с Кевином, а с Оденкирком — один раз при весьма непонятных бредовых обстоятельствах!

Я осторожно губами забрала ягоду из пальцев Кевина. Клубника была невероятно сладкая и сочная. Сахарный сок наполнил мой рот, вызывая голодные спазмы в желудке. Я не выдержала и, к удовольствию Ганна, застонала от наслаждения.

— Черт! Как же я есть хочу! — не сдержавшись, я кинулась рвать ягоды и метать их в рот.

— Э! Оставь мне хоть что-нибудь, — возмутился Кевин, пытаясь перехватить у меня ягоды. — Мисс, сейчас будет обед. Будьте сдержанней!

— Будьте сдержанней? И это говорит тот, который соблазнил меня ей.

— Я не знал, что привел в оранжерею пожирателя клубники! Хватит, Мел, — Кевин заразительно смеялся, наблюдая, как я пережевываю ртом полным клубники.

Резкий металлический звук спугнул нас: мы не заметили прихода Хью, который возился в стороне с садовыми инструментами. Поэтому мы, ничего не произнося, встали и ушли из оранжереи.

— А Хью в курсе, что здесь творится?

— Да, он один из Доверенных.

— Доверенный? Это как?

— Простые смертные, знающие о нас, но скрепленные договором.

— А это вы специально сделали его немым?

— Нет, — не удивляясь на мой вопрос, протянул Кевин. Для себя же отметила, что Рэй бы точно рассмеялся. — Хью с детства такой. У него какая-то болезнь была на голосовые связки…

На обед мы явились вместе с Кевином, держась за руки после оранжереи. Мои пальцы были все в клубнике, поэтому я безостановочно их облизывала, чем вызывала приступы смеха и кучу шуток по этому поводу со стороны Ганна. В столовую мы вошли последними, так что все сразу обратили внимание на нас. Рэйнольд сидел так, будто проглотил жердь: прямой, серьезный, сдержанный, напряженный. Точно не он со мной был на плавучем домике и дразнил меня, смеясь и подшучивая.

— Ты как себя чувствуешь, Мелани? Я слышала от Рэйнольда, что у вас была очень продуктивная беседа. — Голос Реджины королевскими нотками зазвенел в столовой.

— Да, мисс Реджина. Мне всё понятно объяснили.

— Я рада. Счастлива узнать, что ты теперь знаешь всё и нам не надо ничего скрывать от тебя.

О, да! Я теперь осведомлена о ваших туфлях…

— Туфлях? — Брови Реджины изумленно взмыли вверх, а Рэйнольд поперхнулся куском пищи и теперь колотил себя кулаком в грудь, отчаянно пытаясь справиться с приступами кашля. О, черт! Как же теперь тяжело думать, зная, что кто-то читает тебя.

— Так или иначе, — продолжила Реджина немного с обиженным видом, посматривая на кашляющего Рэя, — ты теперь снова с нами.

— Мисс Реджина, а почему вы сразу не рассказали обо всем еще при нашей первой встрече?

— Это шутка? Ты вчера пыталась жизнь покончить самоубийством. А теперь представь, что было бы, если бы рассказала обо всём еще в первый же день! Думаю, ты бы не поверила. Я вообще не хотела тебе открывать правду, пока не начал бы проявляться твой дар. Но раз уж так неудачно легла карта, то ты все теперь знаешь намного раньше.

— И что теперь со мной будет?

— Ничего. Будешь обучаться и дальше, добавится пара предметов, но сначала писать научись. К тому же, спешу сообщить, что твоим наставником будет Рэйнольд.

— Наставником? — Я кинула взгляд на застывшего Рэя.

— Да, он один из лучших охотников на Химер, поэтому никто лучше не объяснит, чем Рэйнольд.

— А можно начать завтра? — пропищала я. Вот уж не хотела сегодня заниматься с Рэйнольдом, и так голова кругом идёт и болит. Плюс дикая усталость.

— А кто говорит про сейчас? Занятия начнешь тогда, когда поправишь здоровье. От работы в Саббате тебя освобождаю. Считай, что ты отработала своё.

Я благодарно кивнула и запихнула в рот сочный кусок бекона.

— Может, у тебя есть еще вопросы ко мне? — Реджина отпила из бокала воды и бесшумно поставила его на стол.

Ой! Вопросов море. Но я, как всегда, задала самый глупый:

— Рэйнольд рассказал про магию. А вы пользуетесь волшебными палочками?

Все громко рассмеялись. Даже Реджина, которую я впервые видела смеющейся столь заразительно.

— Нет, милая, палочки нам не нужны. — Она ткнула указательным пальцем в стол, после чего глянцевым алым ногтем провела прямую линию, будто хотела процарапать ее на поверхности, и прошептала что-то. Стоявший на моём конце стола соусник шумно поехал по траектории проведенной ногтем линии и, словно притянутый магнитом, проскользнул прямо в руку Реджине.

Все сидели так, будто ничего не случилось. У меня же было ощущение чуда, еще одного доказательства магии в этом мире.

***

Мне этой ночью не спалось. Перед глазами все стояла она с развивающимися волосами и широко распахнутыми глазами на фоне прозрачной глади озера и буйства зелени леса. Вопросы всё сыпались и сыпались, подогреваемые любопытством, чтобы постигнуть всю дрянную суть этого мира.

— А как же борьба добра и зла? — голос Мелани звучит непривычно звонко. Всегда говорившая тихо и пытавшаяся быть незаметной, я никогда не видел ее такой, как сегодня, что внутренне умилялся чистоте и детской наивности девушки.

Но как, боже мой, как она могла стать Химерой? Этот вопрос не укладывается у меня в голове. Что ее заставило тогда на Начале пойти к ним? Может, вся эта невинность появилась благодаря амнезии? Может, с ней случилось что-то, что сломало внутри эту наивность, что-то, что испачкало эту чистоту? Не понимаю. Ей-богу, не понимаю!

С каждым днём она становится для меня всё более загадочной, а я — всё более одержимым. Я уже не просто хочу её, это чувство уходит глубже, запуская свои корни в самое сердце и вытесняя все мысли кроме одной — «загадка Мелани».

Я встал и закурил, глядя в окно, где желтая луна светила своим противным кошачьим глазом. Время полночь — время колдовских шабашей.

На все ее сегодняшние вопросы я также мог парировать ей: кто ты? Откуда? Почему была Химерой? Что случилось с этой девочкой, стоящей передо мной? Какой твой дар? Почему они тебя бросили?

Много нестыковок. И даже сама причина их не могла дать ответ.

На окне лежала мелочь: ключи от мотоцикла, оторванная пуговица, пара пенсов, ручка, случайно стянутая у Ахмеда, и кольцо. Последний предмет которую ночь подряд вертится в моих пальцах — тонкое изящное кольцо с голубым прозрачным топазом, взятым в серебряный круг. Оно не мое, оно Мелани. Я снял его, когда мы со Стефаном нашли девушку и отправили в скорую. После нашей поездки в больницу, где мы впервые обнялись, я хотел отдать кольцо, но испугался, что оно всколыхнет воспоминания. Поэтому украшение до сих пор у меня, как еще одно навязчивое напоминание о девушке.

Реджина сошла с ума. Я всё понимаю, она мотивирует это моими превосходными охотничьими данными, опытом и неприязнью к Химерам как отличной базой для получения из Мелани Инквизитора.

Ведь мы те — кто рядом с нами: на нас постоянно влияют другие люди, не оставляя чистого "я". И мне страшно. Я не хочу влюбляться в эту девушку, а потом страдать, если ничего не получится или когда она вспомнит и поймет, сколько лжи ей наговорил за это время. Ведь амнезия не вечна.

Может, лучше было бы, чтобы она умерла тогда, под завалинами бетонных стен?

Тогда мы со Стефаном случайно наткнулись на их шабаш на стройке какой-то высотки, а они случайно взяли не ту ведьму в круг — у нас была лицензия на ее убийство от Сената. Они своими силами «подогревали» нелегальный проход в пространстве, отдавая всю магию. Химеры пересылали куда-то Мелани и еще кого-то.

Одна ведьма уже вошла в ход, а вот Мелани не успела, так как в этот момент появились мы.

— Девочки, да у нас тут вечеринка? — Стефан захохотал, выходя из укрытия, держа ритуальный нож наготове. Сзади шли мы — я и Ахмед. Химеры тогда переполошились, ход закрылся, а ведьмы не успели восстановить свои силы. Забавно, их было около тринадцати человек, но мы превосходили их силой.

Вместо того чтобы драться, они поступили как истинные Химеры — каждая спасала свою шкуру… Главная ведьма попыталась задержать нас, пока сбегали ее сестры, и защитить Мелани, используя остатки магии, но в итоге решила пожертвовать своими, понимая, что уйти ей живой не удастся: собственноручно убила ту ведьму, которую мы шли сжигать, вырвав ей сердце, а потом решила устроить взрыв, тем самым убив Инквизиторов, себя и Мелани, которая была в ловушке — Ахмед успел ее поймать на ведьминские силки, поэтому она была пригвождена к стене. Верховная ведьма самовзорвалась, мы еле успели выскочить в проем окна.

Только потом, спустя некоторое время, оглушенные взрывом, я понял, что Химеры ушли, а те, что остались, уже мертвы.

— Ну, что? Валим отсюда. Кажется, не дано полыхать костру с ведьмой, — прокряхтел Стефан, отплевываясь от пыли.

Мы согласились, вставая и держась за свои ушибы. У меня ныла челюсть и была повреждена нога. Мы медленно уходили с поля боя, пока я не почувствовал слабые сигналы боли со стороны бетонной кучи.

— Стойте, там кто-то остался жив. — Я тогда и не вспомнил про ведьму, которая была прикована к стене силками Ахмеда. Мы остановились и посмотрели на развалины стройки.

— Не может быть, эта тварь убила одну, вырвав сердце, а сама взорвалась. После такого вряд ли кто останется жив. — Стефан держался за плечо, которое вывихнул при падении.

— Я там одну ведьму успел приковать силками. Может это она? Либо, может, кого задело при взрыве?

Я попытался сконцентрироваться на боли: это были слабые сигналы, видно, мозг еще был жив и боль интерпретировал, как один большой, но легкий синяк.

— Сигналы слабые. Думаю, ведьма умирает.

— Вам это всё не кажется странным? — Ахмед вытряхивал из своих волос бетонную пыль. Представляю, какой у меня сейчас видок. — Нелегальный портал, убийство своей сестры Верховной шабаша, вместо того, чтобы убегать. Что это было вообще сейчас?

Мы молчали. Потому что тоже понимали: Химеры так себя не ведут. В обычной ситуации нашу обвиняемую просто бы сдали без драки, а мы бы закрыли глаза на нелегальный портал, и все разошлись невредимые и довольные.

Только потом мы поняли, что Верховная пыталась защитить Мелани: убила нашу жертву, чтобы та не досталась Сенату и не рассказала бы про нее, пыталась убить нас, но поняв, что шансов ноль, решила взорваться. Ее поступок был из разряда «так не доставайся ты никому». Она пыталась убить всех, в том числе и ту, которую защищала. Вот только Мелани оказалась крайне живучей. А пока мы стояли, как три дурака, и таращились на стройку.

Спасибо Ахмеду: это он уговорил нас посмотреть и вытащить Мел. На следующий день пронеслась весть по всему миру инициированных: Химеры потеряли одну из своих сестер, которых считали своим оружием. Именно тогда я всё понял, именно тогда, как говорила Мириам, пасьянс сошелся.

А дальше было всё просто, решение сделать Мелани Инквизитором пришло быстро. Мне казалось, гениальным: для Химер она мертва, а у нас появится сильный Инквизитор. При том Сенат сделать к этому моменту ничего не сможет, ибо выбор девушка сделает сама.

Жаль, я тогда не знал, что влюблюсь в ту, из кого я буду делать оружие. Что чудовище, став смертной, превратится в безобидное и наивное существо, которое будет вызывать желание защищать, пряча в своих объятиях.

— Рэйнольд, ты — дурак, — произнес я, выдыхая дым и смотря на свое отражение в стекле окна.

Что же делать дальше? Буду пытаться оставаться бесстрастным, давя в себе чувства и ревность.

Кевин… Вот уж кто стал моим чудовищем! Кевин, который любит вечеринки, солнце и внимание девушек. Легкомысленный любитель роскоши, наш баловень и любимчик. Никогда не видел, чтобы он так долго уделял внимание одной девушке. И его уверенность, и настойчивость… Он явно влюблен в Мелани. Но что чувствует сама Мел?

Пред глазами сразу всплыло воспоминание, как сегодня они вошли в столовую: улыбающиеся, держащиеся за руки, счастливые…

— Тебе нравится Кевин?

— Ну… смотря, что ты имеешь под словом «нравится».

Она произносит это неуверенно и аккуратно. Словно хочет скрыть правду. Внутренне я злюсь на себя, что вообще интересуюсь этим вопросом:

— Нравится в смысле нравится.

— Как друг, он классный. С ним легко. Он веселит меня.

Отличный способ уйти от ответа. Поэтому я напускаю безразличие и спрашиваю в лоб:

— А как парень?

— Как парень? Он симпатичный, добрый, милый.

Предложение странно заканчивается, требуя продолжения. Мелани закусывает губу, не желая открывать его. Ее щеки чуть розовеют, а глаза смотрят в сторону. Всё ясно как божий день. Девушка влюблена в него. Не желая продолжать эту неприятную тему, поднимающую во мне раздражение, я отворачиваюсь к окну.

Я пытаюсь подавить в себе ревность, внушая себе, что они очень подходят друг другу: оба как дети — и оба никудышные Инквизиторы, от которых требуется черствость и жестокость. Кевин и Мел добрые и милые. Кев хорошо подходит для нее. Жаль, что защитить не сможет. Ну и ладно. У Кевина есть мы.

Я не подхожу для Мелани. Как-то не вижу себя в роли чьего-то возлюбленного, не зря Мириам обзывала меня волком-одиночкой, беспокоясь, что у ее братца нет постоянной девушки. И мне как-то не нужны были отношения, обходился случайными связями. Охота на ведьм — вот мое призвание.

Выискивать среди миллиона, чувствовать и находить цель. А потом хладнокровно зачитать приговор и сжечь, чтобы приняться за другую ведьму. Моя судьба — быть одному, ни к кому не привязываясь, стану, как Варлак, посвятив свою жизнь поискам Химер.

Поэтому Мелани я не пара. Оставь это, Рэй, лучше подумай, чему можешь ее обучить, когда начнутся занятия.





Для чего, к чему?




Утро начинается с разглядывания потолка, где у бруса над кроватью висит тонюсенькая ниточка паутины. Надо бы снять, но я всё время забываю. Поэтому каждое утро наблюдаю, как эта еле видимая нить колышется от легкого движения воздуха и поблескивает.

Другие паутины пауки плетут, привязывая всеми способами свою сеть, натягивая для будущих жертв; эта — одна, висит и болтается, не привязанная вторым концом — для чего, к чему?

Затем взгляд невольно падает на кресло в углу возле окна. Эта привычка выработалась после того, как однажды я проснулась и увидела там Его, который просидел всю ночь и ждал моего пробуждения. Но каждое утро оно пустует. И поэтому тоже кажется ненужным: для чего, к чему?

Сегодня первое утро с осознанием, что в мире всё изменилось, что мне уготована судьба Инквизитора, только надо подождать, когда мое запястье окольцует знак инициированных. А пока я — «смертная».

Спустив ноги на пол и почувствовав холодный паркет, направляюсь в ванную, отметив, что боль в ребре не столь сильная, как вчера. Говорят, у кошек девять жизней. Может, я кошка? Может, я исчерпываю свой лимит? Так или иначе, моя неуемная жажда жизни тела залечивает раны, не спросив у души, а хочет ли этого.

Душ, свежее белье, обезболивающие, оставленные заботливой рукой Евы. Заметила, что подбирая одежду, пытаюсь угадать, в чем бы приглянулась Рэю. Хотя разумом понимаю, что зря стараюсь, все больше приходя к выводу, что тот поцелуй — случайность, аномалия. Но из вчерашнего разговора было ясно, что ему понравилась та случайность. Кого я хочу обмануть? В итоге, плюнув на всё, в том числе и на Рэя, оделась по-простому, как обычно: мягкая блузка и брюки; а хотелось платье, но куда с синюшными ногами после поцелуя с нью-йоркским такси?

За завтраком все было, как всегда, словно вчера никто не открывал истинную сущность этих людей. Никакой магии: все говорили о каких-то пустяках, передавая друг другу хлебницу и розетку с джемом. А мне есть совершенно не хотелось, Кевин раздражал, в то время как Рэйнольд словно специально надел белую рубашку, незаправленную и небрежно расстегнутую на пару пуговиц. Выглядел при этом дорого, шикарно. Собственно, как и все остальные. И почему мне всё время кажется, что я выбиваюсь из их группы? Что я не к месту здесь? Сказка про Золушку глупая. Выросшая на кухне, даже в замке и при шикарном принце будет думать, что её место — на кухне. Сожгите книгу и не пудрите мозги девочкам.

Под звуки неприятного скрежета отодвигаемых стульев все стали расходиться по делам: кто в классы, кто на встречу, кто в спортзал. Одна я растерялась, не зная куда податься: от работы освобождена, дара нет, обучение — не знаю когда начнется.

В итоге я ушла к себе в комнату, где изрядно помучилась над своим почерком, пока все не надоело и я не сбежала в оранжерею. Кстати, надо отметить, писать получалось все лучше и лучше: пока ещё на уровне ребёнка, но всё-таки уже не каракули.

— Смотри, какой ты красивый становишься! Весь разросся, одичал, ветки в разные стороны. Вот, — я отстригала ветки у апельсинового дерева. Я уже успела пересадить некоторые растения и подстричь корни. Теперь корпела над небольшим деревом, пытаясь придать ему аккуратный вид. — Терпи, еще одну веточку нужно срезать. А потом я попрошу Хью, привить тебя…

— А ты действительно любишь возиться с растениями.

Я вздрогнула от неожиданности. Не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто стоит за моей спиной.

— Ты давно здесь стоишь?

— Достаточно. — Подошёл ко мне — и вновь обострились все чувства, и снова ток. Рэйнольд не смотрит на меня, он с интересом разглядывает дерево, а я разглядываю его мужские руки с длинными пальцами и рельефными голубыми венками — изящные, но сильные. Опять сочетаемое несочетаемого. — Что это?

Я молча отрываю листочек с дерева, чуть мну в пальцах, подношу к носу и чувствую запах эфирных масел апельсина, после чего протягиваю Рэю. Он удивленно заглядывает в самую глубь, а я, как загипнотизированная, не отрываюсь от его глаз, смотрю, как изящными пальцами подносит смятый листик к носу, на уровне своих соблазнительных губ, и вдыхает, чуть щурясь от удовольствия.

Я не слышу своего сердца, чувствую себя сверхуязвимой: малейшая грубость, капля равнодушия или пренебрежения с его стороны — и я умру тотчас же. Сгорю со стыда, и не надо никаких костров и судилища.

Но он не выпускает листик из кончиков пальцев, а смотрит завороженно на меня.

«Магия. Вот она», — проносится в моей голове.

— Апельсин. Сильное магическое растение. — Он произносит тихо, посылая волну мурашек по моему телу.

— Я не знаю значения растений. Мне просто нравится с ними заниматься.

— Когда-нибудь узнаешь.

Он отводит взгляд, и я чувствую, будто меня освободили из плена, мое тело ожило. Замечаю, что мое сердце колотится, а мысли разбегаются в разные стороны. Я когда-нибудь перестану реагировать так на его появление?

Рэйнольд обводит взглядом оранжерею, растения, стеклянный мутный потолок.

— Никогда не любил оранжерею. Как и травничество. Ботаника — явно не мое.

Он снова обернулся на меня, старающуюся делать вид, что ничего не происходит, убирающую со стола ветки, секатор, лейку и прочее.

— Я как понимаю, ты ко мне пришел?

Он кивает и неуверенно отходит в сторону, пока разбираю рабочее место.

— Я решил продолжить вчерашний разговор.

Мы словно поменялись местами. Рэй будто стеснялся меня, отводя взгляд то на свои ботинки, то в сторону, а я спокойно снимала перчатки и развязывала фартук.

— Ты вчера узнала лишь общее. Я подумал, тебе будет интересна наша история. И наверное, появятся вопросы.

— Не боишься? — лукаво спросила его. Он удивленно на меня воззрился.

— Чего?

— Меня. Ведь ты вчера говорил, что у меня дар выносить мозг вопросами.

Рэй бесшумно рассмеялся, преобразившись в самого прекрасного человека на земле. Ну, как же ему идет улыбка! Жалко, что появляется редко на его печально-серьезном лице.

— Не боюсь, — сказал он с немного пугающей самоуверенностью.

— Ну, хорошо. Тогда согласна.

— Тогда иди, надень куртку. Там будет ветрено.

— Мы опять на озеро? — Моей радости не было предела. Вот уж куда я хотела вернуться!

— Нет, не на озеро.

— А куда?

— Сама увидишь. — Он улыбался мне, будто маленькой девочке. Ей-богу, когда так делали другие, это обижало, но с Рэем хотелось быть искренней и доверчивой, всецело доверять, знаете, как собаки доверяют чужим рукам погладить свой живот, полностью отключив инстинкт самосохранения.

Сбегать за курткой — дело пяти минут. Рэйнольд дожидался меня во дворе возле подземелий. От его вида захотелось присвистнуть, как делал развратник Джей, когда щипал меня за задницу. Теперь уже невозможно ошибиться, глядя на Оденкирка: колдун! Простые смертные вроде меня так не выглядят. Черный приталенный длинный тренч с поднятым стойкой воротником, на руках черные узкие кожаные перчатки — суров и прекрасен.

И снова эта игра в догонялки с самой собой: мне он очень нравится и не для меня, хочется доверять ему и боюсь, хоть и обещал не делать больно. В Оденкирке скрывалась какая-то темная власть надо мной: если поддамся его таинственной тёмной власти — меня переломит, как спичку, я даже пикнуть не успею. Зато буду в его руках…

— Ты готова?

— Да.

И мы спускаемся в подземелья. Все тот же гул, все тот же запах сырости. Из-за своей одежды Рэй плохо виден в такой темноте, даже расстояния между нами толком не различить.

Он останавливается и светит фонариком на дверь с табличкой.

— Можно было бы выбрать прямой портал туда, но он давно стал небезопасен из-за огромного количества туристов. Поэтому придется добираться на машине.

— Куда? — Я почувствовала, как он вздрогнул, не ожидая, что я окажусь так близко: еще чуть-чуть, и наши плечи соприкоснутся. Наклонился, смотрит… Увы, выражения на его лице не прочесть. Надо предложить Реджине провести сюда свет! Вдруг никто не знает, что двадцать первый век на дворе?

— Куда? — прошептал он, опаляя дыханием мое лицо; от этой близости пересохло во рту — сразу вспомнилось, как он гладил мое лицо после поцелуя. — К истокам, моя дорогая Мелани, к нашим с тобой истокам.

Я ощутила, как его рука в кожаной перчатке нашла мою руку и взяла, крепко и уверенно сжав. Через секунду Рэйнольд уже тянул меня в портал.

Яркий дневной свет. Как в Саббате. Мы вышли из двери церкви прямо на кладбище. Серые, покосившиеся надгробные камни, но не страшные.

— И где туристы?

Рэйнольд заулыбался.

— Ты невнимательна. Я сказал, что нам придется добираться. Пойдем, — и снова, взяв меня за руку, потащил куда-то. Мы вышли с территории кладбища и направились к дому напротив.

Судя по постройкам, мы находились в Англии. Постучав дверь, мы стали ждать, пока нам откроют. Если честно, Рэйнольд странно смотрелся в своем прикиде. Ему бы в таком тренче по улицам Нью-Йорка ходить или Лондона, образ будто взят с подиума. Но он никак не сочетался с обычным серым каменным домиком в деревне, на пороге которого мы топтались. Если Оденкирк пытается быть незаметным, то у него плохо получается.

Дверь открылась. На пороге стояла тучная седая женщина с волосами, собранными в пучок. Завидев Рэя, она заорала: «Марк! Марк, к тебе пришли!».

— Рэйнольд, милый. Давно тебя не видела! Как ты? Где пропадал? О! Да ты с девушкой? Какая милая! Проходите-проходите, только что испекла мясной пирог. Марк, твою мать, оглох что ли? Иди сюда!

Мы прошли внутрь, а Рэй, улыбаясь, крепко обнял и чмокнул её в щеку, называя женщину Сьюзи. Я будто попала к его родным домой: и вроде мило всё, и вроде я не к месту, им без меня тепло и хорошо.

Рэйнольд весь светился добротой, обнимая за плечи Сьюзи, отвечая на ее вопросы, я же топталась у входа, не зная куда деться. Женщина уводила Рэя на кухню, попутно ругаясь на Марка, чей хриплый голос отвечал из комнаты, что он «идет, старая курица, сейчас напялит штаны и придет».

— А я-то уж обидеться хотела на тебя и остальных. Совсем забыли нас. — Ее голос слышался на кухне, а я стояла на пороге, не в силах побороть смущение: в конце концов, они рады Рэю, а не мне. Я его и тут подожду. — Как там Ева, как Стефан? Эти двое не поубивали друг друга? А Кевин, потаскун этакий, остепенился или все так же бегает за каждой юбкой? Ой! А где же твоя девушка?

Ее круглощёкое лицо появилось в проеме кухни. Сьюзи улыбнулась мне и затрещала:

— Ты что там стоишь? А ну проходи! Стесняешься? Нечего! Я тут пирогом угощаю! Ты знаешь, какие у меня пироги?

Следом за ней появился Рэй, который был выше ее в два раза, прямой, черный весь и худой — полная противоположность трещавшей Сьюзи.

— Мелани, иди сюда, — произнёс он тихо, по контрасту с громкоголосой женщиной, и покровительственно протянул мне руку. Я ухватилась за нее и, сделав пару шагов, попала в полуобъятия Рэя. Его рука легла мне на плечи, укрывая, как крыло.

— Сьюзи, познакомься, это Мелани. Она новенькая.

— Ух ты! Новый Инквизитор! Давненько у вас не было пополнения. — У меня внутри всё умерло от уверенной лжи Рэйнольда, ведь я еще не Инквизитор, просто смертная. — А ты красивая. Милая и красивая! — Сьюзи по-доброму, по-матерински любовалась моим лицом. После чего резко выдохнула и развернулась к столу, на котором красовался огромных размеров пирог — действительно, только что испеченный, судя по разносившемуся по кухне запаху. — Ой, да ну вас! У вашего племени все красивые. Куда обычным до вас? Мы все кривые и косые. А у вас, что ни лицо, так божья благодать. Хотя, может, это все молодость? Молодые все красивые.

Она снова обернулась к нам; рука Рэя все еще лежала на моих плечах, притягивая к себе.

— А вы великолепно смотритесь! Красивая пара. А, Рэй? — лукаво подмигнула она. — Может, дело уже и к свадьбе идет? А то, сколько тебя помню, всё где-то пропадаешь. Ух, а как Мириам переживала, что ты так и не влюблялся ни разу….

Я с толикой страха посмотрела на Оденкирка, тот молчал, снисходительно и мило улыбаясь Сьюзи. Но что-то изменилось в его фигуре, он стал каким-то напряженным. Ничего не понимаю! Бред какой-то. Что мы тут забыли?

В этот момент, кряхтя и кашляя, вошел тучный мужчина в майке и в брюках на подтяжках.

— Рэйнольд, — и рука Рэя слетела с моих плеч в ответ, чтобы обменяться рукопожатием с Марком.

— Марк, я за машиной.

Старик молча протянул ключи, в то время как Сьюзи укладывала куски пирога в пластиковые контейнеры.

— Марк, познакомься, это Мелли. Она новый Инквизитор, — прощебетала Сьюзи. Тот, хитро улыбаясь, взял мою руку и галантно поцеловал своими шершавыми горячими губами. От него разило горьким табачным дымом.

— Очень приятно, мисс. Такая красотка!

— Спасибо. — Я даже заулыбалась от его милого и доброго обращения.

— Она девушка Рэйнольда, старый потаскун! Куда тебе? У тебя есть я, а если не нравится, иди помирать на кладбище, благо оно напротив.

— Вот и уйду! — гаркнул Марк жене, так что я аж дернулась от громкости, начиная еще больше улыбаться на эту забавную парочку. — Побыстрей бы от тебя отделаться, Сьюзен Болтон! Каждый день прошу у Бога этой благодати! Хрен мне! Каждый день спрашиваю, за какие грехи мне досталась такая ворчливая женщина! Целый день без умолку болтаешь, а как спать — так храпишь, будто бомбардировщик на подлете!

Я не удержалась и прыснула от смеха в кулак, стараясь не рассмеяться в голос.

— Вот помру, Марк, на моей могиле обрыдаешься ведь! В соплях потонешь.

Марк тут же недовольно заворчал, не найдясь с ответом.

— На, деточка, возьми, здесь пирог вам покушать. А то знаю, Рэй всегда отказывается пить чай у меня. — Сьюзи протянула пластиковую коробку, которая нагрелась от положенного внутрь куска пирога.

— Ну, мы пойдем тогда? — Рэйнольд попрощался и вышел, а я следом за ним с контейнером и пирогом, давясь слюной от аппетитного аромата.

В гараже этой четы стояли две машины: старый раздолбанный пикап, а рядом черная блестящая машина, которая словно дразнила своим присутствием, как Рэйнольд в черном тренче.

Он сел за руль и завел машину.

— Садись. — Сев рядом с ним и пристегнувшись, почувствовала, как ремень болезненно впился в сломанное ребро. — Отстегни тогда. Такую боль терпеть не надо. Еще повредишь опять.

И снова ощущение, что Рэйнольд связан со мной благодаря своему дару. Потрясающее чувство!

Автомобиль тихо урчал, как кошка, прогревая мотор. Рэйнольд чуть улыбался: уголки его губ были приподняты, он явно получал удовольствие от поездки. Поправив зеркало заднего вида, он, оглядываясь назад, выехал из гаража и, помахав Марку, съехал на проезжую дорогу.

Машина плавно заскользила по шоссе, будто радовалась, что наконец-то востребована. В салоне пахло кожей и чем-то химическим.

— Почему ты им сказал, что я твоя девушка? — Я смотрела на четкий прекрасный профиль. Рэйнольд был полностью сосредоточен на дороге.

— Я не хотел разочаровать Сьюзи. Она переживает за меня.

— Да, но это ложь. Что ты им скажешь в следующий раз?

Он наконец-то посмотрел на меня, правда, взгляд был странный, я расшифровать его не смогла. Обеспокоенный?

— В следующий раз скажу, что мы расстались. И ты ушла к Кевину.

— Бросила тебя ради него? — Я не смогла удержаться, чтобы не улыбнуться от этой абсурдной идеи.

— Если хочешь, можно и так сказать. — Он даже не заметил моей ухмылки, продолжая обеспокоенно и серьезно смотреть на дорогу.

— И все-таки? — не отступала я, решив наконец уже вскрыть этот панцирь, которым оброс Рэйнольд. — Странный способ внушить человеку, что с тобой все хорошо.

— Тебе не понравилась мысль быть моей девушкой?

— Нет, — наоборот, очень даже понравилась. Я смотрела на проносящиеся поля с овечками за окном. — Просто я хочу понять мотивы. Что нужно внушить человеку, чтобы соврать, что у него есть девушка?

Я повернулась и вздрогнула; вместо того чтобы по-прежнему следить за дорогой, Рэйнольд смотрел на меня с этой новой, несвойственной ему прежде довольной ухмылкой.

Мгновение — и Рэй опять превратился во внимательного водителя.

— Сьюзи думает, я очерствел сердцем. Сначала она даже думала, что я гомосексуалист. Потом и вовсе решила, что не способен влюбиться.

— А на самом деле? — Черт! Вопрос вырвался сам собой, выдав меня с головой, и, кажется, Рэйнольд почувствовал мой интерес к нему. Он кинул быстрый взгляд и выдержал паузу.

— На самом деле? Ну… скажем так, я не безнадежен, как считает Сьюзи. И давай закроем эту тему.

— Хорошо, — пробормотала я, краснея из-за своего неуместного любопытства, и снова уставилась снова на поля.

Час наедине с Рэем пролетел, как минута, хоть и в молчании. Но это было теплое молчание, уютное, как если бы тебя закутали в одеяло и дали кружку чая в руки. В какой-то момент я почувствовала, что всё на своих местах. Так и должно быть. Даже сам Рэй расслабился, иногда поглядывая в мою сторону. Один раз он протянул мне карамельку, найденную в бардачке, когда искал там очки, чтобы солнце не светило в глаза. Это было мило. Я с радостью приняла ее, поблагодарив. Конфета была с клубничным вкусом, как назло напоминая, как Кевин протянул мне попробовать ягоду. Фантик вертелся в моих пальцах, складываясь в квадратик и снова разворачиваясь.

— Приехали. — Машина плавно закружила на стоянке и наконец, когда Рэй нашел место, остановилась. — Пошли?

На улице, несмотря на солнечную погоду, дул холодный пронизывающий ветер. Спасибо Рэю, предупредил. Я поспешила застегнуть курку. Сам Оденкирк решил не застёгиваться, и полы тренча захлопали у него за спиной, точно крылья.

Воображала!

Я двинулась следом, отметив про себя, что толпы туристов, выходя из автобусов, уверенно направляются в ту же сторону. Пройдя чуть вперед, Рэйнольд остановился, дождался меня и взял за руку, хотя в этом не было необходимости. Но мне нравилась эта наша новая привычка.

Мы перешли дорогу вместе с туристами и поднялись на холм. И тут я увидела то, чего не заметила сразу. Величественные каменные дольмены, фотографии которых разлетелись по всему свету в виде заставок на компьютер и телефоны.

— Стоунхедж? — Рэй кивнул, подводя меня ближе к ним. — Это все сделали маги?

— Нет. Они появились намного раньше. Но наша история начнется отсюда. Чувствуешь, какая тут энергия?

Я ничего не чувствовала. Рядом стояла какая-то женщина в белой длинной накидке, явно сектантка. Она в религиозном экстазе припала к земле и осталась в таком положении. Может, все дело в земле? Я села на корточки возле ног Рэйнольда и коснулась земли кончиками пальцев, закрыв глаза, чтобы сосредоточиться. Сначала мне показалось это глупым и бессмысленным, но вдруг…

— Она вибрирует! — Я в шоке уставилась на Рэя. Тот смотрел на меня сверху вниз и улыбался.

— Я знал, что ты почувствуешь.

— А она чувствует? — Я встала, отряхивая руки, и кивнула на женщину, которая продолжала лежать на земле и бормотать.

— Может быть, что-то и чувствует. Но она не инициированная. Здесь сильная энергетическая точка превосходная для колдовства. Поэтому древние инициированные колдуны и ведьмы тут собирались на шабаши. Иногда до сих пор собираемся. Как ты думаешь, что это? — Он указал на камни, сложенные в виде буквы «п».

— Ну… напоминает дверь. Большую огромную дверь.

Рэйнольд довольно кивнул.

— Это порталы.

— Да ладно! Это, как в Саббате? Проколы пространства?

— Да. Самые первые проколы в пространстве.

— И куда они ведут?

— Не знаю. Многие закрылись, слишком много времени утекло. Работает лишь один, да и то выводит в Ирландию в Пулнаброн*.

— Ты сказал, что здесь истоки? Истоки чего?

Рэйнольд посмотрел на меня и встал, обратив свой взгляд к дольменам. Он выпустил мою руку, чтобы скрестить их на груди. И начал повествование, будто экскурсовод, не замечая жадных, заинтересованных женских взглядов, которые мне, если честно, совсем не нравились.

— Отсюда начинается история Инквизиции и Химер. Когда-то мы все были единым народом. Просто братья и сестры, обладающие сверхспособностями. Раньше магия была намного сильней, чем сейчас. Мы — только тени тех древних колдунов и ведьм. И вот жил наш народ, некоторые помогали смертным, пока другие не начали наглеть, считая, что раз у них есть дары — значит, они выше всех остальных и могут пользоваться магией для своих целей, вызывать демонов, чертей и прочую мерзость. Других стала раздражать такая вседозволенность. И всё это копилось, вплоть до 9-10 века. Именно тогда стало очевидно, что произошел раскол мира инициированных. И вот был созван всемирный шабаш, который происходил именно тут. Говорят, длился он несколько дней и ночей, пока не произошла искра от природы, и впервые инициированные получили Знаки. Тогда стало всем ясно, как жить. В наших источниках сказано, что «сошли на землю две Сути, две Жизни и каждая призвала к себе брату или сестру, разделив мир пополам. А те, кто не был выбран, стали их Судилищем». Именно тогда были установлены три закона: Immunitatem, Справедливости и Равновесия. С тех самых пор и пылают костры инквизиции.

— А почему Инквизиции? Ну, я имею в виду, так назывался суд церкви. Вы же не церковь! Вы верите в Бога?

Наверное, странно прозвучало это из моих уст, что Рэйнольд повернулся ко мне и засмеялся.

— Звучит, как будто ты хочешь меня в веру обратить. Да, мы верим в Бога. Как бы дико это ни звучало в сочетании с колдовством. Но порой иначе нельзя. А по поводу названий, время было такое, когда произошел раскол у инициированных и началась охота на ведьм у смертных. Вот поэтому многие инициированные, чтобы приструнить Химер, пошли в монахи и помогали отлавливать настоящих магов. С тех пор и пошло название.

— А Химеры почему? Странное название. Не ведьмы и колдуны, а химеры. — Я вспомнила, как то же самое спросила у миссис Лонг. Она дала тогда весьма странный ответ.

— Ведьмы и колдуны — это мы. Это общее название. А Химеры, это… Химеры.

Теперь была моя очередь смеяться. Поймав его удивленный взгляд, поспешила объяснить:

— Просто, ты только что повторил ответ миссис Лонг. Правда, я тогда не поняла разницу.

— А теперь?

— Теперь понимаю.

— Согласно мифологии, Химера — это порождение Тифона и Ехидны. Тифон был великан, созданный из огня и земли, как символ колдуна, а Ехидна — женщина-змея, совмещавшая в себе красоту и свирепый характер, как олицетворение ведьмы. К тому же, Химерами называют сочетание невозможного, человеческие страхи и фобии.

— Всё ясно.

— Хочешь подойти поближе? — Он кивнул на камни, оборачиваясь ко мне. Я посмотрела на дольмены, раздумывая. Ветер нещадно трепал мои волосы, дуя из-за спины.

— Нет. — Я обернулась к нему, встряхнув головой, чтобы настырные волосы не лезли в глаза и рот. Рэйнольд смотрел на мое лицо, будто опять любовался, как тогда на озере. Это сбивает с толку. Это заставляет замереть на вдохе. Он медленно поднял руку к моему лицу и убрал пару прядей, проведя кончиком пальца.

— Пойдем отсюда. В машине остывает пирог. — Это не то, что я ожидала от него услышать. Выводит из забытья, мгновенно руша все романтические мечты и трепет.

В машине было намного теплее, чем на улице. Я и не заметила, как продрогла, теперь отогревала свои пальцы дыханием. Рэйнольд, глядя на мои жалкие попытки превратиться в живое существо, включил печку.

— Забавно, лето, а мы сидим с печкой.

Рэй улыбнулся лишь краем губ и открыл коробку с пирогом Сьюзи. Рот наполнился слюной от мгновенно разлетевшегося по салону аромата.

— Голодная?

— Не то слово! — улыбнулась я: продрогшая, голодная, но счастливая. Зубы выстукивали дробь, тело приходило постепенно в норму. Мы только что пропустили обед в Саббате.

— Ешь. — Он протянул мне коробку, отломив кусок для себя. И, пользуясь крышкой как тарелкой, начал поглощать свою долю с не меньшей жадностью, чем я.

— Ммм! — застонал он, закрывая глаза и откидывая голову от удовольствия, так что стало видно кадык на изящной шее. И я его понимала: пирог был не просто вкусным, а отменным! Я рассмеялась, наблюдая за счастливым жующим Рэем, у которого в руках кусок крошился, ошметками падая на крышку и иногда попадая на дорогую одежду. Он кинул на меня взгляд — и тоже засмеялся, глядя на меня.

Это нормально, когда у обоих крыша течет. Но нам хорошо, легко и просто.

Доев пирог до крошек, мы оба смотрели в окно.

— Сейчас бы кофе, — мечтательно произнесла я.

— Точно, — протянул Рэйнольд, сладко потягиваясь и счастливо улыбаясь. — Ну, раз наши желания совпадают, поехали искать кофе.

Через полчаса мы сидели в местном кафе «Маленький шеф» неподалеку от автозаправки.

— Хм… — потягивая латте, я обратилась к Рэю. Наше общение почему-то больше напоминало свидание, чем обучение. — Ты ведь колдун. Так?

Рэйнольд в изумлении поднял одну бровь, при этом уголки губ были изогнуты в усмешке.

— Я думал, мы уже эту тему прошли.

— Ну, раз ты колдун, почему не мог наколдовать нам кофе прямо в машине или бензина в бензобак?

— Потому что это не магия. — Он глухо засмеялся, сжав пальцами свою переносицу.

— А что тогда магия?

— Магия — это природа. Нарушение физических законов. А наколдовать кофе — это не нарушение законов. Чашка из воздуха не может возникнуть, ее нужно откуда-то забрать, тоже самое и с кофе. Если рассматривать добычу вот этой чашки с кофе, — он поставил свой американо на блюдечко, а я вновь восхитилась его руками, — допустим в Саббате, то я должен знать точные координаты места, структуру чашки, ее вес, — он, словно лаская, провел указательным пальцем по изгибу ручки, — что у чашки именно такая ручка и именно такой ободок. Я должен знать кофе, который налит в нее. И только потом я должен сложить все знания воедино и в Саббате, при очень большой трате энергии, достать именно эту чашку кофе именно с этого столика.

— Обалдеть! Как всё сложно. А это что? Математические расчеты? Физика?

Рэй откинулся и теперь водил длинным пальцем по ободку чашки, гипнотизируя меня. Его руки были не как у музыканта, не хрупкие, но изящные. Я бы даже сказала, пластичные в своих движениях, вызывая трепет от фантазий о том, как он касается тебя этими руками.

— Если делать прокол в пространстве, то да. Это математика, астрономия и прочее. Если, допустим, мне надо притянуть предмет, как вчера сделала Реджина, достаточно его реально себе представить, так сказать, ощутить в своей руке. С годами это все проще и проще становится.

— А вы не пользуетесь в обычной жизни магией?

Рэй глянул исподлобья на меня, будто я спрашиваю его, как использовать нитроглицерин для создания динамита.

— Магия требует большой траты сил. Чем сложнее заклинание, тем больше требует энергии. Иногда бывает, что маг исчерпывает свои силы.

— И что тогда?

— Ничего. Просто становится смертным, пока не отдохнет и не проспится хорошенько. Иногда маги даже болеют из-за этого…

— Понятно.

— Ну что, допила?

— Да. А ты нет. — Я кивнула на его недопитый кофе. Рэй тогда взял двумя пальцами кофейную чашку и выпил залпом.

— Теперь всё. Пойдем, — оставив купюру на столе, мы вышли из кафе и направились к машине.

В теле была какая-то приятная истома и сытость. Я чувствовала себя такой счастливой, что хотелось даже танцевать: Рэй, пирог, смех в машине, кофе.

— А покажи что-нибудь, — обнаглела я. Почему-то захотелось выклянчить чудо у Оденкирка. — Ну, покажи!

Он рассмеялся в ответ на мое ребячество.

— Хорошо. — Он остановился, держа руки в карманах джинс. Я встала напротив него, от нетерпения закусив губу. Рэйнольд, хитро улыбаясь, достал из кармана монетку. Я не могла не съязвить:

— Ой, что-то мне подсказывает, что она сейчас исчезнет, и потом ты ее достанешь из моего уха.

Он рассмеялся. Какой же он красивый, когда смеется.

— Смотри. Обычная металлическая монетка. Ure! — и монетка вспыхивает огнем, будто спичка. — Стандартная магия изменения свойств вещества.

Он зажал горящую монету в ладони.

— Evanesco! — и разжал, монетки в ней не оказалось.

— А где она?

— У меня на руке. — Он смотрел на мое изумление. Я легонько тронула его ладонь и почувствовала, что она все еще на руке.

— Она стала невидимой.

— Угу. — Я осторожно взяла невидимую монетку с его ладони, но монетка тут же вновь стала видимой.

— Как это?

— Пока она была на моей ладони, я подогревал ее своей силой, делая невидимой. — Я вертела в руках простую монетку, дивясь тому, что с ней только что происходило. — С монетками магию проще всего делать. С крупными и более сложными предметами — тяжелее. Оставь себе.

Я улыбнулась, будто получила в подарок что-то редкое, и сунула её в карман к фантику от карамельки.

— А с людьми что ты можешь сделать?

— Хочешь, чтобы я проделал что-нибудь магическое с живым? Хорошо. Тогда ты будешь моим подопытным.

— Это больно? — нахмурилась я. Справедливо, конечно: сама просила — сама получай… Но все равно страшновато.

— Мел, я же эмпат, я всё чувствую. Хватит с меня и твоего сломанного ребра. Так что нет, будет не больно.

— Хорошо, я согласна. — Я встала по стойке смирно, как солдат.

Рэйнольд смотрел на меня пристально исподлобья, хитро улыбаясь, будто предвкушал. Еще он водил своим указательным пальцем по своим соблазнительным губам, обдумывая, что бы показать.

— Покружись, — проговорил он тихо и четко. Первое желание было повиноваться этому приказу, но подумала, что делать этого не буду, чтобы не облегчать ему задачу. Но через секунду мое тело начало кружиться вокруг оси.

— Стой. А теперь три шага вправо и прыжок на месте.

И я делаю это! Словно кто-то управляет мной. Я сейчас его кукла, игрушка с невидимыми нитями.

— А теперь повернись ко мне. — Я поворачиваюсь. — Подойди на два шага. — Я подхожу; его взгляд просто пронзает меня насквозь, вызвав страх и трепет. — Скажи мне, тебе жарко?

— Что? — смеюсь я. На улице все тот же пронизывающий холодный ветер.

— Тогда почему ты расстегиваешь первые две пуговицы на своей блузке?

— Я не расс… — и охаю, так как моя рука-предательница расстегивает верхние пуговицы, еще одна пуговица — и Рэй узнает, какой бюстгальтер сегодня на мне. Оденкирк же смотрит так, как тогда на чердаке: он — охотник, а я — жертва. «Колдун, настоящий колдун», — проносится в моей голове.

— А теперь подойди и поцелуй меня, — сказано тихо, но от его слов я вспыхиваю. Не знаю, магия это или сама подхожу к нему вплотную, тянусь к его губам, чувствуя, как кровь прилила к моему лицу, а желание испытать снова поцелуй непреодолимо. Он наклоняется, я ощущаю сладкое дыхание, еще чуть-чуть — и снова меня обожгут его губы, и снова будет вино с перцем.

Но мне не дано ощутить это, так как наваливается страшная усталость, и я проваливаюсь в темноту, успевая услышать на задворках сознания, как Рэй кричит: «Мелани? Мелани!»

Примечания:

Пулнаброн* — Дольмен Пулнаброн, на ирландском языке — «яма несчастий» — портальная гробница. Находится в местности Буррен, графство Клэр, Ирландия. Относится к неолиту, предположительно от 4200 до 2900 гг. до н. э. Находится в 8 км к югу от г. Балливон и в 10 км к северо-западу от Килнабоя.





Впитай мою боль, и я буду свободен




Я видел неподдельное изумление и восхищение от простых фокусов с монеткой. Будто Мелани сама в скором времени не будет так же уметь. Ее радость передается мне, словно кто-то зажигает свет внутри меня.

— А с людьми что ты можешь сделать? — Мы стоим на самом ветру, на парковке. Людей практически нет, одна пара заходит в кафе. Мелани хочет дальше развлекаться, чтобы я продолжал удивлять. Мне нравится, но это опасно. Опасно играть с магией. Поэтому не хочется подвергать этому кого-то из посторонних.

— Хочешь, чтобы я проделал что-нибудь магическое с живым? Хорошо. Тогда ты будешь моим подопытным.

— Это больно? — Я вижу, как она напряглась. Эта ее боязнь пугает меня. Хотя, чему удивляться, если с ее пробуждения в больнице она только и знает боль, которую я чувствую в каждом вдохе девушки.

— Мел, я же эмпат, я всё чувствую. Хватит с меня и твоего сломанного ребра. Так что нет, будет не больно.

Глупая, я просто уже не способен причинить тебе боль.

— Хорошо, я согласна. — Она встает солдатиком: руки по швам, спина прямая, в глазах восторг и ожидание. Боже, какое искушение! Девушка сама отдается на эксперименты колдуну. Какое безрассудство с ее стороны. Неужели она настолько мне доверяет? Что бы такого ей показать, чтоб не навредить? Начнем с простого. Глядя в прекрасные большие глаза, я пытаюсь проникнуть в ее сознание, опутать невидимыми нитями энергии.

— Покружись, — и она кружится. Выглядит глупо и странно. — Стой. А теперь три шага вправо и прыжок на месте.

Я чувствую, как через мои слова магия течет к невидимым нитям, заставляя проделывать сказанное. Какой абсурд! Какое безрассудство. Кажется, пора дать урок этой девочке, что магия опасна.

— А теперь повернись ко мне. Подойди на два шага.

Я вижу в ее глазах страх и доверие, такой страх бывает у любопытных зверят, которые постигают мир, преодолевая себя. Это первобытно. Это инстинкты.

— Скажи мне, тебе жарко? — А сам мысленно уже посылаю приказ расстегнуть первую пуговицу на блузке.

— Что? — Она смеется, не замечая, что одна пуговица расстегнута, и я вижу ее хрупкие ключицы.

— Тогда почему ты расстегиваешь первые две пуговицы на своей блузке? -

— Я не расс… — она охает, увидев, что ее рука уже справилась со второй пуговицей, открывая моему взору белоснежную кожу и соблазнительные многообещающие контуры груди, которая вздымается на каждом вдохе. Мне кажется, я даже слышу, как стучит сердце девушки.

И вот она стоит беззащитная, полностью в моей власти: такая хрупкая, нежная, красивая. И я уже не могу удержаться от искушения. Слишком уж много его было за сегодняшний день. Я требую награды.

— А теперь подойди и поцелуй меня. — Мелани безропотно подходит. Мне кажется или я читаю ответное желание в ее потемневших глазах? Словно не магия, а она сама целует меня. Вижу, как привстает на носочки и тянется ко мне, прикрыв глаза. Я кладу осторожно руки на ее плечи, приготовившись привлечь в объятия, и практически касаюсь ее мягких губ, но в следующее мгновение девушка ускользает от меня.

Она обмякает, запрокинув голову, и падает. Еле успеваю поймать.

— Мелани? Мелани! — Ничего не понимаю. Паника накрывает меня. Ей плохо? Перегруз магии для психики? Может, я что-то не то сделал? — Мелани! Тебе плохо? Очнись, Мелани!

Мы уже не стоим: я на карточках на асфальте, сама же Мелани висит без сознания у меня на руках — безвольная кукла, которой обрезали все нити. И я трясу ее, легонько похлопывая по щекам, чтобы привести в чувство. Девушка не откликается, приводя меня в отчаяние.

И тут понимаю, что с ней произошло. Потому что сквозь мою панику пробивается осознание чужой магии. Это как чувствовать спиной, что за тобой стоит кто-то. И этот кто-то был сейчас до боли знаком.

Мне даже не надо искать его взглядом, как вижу, что он сам идет по направлению к нам.

— Стефан, мать твою! Будь ты проклят. — Я выдыхаю от облегчения, что с Мелани всё в порядке. Клаусснер, сука, «выключил» её. Теперь вместо паники приходит огромная злость на друга, который гадко улыбается.

— Помоги мне! — рявкаю на него и несу Мелани к машине. Стефан легко подходит к форду и открывает заднюю дверь, в которую я заношу спящую Мел и кладу на сидение, разочарованный из-за сорвавшегося поцелуя. Даже спящая, она прекрасна… И еще раз, будь ты проклят, Клаусснер! Я со злостью закрываю дверь.

— Ты что здесь делаешь? — Я кладу руку на крышу, сдерживаясь, чтобы не наорать.

— О! И тебе добрый день. Прости, что сорвал развлечение. — Он едко улыбается, весь искрится сарказмом. Чувствую, что он не меньше меня взвинчен. — Знаешь, малолетки на Начале столько магии вытягивают по неопытности! Что, вот, решил подзарядиться на нашем Стоунхедже.

— А в Германии мало тебе энерготочек? Или у тебя приступ ностальгии? Говорят, это к старости.

Я видел, как глаза Стефана опасно сверкнули. Он продолжал хищно улыбаться, строя из себя само дружелюбие.

— А я смотрю, ты не скучал по мне. Сьюзи и Марк были рады меня увидеть, в отличие от тебя, неблагодарная скотина. Захожу, а мне говорят, что машину взял Рэй. Да еще не один, а со своей девушкой! Я уж было обрадовался! Думаю, дай друга найду, поздравлю, что наконец-то личная жизнь наладилась. Заодно познакомлюсь. Прихожу сюда и вижу её. — Улыбка Стефана превращается в злобный оскал, он смотрит на спящую Мелани сквозь стекло машины. — Что у вас творится, Рэй? Какая она, к черту, девушка? Ладно, хрен с ним, с дурачком Кевином, который по бабам сохнет, но ты?! Пожалуйста, скажи мне, что ты ее имеешь, а? Скажи мне, что ты ее просто трахаешь, и ничего больше!

Я мгновенно достигаю точки кипения. Не в силах больше слышать Стефана и видеть его рожу, я бью кулаком в лицо. Костяшки проходятся по его твёрдой челюсти.

Тот отшатывается от удара, еле устояв на ногах и держась за нос. И в ту же секунду от него идет нереальная волна магии, он пытается "сжать" меня, раздавить: каждый мой мускул каменеет, вдохнуть нет сил, меня зажимает в тисках энергии. Хлюпая кровавыми соплями, он смотрит на меня с яростью и продолжает скалиться в улыбке.

— Значит, еще не трахаешь. А Кевин в курсе, что ты втюрился в его телку?

Я пробиваюсь сквозь его силу и ударяю магией в солнечное сплетение Клаусснера, как если бы ударил по-настоящему. Его энергопотоки тут же исчезают. Я чувствую боль Стефана, ощущаю всем телом, но мне это даже нравится: пусть расплачивается за каждое слово насчёт меня и Мел.

— Ева права: ты не разбираешь, где свои, а где чужие. — Я практически выплевываю сказанное, видя, что теперь нанес удар ему по сердцу. И не надо никакой магии.

— А вот не надо про Еву сейчас. — При звуках имени любимой Стеф выпрямляется и встает, будто исполин, вытирая кровь из носа рукавом. — Похоже, я один помню, кто здесь свой, а кто чужой. Рэй, она была Химерой и останется такой. Эти твари не меняются…

— Может и не меняются, а вот выбор у Мелани еще есть. И она станет Инквизитором.

Я вижу, как доходит до Стефана сказанное мной. Через несколько мгновений Клаусснер недоверчиво подходит к машине и открывает дверцу. Я напрягаюсь, хотя понимаю, сейчас он безобиден. Стеф берет левую руку Мелани, небрежно впиваясь пальцами, а ведь у девушки очень нежная кожа. Ищет знак, но не находит и бесцеремонно откидывает ее руку.

— Еще не определилась? Странно. Ну, ничего, скоро она станет Химерой, и вот забавно-то будет, когда ты, при всех своих чувствах, потащишь её на костер.

— Стефан, а каково тебе сейчас на Начале? Наблюдать за этими колдунами-малолетками, которые еще не решились, кем будут, каково это наблюдать, как каждый день Знак все больше проявляется? А? — Я говорю, будто спрашиваю о погоде в Мюнхене, но сам вижу, как тронул больную тему Стефа. Наш разговор — сплошное нанесение ран друг другу. Он хмыкает и дергает головой, будто отгоняет забавную, но абсурдную мысль.

— Когда умерла твоя сестра, Рэй, я видел в тебе собрата. Потому что ты был един духом со мной, и дух этот назывался "ненависть к Химерам". Я помню, как ты метался озлобленный по всем Архивариусам, умоляя выдать тебе убийцу Мириам. Как ты ненавидел каждую Химеру, каждую тварь, хладнокровно отлавливая их и наслаждаясь убийством. Я был рядом в твоих попойках и безумствах. Даже поддержал эту бредовую идею с перевоплощением Химеры в Инквизитора, но никак не ожидал, что ты влюбишься в одну из них.

— Мелани не убивала Мириам. Не перекладывай вину одного на другого!

— Да? Тогда откуда была эта ненависть к ним? Это ты и делал Рэйнольд, ты на каждую Химеру вешал убийство Мириам, даже зачитывая им приговор, ты думал о мести за нее!

Стефан говорил правду. Я видел, с какой мучительной болью ему давались признания, и как всё это глухо отзывалось во мне. Знаю, он прав. Но уже ничего поделать не могу. Я изменился. Случайно и глупо. Изменился благодаря Мелани. И теперь не мог принять ту правду снова, так как сейчас ищу другую правду, пытаюсь разобраться в себе и в своих чувствах.

— Прости, что подвел тебя. — Я выдохнул, наблюдая изумление на лице Стефана, но продолжил свою мысль. — Но я не могу ненавидеть Мелани. Так же, как и ее не может ненавидеть Ева. Ведь она тоже привязалась к этой девушке. Ты понимаешь, Стеф, что остался один? Даже Реджина, даже Артур, весь Саббат, кроме тебя одного, приняли её. Ну, не могут же столько людей ошибаться? И ты не веришь никому, даже Еве — той, которую любишь больше всех. Ты не думал, что, все-таки это ты не прав и бывают исключения? Обвиняешь меня, что перекладывал личную трагедию на всех Химер, а сам что делаешь?

Я выдохнул, ероша свои волосы в полном недоумении от происходящего. Черт-те что происходит!

— Ладно, Стефан, я поехал. Было приятно поболтать с тобой. — Я достал ключи из кармана и направился к водительскому месту. Открыв дверь и сев, услышал оклик Клаусснера:

— Рэй! — Обернувшись, я заметил, какой у Стефа побитый несчастный вид. — Ева, она скучает по мне? Ну, я имею в виду, ждет?

— Позвони — узнай.

— Она не берет трубку. — В голосе слышно мужское отчаянье, наверное, самый древний звук в мире — звук низвергающихся с пантеона Богов, звук падения неба. Мы можем всё ради женщин и ничтожны из-за них. Я выдержал паузу, чтобы он собрался духом и продолжил. — Скажи, что я… я люблю ее и думаю о ней.

— Она и так знает это, Стеф. Но я передам. — Тот кивнул, а я поспешил закрыть дверь машины и убраться отсюда, оставляя Клаусснера и забирая с собой наш состоявшийся разговор. Нам обоим, кажется, придется о многом подумать.

Мы стояли на подъезде к дому Сьюзи и Марка. Мелани все еще была в отключке, но всё шло к тому, что она скоро очнется. Я же всё обдумывал произошедшее.

— Значит, еще не трахаешь. А Кевин в курсе, что ты втюрился в его телку?

— Ну, ничего, скоро она станет Химерой, и вот забавно-то будет, когда ты, при всех своих чувствах, потащишь её на костер.

— Я помню, как ты метался озлобленный по всем Архивариусам, умоляя выдать тебе убийцу Мириам.

Фразы и озлобленное лицо Стефана взрывались вспышками в моем воспаленном мозгу. Несмотря на его грубость и предвзятость, одна правда была: опять дал слабину. Я сегодня настолько позабылся, что просто нагло наслаждался и использовал общение с Мелани. Заигрался. Я не должен быть с ней. Это неправильно. Нечестно. Притом по отношению к многим. Слишком много лжи и ненависти вокруг. И Стефан прав, я должен помнить о Мириам. Влюбиться в Химеру равносильно предательству. Хотя сама Мириам уверяла бы, что это неважно. Она вообще верила в магию любви. И где она сейчас? В могиле на кладбище Ливерпуля.

Стон Мелани прокатился по машине — приходит в себя. Я даже знаю, что она сейчас чувствует. Будто тебя резко спустили с высоты или окатили холодной водой: все звуки нереально обострены, а ты сам дезориентирован. Я смотрю в зеркало заднего вида и вижу, как ее рука вспархивает вверх, к лицу. Снова стон. И вот она отталкивается от сидения и садится: ее волосы в хаотичном беспорядке, сама же Мел трет лицо рукой, пытаясь прийти в норму. Она оглядывает ошалевшим взглядом машину и видит меня за рулем.

— Где мы?

— Недалеко от дома Марка и Сьюзи.

Она закрывает лицо руками. Я знаю, что она сейчас вспоминает все. Если бы не было разговора со Стефаном, я бы умилился, что-нибудь сказал ей, возможно, пошутил. Но я ждал.

Она — наше будущее оружие.

— … и вот забавно-то будет, когда ты, при всех своих чувствах, потащишь её на костер.

Черт! Если даже не получится из нее Инквизитор, сжечь я её не смогу, просто обменяю ее на убийцу Мириам. Для всех это будет неравноценный обмен, для меня — единственный выход из ситуации.

— Что случилось?

Я молчал. Она должна сама вспомнить. Не хочу пересказывать момент, когда сорвался поцелуй, когда я дал слабину. По ее глазам и румянцу на щеках понимаю, что Мелани вспомнила.

— Это ты меня… выключил?

— Да. — Ложь. Впервые приписываю чужой поступок себе. Прости, Мелани, но так надо.

Пускай думает, что не захотел её, оставаясь заносчивым и неприступным.

Я вижу, как она ежится, будто что-то претит ей, кидает хмурые и обеспокоенные взгляды на меня. Мелани сутулится и прячет взгляд. Мне больно видеть это.

— Куда дальше поедем? — Голос тихий и грустный.

— Домой. Пора домой.

Сегодня в машине, спросив, почему сказал Сьюзи, что она моя девушка, Мел открылась — это было не праздное детское любопытство, она говорила то, что думает — она ни разу до этого не интересовалась мной. Сейчас Мелани снова закрылась. Я еле сдерживаюсь, чтобы не зарычать на нее, чтобы не приказать, чтобы посмотрела и сказала, что думает обо мне, какой бы ни была правда. Оставь это, Рэйнольд, просто оставь.

Я молча включаю зажигание и еду к Марку, чтобы оставить машину. Все так же молча мы возвращаемся в Саббат, не обмениваясь даже пустыми репликами.

Впервые Мелани меня покидает, а не я ее. Она гордо проходит к лестнице и поднимается на третий этаж. Я же истуканом смотрю ей вслед, наблюдая точеную хрупкую фигурку, бледную, словно призрак Саббата. А еще чувствую, что у нее снова разболелось ребро.

Звук каблуков возвещает о ее появлении в кабинете.

— Попробуй разложить карты. Или вызвать духа.

— Думаешь, поможет?

— Нет. Но зато отвлечет.

Я смеюсь. Только Реджина может оставаться циничным скептиком насчет магии, будучи сильной ведьмой. Слышу щелчок зажигалки и шумный выдох через пару секунд. Класс наполняет запах сигаретного дыма. Снова стук каблуков — и вот она стоит напротив меня с дымящейся сигаретой в мундштуке. Шикарнейшая женщина.

— Спасибо за комплимент. — Она грациозно садится в кресло напротив. — Судя по тем опилкам, что у тебя сейчас в голове, ты встретил Стефана и у вас, кажется, был нелицеприятный разговор. Прости, что подслушивала. Просто твой мозг сейчас выдает сильные сигналы, игнорировать их я была не в состоянии. Хотя, в последние время мне кажется, что у меня все ученики повредились мозгами.

— Может, пора открывать психиатрическую клинику вместо школы?

— Может, и пора. Среди магов будет спрос. — Она сладко затягивается, выпуская клубы дыма. — Ну? Расскажешь, что произошло?

— Стефан считает, что мы все его предали. Обвинил меня…в привязанности к Мелани. Считает, что я тем самым предал Мириам.

— Привязанность, значит. — Она ухмыльнулась, а мне стало неуютно. Потому что мы оба знали, что «привязанность» — это не то слово, что я чувствую к Мелани. — Раз пришел к тебе, значит, наказание действует.

— Я бы не сказал. — Мне вспомнилась потасовка и как он оскорблял меня.

— О! Вы даже подрались.

— Нет, бил только я, Стефан плевался ядом.

— Нет, это хорошо, что он искал тебя и у вас вышел неприятный разговор. Хоть Стефан и позже всех оказался у меня, я всё равно привязалась к нему и полюбила, как родного. А зная его, можно предположить, что он сомневается в себе и в своих поступках, раз решил найти тебя. Значит, Начало действует на него.

— Когда ты его планируешь вернуть?

— Не скоро. Пусть еще побудет на удалении. Ему будет полезно. Может, к тому моменту Мелани определится.

— Может, ускорить инициацию? — всё снова упиралось в Мелани. Девушка превращалась в мое орудие пытки, испытание на выносливость, которое я шаг за шагом проваливаю.

— Шутишь?

— Нет, серьезно. Химеры же это делают.

— И ты согласен давать человеческую кровь Мелани? Я уж молчу о куче животных, которых надо принести в жертву.

Да, согласен, бред. Нельзя. Темная магия может порождать лишь темноту.

— Вот-вот. Так что сиди и жди. — Я вздохнул от безысходности. Передо мной лежал фолиант с кельтскими заклинаниями. — Заклинание боли?

Реджина подтягивает книгу к себе и, не читая написанное, произносит наизусть:

"О великое древо,

О сильное древо,

Впитай мою боль, и я буду свободен".

— Ты так и не определился в своем отношении к Мелани…

— Я… я не могу.

— Что не можешь? Она тебе нравится, очень нравится. Кевину тоже нравится. Даже мне Мелани нравится. Она милая и беззащитная девушка. Скажу честно, сама гадаю, почему она выбрала Химер. Но это оставим. Я вот что хочу сказать тебе, Рэй: я счастлива, что ты наконец-то влюбился. Потому что даже твои отношения с… Эммой?

— Да, — кивнул я, хотя был не уверен, как звали ту девушку, с которой когда-то встречался. Это была странная попытка искусственным образом привязаться к кому-то, хотя девушка во мне души не чаяла. Мириам злилась на меня из-за моей черствости и равнодушия к «возлюбленной»; лучше бы не заводил отношения, чем пытался что-то кому-то доказать. Отношения недолго просуществовали, около двух месяцев, а потом сама же девушка предложила расстаться.

— Так вот, даже то, что у тебя было с Эммой — лишь призрачная толика того, что творится с тобой. Даже больше скажу, твое отношение к Мелани намного глубже и серьезней, чем у Кевина. Но мне больно наблюдать, как ты себя изводишь. Что тебе мешает?

Реджина смотрела на меня, и впервые слова потекли потоком, всё, что накопилось в душе, я выговаривал Светочу, как на исповеди.

— Мелани была Химерой. Стефан сегодня упомянул, с каким рвением я пытался отомстить за Мириам. Что, сжигая каждую ведьму, мысленно сводил счёты за нее. Но я изменился теперь. Мелани должна стать нашим оружием. Как я буду относится к ней, когда буду посылать ее против бывших сестер? А если она не станет Инквизитором? Если все-таки станет Химерой опять? Я не смогу ее сжечь…

Горечь кислотой разливалась по моему телу. Если для Кевина это не причины, и он мог любить девушку, не задумываясь, то для меня это были стены на пути к Мелани. Кевин не терял сестру, единственного человека, к кому был привязан душой и телом. Мириам для меня была домом, была матерью, была сестрой, была опорой…

— Знаешь, какая проблема у тебя и Стефана?

— Любопытно узнать от человека, который может слышать мысли других.

Реджина сделала большую затяжку и потушила сигарету в одной из пепельниц, расставленных по всему замку, так как мисс Татум знала вредную привычку хозяйки.

Светоч встала, подошла к окну, уперев руки в бока, и ушла мыслями куда-то далеко.

— Ты знаешь, как Ганны появились в Саббате? Почему два инициированных оказались под опекой Инквизитора? Ведь это нарушает закон Равновесия. Мы же не должны влиять на выбор других.

Я задумался. Ганны всю жизнь провели в Саббате, Реджина была им официальным опекуном.

— Мы не задаем вопросы о семье. Это слишком личное.

Реджина кивнула. Закон Immunitatem священен, но даже его нарушают, поэтому инстинктивно все стараются не распространяться о близких.

— Мать Ганнов была моей подругой. Химерой. Безбашенная была ведьма! — Я попытался изобразить спокойствие, хотя удивление во мне было очень сильно. — Рыжая, яркая, красивая, та еще шутница. Но никогда не нарушала серьезных законов. И вот произошла мелочь — кто-то воздействовал на толпу смертных, заставив их раздеться донага и пойти процессией через весь город. Смертные списали это на хиппи и наркоту. В то время, как в Сенате понимали, что было магическое вмешательство, притом грозившее ведьмам большим скандалом. Все понимали, что это чья-то дурацкая шутка, но каждый осознавал: в следующий раз этот кто-то может направить толпу на самоубийство или развязать войну. Хочешь шутить? Шути мелко, а не повелевая армией смертных. Короче, решено было начать расследование. И вот оказалось, что это была Мелинда Ганн. На вопрос "зачем она это сделала", она процитировала Битлз: «Все, что тебе нужно, — это любовь». А потом и вовсе с катушек съехала: стала угрожать Архивариусам, обещала вызвать демона и прочее, прочее. Решение простое, когда колдунья сходит с ума — аутодафе.

И вот перед судом она вызвала меня. Оказывается, она не была сумасшедшей. Просто совсем недавно узнала, что заразилась СПИДом. Ждать смерти она не собиралась, поэтому и решила убрать себя руками Сената. Только вот беда, у нее оставались два сына. Курту было четыре, а Кевину — два. У Мелинды родственников не было, а отец мальчиков не хотел признавать отцовство. Поэтому она просила забрать ребят к себе, не хотела, чтобы сыновья отправились в приют. Я согласилась. И спросила, а как фамилия отца-то мальчиков? Она рассмеялась и сказала, что я всё узнаю на суде. И вот — официальный суд над ведьмой, все в сборе, читают приговор. Черт! Она даже душу не закладывала! Ты понимаешь? Рэйнольд, мы убивали тогда, а не сжигали бездушную Химеру!

Реджина обернулась ко мне, и я увидел боль на ее лице. Сам же я слушал исповедь, затаив дыхание. Такое было впервые: никогда мисс Хелмак не позволяла себе слабину перед учениками. Она отвернулась и продолжила с хрипотцой в голосе. Теперь ее седина казалась настоящей, будто передо мной стояла изможденная старуха. Это было страшно…

— Главный надзиратель зачитал приговор и спросил ее последнее слово. Мелинда Ганн повернулась ко мне и прошептала фамилию отца — Миллер.

В классе повисла тишина. Мне фамилия ничего не говорила. Слышал ее впервые.

— Конечно, ничего не скажет. Ты из другого поколения Оденкирк. А вот Варлаку она много расскажет. Он же его ученик.

— Он был Инквизитор?

— Да. Один из лучших. Погиб через год после Мелинды. Дурацкая случайность… Хотя, я с годами прихожу к мысли, что случайностей не бывает. Все закономерно. Всё инь и янь.

Откровения Реджины меня потрясли.

— Я это к чему, Рэй? Нет черного и белого. Все мы с говном внутри. И нет ни Химер, ни Инквизиторов, когда дело касается человеческой сущности. Может, не стоит так рьяно отталкивать Мелани из-за того, что она была Химерой? Или наоборот, если уж отталкиваешь, то будь готов к жестокости, чтобы дойти до конца. Решись хоть на что-то. И всем будет проще.

Реджина рубит последней фразой, разворачиваясь и стуча каблуками, будто забивает гвозди в крышку моего гроба, идет к выходу.

— А Ганны знают о своей матери? — кричу я, когда она уже на выходе.

— Зачем? — Она разворачивается в дверном проеме. Свет из коридора превращает ее в темный изящный силуэт, похожий на статуэтку. Передо мной вновь Реджина Хелмак — гордая, величественная, сделанная из стали. — Прошлое — это такая порой ненужная вещь, которая портит жизнь всем. Но людям все равно хочется узнать его, не понимая, что будет только хуже. Зачем искать хуже, когда тебе дано сейчас, в котором ты всесилен, ты можешь радоваться и получать удовольствие?

— Звучит немного по-химерски.

— Нет, Оденкирк, звучит по-человечески.

И она оставляет меня в сумраке класса.





И снова на круги своя




После Стоунхеджа всё снова возвращается на круги своя. Мелани, какая же ты глупая! Зачем поверила в собственные фантазии? Он не хочет тебя, ты ему не нужна. Рэйнольд четко это продемонстрировал, наигравшись вволю с тобой.

И то, что он отключил сознание именно в момент поцелуя, говорит о том, что вовсе ему не понравилось то, что было на чердаке. Что тот импульс останется случайностью. Всё это игра в кошки-мышки. Насладился моментом, когда увидел, что я в него влюблена и желаю его, а потом — раз! — и отключил сознание.

Рэй снова ведет себя холодно и отстранено. Этим никого не удивишь. Снова Ева уверяет меня, что он не ненавидит. Только теперь мне ещё больнее. Я пытаюсь игнорировать его всеми возможными способами, а он даже не пытается сломать лед отчуждения между нами. Все снова вернулось на круги своя. А ведь никто так и не в курсе, что Сьюзи считает меня его девушкой, что мы целовались на чердаке, что он касался меня… И я не спорю. Не рассказываю. Стараюсь зачеркнуть это, оставив в прошлом.

Кевин пытается побыть наедине со мной — прячусь или не даю шансов. Впрочем, это не столь часто происходит, так как я полностью погружаюсь в учебу, в полной мере ощутив, что это такое — нехватка времени. Утро начинается с приезда мистера Уолша, где мучаюсь над английским языком. Мистер Уолш удивляется каждый раз, ведь я первая ученица с амнезией: если математику я знаю хорошо, то грамотность у меня никакая, и я сейчас говорю не об умении писать. Мистер Уолш постоянно поражается моим грубым ошибкам, обзывая меня "варваром английской грамматики".

После мистера Уолша наступает перерыв, в течение которого я прихожу в себя и готовлюсь к встрече с Рэем. Оденкирк приходит всегда холодно, гордо и отстранёно, принося с собой морозы Антарктики в мое сердце. Кай, завидуй! У тебя нашелся достойный соперник. Снежная королева была бы в восторге от Оденкирка. Бесшумно проникая в класс, он выдает новую порцию книг с выделенными параграфами, после чего отводит меня в тот самый домик на озере в Китае. Собственно, это я сама ему предложила, чтобы отводил меня туда и оставлял, потому что в первый же день занятий в класс ввалился Кевин и всячески мешал своим флиртом.

Оденкирк как раз вошел в тот момент, когда Кевин держал мою книгу, высоко подняв на вытянутой руке, а я, как собачка, прыгала, пытаясь отобрать ее, под смех Ганна и возгласы: «Один поцелуй — и отдам!».

Так проходит одна неделя, заканчивает свой круг вторая. Мои познания расширяются в области истории Инквизиции, правил, травничества, латыни. Передо мной открываются многие закрытые до этого двери Саббата. Замок не хочет открывать свои секреты сразу, поэтому он всё еще сопротивляется, выдавая мне порционно свои тайны. Так одна из комнат сделана исключительно для спиритических сеансов, другая — с кучей карт таро, рун, оракулов, третья — пустая с непонятными знаками и надписями по всем стенам, потолку и полу.

Каждый вечер ко мне приходит Ева и практикует интуицию: она выкладывает три карты на пол рубашками вверх, а я должна сказать, что это за карты.

— Ничего не получается! — хныкаю я. — Я все время промахиваюсь. Может, вы ошиблись? Может, я простая смертная? Никакая не инициированная!

— Успокойся, Мелани, все получится. Да, ты сейчас смертная, и нет, мы не ошиблись. Просто твой дар спит, нужно время.

— А можно как-нибудь его разбудить? Заклинание какое-нибудь, обряд?

— Можно. Только для этого тебе придется раздеться донага и выпить чашу человеческой крови, быть порезанной ритуальным ножом и заклать тринадцать животных.

— Нет, мне этот вариант не нравится. — Я брезгливо сморщилась, представив все это.

— Вот и хорошо. Это темная магия, а она ничего хорошего никогда не приносила. Поэтому сиди, жди и трудись над собой. Эта? — Она поднимает пальцами карту, рубашкой ко мне. Я подношу ладонь и пытаюсь понять, что это.

— Маг? Нет, жрица!

— Не угадала, четверка кубков. — Она откидывает к моим ногам четверку с грустной девушкой на ней. Я подавлена.

Мы сидим по-турецки у меня на кровати, я только что из ванной; волосы мокрыми космами разметались у меня по спине.

— Расскажи мне, ты быстро получила Знак?

— Да, у нас с Ноем это произошло очень быстро. После двух месяцев пребывания на Начале. Многие учителя были удивлены скоростью, но так бывает. Вообще, инициация у каждого проходит по-своему. Есть, конечно, определенные сроки, но они усредненные. Эта? — И снова перед глазами возникает карта.

— Ммм… Двойка посохов.

— Нет. Вот теперь был Маг.

— Черт! — Карта летит к четверке кубков. — А Начало, оно какое? Как Саббат?

— Нет. Когда Поисковики находят инициированных детей, то определяют их в какую-нибудь семью. Это могут быть просто смертные — Доверенные или родители таких же инициированных. Так или иначе, детей помещают в другую семью. Инициированные ходят в обычную школу, а из нашего мира к ним ходят учителя, которые состоят из Инквизиторов, Химер и Архивариусов. Каждый учитель объясняет какие-то простые принципы, законы, пытается привлечь ребенка на свою сторону.

— Привлечь на свою сторону? А разве это законно? Ну, я имею в виду, это же нарушает Равновесие и «мой выбор имеет одно лицо».

— А вот за этим следят Архивариусы, чтобы не было со стороны преподавателей колдовства, подкупа и любимчиков.

Я попыталась представить, каково это — очутиться в другой домашней обстановке, ходить в обычную школу, общаться с учителями. При этом у тебя есть сестра или брат…

— Наверное, для детей это, как приключение.

— Для детей это ад! Каждый хочет смыться с Начала побыстрее, молясь, чтобы знак проявился и тогда быть точно определенным к другим. Эта?

— Мир.

— Угадала!

— Ура! — Я хлопаю от радости: получилось! — А почему ад?

— Потому что Архивариусы не отличаются гумманизмом. Они специально стравливают детей, находят обычные школы для смертных похуже, чтобы дети испытали на своей шкуре унижение, драки от сверстников и прочее…

Я была в шоке от услышанного.

— Зачем?

— Через испытания быстрее обретается знак. Дети — это ходячая свора первобытных инстинктов, они самые жестокие существа на земле. Поэтому, подвергая испытаниям инициированных, Архивариусы уже примерно видят, кто перед ним — будущая Химера или Инквизитор.

— Это ужасно.

Меня пробрала дрожь от услышанного. Неужели все проходили через это?

— И не говори. Начало реально испытывает на прочность: либо ты поддаешься и становишься зверем, травя всех, либо наоборот — защищаешься и отстаиваешь свои принципы.

— Стефан сейчас на Начале? — спросила я тихо. Ева чуть напряглась, но не показала виду.

— Да. Он там.

— Странное наказание…

— Ничуть, — фыркнула она и, схватив колоду, начала тасовать ее.

— Ты однажды сказала, что там воспоминания его, которые он должен принять…

— Это его личное. Если ты имеешь в виду: связано ли это с отношением других детей к нему? То да, связано. Ему просто надо понять, что каждый делает решение самостоятельно, у каждого выбор имеет…

— Одно лицо, — закончила я мысль Евы.

— Точно!

— Он учит детей на Начале?

— Ага, учитель Стефан Клаусснер, — произнесла Ева, смакуя каждое слово и обольстительно улыбаясь. Я не сдерживаюсь и смеюсь:

— Из твоих уст это звучит как-то злорадно.

Ева заразительно смеется в ответ.

— Он просто ненавидит детей! Ты лучше скажи, что у тебя с Кевином происходит?

— А что у меня с ним?

— Помнится, вы хотели идти с ним на свидание?

— И пойдем. Завтра он ведет меня в какой-то клуб.

— Тебе он нравится? — Ева улыбается так, будто требует больше интимных подробностей.

— Нравится. С ним весело и легко. — Ева кивает, будто что-то знает больше. Это настораживает. — Что?

— Ты реально влюблена. Это видно по тебе.

— Кажется, чтение мыслей — это обязанность Реджины.

Подруга смеется, убирая выбившийся локон за ухо.

— Расскажи мне лучше про Рэя. — Я произношу то, что мучит меня, замечая, как сердце сжимается при имени моего тирана. Хочу понять Оденкирка, почему ведет так себя.

— Тему хочешь сменить? — Ева по-своему растолковывает мой тон, внезапно ставший тихим и настороженным. — Ладно. Что тебя интересует?

— Где его комната? — Это, конечно, не то, что я хотела спросить, но за пару месяцев я так и не разобралась. Знаю, где спит Ной, Ева, Кевин. Иногда ловлю себя на мысли, что, может быть, Оденкирк вообще здесь не живет: может, по ночам он превращается в оборотня и рыщет по округе в поисках бедных девушек вроде меня.

Наверное, у меня такое выражение лица, что Ева смеется надо мной.

— У тебя вид такой, будто ты держишь нож под подушкой, чтобы от него защищаться. Не беспокойся, Рэйнольд парень нормальный, добрый, просто у него плохо получается быть милым с девушками. Мириам всегда ругала его за то, что он слишком хладнокровен.

— Мириам? — Второй раз слышу это имя в связи с Рэйнольдом. Чувствую, как ревность волной поднимается во мне. — Это его девушка?

— Нет, сестра.

Откровение становится неожиданным. Вот она, загадка — вторая половина Оденкирка.

— А где она?

— Умерла пять лет назад. — Судя по тому, каким тоном это было произнесено, Ева любила сестру Рэя и ей больно вспоминать.

— Что с ней случилось? — Я была неумолима, внутренне ругаясь на себя за излишнее навязчивое любопытство.

— Полиция нашла ее в отеле Ливерпуля с перерезанным горлом, закрыв дело, как суицид.

Ева при этом кивала головой, показывая, что все это чушь.

— Она не убивала себя… — я произношу то, что думает подруга.

— Химеры убили ее. Кто-то воздействовал на нее, и она сама себе перерезала горло выломанным лезвием от одноразового бритвенного станка. Мириам никогда бы не убила себя. Это было невозможно!

— Почему?

— Мириам слишком любила жизнь и верила в добро. Ее все любили, она излучала уют, тепло, любовь, радость. Ее невозможно было не любить. А Химеры взяли и убили ее.

В комнате повисла гробовая тишина. У меня столько вопросов крутились в голове каруселью, но все их страшно было озвучивать.

— Она была старше Рэя или младше?

— Старше на два года. Но она всегда его опекала и беспокоилась о нем, как о младшем братике. Оба держались друг за друга. Даже у нас с Ноем нет такой связи, какая была у них.

— А какой у нее дар был? Если Рэй ощущает боль, она ощущала радость?

— Не ощущала, а давала. Она могла успокоить человека, дать понять, что он не одинок, любим. Все тянулись к ней, как к свету. Это было потрясающе.

Я пыталась представить ее, но не могла. Образ холодного, вечно собранного, серьезного и печального Рэйнольда никак не помогал для создания образа его сестры. На мгновение мне стало его жалко…

— Поэтому он такой?

— Какой?

— Серьезный и печальный.

— Он всегда был таким. Мириам единственная, кто могла его расшевелить. Она очень переживала, что он ни разу не влюблялся за свою жизнь.

— Ни разу? — Отчего-то мое сердце бешено застучало. Истинный Кай!

— Неа. Даже мой чопорный Ной и то сох по одной девчонке. А уж Ноя поразить — девушке надо сильно постараться.

Я изумилась: представить Ноя влюбленным не удавалось. У меня сегодня большие проблемы с воображением!

Заметив мой озадаченный вид, Ева рассмеялась.

— Да-да, я тоже была поражена, что у Ноя Валльде есть сердце, а не вычислительно-аналитическая машина. — Ева громко вздыхает и кидает взгляд на часы, которые показывают полдвеннадцатого ночи. — Ладно, пойду спать, уже поздно.

Собрав карты таро в единую колоду и положив их в коробку, она желает мне спокойной ночи и выпархивает из моей комнаты, взмахнув золотом своих волос.

Я остаюсь одна, пытаясь отвлечься от мыслей и расслабиться. Иначе бессонная ночь с размышлением о Начале, Мириам и Оденкирке будет обеспечена вместе с большими синяками под глазами. А они мне ни к чему.

***

Приказ Светоча не обсуждается. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Ослушание равносильно сумасшествию.

— Рэйнольд, подойди ко мне, дело есть. — Голос Реджины отзывается в моей крови. Я нехотя откладываю книгу с куском текста, который дам завтра прочитать Мел, и, выйдя из комнаты, наталкиваюсь в коридоре на Еву, покидающую комнату Мелани с колодой таро в руке.

— Цыганка-гадалка, картишки не раскинешь? На любовь, на деньги, на семью? — Не могу устоять, чтобы не съязвить. Ева улыбается, будто мне сейчас сердце вырвет. Я жду ответного сарказма и дожидаюсь:

— Вот не зря люди говорят: не упоминай имя колдуна на ночь — обязательно откликнется!

Ее реплика заставляет мое сердце дернуться. Они говорили с Мел обо мне?

— Так вы гадали на меня? И что они сказали? Я судьба твоя или Мелани?

— Очень смешно, Рэй. — Почему-то мне не радостно, что Ева считает невозможным, чтобы я был с Мелани. — Хотя девушка влюблена.

На долю секунды возникает ощущение, будто меня сбросили с высоты, хотя все еще улыбаюсь Еве. Но она продолжает, и я разбиваюсь о свои же надежды и романтические мечты.

— Но не в тебя. Тебя она боится.

— Боится? — Как интересно.

— Да. Пафос и отчужденность, случаем, не прилагались к твоим рубашкам вместе с запонками?

Я смеюсь.

— Я? Пафосен?

— Да. Ты. Тебя можно переименовать в «мистер Вселенная». Это дополнит образ.

Снова смеюсь. Какая нелепость!

— Я не такой!

— Знаю. Но другие люди думают именно так. А Мелани хорошая, просто дай ей шанс. Забудь, кем она была.

Я отвернулся, чтобы Ева не смогла прочесть меня, потому что уже давно безотчетно влюблен в Мелани. И если все считают, что я продолжаю ее игнорировать, как сноб, из-за того, что Мел была Химерой, то не хочется разрушать этот миф. Пусть продолжают так думать. Мистер Вселенная, так значит мистер Вселенная. О моих чувствах знают лишь двое: Реджина и Стефан. Даже Мелани сомневается во мне… Черт!

— И ты говоришь, она влюблена. Я так понимаю, в Кевина?

— Да. А что? Они очень милые.

— Она сама так сказала? Или карты?

— По ней это видно!

Вот как, значит. По ней видно. Что же видят остальные, чего не вижу я?

Мое сердце выдает громкие злобные удары, превращая кровь в горящую лаву из ревности.

— Я бы Кевину не доверял. Если он ее бросит, то, боюсь, разбитое сердце девушки сослужит плохую службу при инициации.

— Нет. У них все серьезно. Скажу по секрету, Кевин завтра зовет ее на свидание в клуб. Сколько помню себя, он никогда так долго не добивался девушки, тем более Кевин и свидание — это вообще две несовместимые вещи.

Ева удивленно смотрит, поражаясь этому факту. И я согласен. Кевин еще никого не звал на свидание. Обычно этот паренек менял девчонок, как перчатки, не задерживая внимание на какой-то одной. Я же почему-то чувствовал себя преданным. Огромная злость разлилась по телу на нее: влюбленно смотрит, почти целует на парковке, — или все это колдовство? А, не важно! — а сама сбегает на свидание с другим. Что же ты чувствуешь, Мел? Кого ты любишь? Кого ты хочешь?

— И что это за клуб?

Ева удивленно поднимает на меня глаза. Наверное, нервозность стала неконтролируема и была слышна в моем голосе.

— Не знаю. А тебе зачем? — Но тут же увидел, как ее озарила мысль. — Ты хочешь идти с ними?

Отвожу глаза — я только что выдал себя с головой.

— Неужели ты не доверяешь Мел? Неужели ты думаешь, что она снова станет Химерой и прибьет Кевина прямо там в клубе?

Не такой ответ я ожидал услышать! Ева сама дала мне путь к отступлению.

— А если она вспомнит? Музыка, яркий свет — все это действует на психику. Она может всё вспомнить, понять, что мы дурачили ее и просто убить Кева.

Ева закатывает глаза с громким вздохом безнадежности.

— Оденкирк, ты неисправим. Всё. Хватит. Я спать!

Она обходит меня и направляется в свою комнату. Я же стою весь взвинченный. И мне в таком состоянии сейчас идти к Светочу, который читает мысли! Класс! Потрясающе.

Оставь это, Рэй. Хочет идти в клуб с Кевином, пускай идет. Она не для тебя. Она — наше оружие.

Думай лучше о Реджине и о том, чего она хочет от тебя.





Дроблюсь на составные




Утро начинается с мысли: «У меня сегодня свидание». Мое самое первое свидание! Эта мысль ввинчивается в мозг и наводит кавардак в моей голове, где и так творится полный хаос: я никак не могу собраться, быть внимательной, планировать и запоминать.

Неважно с кем иду, но главное — у меня будет свидание. Впервые!

Еще чуть-чуть, и вместо знака инициации эти слова проявятся на моем лбу. Сильно нервирует.

Ева улыбается за завтраком, когда я несколько раз роняю вилку и задеваю локтем хлебницу. Кевин раздражающе галантен и постоянно пытается перехватить мой взгляд, а я краснею от этого. Даже вид Рэя не сбивает с меня этот пыл. Во мне будто что-то сломалось и заело, заставляя не слышать, когда ко мне обращаются, не замечать мелкие предметы и углы, не понимать смысл сказанного с первого раза. Меня пугает, что этот вечер я полностью проведу с Кевином. Будто не свидание, а замуж выхожу! Мои чувства больше похожи на шок и испуг.

Внутренне понимаю, что после свидания стану официально девушкой Кевина. Или не стану?

А как будут относиться ко мне другие? Хотя, кого обманываю? Как Рэйнольд будет относиться ко мне? Насколько закрыта будет дверь к нему?

Он кажется еще холодней и мрачней, чем обычно. Вместо сухих объяснений Рэй молча протягивает книгу, глядя в глаза так, будто хочет убить. Я от испуга съеживаюсь, стараюсь быть незаметной, рефлекторно опуская голову, чтобы спрятаться за завесой своих волос.

— Вот эта книга: прочитай со страницы 217 по 630. Эти две книги — славянские и египетские мифы, прочитать полностью. Заучи всех богов.

— Что? — Я в ужасе смотрю на объем данного мне текста. Он с ума сошел? — Я не смогу прочитать всё это за несколько часов!

— Это тебе на пару дней, пока меня не будет. — Он смотрит с вызовом. А у меня внутри все рвется на клочки — его не будет тут со мной.

— И долго не будет? — Я закусываю губу от отчаяния. Мысль, что не смогу его видеть каждый день, очень болезненна.

— Неделя, две, около того. — Он говорит, будто это пустяки. А мне кажется, что меня бросают. Снова, опять. Как тогда в машине, когда признался, что он меня отключил, сорвав намечающийся поцелуй. Я молча, под взглядом цвета грозы, собираю книги и…

— Я не хочу идти в домик.

— Что? — удивляется он, мигом растеряв всю холодность и спесь.

— Я не хочу идти на озеро в Китай.

— Почему? — Я слышу металл в его голосе, будто ему не нравится мой отказ, глаза опасно темнеют, теперь там не цвет грозы, там целый шторм.

— Я… просто не хочу. Там слишком тихо, там…будет меня все отвлекать. — Я кое-как пытаюсь объяснить причину моего нежелания, постоянно запинаясь и заикаясь. Ведь на самом деле это только предлог: плавучий китайский дом неотрывно связан в моем подсознании с Рэйнольдом, я и хожу туда только для того, чтобы он меня отвел, а после занятий забрал, попутно спрашивая, что почерпнула сегодня из книг.

Мое объяснение звучит неубедительно, еще больше нервируя его. Рэй словно еще больше закрывается от меня.

— Хорошо. А где ты хочешь?

— Я у себя в комнате это сделаю. Там мне будет спокойней…

Он лишь кивает и делает пас рукой, мол «иди». И я спешу убраться с его глаз, укрыться в своей норе, чтобы там поплакать из жалости к себе и своей глупой влюбленности в Оденкирка, а еще мысленно попрощаться и пожелать ему вернуться целым и невредимым.

Ева беспощадна ко мне. Она выбирает черное кружевное платье с короткой юбкой и открытым верхом. К тому же, слишком облегающее. Она заставляет обуться в туфли на каблуках. Чувствую себя цаплей, у которой одни сплошные ноги. Мы ссоримся с ней по любому пустяку. В итоге я побеждаю в споре по поводу макияжа, ограничившись минимумом косметики на лице. Уговоры: «Твоего лица не будет видно в темноте, нужно сильнее накраситься», — не проходят. То же самое с волосами, которые она укладывает лишь в мягкие волны. На руки она надевает странного вида браслет: цепочка вокруг запястья, которая соединена с кольцом на всю фалангу пальца.

— Это восточное украшение.

— Может, обойдемся без него? — несмотря на то, что я загипнотизирована красотой и изящностью украшения, чувствую себя в нем неловко.

— Это закрытый клуб, там все в восточном стиле. Поэтому это украшение будет к месту.

— Ну, не знаю.

— Оставь! И попробуй только снять, я на тебя чары наложу.

— А что это за место?

— «Хамса*». Излюбленное место Кевина: дорого, красиво и приятно. Тебе понравится.

— Это место Инквизиторов?

— Ты слишком много нам придаешь значения. Нет клубов для Инквизиторов. Есть просто излюбленные места. Ну, вот ты и готова.

Ева окидывает меня оценивающим взглядом с головы до ног. Я чувствую себя отдельными надетыми на себя вещами — платье, туфли, браслет, тени с помадой, но нет единой Мелани. Мне это не нравится. Словно дроблюсь на составные, а я люблю чувствовать себя целой. Вердикт Евы беспощаден:

— Сойдет. И все же волосы и макияж сделала бы по-другому.

Мы выходим из комнаты и идем в гостиную, где меня дожидается Кевин. На каблуках идти ужасно неудобно, поэтому мои движения заторможены.

— Боюсь, я не смогу провести вечер в них. — Я практически плачу от отчаяния, кивая на туфли.

— Поверь, скоро привыкнешь и забудешь о них.

Из гостиной доносятся мужские голоса и смех. Я взвинчена до предела. Войдя в комнату, словно попадаю на сцену, эффект дежавю — они примерно так же сидели, когда Оденкирк вытянул мою расчесанную руку с кровавой коркой вместо Знака. Все мужчины смотрят на меня; Курт аж присвистывает и протягивает: «Вот это да!», нагло разглядывая мои ноги. Кевин смотрит и улыбается, будто ему неожиданно вручили подарок. Ева сияет, словно я — ее главное достижение в жизни, Ной лишь улыбается уголками губ. И от этого внимания во мне расцветают нарциссы и тюльпаны, пока не ловлю взгляд Оденкирка, и все цветы в душе тут же замерзают разом под его ледяным взором. Рэй смотрит пристально, будто хочет заглянуть в самую сущность меня. Я словно каменею на месте.

— Ну, что? Пойдем? — Кевин подходит и берет меня за руку, тем самым вырывая из гипноза Рэйнольда. Я киваю в ответ, отмечая, что Ганн тоже нервничает и смотрится шикарно в своем светло-сером пиджаке. Если я одета во все черное и блестящее с черными витиеватыми кружевами, то Кевин, словно моя противоположность — одет во все светлое и лаконичное.

Инь и янь.

— Только не шалите, детишки! — Курт неприлично смотрит на нас, облизывая губы. — Мелани, верни мне брата живым. Забьем на его способность двигаться и мыслить. Хотя бы живым!

Все смеются, понимая, на что намекает Курт, вгоняя меня в краску.

— Курт, заткнись, — рычит насмешливо Кевин, взяв меня за локоть и уводя из гостиной, после чего кричит уже из коридора: — Всем спокойной ночи, неудачники!

Италия. Самое сердце. Мы входим в красиво оформленные двери, и прямо перед нашими ногами разверзается вход в клуб, подобный аду, ведущий крутыми ступенями вниз, где на самом дне вспышки света и играет музыка; клубы дыма поднимаются оттуда, как из котла. Сам спуск с зеркальными стенами, к которым прикреплены чаши с огнем. Очень эффектно! Я застываю, пораженная. В дополнение к этому сходу в ад по бокам лестницы стоят секьюрити, одетые во все черное, и с каменными лицами.

— Не бойся. — Кевин смеется над моим растерянным видом. Он по-хозяйски кладет мне руку на талию и помогает спуститься. — Обожаю это клуб.

— А о правилах безопасности они слышали? — Я киваю на открытый подвесной огонь на зеркалах, при этом наталкиваюсь на огромную медную чашку с пламенем, как только мы заворачиваем в коридор, идя на звуки музыки.

— Поверь, здесь безопасно.

— Откуда ты знаешь?

— Мы навели чары, плюс здесь отличная сигнализационная система. — Он подходит к управляющему, который любезно соглашается провести нас на место.

— Мы? — удивляюсь я.

— Ага. Я, Курт, Стефан, Ева, мы любим здесь отдыхать. — Кевин идет впереди меня легкой походкой, действительно, чувствуется, что он здесь явно частый гость.

Я же смотрю во все глаза. Здесь все в золоте и в восточном стиле с неповторимыми узорами мозаик. В воздухе витают запахи благовоний. Музыка тоже в этом стиле, но, несмотря на её медлительность и переливы, меня тянет танцевать, будто в трансе. Мы заходим в огромный зал, в центре которого большая круглая площадка, а вокруг что-то вроде комнат-секторов, в которых диваны, подушки, кальяны, столы.

— А почему никто не танцует?

— Потому что сейчас будет представление, а потом танцы.

Мы входим в одну из комнат, из которой отлично видно сцену. На столе нас уже поджидает еда, напитки, кальян и розы.

Сажусь на диван и чувствую, как проваливаюсь в этой мягкости и роскоши. Настоящая сказка Шехерезады!

— Это тебе! Ты сегодня потрясающе выглядишь. — Кевин протягивает букет бордовых роз.

Я смущенно благодарю, вдыхая сладкий аромат. Ореховые глаза лукаво смотрят на меня.

— Что?

— Как насчет клубники?

Я смеюсь и отказываюсь. Кевин открывает рот, желая что-то сказать в ответ, но тут неожиданно выключают свет и музыку, переходя к представлению на сцене.

Под звуки тамтамов в центр зала выбегают мужчины и начинают жонглировать факелами, вертеть горящими тростями, выдыхать огонь, словно драконы, изгибаясь и совершая невозможные кульбиты и прыжки. Я просто поражена их способностями. Бешеный ритм, огонь, полуобнаженные лоснящиеся тела — всё гипнотизирует, и тебе хочется присоединиться к ним и танцевать посреди этого пламени.

Все кончается быстро с одним громким финальным ударом о барабан. Тут же раздаются аплодисменты, и я выхожу из транса, в восхищении оборачиваясь на Кевина. Тот отвечает широкой теплой улыбкой. Свет медленно включается вместе с музыкой, где теперь солирует дудук в сочетании с доолом.

— Это всё?

— Нет, будут еще выступления. — Кевин придвигается поближе, вызывая внутри у меня волну протеста, при этом его взгляд так и блуждает по моим губам. Меня начинает колотить дрожь, словно мы до этого с ним не целовались. Просто Кевин никогда так не позволял на меня смотреть: будто я его по праву, так что дай ему лишнее неосторожное согласие, он накинется прямо тут. Теперь не смешными кажутся сальные шутки его старшего брата. Меня напрягает присутствие Кевина. Поэтому, когда он медленно тянется ко мне с поцелуем, я его останавливаю, легко упершись в его грудь рукой. Запах парфюма Ганна с сандаловым деревом удушающе накатывает на меня. Сразу вспоминается аромат другого человека: бархатисто-сладковатый с горчинкой — Оденкирк, чтоб ему пусто было.

Кевин чувствует мой страх и нежелание, поэтому решает переключиться на что-нибудь другое. И я благодарна ему за это!

— Ты пробовала восточные сладости?

— Нет.

И на меня сыпятся экзотические названия одной сладости за другой. В итоге выбор падает на гюльбешекер — варенье из роз. И Кевин меня кормит им с ложечки, смеясь, когда густая алая капля неаккуратно стекает по моему подбородку, а я пытаюсь успеть ее поймать, чтобы не испачкать платье.

Я смеюсь в ответ:

— Выращиваю розы, получаю розы, теперь еще и ем розы. Потрясающе!

— Хочешь еще?

— Нет! — А сама тянусь за персиками, чувствуя, как рука Кевина снова ложится на мою талию. И опять медленно гаснет свет и накрывает темнота. В этот раз представление становится испытанием. Потому что Ганн, пользуясь мраком, гладит рукой по изгибам моего тела и целует в шею. Я сижу, как изваяние, будто то, что творится на сцене жутко интересно: женщина, одетая в восточный костюм, танцует в окружении питона и кучи гадюк, при этом изгибаясь, словно сама змея.

Я практически счастлива, когда заканчивается темнота вместе с выступлением. Но, прежде чем зажигается свет, я вздрагиваю на мгновение, увидев темную фигуру в углу, которая смотрит на нас.

— Рэй?

Но свет включается, и я понимаю, что никого там нет. Привиделось. Просто мое больное подсознание выдало желаемое за действительное.

— Что? Ты что-то сказала? — удивляется Кевин.

— Ничего. Просто показалось…

Он загадочно улыбается мне.

— Как насчет вина? — Кевин протягивает бокал с рубиновой жидкостью. После чего берет свой бокал и, не отрывая взгляда от моих губ, пьет. Я делаю глоток и ощущаю, как теплота разливается по телу со вкусом винограда и специй.

— Там что? Зелье? — Я киваю на напиток.

— О, да! Любовное! Собственноручно варил, не спал ночами, — Кевин задорно смеется. Я заражаюсь весельем от него. И на какое-то время мы забываемся, уходя в разговор и шутки. Мы уже полулежим на мягком диване. Я скинула туфли, ощущая свободу. Сидя на коленях, явно в нарушение правил, я наслаждаюсь вечером, выпивая бокал за бокалом. Вино пьется легко, и бокал постоянно пустеет. Кевин снял пиджак, расстегнув на несколько пуговиц рубашку, и развалился рядом, постоянно хохоча и шутя, ну еще подливая мне вино.

То ли все дело в выпитом, то ли из-за того, что Кевин прекратил свои попытки поцеловать меня или коснуться, мы блаженствуем и отдыхаем в нашем общении.

— Представляешь! И тут Ева говорит: «На мне чулки. Давайте их используем в качестве веревок». Мы просто обалдели! В итоге, мы привязали одержимую Евиными чулками! Наверное, никогда еще Инквизиция не занималась экзорцизмом, используя чулки. Расскажешь кому — ведь засмеют!

Я хохочу в голос, позабыв, где мы и кто мы.

— Рассказываешь историю с чулками? — доносится со стороны входа, и я вижу входящих мужчин. Мое сердце замирает от испуга. Вошедшего я вижу впервые, а за ним шел Рэй — во плоти. Может, у меня была не галлюцинация? Может, я предсказала его появление? Или желала так, что Вселенная смиловалась и ответила мне? Потому что он в точности был, как мой мираж, с пронзающим взглядом, переворачивающим всю душу.

— Ахмед! Рэй! — Кевин кидается к ним с рукопожатием. — Мелани, познакомься это Ахмед. Ахмед, это моя девушка Мел.

Не знаю, что больше смутило: «Моя девушка Мел» или сам Ахмед со своими черными жгучими глазами, рассматривающий меня, как диковинку.

— Наслышан о вас, мисс. — Ахмед целует мою руку, и я чувствую жесткую щетину его короткой бороды. Он красив. Великолепно вписывается в антураж клуба, будто султан в своем дворце. — Мы решили развлечься перед охотой.

— Присоединяйтесь! — Кевин подвигается, приглашая их к нашему столу. И, кажется, наше свидание перетекает в вечер с друзьями. Мужчины тут же окунаются в воспоминания и общие темы, иногда поглядывая в мою сторону. Рука Кевина снова ложится мне талию и его пальцы начинают играть с кружевом на платье. А я сижу, как на иголках, под пронизывающими насквозь взглядами Рэя, который, как назло, берет со стола гюльбешекер и начинает есть, макая в него что-то в виде печенья. Капля алого варенья из роз исчезает на его губах, когда он кончиком языка слизывает ее. По мне проносится волна дрожи, и во рту ужасно пересыхает, от этого я практически залпом осушаю бокал с вином.

В следующую секунду, я слышу, как Кевин извиняется и говорит, что ему надо выйти. Он встает и исчезает, оставляя меня наедине с Рэем и Ахмедом.

— Ну и как жизнь с Инквизиторами? — Ахмед обращается ко мне, а я чувствую, что порядочно захмелела. Музыка тамтамов волнует мою кровь с большим количеством алкоголя в ней, взывая пуститься в пляс. На танцполе уже давно танцуют пары.

— Мне нравится, — отвечаю я, наблюдая, как мужчины улыбаются мне. Они считают меня красивой. Я им нравлюсь. Разве это не волшебно?

— Нравится? А как же «мисс держи свою мысль при себе»?

— Реджина? Она потрясающая! — Я говорю то, что чувствую, ритмично покачиваясь под музыку.

— Говорят, ты ничего не помнишь? — допытывается Ахмед.

Я отрицательно мотаю головой, уже смеясь над собой. Боже, как я пьяна!

— Мелани, — зовет меня Рэй. Мое имя в его исполнении, как бархат. Никто не называет меня так, как он.

— Да?

— Пойдем, потанцуем. — Он улыбается, в его взгляде желание и восхищение мной. Он протягивает руку, как тогда на крыше, и я в этот раз принимаю ее. Нельзя отказать глазам цвета грозы.

Как только моя рука оказывается в его, он улыбается самой прекрасной улыбкой, после чего уводит меня в центр зала, где уже зажгли огонь по кругу.

О, да! Я, пламя, танец и он — самый прекрасный мужчина на свете…

***

Я возвращался из туалета немного раздраженный: вечер шел не по тому руслу. Ну и ладно. С Мелани вообще сложно: закрытая, стеснительная, но чертовски соблазнительная. Когда-нибудь я разверну ее обертку, и конфетка будет моя. О, да!

«Здравствуй, Кевин», — шепот проносится в воздухе, его слышу только я. Это зов ведьмы или колдуна. Я начинаю искать, кто же меня позвал, и вижу ее длинную тонкую шею, переходящую в позвоночник с острыми позвонками. Тонкая, длинная и худая Лаура сидит возле бара.

Вот это да! Какой сюрприз! Смеюсь от приятной неожиданности. Словно в подтверждение, она легонько оборачивается и я вижу на алых губах улыбку чертовки.

— Лаура! — Женщина прекрасна: яркая и сексуальная. Своими темно-красными губами она пьет коктейль, который горит в ее бокале.

— Кевин, мой милый Кевин. А ты все хорошеешь.

Я рассмеялся. Не привык, чтобы такие шикарные женщины говорили комплименты.

— А ты с каждым разом всё опасней для сердец мужчин! Давно здесь?

— С самого начала. Видела, как ты пришел со своей девушкой. Не хотела тревожить. Она красивая! Поздравляю.

— Спасибо. А ты? Как поживаешь?

— Засыпаю с восходом, просыпаюсь с первыми звездами. Как Саббат? Все еще стоит ваша рухлядь?

Я смеюсь над преувеличением Лауры: Саббат не рухлядь, он еще простоит столько поколений, что наши кости успеют превратиться в пыль и дать новую жизнь.

— Стоит. А вы все еще вырываете сердца мужчинам?

— Конечно! — Она соблазнительно улыбается и эротично съедает виноградину. — А мой братец как? Еще не женился на своей Еве?

— Нет. Стефан наказан.

— Да? И за что же?

И тут я понимаю, что лоханулся. Сболтнул лишнего.

— Да, было одно дело. Дурацкое. Реджина его отослала на Начало.

Лаура заливается смехом, не веря сказанному:

— На Начало? Вот это да. Это как же надо было разозлить Реджину! — Она заливается еще больше, становясь просто невообразимо прекрасной, отчего пара мужчин с интересом оборачиваются на нас. — Стефан всегда был слабак, особенно в отношении любви. И что он нашел в этой шведке?

— А я смотрю, Химеры все так же злы на язык.

— Я предпочитаю это называть правдой и смелостью говорить, что думаешь. Дай угадаю, Стефан все так же сохнет по Еве, Ева все так же держит его под каблуком, Оденкирк все так же терзается смертью сестры, Реджина все так же играет роль заботливой мамочки. И все тебя с твоим даром держат на удалении.

— О! Да ты, я смотрю, отлично нас знаешь! — Ее слова отзываются внутри меня, будто кошка царапает когтями по сердцу. Я продолжаю улыбаться.

— Кевин, мой милый Кевин, тебе не надоело играть роль запасного игрока?

— О чем ты? — Я делаю вид, что не понимаю.

— Все это время, сколько тебя знаю, жду, когда же ты сменишь Оденкирка. Ведь твой дар намного сильнее — увеличивать силу; это не чувствовать, что у кого-то мозоль болит или радикулит разбил. С твоим даром вершить великие дела, а не дома сидеть.

Я нервно смеюсь.

— А может, я сам не хочу!

— Так уж не хочешь? Может, просто Оденкирк не дает? Он был всегда тщеславен и эгоистичен. И ему всегда было плевать на тебя, вот и не берет тебя в свои дела. Ты, кстати, никогда не задумался, что будет, если развивать твой дар в собственном направлении?

— Лаура, ты о чем? Если ты пытаешься воздействовать на меня, то у тебя…

Но она меня не слышит, она заразительно хохочет, чем сильнее выбивает почву у меня из-под ног.

— Воздействовать? Никогда! Из всех в Саббате я уважаю только тебя, потому что вижу потенциал, и мне обидно, какую роль эти лицемеры отдают тебе. Если развить твой дар, да ты будешь самым крутым. Круче чем… Гаус!

— Гаус? — Я смеюсь, услышав имя одного из самых крутых колдунов-Инквизиторов нашей истории, который держал в страхе Химер. Даже те уважали за его дар, который он развил до такого уровня, что мог не только перемещаться в пространстве, но и отлавливать преступника одной лишь силой мысли.

— А что? Представь только! Если твой дар развить, что будет?

— Не знаю, буду давать всем много магии!

— Вот именно, давать всем! — Она залпом выпила коктейль и повернулась ко мне. В ее потемневших прекрасных глазах бушевало возмущение. Я чувствовал страх перед Лаурой Клаусснер, но не мог уйти, словно кролик перед удавом. Она сильно отличалась от Стефана, ее родство с ним лишь выдавали широкие густые брови, но она была идеальна, хотя в ней слишком много ядовитой красоты — красоты всех опасных существ этой планеты. — Тебе не надоело отдавать? Не пора ли научиться получать?

— Я снова тебя не понимаю, — хотя все прекрасно понимал. Во мне уже давно бродят эти мысли! И вот даже она, Химера, понимает, что творится в Саббате. Напустив на себя безразличный вид, я попросил рюмку водки у официанта.

— Всё ты понимаешь. Просто смирился. Такой талант пропадает. Я бы на твоем месте взбунтовалась против Оденкирка.

— А ты его сильно не любишь… Или, подожди, Химеры его не любят?

— Химеры уважают сильных противников. Но лицемерие и эгоизм не терпят.

— Ты уверена, что говоришь про Рэя?

— Конечно! Даже я не подошла к тебе на твоем свидании с девушкой, а он заявился с Ахмедом.

— Ему завтра на охоту, вот он и пришел. Он нам не помешал. — Я не понимал, к чему Лаура так странно ведет себя.

— Угу. На охоту ему. Скажи просто, что он на твою девушку глаз положил.

— Что? — Абсурдней мысли не слышал! Я не сдержался и расхохотался. — Да она его боится! А он с ней ведет себя так, будто знать её не желает.

— Да? — Ее бровь в изумлении красиво изгибается. — Знаешь, так не танцуют с тем, кого знать не хочешь.

Она кивает на танцпол, я оборачиваюсь и замираю от шока: Мелани босиком с распущенными волосами танцует возле Оденкирка, счастливо смеясь, невероятно красивая в окружении пламени, эротично изгибаясь в движениях танца. Рэй зачарованно смотрит на нее и улыбается. Их тела слишком близко к друг другу, а его рука лежит на ее талии. Меня она так близко не подпускает к себе.

— Она просто пьяна, — говорю я и сам себе не верю. Меня душат ревность и злоба. Я не хочу видеть это. — Она просто пьяна. Слишком много выпила.

— Тогда выпей и ты. — Лаура протягивает мне еще одну рюмку водки, и мы вместе с ней выпиваем залпом. — Кевин, не пора ли показать им, чего ты стоишь? А то еще чуть-чуть — и у тебя отнимут гордость.

— Рэйнольд не поступит так со мной! Между ним и Мел ничего нет. Я же сказал! — Я обозлен, что Лаура может оказаться права.

— Кевин, когда это произойдет, ты вспомнишь меня. А я часто оказываюсь права, к сожалению.

— И что ты предлагаешь, Лаура? — Я уже смеюсь над ней. — Поступить, как вы? Убить своего собрата? Или же, как сделала ты, попытаться убить того, кто является яблоком раздора?

— Я предлагаю вот это. — Она подвигает кончиками пальцев с алыми блестящими ногтями белый квадратик визитки.

— Что это? — Я беру его. На нем вязью букв читается название «Альвхейм*» и адрес.

— Это клуб. Когда поймешь, что терпеть не в силах Оденкирка, сходи, развлекись. Думаю, ты найдешь быстро нужного человека. Если нет, сходи еще раз. Хотя, думаю, ты найдешь сразу же. Это же сам Альвхейм, оттуда путники не уходят неудовлетворенными.

— Ага. А еще там забывают про время, знаком с мифологией.

— Ну, вот видишь! — Счастливо смеется она, будто получила нужный ответ, даже больше. — А потом позвони вот по этому номеру.

Она ногтем царапает по визитке, и на ней проявляются красные цифры.

— Чей это номер?

— Мой. — Я опять смеюсь. Что за бред предлагает Лаура? Неужели я буду звонить ей! Да никогда! — Я буду ждать тебя, мой милый Кевин. Пора становиться львом.

— Ты думаешь, я тебе позвоню? Я никогда этого не сделаю! Не понимаю, зачем вообще разговариваю тут с тобой. И эта визитка — абсурд просто! — Я отодвигаю карточку. Но Лаура тут же перехватывает ее и засовывает в мой карман пиджака, при этом подойдя так близко, что я чувствую аромат духов. Очень соблазнительная и искушающая женщина. Истинная Химера!

— Не кидайся нужным. — Голос у неё мягкий и завораживающий, она будто предлагает истинный рай. — Наступит время, и они про тебя забудут. Попомни мои слова.

Я киваю, как болванчик, с сарказмом глядя на темно-вишневые губы Лауры. Она медленно грациозно уходит из клуба под моим провожающим взглядом. Хотя, ей вслед пялюсь не только я.

В душе ощущение, будто ураган прошелся, оставив после себя сорванные крыши и разрушенные до основания дома. Я пытаюсь прийти в себя. В конце концов, Лаура — Химера, да еще с даром манипулятора. Возможно, она так умело воздействовала на меня, что просто запудрила мне мозг, выдавая безобидный танец Мелани и Рэя за что-то большее и неприличное.

Хотя нет. Кого обманываю? Танец был вовсе не безобидный! Ощущение было, что Мел готова отдаться Оденкирку прямо на танц-поле. Я обернулся туда, где их видел в последний раз, но среди танцующих пары уже не было.

Что? Надеюсь, они не вместе? Подгоняемый злой ревностью, я кинулся искать их по клубу.

Примечания:

*Хамса — защитный амулет в форме ладони, которым пользуются евреи и арабы. Другое название — «рука бога»

*Альвхейм — в германо-скандинавской мифологии дворец бога Фрейра и жилище светлых альвов. Альвхейм, граничит с Асгардом, располагаясь от него к югу. Это одно из множества «эльфийских королевств» — особой группы миров, которые в тот или иной период вписались в несколько различных космологических систем.





В режиме ожидания




Я чувствую пламя и ритм. Смеюсь, будто маленькая. Танцую, будто заведенная. А он смотрит на меня, не отрываясь, любуется и улыбается. Он иногда берет меня за руку и медленно кружит вокруг оси: я — его планета, а он — мое солнце. Я не вижу цвета грозы, лишь потемневшие зрачки с отблеском пламени. Рэй смеется, когда начинаю прыгать, будто сумасшедшая, под ритмичные звуки. Мне плевать, что выгляжу смешно.

Я пьяна.

Я счастлива.

Я — огонь.

Легким движением он притягивает к себе. Смеюсь от счастья. Практически в объятиях. Его руки лежат на моей талии, посылая жар и электрические разряды по всему телу. Я не сдерживаюсь и запускаю пальцы в его волосы, притягивая мужчину к себе. Рэй наклоняется, чтобы поцеловать, но я отворачиваюсь, хохоча: мы словно меняемся местами, теперь он моя жертва. Ибо я — огонь. Сейчас взрывоопасно. И Рэй понимает это, он тоже смеется над моей шалостью с отказом в поцелуе. Его руки, лаская, проходятся по изгибам моего тела и возвращаются на талию, и я откидываюсь назад, запрокинув голову, как это делают восточные танцовщицы. Он меня держит в своих руках, не дает упасть. И смеется со мной. Любуется. Ритм увеличивается вместе с пульсацией крови. Я снова в объятиях любимого, слишком близко и горячо. Чувствую его дыхание на своих губах и снова отталкиваю, при этом кружась, подхожу к краю площадки, где пылает огонь. Я не понимаю, что происходит, голова кружится от вина, страсти и танца. Меня немного шатает. В голове стучит ритм тамтамов. От этого я чувствую вспышки в голове, будто теряюсь в пространстве.

Вспышка — они стоят и смотрят.

Вспышка — еще четче вижу их, это мужчины.

Еще — и я понимаю, что они бегут за мной. И вроде я здесь, с музыкой. Снова волна ужаса — они несутся за мной. Я вижу их звериные оскалы. Падаю на колени, пытаюсь закрыть ладонями глаза.

Но как уйти от преследователей, когда они внутри моего мозга? Это воспоминание слишком страшное. Зачем? Зачем вспомнила?

— Мелани, Мел! — Меня поднимают под локти и уводят. Как можно видеть сразу две реальности? Вот я поднимаюсь в отсек с нашим столом и подушками, и вот я убегаю в ужасе от мужчин.

Меня сажают. Не хватает воздуха. Душно, но меня бьет озноб. Передо мной возникает обеспокоенное лицо Рэя.

— Тебе плохо? — Он нежно гладит руками мое лицо, пытаясь успокоить. Руки Рэя слишком горячие! И мой желудок сжимает спазм.

— Меня тошнит…

— Что? — Он что, не расслышал? Или слишком тихо сказала?

— Меня тошнит, — повторяю отчетливей, борясь со спазмами, духотой и воспоминанием об ужасе.

— Мел, пожалуйста, говори по-английски! Я не понимаю, — умоляет Рэй. А я не понимаю его шутки. В этот момент появляется Кевин и видит меня, Рэйнольда у ног и Ахмеда, который тенью стоит в стороне.

— Что с ней?

— Мы не понимаем. Кажется, ей плохо… — это Ахмед тут же дает ответ, тем временем как Рэйнольд испуганно всматривается в мое лицо:

— Ты что-то вспомнила?

— Да. — Я киваю и снова вспоминаю мужчин, бегущих за мной. — Мужчины. Трое. Они бегут за мной, они хотят…

Слово «изнасиловать» повисает в воздухе не высказанным, потому что на меня накатывает тошнота, необъятный ужас и желание защиты одного человека, которого здесь нет. Всё происходит слишком быстро. Я взвиваюсь и кидаюсь к выходу. Несусь, будто эти твари снова мчатся за мной. Мне нужен воздух. Коридор, поворот, сталкиваю женщину, снова поворот, лестница с зеркалами. Ступени, ступени, ступени.

Я вырываюсь на улицу, в рассвет. Мои легкие наполняются воздухом и облегчением. Но я все еще несусь по улице куда-то вперед, к кому-то, кто мне нужен, кто защитит. К тому, кого здесь нет.

И останавливаюсь резко, как и побежала. Потому что понимаю, что не найду этого человека.

Рассвет. Рим. Самое сердце Италии. Улица. Стою босиком. Ощущаю холодный асфальт под ногами. Опустошена.

Слышу сзади топот подбегающих ко мне мужчин. Стою спиной, не поворачиваясь. Не хочу, чтобы они видели сумасшествие и безнадежность в моих глазах.

Больше книг на сайте - Knigoed.net

— Мелани? — это голос Ахмеда. — Это ты?

Всхлипываю, хотя хотела засмеяться. Я давно не знаю, кто я. Каждое утро задаюсь этим вопросом, глядя в зеркало. Я делаю глубокий вдох и смотрю через плечо. Рэй, Ахмед и Кевин стоят и со страхом глядят на меня, будто я могу в любой момент кинуться и растерзать их, Оденкирк даже поднял руку, чтобы держались чуть поодаль, будучи начеку.

Наверное, это все мои глаза, наверное, это всё слезы и безнадежность. И мужчины облегченно выдыхают, расслабляясь в своих позах. Ахмед подходит и берет мою руку. Я знаю, что он ищет: знак, которого нет. Мне даже смотреть не нужно, тупо пялюсь на свои босые ноги с крашеными ногтями в черный цвет. Холодно. Я замерзла.

— Мелани? — Рэй обеспокоенно спрашивает, будто не уверен во мне.

— Я просто… вспомнила… и… не знаю, что произошло….

Слова даются плохо, потому что я в каком-то истерическом состоянии. Мне стыдно за это. Не хочу смотреть в глаза Рэя, ведь мы только что были счастливы. Поэтому смотрю на Кевина, который обеспокоенно и выжидающе смотрит на меня:

— Отвези меня домой, — Скулю я Ганну. Словно опомнившись, Кевин быстро подходит ко мне и укрывает своим пиджаком, от которого пахнет сандаловым деревом. Теперь это не раздражает. Наоборот, придает хладнокровности. Я слышу, как Рэй говорит, что сходит за моими туфлями, а Ахмед вызовет машину для нас.

На следующий день я не выхожу из своей комнаты. Ко мне заглядывают Ева и Кевин. Ганн обеспокоен произошедшим; пытаясь не вдаваться в подробности, объяснила, что вспомнила страшный момент из своей прошлой жизни и хочу о нем забыть. Парень заботлив и солидарен со мной в отношении прошлого, поэтому всячески пытается меня развлечь. Правда, замечаю некую отчужденность ко мне, ощущение, что он приглядывается, следит. Я даю себе отчет, что Кевин мог видеть, как мы танцевали, и догадывается о моих чувствах к Рэю. Но мне все равно.

Ева, кажется, не в курсе конкретных подробностей. Но знает, что мне было плохо в клубе. Поэтому окружает заботой, которая странно отдается во мне — я вспоминаю, как искала кого-то.

Но кого?

И сама же запрещаю думать и вспоминать произошедшее, еще раз убедившись, что Реджина мудра, сказав, что жить прошлым не надо. Сама понимаю — пустое.

Воспоминания, как и прошлое — это самоистязание. Это тупик.

Рэйнольда в Саббате нет. Может, оно и к лучшему.

Ева берется обучать меня вместо него. Так я впервые узнаю, что существует оружейная и стрельбище.

Стрельбище — это бункер под столовой, отделанный звуконепроницаемыми панелями. Ева берет пистолет, ловко заряжает и стреляет в движущиеся мишени. И все в самый центр.

— Зачем оружие? Разве силы вам не достаточно?

— А зачем отказываться, когда можно убрать Химеру одним выстрелом? — И, словно в подтверждение, она делает выстрел в самое яблочко. — Беда в том, Мелани, что все считают, что сильный дар решает многое в нашем мире.

— А на самом деле как?

Ева смотрит на меня, и в ней узнаю характерное поведение Реджины.

— Я знала одного паренька, который умел только изменять вкус еды. Неважно, что ты ешь в этот момент, но он мог воздействовать, и тебе казалось, что ты ешь пиццу с анчоусами. Невеликий дар для Инквизитора. Но со своим умом и способностью правильно ставить цели парень стал одним из Архивариусов. Дар — это лотерея. Все зависит вот от этого. — Она подносит указательный палец к виску и легонько стучит ноготочком.

Я отказываюсь от стрельбы из пистолета, зарекшись, что поучусь этому позже. Меня пугает вид оружия: этот стальной предмет, который невероятно тяжелый и опасный.

Оружейная у них странная, оставляет ощущение склада или набора кучи предметов: здесь все — от наганов, клинков, мечей до икон, святой воды, соли и прочего. И все это под агрессивным страшным взором Каина, который смотрит на меня с картины на стене, при этом занеся руку с кинжалом для удара в сердце брата.

Соль. Еще одно открытие этого мира. Обычная соль, которая может оставлять ожоги у некоторых инициированных, а также не пускать из круга, если ведьму или колдуна поставить в круг из этого вещества. Сразу вспоминается ссора со Стефаном. И меня пронзает злость, что это была не просто шалость с солью, что он хотел сделать мне больно.

Каждый день я теперь посещаю спортзал. Удивительно, но мне здесь нравится.

Кевин шутит: мол, я и без тренировок очень быстро бегаю — так дала деру в Италии, что они еле успели за мной. Мне это льстит, потому что из того, что мне показали ребята, делать совершенно ничего не могу — не хватает силы. Помню, как Курт заливался, когда меня случайно завалило матами и мне понадобилась помощь, чтобы выбраться. Я была похожа на перевернутого жука — барахтающаяся и беспомощная. В итоге, мои занятия свелись к двадцатиминутной пробежке и силовым упражнениям.

Здесь же ребята тренируют свои магические способности. Я битый час наблюдаю, как Ева пытается с помощью заклинаний левитации ходить по воздуху: взлетать ей удается, а вот замереть в воздухе и уж тем более пойти не получается, и она каждый раз пугающе срывается, поддерживаемая страховкой.

Надо отдать ей должное, Ева очень настырна.

— Ты неправильно делаешь. — Ной стоит на балконе и смотрит сверху на попытки сестры. — Ты, когда идешь, слишком подаёшься вперёд, и шаги надо делать на вдохе. Смотри!

Для подтверждения своих слов немного чопорный и медлительный Ной молниеносно вспрыгивает на перила балкона с грацией хищника, делает шаг в пустоту и вместо падения уверенно идет по воздуху, будто под ним земля. Я восхищенно смотрю на него. Невероятно просто!

Засунув руки в карманы, он прогулочной походкой проходит над нами, после чего внезапно падает, при том не вынимая рук из брюк, будто его это падение не пугает. Я же вскрикиваю от испуга. Но Ной притормаживает у земли и словно сходит со ступеньки.

— Поняла? Попробуй.

Ева пытается подражать его легкости и изяществу; в первые мгновения у нее получается, но потом она срывается вниз.

— Кажется, поняла, — произносит она, бухнувшись на мат, а я отмечаю про себя, насколько сильная натура у Евы — в противовес её хрупкой внешности.

В этот момент мимо с диким гиканьем проносится Курт на подвесном тросе, с которым он здесь возился с самого утра и наконец починил. Довольный, как ребенок, он улыбается под аплодисменты остальных за проделанную работу.

— Мел, хочешь прокатиться?

— Что? — удивляюсь я.

— Давай! Будет весело, — подначивает меня Кевин, при этом подталкивая к тросу.

— Но как? — Чтобы прокатиться, мне надо забраться под потолок. Я физически не смогу этого сделать.

— Без проблем. — Курт перемещает трос в исходную точку, после чего, схватив меня под подмышки, прыгает, произнеся заклинание левитации. И мы взмываем вверх, притом я — с невероятным визгом, чем вызываю приступ хохота у внизу стоящих. — Держись!

Я хватаюсь за поручни, и он меня отпускает.

И снова мой визг раздается в зале, когда я на невероятной скорости проношусь вдоль зала к полу, где на том конце меня ловит Кевин.

Наши тела сталкиваются с глухим сильным ударом, я сшибаю младшего Ганна с ног и оказываюсь лежащей на нем. Кевин ударяется спиной и стонет.

Его вид вызывает взрыв хохота у всех. Я тоже смеюсь — то ли от шока, то ли над самой ситуацией.

Но стоит парню положить мне руки на поясницу, явно уже не случайно, как я отстраняюсь от него.

— Мелани, хочешь еще? — спрашивает Курт.

— Нет, мне и одного раза хватило для микроинфаркта.

И снова взрыв смеха.

— Если хочешь, мы можем на тебя чары наложить, что бояться не будешь.

— Ой, нет, спасибо!

И тут я замечаю странный взгляд Кевина.

— Что? — не выдерживаю я.

— Ты инициированная. Твой дар спит. А что если я максимально воздействую на тебя? Мы можем узнать, что за дар.

— Даже не вздумай! — кричит в испуге Ева.

— А что? Это мысль! — тут же доносится голос Курта.

— А что такого? — Кевин в недоумении оборачивается к Еве. — Мы можем ускорить ее инициацию. Мы даже можем увидеть знак!

— Что такого? Она смертная!

— Да ладно тебе, Ева! — вмешивается Курт. — Мы же не на нее воздействовать будем, а на дар.

— Я согласна! — Я практически ору. Такой шанс! Как я раньше до этого не догадалась?

— Мелани! — Ева возмущена моим легкомыслием. Но мне плевать.

— Ева, ну пожалуйста, давай попробуем. Со мной ничего не случится ведь?

Подруга застывает, ее зрачок максимально сужается. Ева пугает меня своей замершей позой, но через секунду снова становится собой. И до меня доходит, что Ева только что смотрела в будущее.

— Ну? — Кевину так же не терпится, как и мне.

— Я не вижу ничего такого опасного… — Ева говорит неуверенно, с недоверием смотря в нашу сторону. — Но мы не можем знать последствий!

— Ева, пожалуйста! — Умоляю я, хотя нутром понимаю, что это опасно. — Со мной ничего не случится. Вы просто этого не допустите.

— Да дай ты им попробовать, — доносится голос Ноя. — Максимальная опасность — перегруз магии.

— А вдруг что-то потом будет?

— Вот с этим мы и будет разбираться потом. А сейчас просто дай мне попробовать. — Мгновение, и я вижу, как подруга сдалась, мы уломали строптивую Еву. Она взмахивает руками в бессилии. И я радостно кидаюсь к Кевину.

— Ну? Что мне делать? — Кевин смеется, глядя на мое нетерпение.

— Думаю, нам лучше сесть.

И мы опускаемся на маты. Курт, Ева и Ной подходят к нам и стоят рядом. Кевин берет меня за левую руку.

— Готова?

Я киваю. И чувствую, как что-то похожее на ток проносится по телу, в груди разливается тепло, будто выпила алкоголя, идет ощущение энергии, как тогда, на Стоунхедже. Сердце начинает бешено колотиться.

— Смотрите! Знак! Знак проявляется! — Я чуть ли не визжу от восторга, видя, как на запястье проступают темные линии. Три луча медленно окольцовывают и сходятся в середине. Вот-вот, и я увижу свою Инициацию. Уже видны первые завитки солнца, показывая, кем мне суждено быть.

— Похоже, у нас будет новый Инквизитор.

Но линии тут же бледнеют и исчезают с кожи, а на меня накатывает усталость и темнота. И прежде чем отключиться, слышу веселый голос Курта:

— Опа! Перегруз!

После этого я продрыхла целые сутки и еще день приходила в себя от этой комоподобной потери сознания, а затем узнала, что был большой выговор всем от Реджины за безрассудство.

Так или иначе, с этого момента начинаются мои кошмары. Во сне я постоянно вижу этих мужчин, бегущих за мной. На третью ночь абсурд кошмарного истязания доходит до того, что я просыпаюсь среди ночи и вижу Рэя, сидящего в моем кресле, настолько реалистичного, что удивляюсь и включаю свет, но, как только зажигается прикроватная лампа, то образ сразу исчезает, как тогда в клубе. После этого я заснуть не могу вообще, потому что меня накрывает волна тоски по нему: где он, что с ним, думает обо мне или же равнодушен? Чувство сильного одиночества душит меня, что порой мне мерещится запах больницы. Невозможно! Нестерпимо.

После четвертой ночи все заканчивается, благодаря Реджине.

Мне снятся эти изверги, бегущие за мной, алчущие моего тела и крови. Я бегу, кричу, зову того, кто меня спасет. Падаю. И попадаю в свою комнату в Саббате. Вроде всё, как обычно. Я знаю, что сейчас должна прийти Ева. Зову её по имени — не откликается. Подхожу к зеркалу и смотрю на свое отражение, пока гладь зеркала не начинает капать, будто вода, стекая к моим ногам. В недоумении смотрю на лужу на полу. «Ну вот! — думаю я. — Теперь надо искать, чем вытереть». Поднимаю взгляд на зеркало — и у меня возникает непреодолимое желание погрузить руку в воду. Отражение из зеркала смотрит так, будто умоляет это сделать. И я медленно запускаю свою руку в гладь, чувствуя прохладу. Но на той стороне отражение хватает меня за кисть и тянет с нечеловеческой силой. Кричу, что есть силы, насколько мне позволяют легкие.

Наверное, мой вопль был так истошен, что, когда меня разбудили, я увидела всех живущих в Саббате. Меня трясло, как при лихорадке. Я боролась во сне, запутавшись в простынях и одеяле, так что постель стала бесформенным комом, собственно, как и происходящее вокруг: я на короткий миг потеряла начало и конец реальности. Реджина стальным голосом приказала всем идти спать, а сама осталась успокаивать меня, потому что весь пережитый ужас вылился в позорную истерику. Я ей как на духу всё рассказала: и про сон, и про воспоминание, и при каких обстоятельствах вспомнила, и даже про галлюцинацию — Рэя.

Реджина тот час же, прямо у меня в спальне, провела обряд, который закончил кошмары. Стоя за моей спиной, Светоч что-то шептала, держа руки над моей головой. После чего дала ужасно горькую настойку валерьяны, лаванды и чего-то еще, приказав пить ее три ночи подряд, что я и делала, морщась и отплевываясь.

Все эти события и разговоры проносились в режиме ожидания. Пару раз я ловила себя на мысли, что хочу отыскать комнату Рэйнольда, просто заглядывая в каждую дверь, но каждый раз запрещала себе так же, как и запрещала до этого любить его. Но танец с огнем уже зажег мосты, которые горят и рушатся. Я безнадежно влюблена. И больна этим человеком. Огонь пылает внутри, разгораясь день ото дня. Мне хочется узнавать о нем больше: его историю, прошлое, чем он живет, чем дышит, что любит. А привычки у него есть? Я заметила, что от него иногда пахнет сигаретами, что чаще всего выбирает яблоки из фруктов и никогда не ест хлеб, но позволяет себе печенья, пьет много кофе без сахара, что в его заметках на полях красивая заглавная буква «Р» — он пишет ее с наклоном, уверенно и с завитушкой.

Ах, да! На моем окне вовсю цветет мой черный тюльпан, грустно склонив свою траурную головку, поблескивая на солнце бордовыми всплесками цвета. Я люблю тебя, Рэйнольд Оденкирк, колдун из Саббата. И никакой Кевин не сможет отвлечь от тебя. Я не люблю тягучий мед и запах сандала. Я люблю вино с перцем и розовое варенье.

***

— Рэй, да что с тобой творится? — Ахмед бунтует. Впервые мой терпеливый напарник возмущается. — Мы уже вторую неделю тут торчим, а результатов ноль.

Он бухается на кровать отеля, попутно скидывая ботинки. Я злюсь на себя. Раздосадован до чертиков. Ахмед прав — я расклеился, все не могу прийти в себя после той проклятой ночи в клубе «Хамса», где пережил все эмоции за один день: ревность, боль, злость, любопытство, нетерпение, счастье, радость, желание, страсть, любовь, а затем все перечеркивающий панический страх. На дело уехал в растрепанных чувствах, думая, что смогу отвлечься охотой и позабыться.

Реальность была такова: вторая неделя прозябания в отелях Токио с надеждой, что все-таки ловушка сработает и мы сдадим Химеру Сенату. Если нет, это будет первое мое проигрышное дело как Инквизитора. А всё из-за одной девчонки с длинными ногами, струящимися волосами и потрясающими серо-голубыми глазами с чуть зеленоватым оттенком, которые иногда становятся сине-зелеными от эмоций, а еще эти глаза вызывают желание обнимать и защищать её, прятать в своих объятиях от всех и находить там же свой покой…

Интересно, что она делала днем? С кем говорила, о ком думала? Она все еще в статусе девушки Кевина?

Ахмед врубает телевизор на большой громкости, который глушит своей смешной яркой рекламой. Друг морщится. Он ненавидит Японию. Забавно, один Восток не переваривает другой. Для Ахмеда все эти жеманства и безумные мультяшные люди на улицах Токио вводят в недоумение и ступор. Они его раздражают, что еще больше сказывается на наших отношения, где я на каждом шагу косячу.

А я не могу справиться с собой. Стоит закрыть глаза, как вспоминаю ее — невообразимо красивую, раскрепощённую и притягательную в нашем с ней танце. Я хочу тебя, Мелани. Где бы ты ни была. Слышишь? Я хочу тебя.

Ахмед раздражающе быстро щелкает каналами, так что один шум сменяет другой, но потом вырубает телек и от злости швыряет пульт. После чего со словами: «Я спать» — переворачивается на живот и пытается уснуть. Разница между Саббатом и Лондоном 8 часов. Если сейчас 10 часов вечера и заканчивается суббота, то в школе она только началась, и сейчас там три часа ночи…

Я вспоминаю, как подсматривал через астральное тело за Кевином и Мелани в Италии, терзаясь ревностью и злобой. Видел, как Ганн целовал ее шею, отодвинув завесу волос, а вторая рука шарила по ее талии и бедрам. Сама же Мелани сидела сплошным комков нервов, иногда дергая и поводя плечами, чтобы Кевин прекратил. Но не отталкивала его окончательно.

Мне захотелось убить их. Будто я какой-то преданный любовник. Но сначала посмотреть в ее глаза…

Я прихватил с собой Ахмеда, якобы развлечься. На самом деле, чтобы увидеть все самому — вживую, чтобы перечеркнуть разом всю влюбленность к этой девчонке. В итоге, я еще сильнее повредился умом. Интересно, что она вспомнила? Ее обезумевший взгляд загнанного зверя напомнил случай в лифте больницы. Не знаю, чего я больше испугался: за нее или того, что она вспомнила? Амнезия скоро уйдет, и тогда я буду уничтожен. Это еще один страх.

Страх, что она станет моим врагом.

Ахмед захрапел на кровати, значит, пора погружаться в транс. Вот уж четвертую ночь подряд я выхожу из тела в астрал, чтобы посмотреть на нее. Я делал так пару раз днем, но это было достаточно проблематично для меня, в итоге, в комнате девушку не находил, хотя однажды видел ее спящей. Каждый раз, приходя в себя, понимал, что зря делаю это, но не мог остановиться, хотя это опасно так часто практиковать — можно забыться и не вернуться.

Искушение слишком велико: гадать, как она, что делала днем, смотреть на нее и думать, что таится в ее сердце? Последние ночи я оправдывал себя тем, что у нее начались кошмары, поэтому надо быть рядом. Один раз она меня заметила, как тогда в «Хамсе», тем самым прервав связь. Но, к моей радости, не испугалась, а наоборот, поверила, что я там, с ней, потому что удивленно произнесла мое имя. Может, не все потеряно?

Я начинаю читать заклинание, как мантру, вдыхая и выдыхая на нужных словах. Выдох… И понеслось. Легкость. Парение. Родной Саббат. Ее комната — самое желанное место на планете на данный момент. Запах ее тела и духов витает в воздухе. Все та же обезличенная Саббатская обстановка. Небрежно стоят туфли у стенки, на дверцу шкафа наброшен махровый халат из ванны, на прикроватном столике вместе с лампой и книгой в ряд стоят лаки — ее маленькая девичья слабость. На окне черной каплей бутон тюльпана, таро и кружка с недопитым чаем. Комната — это сама Мелани, точнее она угадывается в этих деталях, которые отзываются теплотой и нежностью во мне. Если я умру или не выйду из астрала, то стану призраком этой комнаты. Хм, а перспектива не так уж и плоха!

С кресла виден рельеф изгибов тела под одеялом: длинные ноги, крутизна бедер, острота плеч. Тихое мягкое дыхание. Я встаю из кресла и иду к ней, чтобы заглянуть в ее лицо, сетуя, что, будучи астральным телом, не могу коснуться лица или волос.

Но как только я подхожу к кровати, то понимаю: под одеялом-то пустота! Мелани там нет. Тут же следует удар под дых, и меня вышибает — выбрасывает обратно в физическое тело.

В недоумении прихожу в себя. Не получилось! Что за черт? Кто-то поставил блок. Но кто? Кто-то догадался, что я хожу к ней? Или сама Мелани попросила? Может, Кевин из ревности?

А что? Вполне. На его месте я бы тоже блокировал сознание Мел от любых посягательств соперников.

Но внезапно меня пронзила догадка: вдруг Мелани определилась с Инициацией? Вдруг вспомнила?

Я не успел закончить мысль и полностью окунуться в свои догадки, когда кварцевый кристалл на столе начал мерцать, разгораясь сильнее и сильнее.

— Ахмед! Ловушка! Она сработала!

Я вскочил с кресла, схватив пояс Инквизитора, в котором лежали пистолет, ритуальный нож, силковый фонарь и прочее. Ахмед, как солдат, тут же проснулся и, толком еще не отойдя от сна, уже начал готовиться к бою.

Мы кинулись к двери шкафа, которую мы запросили сделать порталом на время ловушки. И вот, ворвавшись в комнату с ведьмой, мы застыли, удивленно глядя на того, кто попался в ловушку. Нас встретила Мейса Саката из японских Химер-Юрэй* — клан, где не было колдунов, но при этом один из главных в Японии. Несмотря на ее молодое лицо, лет ей было порядочно, именно благодаря Мейсе Юрэй стал одним из самых сильных кланов. Еще я знал, что Мейса в самом начале жизни Химеры хладнокровно подставила и убрала с дороги своего юного брата.

Она стояла и улыбалась, глядя исподлобья своими раскосыми кошачьими глазами, а позади нее в силках скулила какая-то юная инициированная.

Нас явно ждали.

— Боже! Какие люди. Рэйнольд, Ахмед! — Она улыбнулась нам, словно старым знакомым. Английский с сильным японским акцентом только добавлял Мейсе Сакате шарма. Опасная хищница была одета так, будто собралась в клуб — кожаное платье, пиджак и туфли на высоких каблуках. Можно было подумать, что Мейса случайно оказалась тут, в этой пустой обшарпанной квартире в Итабаси*.

— Мейса, чем обязаны встрече?

— Рэйнольд-сан, думаю сделку предложить. — Девочка у ее ног жалобно заскулила, закрывая руками лицо.

— Если ты хочешь выменять преступницу, то не получится. Инквизиция в этот раз непреклонна.

— Нет, наоборот. Я вам сдаю эту преступницу без битвы, а вы мне то, что у вас.

— Ты об этом? — Ахмед блеснул в руке осколком зеркала.

— Зачем вам этот осколок? Отдайте его нам, и вы получите девочку без проблем. — Мейса кивнула на жалобно скулящую Химеру.

Конечно, было понятно, что эта девочка действовала по ее приказам и попалась тоже по приказу главы клана. Сейчас мы с Ахмедом просто два болвана, угодившие в свою же ловушку.

— Вот именно, Мейса-сан. Это же просто осколок! Зачем угрожать? Хотя… Может, все дело в том, что кто-то хочет вызвать Сигиками? И этот осколок — часть зеркала, которое подготовили для обряда? Ведь поэтому люди стали пропадать, а потом находиться без определенных частей тела, а, Мейса-сан?

Мейса молча слушала нас, хищно улыбаясь и скрестив руки на груди.

— А ты умен, Рэйнольд-сан, зря тебя недооценивают.

— Спасибо. — Я скорее почувствовал спиной, чем догадался, что Ахмед положил руку на пистолет, готовясь вытащить его и пристрелить Химеру. — Я только одного не могу взять в толк: зачем вам Сигиками? Притом вы выбрали самый сложный способ вызова. Зачем вам такой опасный слуга?

— Разносчики пиццы стали слишком медлительны. — Она все так же хищно улыбалась, пристально глядя на нас. От ее темных бездушных глаз не ускользало ничего. — Могу предложить еще к преступнице бонус. Назовем это днем скидок и распродаж!

— Это какой такой бонус?

— Вы берете девочку, отдаете осколок, а я выдам вам парочку Химер, которые нарушили закон, притом с серьезными нарушениями, о которых Сенат не знает. — Мы с Ахмедом рассмеялись. Эхо гулко повторило смех, отражаясь от стен.

Это было забавно: Мейса торгуется с нами. Хотя предложение соблазнительное.

— Подумайте, это вам обоим прибавит весу в глазах Сената.

— Ты же понимаешь, что нет.

— Хорошо, тогда придется драться с вами, — обреченно вздохнула она, готовясь напасть. Воздух завибрировал магией, сужаясь и расширяясь. Если хорошенько прислушаться, то можно услышать гул.

Моя кровь побежала быстрее в предвкушении поединка.

— Драться, так драться. Мы знаем твой дар, Мейса; силы у нас равны.

— Ах, да, поздравьте меня! Вы не знаете последние новости, я его немножко расширила. — Она так это сладко и самоуверенно произнесла, что у меня возникло плохое предчувствие. Мы с Ахмедом обменялись недоуменными взглядами. В этот момент Мейса пропала, будто кто-то выключил экран с изображением, после чего возникла в двойном экземпляре. — Я теперь могу не только двоиться, — и снова пропала, — но и троиться, — теперь перед нами стояли три Мейсы Сакаты, — учетверяться, и даже упятериться!

А вот сейчас было уже не смешно. Перед нами стояли пять Мейс Сакат, а нас только двое. Можно еще причислить к числу врага девочку в силках, но она в ловушке и, как я понял по доносящийся с её стороны боли, сильно повреждена силками.

— Отдайте осколок, — прорычала одна из Мейс.

— Попробуй, забери! — Наводя пистолет, рявкнул Ахмед и выстрелил в одну из Сакат.

Все четверо расхохотались так, что мурашки побежали спине, и тут же возникла пятая. Наше дело дрянь!

И тут все пятеро Химер, не сговариваясь, рванули на нас, чтобы отобрать осколок. Инстинкт сработал сразу же — выкинул нож, убив Сакату в середине, но та исчезла в воздухе и снова появилась, а нож предательски остался лежать в стороне.

Ахмед стал отстреливаться — сначала Мейсы умирали с каждым выстрелом и заново возникали, а я пытался прикрывать напарника, отбрасывая магией то одну Химеру, то другую. Наш бой представлялся бессмысленным, мы ни на йоту не подобрались к преступнице.

Через несколько минут беспощадной борьбы у нас кончились патроны.

Вот тут начался ад.

— Ахмед! Не надо убивать их. Надо отбиваться, — заорал я, кинув силок из энергетической паутины в Мейсу и пришпилив ее к потолку. Меж тем как вторая в стороне плела вязь из заклинаний для огненного шара, третья Мейса попыталась меня удушить, набросив на шею заклинание пут.

Ахмед подскочил и убил своим ножом душащую меня Химеру. Я заметил, что напарник сделал то же самое, что и я, пришпилив одну Мейсу к стене. В итоге нас стало двое против троих.

Огненный шар всполохом пронесся по квартире и полетел на нас, Ахмед отбил его, отразив куском зеркала. Меня пронзил жгучий отголосок боли одновременно с истошным девичьим криком — шар попал в силки с преступницей. Нам теперь незачем драться!

— Уходим, — приказываю я Ахмеду.

Но Химеры перекрыли нам доступ к двери.

Одна из Мейс кинула в меня энергопотоком, сжимая легкие и мышцы, пытаясь раздавить, как недавно сделал Стефан, но Клаусснер лишь баловался по сравнению с тем, что проделывала со мной эта тварь. Я закричал от боли, потому что мне казалось, что мне ломают кости.

— Ego speculi! Dolor — sit amet dolore tuus, — прохрипел я, отражая магией на Химеру ее же заклинание. Противница слабела на глазах — вот-вот потеряет самообладание от боли, тут-то и надо бить другим заклинанием. Вспышка боли — и я послал заряд магии, — Tempus pendet.

Химера застыла на время в своей магии и в вакууме.

— Рэйнольд! Помоги! — взвыл Ахмед: одна из Химер крепко держала его на земле, придавив магией, вторая колдовала, чтобы тот прекратил владеть своей рукой и сам себе вскрыл горло осколком. Я схватил с пола нож, которым убил первую, и точным ударом послал его в спину Мейсы Сакаты; та исчезла вместе с магией, а Ахмед, обретя власть над рукой, выколол Мейсе осколком глаз.

Дикий крик разнесся по квартире. Я тут же отшвырнул к стенке тварь, появившуюся вместо убитой, и мы с Ахмедом удираем, пока безглазая вопит от боли. Я успел скрыться в портале, за мной бежит напарник, и тут боль ввинчивается в меня так, что сначала я решил: это меня ранили. Ахмед врывается в номер отеля и падает — в спине торчал один из наших ножей. Я же вместо того, чтобы кинуться к нему, запечатывал дверь, пока Мейса не успела пробраться сюда.

— Вызываю Архивариуса Даниила! Вызываю Архивариуса Даниила! — заорал я в мягкой тишине номера, пытаясь при помощи магии удержать вытекающую кровь друга. Силы покидали Ахмеда, словно песок, ускользающий сквозь пальцы. Только не это!

— ИНКВИЗИТОР РЭЙНОЛЬД ОДЕНКИРК ВЫЗЫВАЕТ АРХИВАРИУСА ДАНИИЛА ГРОХОВСКИ!

Дверь отеля распахивается, и на пороге появился прикрепленный к этому делу Архивариус Даниил. Он не изумляется, не испуган видом крови моего друга и торчащим ножом из его спины. Этот ублюдок спокоен и равнодушен, будто я вызвал техпомощь по поломке компьютера.

— Добрый день. — Даниил и выглядел, как заядлый программист: неопрятный помятый вид, длинные всклокоченные и непричёсанные волосы, заросшее бородой лицо, в руках кейс. — Я официально представляю Сенат по этому делу, можете обращаться ко мне, как к самому Сенату.

— Требуется помощь. Инквизитор Ахмед Булутер ранен.

— Основания?

Я еле сдержался, чтобы не послать его ко всем чертям.

— Закон нарушения Равновесия. Один из действующих инквизиторов вот-вот умрет, твою мать!

— Преступница? — Даниил взглядом обвел номер, будто мы могли спрятать преступницу за торшером.

— Убита в бою.

Даниил цокнул языком и чуть нахмурил брови:

— Это не понравится Старейшинам.

Этот подонок — бывшая Химера, поэтому я ненавижу его за эгоизм и равнодушие. Но ничего поделать не могу, его часто прикрепляют ко мне по каким-то своим сенатским соображениям.

— А Старейшинам понравится, что они потеряют одного из лучших Инквизиторов? По-моему, сейчас у них не велик выбор среди нас.

— Ну, хорошо, — Даниил говорил так, будто делал мне уступку.

Этот сукин сын не спеша положил кейс на кровать, открыл его, порылся в бумагах, тем временем как я чувствовал, что счет уже идет на секунды. Достал нужную бумагу с вязью странных непонятных знаков, подошел, поднял свои брючины, чтобы не жали в коленках, присел рядом и с безразличным отсутствующим видом вытащил наш ритуальный нож с громким хлюпаньем. Кровь тут же хлынула сильнее, заливая ковролин номера. Даниил положил бумагу на рану и лист побагровел, впитывая бурую жидкость, надписи начали загораться и отделяться от бумаги, которая уже настолько намокла, что превратилась в ошметки еще одного слоя одежды. Кровь Ахмеда становится вязкой, тягучей, и вот она прекратила течь, рана на спине начила затягиваться. Секунда, вторая, я слышу глубокий вдох напарника. Слава Богу! Успели.

Его боль исчезла, как и рана с меркнущими знаками.

— Вот и всё, — проговорил Даниил и брезгливо начал оттирать кровь Ахмеда со своих пальцев. — Завтра оба представите детальный отчет, почему преступница мертва.

Он развернулся на каблуках, подошел к кейсу, закрыл его с щелчком пружины и ушел.

— До свидания.

Хлопок двери возвестил, что этот ублюдок ушел. Ахмед лежал на полу с открытыми глазами и пытался прийти в себя. Только сейчас я заметил в его руке осколок зеркала, который впитал в себя всю кровь друга, попавшую на его гладь. Где-то на задворках сознания пронеслась бредовая мысль: в глазах Химер этот осколок только что вырос в цене.

Примечания:

*Юрэй — женщины, пострадавшие от любви. Первоначально японцы полагали, что их облик неотличим от прижизненного, но вскоре традиции стали меняться, и вместо лица у призрачной дамы мог обнаружиться огромный глаз.

*Итабаси — район Токио.

*Сикигами — духи, вызываемые магом, знатоком Оммё-до. Обычно они выглядят как маленькие они, но могут принимать формы птиц и зверей. Многие сикигами могут вселяться в тела животных и управлять ими, а сикигами самых сильных магов — могут вселяться в людей. Управлять сикигами очень непросто и опасно, так как они могут вырываться из под контроля мага и нападать на него самого. Знаток Оммё-до может направить силу чужих сикигами против их хозяина.

* Ego speculi! Dolor — sit amet dolore tuus — (лат.)Я ваше зеркало! Боль — это ваша боль





Зверь




— Что это?

— Это называется ведьмины силки. Один аббат придумал в шестнадцатом веке. Конечно, с той поры силки сильно видоизменились, но суть осталась та же.

— По мне, на шкатулку похоже. — В руках я держала маленькую черную круглую коробочку из пластмассы, внутри которой были вставлены зеркала. Сначала я подумала, что это для хранения мелочи, но при ближайшем рассмотрении поняла, что довольно-таки странно — без замка: задень случайно рукой и рассыплешь всё, что там лежит.

— Нет, это не шкатулка. — Ева подошла, держа в руках такую же коробочку. — Видишь? — Она ткнула пальцем в металлическую пластинку. — Это колдовской замок. Его значительно усовершенствовали. За пластинкой, на той стороне, к которой она прикреплена к коробке, стоит руна Кано. Тебе достаточно провести ногтем, — Ева показывает, — и она закрывается! На, попробуй открыть!

Я беру коробку в руки и с удивлением обнаруживаю, что она не открывается, ее будто приварили или приклеили.

— Ничего себе! — пыхчу я, пытаясь свернуть крышку. Подруга смеется надо мной:

— Не мучайся! Всё равно не откроешь. — Ева касается пальцем, и коробка открывается.

— А как он работает?

— С помощью магии плетешь одно заклинание, специально для силка, а потом вкладываешь его сюда. Зеркала не дают исчезнуть, поэтому силок долго еще может работать. В бою — отличная штука. Достаточно открыть и кинуть открытой коробкой в Химеру, заклинание вылетает, опутывает ведьму и, плюс еще по инерции приклеивает к ближайшей плоскости: пол, стены, потолок.

— Ничего себе!

— Только со временем надо проверять силки, заклинания ослабевают, и есть угроза схватить неработающий.

Утро выдалось замечательным. Мы с Евой сидим в оружейной, где подруга разбирает и приводит в порядок вещи Рэйнольда, а я тут — просто из любопытства. Оденкирк вернулся ночью, оставив сумку здесь, я его еще даже не видела, поэтому вся как на иголках. Спросить, как он, у Евы — язык не поворачивается. Но судя по тишине и спокойствию, с ним все в порядке.

— Ну, кто такой умный догадался положить Библию в шкаф с ритуальными ножами! — взорвалась Ева, вытаскивая черный томик из шкафа. — Они же не только разряжаются, так еще ржаветь начинают!

Ева достает из рюкзака Рэйнольда ножи, осматривает, протирает тряпкой и с металлическим звяканьем кладет их к остальным на полку. В черном рюкзаке вижу до боли знакомый предмет, от которого учащенно начинает биться сердце, будто вижу личную вещь любимого.

— О! Фонарик! — Я хватаю обшарпанный металлический аппарат с некоторыми вмятинами по корпусу.

— Это не фонарик. Это силковый фонарь! Нейтрализует и захватывает Инициированного, когда на него попадает свет. Принцип действия, как у ведьминых силков, только тут посильнее будет, без рун и магии. В нем стекла от церковных витражей. Тоже придумали Бог знает когда, до сих пор в ходу. — Ева, не отрываясь от чистки ножей, рассказывает, словно выдает энциклопедическую справку.

— Дай угадаю, а этот стул — не просто стул, он сделан из осины, и в случае нападения вампира надо выломать ножки и заколоть ими врага?

Сзади себя слышу глухой смешок, отчего я вздрагиваю.

— Я же говорил, что вампиров не существует. Но мысль по использованию стула мне нравится!

Я оборачиваюсь и сталкиваюсь с темно-серым грозовым цветом и с синеватыми отблесками моря. Рэйнольд смотрит мне прямо в глаза и улыбается, как тогда на танц-поле, позабыв, что здесь Ева, позабыв, что вокруг нет пламени и не стучат барабаны. Так смотрят влюбленные люди…

— Рэй! — восклицает Ева и идет к нему навстречу. А я отхожу от шока, наблюдая, как по-сестрински он обнимает подругу и целует в щеку. — Как ты?

— Нормально. Цел и невредим.

Рэйнольд стоит спиной ко мне и общается только с Евой, игнорируя меня, сидящую за ним в углу у входа.

— Слышала про ловушку и Ахмеда. Как он?

— Сейчас в порядке. Как только портал закрыл, сразу вызвал Архивариуса. Его подлатали, а на следующее утро сдал его в руки сестры.

— Ханде? Ты видел Ханде?

— Да, немножко пообщались. Девушка учится на историческом факультете, и вовсе не желает идти по пути Инквизиторов, хочет простой смертной жизни. Ахмед этому даже рад.

— Хорошо, что все обошлось. Мы переживали за тебя.

Рэй треплет Еву по плечу.

— А у вас что тут творилось? — Делая вид, что внимательно разглядывает оружейную, он словно ненароком бросает вопросительный взгляд на меня.

— Ничего особенного. Если только не считать безумный поступок Мелани.

Рэй теперь напряженно переводит взгляд то на меня, то на Еву. Подруга, видя боевую стойку Оденкирка, спешит объяснить, а я смущенно разглядываю свои ногти.

— Кевин воздействовал на нее даром, увеличивая ее способности, чтобы посмотреть, какой у нее знак и дар.

— Мел! — Мое имя срывается с его губ звуками укора и чего-то тяжелого прямо на сердце. Я сильно краснею.

— Мало того, что произошел перегруз, так еще потом несколько ночей мучилась кошмарами. Весь Саббат будила своими криками.

— Зачем, Мелани? — Его голос звучит тихо и глухо, с какими-то седыми нотками страха.

— Я просто хотела узнать… — шепчу я, пытаясь справиться с чувством вины. Рэй продолжает сверлить меня взглядом.

— Что? — Теперь в его голосе слышны отзвуки надвигающегося грома.

— Инициированная я или нет…

Рэйнольд цокает языком, прикрыв лицо рукой. Ева укоризненно смотрит на меня. Пытаюсь защититься, чтобы они поняли и простили меня. Выходит жалко, как собачье поскуливание:

— Просто мой дар спит, я ничего не помню, не знаю, кто я, откуда, что за дар. Все боятся, что стану Химерой…

— Мы не боимся… — начала Ева, но я ее прервала, уже негодуя на эту очевидную ложь.

— Боитесь! Еще как боитесь! Вы думаете, я не замечаю, как вы осторожны со мной? У меня появился шанс узнать, кем буду. Ты же сама видела, Ева, я теперь знаю точно, что буду Инквизитором! Может, это как-то вас переубедит?

— Что? — Переспрашивает Рэй, будто не расслышал.

— Я буду Инквизитором.

— У нее начал проявляться знак. Там явно был Инквизиторский, — произносит Ева с явным подтекстом: «Я же говорила».

По оружейной проносится радостный облегченный вздох мужчины, и я вижу легкую улыбку на губах. Это меня обижает, притом сильно. Значит, он до конца мне не верил, значит, я была права насчет их осторожности в отношении меня. Наверное, если бы стала Химерой, то Рэй не смотрел бы на меня так, как сейчас. Мне не хочется находиться здесь. Мне вообще ничего не нужно, только одиночество

— Ладно, мне пора, — бросаю я и, прежде чем они что-либо успели сказать, исчезаю.

***

Я стою преисполненный надежды: слышать, что она станет Инквизитором, как глоток воздуха в этом омуте, что вокруг меня. Поступок с Кевином безрассуден. И если я был бы там с ними, то не позволил. Её кошмары, которые я наблюдал в течение нескольких ночей, лишь пустяки с тем, что могло случиться. Теперь понятно, почему поставили блокировку на ее сознание.

Мелани смущенно бормочет и уходит из комнаты. Первый порыв — кинуться за ней. Мне мало проведенного времени с ней — какие-то несколько минут. Хочется расспросить поподробней: чем занималась, о чем думала, где была, что за ужасы ей снились? И среди ее ответов увидеть главный ответ на так и не произнесённый мной вопрос: думала обо мне, скучала?

Но тут Ева. И я никуда не иду, косо посматривая то на Валльде, то на дверь, за которой исчезла Мелани.

Хотя, я уже сомневаюсь, кто в курсе, а кто нет в отношении моих чувств к девушке.

«Рэйнольд, зайди!»

Приказ Светоча проносится в голове и отдается в кровь.

— Ой, Ева, прости. Реджина вызывает. Ты, кстати, говорила со Стефаном?

Она кидает на меня тоскливый взгляд. Понятно, так и не поговорила.

— Прекрати его мучить. Ты его в гроб загонишь когда-нибудь.

— Не смей так говорить. — Ева практически зашипела на меня.

— Я говорю, потому что видел его и каким он был. Еще немного, и он сюда проберется, нарушив приказ Светоча!

Мои слова, кажется, подействовали на Еву. Но тут же появляется лукавый взгляд:

— С каких ты пор стал таким утешителем Стефа? Да еще советуешь в любовных делах?

Черт! Женщины коварны в этой теме — они, как пираньи, чувствуют кровь и идут на нее.

— Просто. Вы оба мне дороги, да и, знаешь, не хочется получить депрессивного Стефана, растерзанного тобой.

Но мой напускной равнодушный тон, кажется, не переубеждает Еву, а наоборот.

— Кто она?

— Ты о чем?

— Скажи мне ее имя. Я должна знать. Ой! А я ее знаю?

Я смеюсь, отводя глаза. Кажется, пора спасаться бегством.

— Меня Реджина зовет.

— Нет! — коварно тянет Ева и перекрывает мне выход, при этом сжимая в руках ритуальный нож. Когда-то я пытался представить Еву в стане Химер — не получалось. А вот теперь я отчетливо увидел это. — Не выпущу! Имя!

Молчу, улыбаюсь и смотрю в ее глаза. Прям-таки и скажу! Тоже мне, нашлась дознаватель Сената.

— Ты вчера, говоришь, сестру Ахмеда видел… Ханде?

Моя улыбка становится шире: что за нелепая мысль? Ханде младше меня на пару лет. Симпатичная, милая. Когда-то Мириам перед своей смертью возлагала большие надежды на нее, думая, что я все-таки влюблюсь в Ханде. Честно, пробовал, но в ней чего-то не хватало. Хотя в Ханде было все то, что мне нравилось в девушках: скромность, обаяние, тишина, спокойствие, хрупкость.

Но не было беззащитности и некой тайны, изюминки — так я думал тогда, потому что девушка обладала даром отводить удар, из-за этого порой вела себя слишком самоуверенно и строптиво, чем сильно бесила Ахмеда.

Сейчас понимаю, что все это время хранил сердце для другой.

Наверное, все эти мысли, пронёсшиеся за мгновение, отразили на моем лице, и Ева засияла будто солнце:

— Так это Ханде!

— Нет, не угадала. Никудышная из тебя гадалка. Не ходи к цыганам — опозоришься.

— Я не гадалка! Я пророк. А дела сердечные, как и эмоции, невозможно предугадать.

— Ева, выпусти меня, меня Реджина ждет. Иначе будет невозможно предугадать, что станется со мной.

— Ответь хотя бы на вопрос!

— Какой? Ее имя? Нет, не скажу.

Этот ответ полностью удовлетворяет Еву. У нее вид, будто она получила неожиданно подарок.

— Значит, влюбился!

— Да, — улыбаюсь я, открывая правду, и замечаю, как стало легко и приятно на душе. А еще этот счастливый вид Евы, как бонус к этой легкости.

Подруга не сдерживается и обнимает меня.

— Рэй, поздравляю! — Но тут же отпускает. — Надеюсь, в скором времени узнаю, кто она. А сейчас иди к Реджине.

Реджина сидела в кресле и пыталась открыть какой-то косметический тюбик. Весь мой рассказ о том, как прошло дело, я с недоумением наблюдал, как Первый Светоч школы колдунов и ведьм Инквизиции пытается отвинтить сильно закрученную крышку.

— Твою мать! Откажусь от этой фирмы! Это как же надо было так закрыть?!

— Ты же ведьма, воздействуй на тюбик.

— Какой ты наблюдательный, Рэй! Вот еще! Буду я тратить магию на всякую пластмассовую фигню. — Она со злостью шваркает тюбик перед моим лицом. — В конце концов, ты мужчина — ты сильнее. Открывай.

Взяв розовый тюбик с надписью «крем для рук», я попытался открыть крышку. Пара секунд и усилий, и она сдается с щелчком, вывинчиваясь из своей спиральной резьбы.

— Спасибо. — Довольная Реджина довольно с достоинством забирает тюбик, выдавливает некоторое количество крема с сильным сладким запахом персика и начинает растирать его по кистям рук. — Итак, снова Химеры бесчинствуют. При этом Саката хочет вызвать Сикигами. Забавно!

— Не понимаю, зачем им это? Для чего? Конфликты внутри кланов? Но зачем Сикигами? Это же трудно контролируемый бес!

— Зато ищейка превосходный.

— Ищейка? Зачем?

— А ты как думаешь? Все ответы у тебя прямо под носом.

Я не понимаю, к чему клонит Реджина.

— Они давно поняли, что Мелани жива. И понимают: с ней что-то не так, раз никакие простые средства не действуют. Наверное, они еще не догадались про амнезию. Вот и пробуют разные способы поиска. Тяжело найти человека, у которого полностью другая личность.

От ее слов меня накрывает ужас. Меня поражает хладнокровие Реджины.

— Что нам делать? — Я-то надеялся, что Химеры уверены в смерти Мелани. Как? На чем мы прокололись? Как много они знают?

— Не знаю, как догадались. Но они ничего не знают сами. Я уверена, что многие Химеры не ведают, как даже выглядит Мелани. Уж очень тщательно прятали свое оружие, что не все имели допуск к ней. А нам пока просто ждать. Сейчас мы в неком пассивном бессилии. Нужно быть аккуратными.

Реджина вызывает мисс Татум и просит нам приготовить чай. Я сижу комком сплошных нервов. Всё кажется, что сейчас ворвутся Химеры и придется вести с ними бой за свою жизнь и за Мелани.

— Расслабься. Ты знаешь, что вытворили Кевин и остальные?

Я откашливаюсь, чтобы вернуть себе голос.

— Ты про знак? Да, Ева рассказала.

— Это хорошо, что Мелани будет Инквизитором. Значит, наши труды были не напрасны. Только мне потом пришлось блок ставить на Мелани. У девочки несколько ночей подряд кошмары были. И кстати, кто-то пытался пробраться к ней в сознание.

Она смотрит на меня пронзительно, будто ждет ответа.

— Я ходил к ней через астральное тело.

— Я знаю. Но помимо тебя, вместе с воспоминанием кто-то был другой. Кевин своим воздействием пробил брешь в ее магическом биополе, вместе с воспоминанием из прошлого кто-то почувствовал эту брешь и попытался узнать, где она. Вот чего стоит бояться, Рэй. Мы чуть сами не сдали Мелани своим врагам. Пришлось ставить блок. А поводу твоих астральных вылазок — наслышана. Мелани мне всё рассказала: и про вечеринку, и про воспоминание, и про тебя, сидящего в ее кресле.

— Я… — Мне стало стыдно. Потому что это было чересчур личное. — Я хотел видеть ее.

— Все ответы перед тобой Рэйнольд, все ответы… — Реджина ходит туда-сюда и загадочно отвечает. — Вот. Пришло сегодня утром.

Она протягивает бумагу. Я в недоумении смотрю на лист.

— Запрос Сената разобраться с одной одержимой демоном, это тут, недалеко от нас. Какие-то ведьмы напортачили. Это, конечно, можно передать другим Инквизиторам. Но я подумала, что хорошо бы Мелани сводить и показать, чем чревато темное колдовство. Ей будет полезно.

— А как же аккуратность? — Мне это не нравится. Будь моя воля, я бы запер девушку в Саббате или держал возле себя.

— Это просто обряд экзорцизма. Ты его проводил тысячу раз. Если не хочешь, пошлю вместо тебя еще кого-то.

— Ну уж нет! Если собираетесь послать Мел, то только со мной.

— Вот и отлично. Займитесь этим после обеда. Возьми Еву.

***

— А разве обрядом экзорцизма занимается не церковь?

— Занимается. Только они занимаются, когда смертный сам себя заражает. Мы вмешиваемся, когда Инициированные приложили к этому руку.

Мы снова в оружейной. То, что меня берут на дело, сильно страшит: мысль, что я могу напортачить — пугает. Рэй всё время хмурый, серьезный и молчит. На все мои вопросы отстреливается Ева, хотя не она является моим учителем.

— А что мне делать?

— Ничего. — Отрезает Рэйнольд. Он протягивает мне сумку и глядит исподлобья; сразу ясно: любое напоминание о себе на месте будет нещадно караться. Моя роль — носильщик сумки, в которую складывают Библию, свечи, ремни, кресты, иконы, чаши и святую воду.

Смотрится это дико, особенно если знать, что Ева и Рэй — колдуны.

— Иди сюда, поставь сумку. — Он берет меня за руку и тянет к себе, посылая знакомое электричество по телу. Затем берет шариковую ручку. — Расстегни блузку.

Я опешила. Рэйнольд нависает надо мной хмурой тучей и просит расстегнуть блузку! При Еве! Не этот ли человек однажды возмущался на откровенный вырез?

Я испуганно смотрю на Еву. Та даже бровью не ведет.

— Он тебе ничего не сделает. Просто расстегни первые пуговицы и открой область сердца.

Я снова поворачиваюсь к Рэю, тот выжидательно смотрит мне в глаза. Ни одной лишней эмоции.

Чувствуя, как мои щеки горят от смущения, расстегиваю первые пуговицы, открывая не только ключицы, но и какой бюстгальтер сегодня на мне. Рэй, закусив губу, наклоняется и проводит по моей грудной клетке пальцами, будто разглаживает холст. После чего рисует крест и что-то пишет под ним. Неприлично волнующе, удушающе неловко. Рэй слишком близко ко мне, еще миллиметр — и я смогу коснуться губами его лба. От этой идеи отделаться невозможно, поэтому, еще больше краснея, стыдливо отворачиваюсь. Наверное, он заметил, как часто дышу из-за этой близости.

Я даже чувствую его сладкое опаляющее дыхание на своей коже. Боже! Невыносимо. Быстрее бы эта пытка кончилась.

— Всё. — Еле слышный вздох облегчения, и он отодвигается от меня.

— Что это?

— Считай, оберег. Там, куда мы идем, опасно для некрещенного или атеиста. Так как мы не знаем, крещена ли ты, а проводить обряд слишком долго, решил сделать Божью метку.

Рэйнольд с интересом разглядывает то, что написал у меня на груди. Ощущение, что словно экспонат в музее.

— И что здесь написано?

— «И сила моя в укрепляющем меня Иисусе*».

Я смущенно застегиваю блузку: надеюсь, эта надпись не понадобится. Ева громко вздыхает. Непривычно видеть ее такой. Мы все одеты по-простому. Ева в черных узких джинсах и такой же глухой водолазке. И в кедах. Ева и кеды — столкнулись два мира. Никогда не думала, что у подруги есть такое в гардеробе. На мне белая хлопчатобумажная блузка и джинсы, на ногах балетки — удобно, просто, практично. Рэйнольд весь в черном: тренч, брюки, рубашка — он, как всегда, верен своему стилю.

— Ну что? Готовы? — Спрашивает Ева и, не дожидаясь ответа, начинает натягивать черную джинсовую куртку. Я надеваю кофту поверх блузки и тянусь за сумкой, но Рэйнольд перехватывает ее и закидывает на плечо.

Безразличная галантность? Что-то новенькое.

Мы выходим из оружейной и направляемся к подземельям. Чем ближе к ним, тем сильнее страх: даже в ногах неприятно покалывает.

Ощущение усиливается, когда сквозняк начинает подвывать и стонать человеческим голосом. К тому же, ветерок неприятно дует в шею, будто кто-то дышит за спиной. Ёжусь.

Плетусь сзади всех. Мы подходим к одной из первых дверей. Рэйнольд открывает ее, приглашая внутрь. Заходим.

Жуткий рев машин на мгновение оглушает и дезориентирует. Мы стоим в каком-то маленьком проулке, где воняет мочой.

— Где мы?

— Ливерпуль. Отхожее место рядом с одним баром.

Ева и Рэй привычными движениями сходят со ступеньки и, будто на прогулке, направляются к улице и проезжей дороге, по которой несутся машины.

Через пару кварталов мы останавливаемся возле старого здания из красного кирпича между бакалейной лавкой и парикмахерской. В голове проносится мысль: если бы я тогда не позвонила Реджине, то органы опеки на время предоставили бы мне конуру в таком вот замшелом здании среди наркоманов и алкоголиков, безработных и еще кучи людей, которым не по карману нормальное жилье и пицца на дом.

Мы заходим внутрь, где тот же запах мочи, что и в проулке, только он еще воняет безнадежностью — старостью, ветошью и кошками. Стены с отлетающей краской и трещинами, исписанные графити и непотребными словами. Кто-то где-то гулко кашляет, хлопает дверью, мимо нас проносится паренек, который присвистывает, заметив нас.

— Какая малышка! Сколько берешь за ночь? — Он нагло смотрит на меня, злобно ухмыляясь и громко чавкая жвачкой. Зрачки расширены, на майке пятно и дырка. Наверное, парень обратил на меня внимание, так как я шла сзади всех, отставая на несколько ступенек. Да и вид у меня безобидный, жалкий, как у потерянного котенка, в отличие от суровых черных Рэя и Евы, глядя на которых, понимаешь — с ними лучше не связываться.

Я пячусь от паренька в сторону Рэя.

— Ты, кажется, куда-то шел. Иди. — Слова Оденкирка — беспрекословный приказ. Парень разворачивается и уходит с каким-то стеклянным глупым видом. Теперь я знаю, что с ним — на него только что воздействовали. Рэйнольд подталкивает меня вперед, выводя из раздумий, чтобы теперь шла между ним и Евой. Я подчиняюсь. Мне так спокойней. Чувство защищенности придает уверенности.

На третьем этаже мы, наконец-то, подходим к обшарпанной, противного коричневого цвета двери. И Ева стучится.

— Думаешь, откроют? — смеется над ней Рэйнольд. Из квартиры рядом оглушительно орет музыка.

Рэй обходит нас, что-то шепчет и открывает дверь. Мы входим по его знаку.

Вы бывали в квартире, в которой кто-то умер?

Тогда поймете это чувство застывшего времени, вакуума. Это черная дыра, поглощающая свет, жизнь, радость, где каждая секунда неприятна, щекочет нервы, так как вся квартира превращается во взор внутрь тебя — за тобой смотрят пристально, изучающе. Здесь скрыт зверь, жаждущий твоей плоти и страданий. Ему нравится твой страх, монстр прячется в самых темных углах. Глядит и выжидает. Смотри в оба!

А еще здесь что-то странное, не стыкующееся… Лишь мгновение спустя до меня доходит: не слышно музыки из соседней квартиры.

Рэй бесшумно, черной тенью, проскальзывает внутрь полумрака квартиры. Стоит ему зайти в зал, как раздается душераздирающий дикий женский крик и треск разрывающейся ткани. Я дергаюсь назад от ужаса. Там явно идет какая-то возня. Слышно, как Рэй что-то говорит по латыни, и снова то ли стон, то ли крик женского безумия.

— Ева, сюда! — Валльде смело направляется в зал, а я за ней, трясясь от страха. От увиденного я каменею на месте: Рэй удерживает лохматое грязное существо, похожее на женщину, всю в каких-то лохмотьях. Сама комната перевернута с разломанной и изодранной в клочья мебелью, по стенам идут надписи и пентаграммы. Ева кидается с ремнями к Оденкирку, и оба привязывают существо к креслу, точнее к остову кресла, так как набивка вся выдрана и валяется на полу ошметками. Одержимая брыкается и ругается самыми грязными словечками, то угрожает расправой, то переходит на неведомые мне языки, пока ее взгляд не останавливается на мне. Женщина замирает и хищно скалится. Я вижу безумие. Кровь леденеет в жилах — на меня смотрит сам Ад.

— Авель, ты ли это? Ты не узнаешь меня, это я, твой брат Каин. — Она говорит это мне скулящим детским тоном и гадко хихикает. — Я подарил тебе смерть, Авель. Ты слышишь, мой подарок — смерть! Но как ты выжил, негодный ты мальчишка? Почему ты не умер, Авель?

Она кричит на меня, обзывая Авелем, а я трясусь от ужаса.

— Мел, уйди! Ева, уведи Мелани.

Ева оттаскивает меня в коридор.

— Стой здесь. Не ходи к нам. Жди.

И оставляет наедине с собой. Не могу сказать, что в коридоре спокойней, но не так страшно. Одержимая беснуется, а Рэй и Ева монотонно начинают читать молитвы и что-то делать. Пытаюсь отвлечься, рассматривая незамысловатый узор обоев. Не знаю, сколько времени проходит, но я уже успокоилась и с интересом начинаю разглядывать вещи: вешалку с куртками, ботинки, пуф с обувными щетками. Из коридора видна маленькая комнатушка — спальня с помятыми простынями, вывернутым наизнанку шкафом с вещами и пустой рамой от зеркала, осколки валяются острым крошевом на полу.

На мгновение в этой какофонии звука и мрака мне слышится детский всхлип. Настороженно всматриваюсь в комнату, не обращая внимания на то, что женщина из зала кричит вовсю, а электрический свет постоянно мерцает. Голос Евы с надрывом на повышенных тонах читает молитву, где слышу знакомое: Pater noster*.

И снова всхлип. Вижу шевеление возле кровати и рамы. Теперь я отчетливо различаю — то, что я приняла за груду тряпок, оказывается ребенком. Боже мой! Ужас реальности сильнее слов бесноватой. Во мне просыпается древний материнский инстинкт. Как такое может быть? Здесь ребенок, в этой бесноватой квартире!

— Эй! Кто ты? Я не обижу тебя, — обращаюсь я к сидящему на полу, дрожащему комочку. Девочка поворачивается — я вижу заплаканное, грязное, исхудавшее личико. Ребенок больше напоминает зверька, чем человеческое дитя. Так не должно быть! Дети должны есть конфеты и радоваться жизни!

Я медленно подхожу к ней. Малышка протягивает худую ручку и разевает рот в немом плаче.

— Тише, тише, я тут. Она тебя не тронет. Всё будет хорошо! Мы тебя спасем.

Присаживаюсь рядом. Обнимаю комочек. Девочка пытается спрятать свое личико у меня на груди, но тут же отшатывается.

— Эй! Я ничего тебе не сделаю. Честное слово.

Малышка плачет, в испуге отползая от меня к раме с зеркалом, прямо по стеклу. Это меня пугает. Ведь она режет себе руки! Я подхожу, протягивая ладонь, чтобы погладить по голове, и тут же кричу от ужаса. Ее лицо — самое страшное, что я видела когда-либо: на меня смотрят пустые мертвые глазницы, зубы — сплошные клыки, лицо похоже на змеиную кожу. Девочка хватает мою руку и с нечеловеческой силой утаскивает в раму.

Примечания:

* Отсылка к цитате «Все могу в укрепляющем меня Иисусе Христе» (Фил. 4:13). Синодальный перевод.

* Pater noster — Отче наш (лат.)





Кровь взывает к крови




Женщина беснуется. Она покрывается вся символами и знаками, которые оставили Химеры. Я держу распятие на ней, которое обжигает ей тело, а мне руки. Она визжит и кричит.

Ева монотонно громко читает молитву Льва XIII.

Domine, exaudi orationem meam.

Et clamor meus ad te veniat.*

Я слышу грохот и крики ада. Пол дрожит, лампа над нами качается, и свет постоянно мерцает с противным трескающим звуком: того и гляди, лампочка не выдержит скачков и взорвется.

Мы боремся за душу и жизнь женщины. К нам ползут тени бесов, почуявшие нашу с Евой магию крови.

И я начинаю читать защитную — Инквизиторскую молитву, просящую защитить "дарованных по неволе". Шум усиливается, слышны крики и ругань демонов.

Тряска невообразимая, будто сейчас дом рухнет вместе с нами, с потолка осыпается пыль, снопы искр вылетают из проводки. Пахнет серой и разлагающимися трупами.

И Ева произносит «Te rogamus, audi nos»*.

Всё кончается оглушительно резко. Тишина падает на нас, воздух становится чище, и в комнате заметно светлеет. Ещё мгновение — и до нас доносятся посторонние звуки из других квартир и с улицы за окном.

Женщина оседает в кресле и тяжело, с хрипом дышит.

Я смотрю, как рубцуются на ее теле раны, заживают синяки, цвет лица приобретает здоровый оттенок.

— Думаю, пора пригласить Архивариуса, чтобы позвал Чистильщика.

Так мы именуем людей, делающих уборку после нашей работы. Обычно это провинившиеся Инквизиторы, которые не достаточно провинились для костра, но и безнаказанно разгуливать не могут.

Ева достает из куртки бумагу, переданную Реджиной, где внизу написано имя Архивариуса.

— Сделаешь? — Ева кивает в ответ. — Я пойду посмотрю, как Мел.

Я выхожу из зала в коридор, ожидая увидеть напуганную до чертиков девушку. Но ее там нет.

Это приводит в недоумение.

— Мелани? — В этот момент кто-то стучится в дверь. Я с облегчением иду открывать. Девушка так испугалась, что вышла из квартиры. Что ж, я понимаю! Зрелище не для слабонервных. Но, открыв дверь, сталкиваюсь с женщиной Архивариусом.

— Добрый день! Вызывали? Я официально представляю Сенат по этому делу, можете обращаться ко мне, как к самому Сенату.

Стандартная форма обращения, но я нечленораздельно мычу в ответ и указываю рукой на зал, чтобы она проходила. Женщина стуча каблуками и с кейсом в руках проходит в квартиру и исчезает в зале, оттуда доносится голос Евы. Я же в недоумении выглядываю в общий коридор — за дверью пусто. Мне это уже не нравится.

— Мел? — Я тихо зову, чтобы Архивариус не услышал, и не пришлось объяснять лишнего. Смотрю по углам, понимая, что это глупо, но не нахожу. Сердце сковывает ледяной ужас, отдаваясь звоном в ушах. Иду в спальню и вижу нашу сумку. Девушки нет. Я расшвыриваю ногой тряпье, хоть и глупо предполагать, что она могла как-то оказаться под ним без сознания.

— Мелли, — это даже не шепот, а моя молитва, чтобы она откликнулась. И тут я замечаю, что стекла возле рамы странно лежат, словно их кто-то разгреб для более безопасного подхода к пустой раме. Я поднимаю ладонь и ощущаю легкий сквозняк, идущий от каркаса бывшего зеркала.

Во мне все умерло разом. Рама — это портал, который создан для одного прохода, и его только что закрыли.

— Рэй? Ты нашел Мелани? — Голос Евы слышится за моей спиной. — Ты что?

— Они утащили её…

Мой голос дрожит от испуга. Я сам не понимаю до конца, что говорю: кто они, почему утащили, но знаю точно — Мелани в опасности. И, возможно, уже мертва.

Ева подходит ко мне, стекло неприятно хрустит под ее ногами.

Я оборачиваюсь и словно вижу свое отражение — девушка напугана не меньше.

— Patefacio! — Ева направляет разряд в зеркало, но заклинание не срабатывает.

Мы пробуем оба воздействовать, однако наша магия разлетается дымом.

— Бесполезно! Это бесполезно. — Я лихорадочно начинаю соображать, вцепившись в свои волосы.

— Может, к Архивариусу обратимся? — Ева кивает на соседнюю комнату, в которой уже, наверное, Архивариус и Чистильщик занимаются одержимой. На мгновение идея кажется спасением. Но тут же меркнет.

— Нельзя, Архивариус тогда запросит ее личность и почему мы позволили смертной присутствовать при обряде!

Ева в панике сжимает кулаки и смотрит на пустую раму в поисках идей. Решение приходит мгновенно обоим.

— Нам нужно в Саббат!

— А там совершим заклинание Поиска на какой-нибудь вещи Мел.

Мы резко срываемся, прихватив сумку, и несемся по Ливерпулю обратно в замок. Всю дорогу в голове вертится по замкнутому кругу: как же мы не услышали Мелани, ведь, наверное, она звала на помощь? Как допустили ее пропажу? Лишь бы она была жива, Господи, лишь бы была жива!

Мы вваливаемся в Саббат грозным предзнаменованием беды. Все срываются с мест по приказу Реджины, которая слышит ужас в наших мыслях.

— Кевин, неси иглы!

— Курт, открой комнату для поиска!

Реджина раздает приказы, словно полководец во время боя. Мы с Евой и остальными просто врываемся, как захватчики, в комнату любимой. Запах ее спальни до боли знаком, что еще сильнее усиливает боль и ужас, разрывающие меня на части. Это паника. Это мой мир темноты и страха, где те, кого я люблю, уходят резко и неожиданно.

— Вот! Щетка для волос. — Ева выходит из ванны и держит в руках расческу с темно-русыми волосками. — Должно хватить.

— Заклинание Поиска на волосах? — Это плохо… Этого мало.

— Знаю, мало. У нас тут еще найдется что-нибудь. Пока можем отталкиваться от этого.

Все понимают, что заклинание Поиска Смертного достаточно долгое и не очень точное, есть возможность промахнуться. Но выбор не велик.

— Может, ведьмин огонь?

— Кевин! Она не инициированная еще! Она еще не определилась! — Ева всплёскивает руками. Я согласен, идиотское предложение.

Хотя.

Озарение приходит моментально, подобно лучам, пронизывающим насквозь. Ведьмин огонь! Ну, конечно же! Это заклинание работает на крови хищника.

Но есть подобное для смертных, которое во сто крат сильнее простого Поиска. Для этого нужно опробовать кровь искомого смертного. А я однажды опробовал… Самый сладкий поцелуй моей жизни и самый спасительный.

— Я, кажется, знаю, как найти Мелани! — шепчу я возбужденно, и, ликуя: если оно сработает, мы найдем Мелани за считанные секунды. Ева смотрит на меня выжидающе, как и все остальные. Я мысленно прошу Бога, чтобы сработало. Ведь времени с поцелуя прошло немало, кровь Мел давно исчезла из моего организма, но ее магия, энергия должны ещё дремать во мне.

— Кровь взывает к крови. Плоть взывает к крови. Я, испивший её, прошу — откликнись, укажи знак, дай услышать звук хозяина твоего. Укажи мне место.

И магия вихрем поднимается во мне. Я сначала слышу слабые отголоски Мелани в себе, ее тихую, мягкую энергию, которая разгорается подобно огню.

Я открываю глаза и вижу обалдевших Еву, Кевина и Курта.

— Твою мать, Оденкирк. Мне даже страшно спрашивать, при каких обстоятельствах ты пробовал кровь Мелани… — Ева смотрит на меня, как на незнакомца, с некой долей шока и ужаса. А мне радостно, что заклинание сработало. Будь сейчас Мел хоть на девятом кругу ада, я найду ее и там. Найду и вытащу.

— Иглы. — Я чувствую, как мне в руку ложится коробка с иглами. Энергия Мелани, как ластящаяся мягкая кошка, она вьется вокруг моей энергии, ласкает, будто сама девушка меня обнимает. Ну, не может она быть ко мне равнодушной! Слишком нежно. Слишком влюбленно.

Мелли, потерпи чуток. Я найду тебя.

Я всегда тебя найду, даже если ты сама сбежишь от меня, я всегда буду знать, где ты, просто буду рядом. Позволю уйти, но не отпущу до конца.

Класс для поиска представляет собой огромную карту мира с черным полом, чтобы писать мелом на нем.

Я достаю иглу, закрываю глаза и концентрируюсь на энергии любимой, и игла острой стрелой взмывает и пришпиливается к карте.

Слышу, как кто-то спешит посмотреть, куда попала.

— Германия! Мюнхен!

Курт выкрикивает местоположение Мел.

Звук выдвигаемых ящиков и шорох листов.

— Вот! — Реджина стелет у моих ног карту города. — Надеюсь, не новостройки… Карты старые. Пора менять.

Я снова закрываю глаза и посылаю иглу.

— Улица Байерштрассе, где-то между домами 70–77.

Я открываю глаза. Реджина смотрит серьезно:

— Сможешь найти?

— Да.

Я уверен на сто процентов.

— Помощь нужна?

— Нет. Мы с Евой справимся.

Реджина кивает.

— Если что — зовите.

— Я с вами! — Кевин стоит, сжав кулаки. Вот кто уж точно там не нужен будет, так это он.

— Нет. Останешься здесь. Если что — отсюда поможешь даром.

И я, не слушая его уговоры, кидаюсь с Евой к подземельям. Там нас ждет Ной с поясами Инквизиторов, собственноручно сложенными для нас.

Мюнхен. Мы потеряли около часа с исчезновения Мелани. Но я слышу ее зов, ее энергию, а это значит, что она жива. В городе нам не нужны никакие компасы, карты и навигаторы, я сам знаю куда идти: чем ближе к Мелани тем сильнее ее энергия, тем отчетливее слышу мольбу и страх — с ней творится что-то страшное. Я стал магнитом. Я стал одной фразой, которая превратилась в заклинание: «Я иду. Иду. Потерпи».

Добравшись до Байерштрассе, мы с Евой остановились. Сигнал шел сильный, яркий. Вдохнув и закрыв глаза, я пошел на зов Мелани. Дом стоял чуть в глубине, пять этажей и цветочные клумбы.

— Сюда! — Я рванул; дверь в подъезд уже была открыта. Влетев по ступеням, гонимый зовом крови Мел, я вбежал в нужную квартиру. И на меня накатила волна боли под ребром. Мелани ранена.

— Мелани! — заорал я, наплевав на безопасность, вытаскивая из-за пояса силки. Ворвавшись в гостиную, замер в ужасе. Все самое страшное сбывалось в доли секунды у меня на глазах.

Я Н И Ч Е Г О Н Е М О Г С Д Е Л А Т Ь

Только закричать имя убийцы.

— Стефан! Нет! — но Клаусснер уже занес кинжал над лежащей на полу Мелани и резко опускает его, целясь ей в живот. Глухой хлюпающий звук, будто раздавили помидор под ботинком, нож пронзает что-то, и на тело Мелани льется кровь, много крови. Меня пронзает боль, где горло. Мне кажется, это я умираю. Но через мгновение осознаю, что Стефан убил не Мелани. Теперь на теле Мел проявляется другой человек: кто-то лежит на ней и именно он заливает кровью девушку.

Не веря своим глазам, я падаю на колени, держась за сердце, которое болезненно отходит от пережитого ужаса.

— Стеф, — голос Евы вырывает Клаусснера от созерцания, как расползается темная бурая жидкость по полу. Я беру себя в руки и на подкашивающихся ногах подхожу к Мелани.

Ева кидается в объятия любимого. Стефан стискивает ее и тут же мычит от боли. Вот кто был ранен. Но мне всё равно. У меня своя боль, мне нужно знать другое. Мужчина с перерезанным горлом валяется грузом на еле дышащей Мел, залитой его кровью. Я скидываю его, вызывая еще большой отток крови, который чуть ли не фонтаном брызжет в лицо.

Мелани без сознания, волосы разметались по полу, рубашка и джинсы в крови. Поднимаю худое тело и перетаскиваю её к себе на колени, трогаю лоб, чтобы понять, что с ней. Но отмечаю с облегчением, что дыхание ровное и спокойное.

— Что здесь произошло? — Ева озвучивает вопрос, который мучает и меня тоже. — Ты откуда здесь?

— Донесли ученики, что здесь творится что-то нехорошее, решил заглянуть от лица Инквизиторов. — Стефан обнимает прильнувшую к нему Еву. — Этот, — он пнул тело мужчины, — совершал тут шабаш по превращению Инквизитора в Химеру. Я ошалел, когда увидел, кого тот пытался превратить. Завязалась драка с ним. Этот колдун, чертово отродье, имел дар невидимости. Сука, ранил меня. Прости, Рэй, что не успел рассказать всё это, пока резал ему горло. А теперь ваша очередь. Откуда вы и она здесь?

— Мы проводили обряд экзорцизма, а там был портал. Вот Мелани и утащили. — Ева осматривает рану Стефана, поглядывая странно на меня, держащего в объятиях Мелани. Мне не до объяснений перед ней, мой мозг работает, словно компьютер, складывая один к одному:

— По ходу экзорцизм — это был предлог, приманка для Инквизиторов… Им нужен был кто-то из нас, чтобы сделать своим…

— Но зачем? — Ева не знает той правды, которую знаю я, благодаря Реджине.

— Химеры ищут Мелани всеми способами. Они знают, что она жива. Но не знают, как ее найти из-за амнезии и смертности.

В комнате повисает всеобщая тишина, потому что каждый осознает, какой промах совершили Химеры и что чуть не случилось.

— Ладно. — Ева включает режим шведской хладнокровности. — А что мы будем делать с мертвым колдуном? Стефан не может представить его убийство Сенату, потому что тогда придется им рассказать про Мелани. Получается, он только что совершил преступление.

— Отлично! Теперь мне грозит костер! — Клаусснер смеется отчаянным смехом.

— Успокойся, пожалуйста. — Ева гладит его лицо, а тот смотрит на нее, как на ангела. — Мы что-нибудь придумаем.

— Ева, вызови Ноя, заберите Мелани в Саббат. А нам со Стефаном придется тут прибраться…

Я оглядываю комнату: в принципе, надо только избавиться от крови и тела, плюс пару заклинаний очистки.

— Рэй, нет, я вас не оставлю.

— Ева, детка, доверься нам. — Стефан горячо целует возлюбленную, запутываясь своими кровавыми руками в пшеничных волосах Валльде. И кажется, он ее убедил.

— Хорошо. — Ева кидает на меня странный хмурый взгляд и выходит из комнаты. Я слышу, как она зовет брата. Зов крови — самый сильный зов.

— А я смотрю, у тебя всё так же… — Стефан смотрит на меня и улыбается, наверное, обзывает в мыслях идиотом. Я же зарываюсь носом в макушку Мел, вдыхая цветочный аромат девушки, смешанный с неприятным запахом чужой крови и квартиры. После чего заговорил с железной уверенностью, будто давал присягу:

— Она будет Инквизитором, Стеф. Она будет Инквизитором. Кевин увеличивал ее дар, знак проявлялся. Ты понимаешь? Я победил. Она наша. И пусть всё катится к черту, мы выиграли её! Я выиграл!

Примечания:

*Domine, exaudi orationem meam.

Et clamor meus ad te veniat. - (лат.) «Господи, услышь молитву мою. И вопль мой да придет к Тебе.»

Отрывок из молитвы для обряда экзорцизма Папы Льва XIII.

*Te rogamus, audi nos — (лат.) Молим Тебя, услышь нас.





Щедр на эмоции




Как только я передал очнувшуюся Мелани Ною и Еве — несчастная Мел была сильно напугана и ничего не понимала, озираясь вокруг перепуганным котенком и цепляясь за нас, как за последних своих защитников, — мы со Стефаном начали убираться в квартире колдуна.

Всё это было похоже на лихорадку и бред. Сжигая тело Химеры, которое явно был уже без души, мы попутно убирали кровь и любое Инквизиторское вмешательство. Квартира была переполнена магией, поэтому вычленить наши следы невозможно, и все-таки мы перестраховывались.

— Не заходи туда!

— Почему? — Я уже открыл дверь и практически вошел.

— Там террариум.

Я поморщился и все-таки заглянул: комната была переполнена стеклянными боксами, в которых ползали и сворачивались черные гадюки.

— Как ты думаешь, они уже обрядовые или еще простые?

— Да кто их знает! Это либо у колдуна надо спрашивать, либо у змей.

Мы оба брезгливо закрыли комнату.

— Как думаешь, быстро хватятся?

— Судя по тому, что я слышал от учеников, думаю, быстро.

— Откуда малолетки прознали про эту квартиру?

Стефан пожал плечами.

— Думаю, этот колдун подкатывал к ним. Сам знаешь, как юные инициированные любят поиграть в черных магов. А Химерам это на руку.

— Ладно, пойдем отсюда.

— Я в Саббат не пойду.

Я удивленно воззрился на Стефана. Хмурый, печальный, он напоминал большую грозную тучу.

— Светоч запретила. Не имею права ослушаться.

— Понял. Я поговорю с Реджиной. Думаю, она согласится тебя вернуть. Она давно уже планирует это сделать. Да и все равно сейчас к ней идти.

А идти к ней надо. Я, наконец-то, определился, и мне нужно было к Реджине не потому, что она Светоч и должна знать, что произошло, хотя уверен, что Ева все и так рассказала, — мне нужен был один ответ. Один короткий, простой ответ, который могла дать мисс Хелмак.

Явившись в Саббат, я летел на всех парах в кабинет директрисы. Один вопрос — один ответ.

Постучавшись в дверь, услышал довольный голос Реджины: «Входи».

— Мог и не стучаться. Твоими мыслями можно двери вышибать!

Она самодовольно развалилась в кресле и курила свою сигарету в мундштуке.

Мне и озвучивать вопрос не надо. Просто стою, как дурак, в ожидании, чуть улыбаясь в предвкушении ответа.

— Я же тебе говорила, что все ответы у тебя под носом. Все ждала, тугодум этакий, когда у тебя в голове тумблер щелкнет спросить. Ну, давай, спрашивай? Не все же мне делать за тебя!

— Я ей нравлюсь?

— Нет, у тебя реально что-то в голове замыкает. — Она недовольно затягивается. — Нет, ты ей не нравишься.

От этой фразы я чувствую себя сбитым с толка. Не это я хотел услышать.

— А ты задай вопрос как следует, чтобы услышать ответ!

— Она любит меня? — Я произношу это тихо и неуверенно, потому что вопрос намного глубже, чем «нравлюсь ли ей я».

— Любит.

И чувствую себя победителем. Я уже не могу справиться с расплывающейся улыбкой на моем лице. Сердце выдает кульбиты и странные дикие танцы внутри.

— Даже больше скажу. Кевин был лишь предлогом, чтобы отвлечься от тебя. Жалко мальчика, потому что она ему действительно нравится.

— Где она сейчас?

— В Китае.

— Где? — Я не верю услышанному. Непостижимая девчонка! Ее чуть не растерзали, она в Китай сбежала.

— Побыть одна хотела. Похоже, тот домик ее успокаивает.

— Спасибо!

Я благодарю Реджину всей душой, всем существом и любовью. Хочется смеяться и вытворять безумства! Например, кинуться к Светочу и расцеловать в обе щеки.

— Но-но! Без этого. Иди уже к ней, Ромео.

Я практически кидаюсь к выходу, как вспоминаю про Стефана и торможу.

— Что еще?

— Стефан. Реджина, верни его, пожалуйста.

— Уже сделала запрос на Начало. Ева до тебя просила. — Реджина надела очки и уткнулась в какую-то бумагу, явно показывая, что я ей больше не интересен. — Завтра его вернут к нам. Иди к Мелани, жду вас через час на ужине. Мне уже осточертел наш полупустующий стол.

— Спасибо. — Я выхожу из кабинета. В коридоре понимаю, что не в силах спокойно идти, поэтому перехожу на бег и проношусь мимо удивленного Курта.

— Что-то случилось? — кричит он мне вдогонку.

— Нет. Все хорошо! — да все просто отлично, брат! Я, кажется, начинаю заново жить.

Путь до нужной двери подземелья проносится мимо меня одним сплошным пятном. И то мне кажется, что это слишком долго.

Я чувствую внутреннее нетерпение и покалывание ладони, когда нахожу нужный портал. Перед самой дверью сердце замирает. И вот я выхожу в до боли любимое и знакомое место — плавучий домик все так же прекрасен и тих. Плеск воды, свежий воздух, зелень по берегам и она, жалким комочком, сидящая у схода на воду прямо на полу. Я заметил, что она переоделась и волосы чуть влажные, пушатся и вьются в завитки. Руки спрятала в рукава, да и сама Мелани будто хочет исчезнуть в своей одежде.

Весь ее вид отзывается во мне болью и желанием успокоить. Боже! Я чуть ее не потерял сегодня.

— Мелани.

Она вздрагивает и смотрит на меня большими красивыми глазами. Всё. Я не в силах сдерживаться. Почти грубо поднимаю ее с пола и целую, вжимая девичье хрупкое тело в себя. Готов раздавить в объятиях от нахлынувших чувств и страсти. И снова этот ток, эта магия, как тогда, на чердаке. Она судорожно всхлипывает и запускает руки в мои волосы, прижимаясь сильнее, насколько возможно. Стоять неудобно: Мелани ниже меня практически на голову, поэтому я отрываю ее от земли, обхватывая поудобней, чтобы она теперь была выше. Не знаю, сколько проходит времени, когда наша страсть переходит в нежность. У нее волшебный вкус. Можно упиваться бесконечно.

Она отрывается от меня и смотрит в глаза, ища ответ на свой вопрос. Мелани смущена и озадачена. Девушка не в курсе, что я только что от Реджины, которая с удовольствием выдала мне ее чувства.

— Ты как? — Я ставлю ее на пол, но не отпускаю от себя. Просто глажу по волосам: они такие пушистые, мягкие. Мелани смущенно кивает, пряча глаза и заливаясь румянцем.

— Ничего. Нормально…

И это говорит та, которая побывала на экзорцизме, а потом была утащена в другую страну Химерой для обряда. Я обреченно вздыхаю и обнимаю Мелани, привлекая к своей груди, чтобы зарыться носом в ее волосах.

— Черт! Я испугался за тебя. Думал, что не найду…

— Но ведь нашел.

— Да, теперь нашел. — Я закрываю глаза и наслаждаюсь безмятежностью и тихим счастьем. Вот оно! Давно я такого не испытывал. Только Мириам могла так успокаивать меня. — Мел?

Она стоит в моих объятиях и не двигается. Я знаю, девушка чувствует то же самое, что и я. Но нужно задать вопрос.

— Мел, ты будешь со мной встречаться?

Она отрывается от меня и удивленно смотрит в мои глаза. Чувствую себя дураком.

— Ведь так люди предлагают друг другу отношения? — Наверное, я выбрал глупую формулировку. А как ей донести мое желание быть рядом с ней?

— Не знаю, как люди предлагают отношения. — Она говорит так, будто я спросил, как пройти по данному адресу. — Но я согласна.

И снова чувство радости разливается по телу. Хочется кричать, и смеяться, как в детстве. Но вместо этого целую. Девушка сразу же отвечает мне. Потрясающее ощущение!

Путаясь в ее волосах, наслаждаюсь доступом к ее телу, глажу её по спине, по изгибу талии, по рукам. Она перехватывает мою кисть. Хм… Необычное ощущение ее тоненьких остреньких костяшек между моими пальцами. Мы прекращаем целоваться, прижавшись лбами друг к друг и смотря в глаза. Она улыбается. Смеется.

И тут замечаю, что Мелани дрожит.

— Тебе холодно?

— Немножко знобит… Наверное, устала.

— Да, сегодня день просто щедр на эмоции.

Она смеется тихо, прячась у меня на груди. Хм… Теперь я понимаю, для кого был создан. Мои руки, ноги, грудь, голова — всё для того, чтобы держать Мелани в объятиях и не отпускать. Я нужен Мел, а она нужна мне.

Перед ужином мы, обнимаясь, поднялись в спальни к себе. Мелани что-то понадобилось в комнате у себя, я же хотел принять душ и переодеться. Времени как раз должно было хватить.

Саббат, словно наш заговорщик, никого не выпустил нам навстречу: наслаждаясь объятиями, заглядывая друг другу в глаза, мы дошли до дверей никем не замеченные.

— Не жди меня, я спущусь чуть позже. Хочу помыться и переодеться. — На мне еще были пятна от крови колдуна.

Я прильнул к ее губам, наслаждаясь мягкостью и податливостью. Запах тела Мелани будоражил меня. Не хотелось отрываться и покидать ее, даже на минуту. Вместо того чтобы уйти, она замешкалась у входа.

— Ты чего?

Румянец залил ее щеки. Интересно! Я молча ждал ответа.

— Я… просто хотела посмотреть, где твоя комната, — выпалила она, будто призналась в чем-то плохом. А я засмеялся. Как это мило! Эта детская наивность обезоруживает меня.

— Вот, — я указал на дверь на противоположной стороне, через две комнаты от нее. — Обращайся в любое время.

Но внезапно на ее лице появилось удивление:

— Так это был ты?

— Что? — Я не понимаю, о чём она.

— В первый день, когда я приехала в Саббат, кто-то подсматривал за мной из-за той двери.

О, черт! Я и забыл.

— Так ты заметила! — Теперь уже меня накрыл стыд. Поэтому, закрыв глаза, я сжал переносицу, сконцентрировавшись на воспоминаниях о том дне. Это было так давно! Я считал ее чудовищем, ожидая внезапного удара или нападения. — Я просто хотел посмотреть на тебя.

— Посмотреть? — спросила она, хитро заглядывая в глаза, будто знает намного больше.

— Ну, хорошо. Я не доверял тебе. Прошу прощения. — Она продолжала хитро смотреть и улыбаться. А ей ведь задолжал! — И да, прошу прощения за тот случай в гостиной. И еще прошу прощения за то, что злился, за то, что пытался извиниться, бегая по замку и пугая тем, что хотел это сделать наедине. Я, вообще, очень плохо себя вел.

И она засмеялась! Чудеснейший звук. Невероятная улыбка. Я любовался ей.

— Ты так сказал, будто нашкодивший ребенок.

— Можешь заняться моим воспитанием.

И снова смех. Я целую губы любимой, осознавая счастье, что могу позволить себе это.

— Ладно, Мелли, — целую в макушку, вдыхая аромат волос, которые вкусно пахнут шампунем. — Пойду. Встретимся на ужине.

Она отступает от меня. Всё моё существо бунтует. Однако зацикливаться нельзя. Это слабость. Пора заняться делами.

Поэтому я разворачиваюсь и ухожу к себе.

Душ смывает страх и переживания сегодняшнего дня, оставляя лишь предвкушение радости и безмятежного счастья. Гладко выбрившись и нанеся одеколон, я вновь почувствовал себя человеком. Даже больше — сверхчеловеком. Надев свежую рубашку, я кинул взгляд в зеркало.

Неплохо. Но чего-то не хватает. Темно-синий всегда мне был к лицу. Когда мы попали в Саббат и получили первый доступ к деньгам, Мириам сразу же накупила нам вещей, притом дорогих, непозволительно для прошлой жизни. Старую одежду сожгли; Мирра тогда сказала, что сделает всё, чтобы не возвращаться в дыру, что мы будем есть, как короли, одеваться, как короли, жить, как короли…

С тех пор я имею слабость к дорогой одежде. Как там Ева обозвала меня, «мистер Вселенная»? Очень может быть. Для мальчишки из неблагополучной семьи, чья мать была алкоголичкой, это еще один способ самоутвердиться.

Взгляд невольно падает на фотографию сестры на тумбе. Мелани бы ей понравилась, очень. Она бы радовалось, что я наконец-то влюбился.

Ну, всё. Я готов.

Спустившись в зал, я увидел всех кроме Мелани, которая всегда сидела напротив Кевина. Ужин был в самом разгаре. Странно, она уже давно должна быть здесь.

— Слышал, что Стеф возвращается, — это был Курт.

Я кивнул в ответ.

— На вас напали. Почему ты не взял меня? Я бы помог. — Кевин злится, как обиженный мальчишка.

— Как? — увеличил бы силу клинку Стефана? — Мы даже не дрались. Все сделал Стефан за нас.

Он недовольно опускает глаза в свою тарелку.

— Мелани была вся в крови.

При звуках имени любимой в исполнении Кевина во мне поднимается огнем ревность, но я ее тушу, не давая разгораться. В конце концов, парень беспокоится. Надо будет всем как-то сообщить о нашем с ней новом статусе. Я невольно кидаю взгляд на Реджину и замираю: Светоч сейчас похожа на испуганную кошку, того гляди и зашипит. Она смотрит с ужасом и отвращением на потолок, вся собранная, сжавшаяся, ее руки неестественно напряжены, и кажется, будто сейчас набросится на кого-то.

— Реджина? — Артур смотрит на застывшую сестру. И все обращают внимание на нее. Никогда Реджину не видели такой!

— Артур, живо к Мелани.

Меня словно ледяной водой окатили. Я взвиваюсь с места и иду за Артуром. Слышу, как сзади все тоже встают и спешат за нами.

Пока шли до ее комнаты, меня накрыла паника. Наверное, Мелани вспомнила всё. Но я не мог поверить этому. Нет, Мелани, не надо. Я не готов…

Но открывшаяся дверь показала другую картину: не злую разгневанную девушку, которая ненавидит всех нас и меня в первую очередь.

Сначала я не понял ничего, пока не услышал хрипы из ее горла. Мелани сидела на полу, откинувшись к кровати спиной и закинув голову назад, глаза закатились, из горла шел хрип, но еще больше пугала не поза, а то, что она рукой расцарапала себе в кровь горло и грудную клетку, будто ей не хватало воздуха.

Артур кинулся к ней, обхватил ее голову и помог поднять, чтобы она посмотрела на него.

— Мел? Мелани?

То, что вырвалось из нее, испугало даже меня. Из ее маленького хрупкого существа донеслось клокочущее рычание монстра.

— Ты пила кровь? Мелани, ты пила кровь? — Артур тряс ее за худенькие плечи, выпытывая ответ.

— Она одержима… — донесся сзади меня испуганный шепот Евы.

— Нет. Еще нет. Я слышу ее мысли. — Реджина рукой загораживает вход в комнату, чтобы мы не вошли туда и не мешали.

— Мелани, ты пила кровь?

Мелани словно пришла в себя и заплакала, скуля и стеная. Артур стоял и смотрел на лежащую у его ног девушку.

— Химера не закончила обряд, но инфицировала ее.

— Артур, что нам делать?

— Нужна настойка на святой воде из корня валерианы, вербены и лаванды. Если успеем, то мы еще можем спасти ее от превращения в одержимую. Но слишком много времени упустили.

У меня за спиной послышался ропот.

Тут Мелани простонала:

— Рэй… — и я кидаюсь к ней, расталкивая всех. — Рэй…

— Я тут! — Я беру ее лицо в руки и чувствую, как она вся пылает, горит, будто в лихорадке.

Она смотрит на меня умоляющим жалобным взглядом, прерывисто дышит и плачет. Я ощущаю, как горит ее оцарапанная шея, поблескивая на свету струящейся кровью.

Тут ее скручивает спазм, словно кто-то ломает куклу: тело выгибается в страшной неестественной позе с диким криком, от которого волосы встают дыбом.

Это приводит всех в чувство. Тут же грохочет крик Реджины:

— Что все столпились? Живо отсюда! Ева, на кухню за настойкой. Курт, за святой водой. Остальные все в гостиную! Выметайтесь! Рэй, оставайся с Мел!

Реджина практически выталкивает всех магией. А я пытаюсь справиться с конвульсией Мелани, ощущая, как проносится нереальный спазм боли, от которого она кричит всем своим существом, а я ничего не могу сделать.

***

Мне больно так, будто ломает каждую кость, будто кто-то поджег мою кровь, так что вены стали огненными. Я визжу, плачу, кричу. Ломает.

Единственный, кто нужен мне — это Рэй. Ближе него у меня никого нет. Боль резко отступает, я чувствую, что не могу больше. Пытка. Шепот, мерзкий смех разносится рядом. И вместо Рэя вижу существо, состоящее из змей и червей, в котором всё извивается, скручивается в кольца, и оно ползет на меня.

Я визжу, отбиваясь, пытаясь отползти. Но тело не слушается. Закрываю глаза и слышу спасительный голос любимого: «Мелани, это я! Это я! Никого здесь нет! Пожалуйста, борись. Слышишь? Борись!»

И снова меня ломает, так что даже отрывает от пола. Каждый сустав сводит, а внутри в желудке что-то двигается. Не могу дышать. Хватаюсь за горло, пытаясь скинуть петлю, но не получается.

И снова отпускает.

— Рэй! Убей меня, пожалуйста, не могу больше. — Наверное, я это все-таки прошептала. Потому что, открыв глаза, вижу бледное лицо Оденкирка, который не знает, что сказать. Тело бросает в жар, будто в лихорадке, что всё вокруг расплывается. Никак не могу сфокусироваться на бескровном белом пятне, которое похоже на бледную размытую луну — Рэй…

— Настойка! — долетает откуда-то голос Евы. В комнате темно, вокруг меня ходят тени. Их много, будто вокруг толпа стоит и все смотрят на меня.

Кто-то открывает мне рот и льет горькую прохладную жидкость. Я глотаю, потому что вымотана, во мне нет сил бороться. Я жажду умереть.

Как только влага попадает внутрь, я снова чувствую шевеление в желудке и писк в ушах. Резонирует. Глушит. Режет мой мозг. Где-то в сердцевине глазного яблока зарождается слепящая боль. Я уже не кричу, стону.

Слышу голоса предельно четко и ясно. Даже громче обычного.

— Что нам делать, Артур?

«Рэй испуган», — проносится в голове.

— Молиться! Либо она сегодня умрет, либо выживет. А сейчас раздевайте ее — и в ванную. Будем вымывать кровь, если получится.

— Ева, помоги мне. Рэй, набери ванну. — Стук каблуков возвещает, что это Реджина подошла. И чьи-то руки начинают раздевать, шныряя по моему телу. И снова спазм изнутри.

Теперь я вижу, как черная струящаяся змея окольцовывает меня, сдавливая тело. Чувствую, как ее язычок щекочет мне шею. Отвратительно! Уйди от меня. Пытаюсь отвернуться. Но, как только это делаю, то кричу от испуга: напротив лежу я сама, разлагающимся трупом с открытыми глазами, по которому ползают могильные черви.

Но меня подхватывают и уносят.

— Они убили меня! Убили… Рэй! Где ты?

— Я тут, с тобой.

Меня погружают в воду, вокруг все яркое, блестящее, белое. Режет глаз. Но вода расслабляет меня, уходит бред, но не жар.

Рэйнольд поддерживает меня под шеей, чтобы не ушла под воду, сидит возле края ванны и свободной рукой гладит по голове и лицу.

— Не уходи… не бросай…

— Не брошу, — шепчет он, а в глазах ужас. — Я тебя нашел. Разве могу теперь бросить?

— Мне плохо. — Я хнычу, как маленькая, чувствуя приближение очередного спазма.

— Я знаю. Потерпи, ты только борись.

— Вот. — Артур тоже в ванной. Он что-то передает Еве. — Мойте этой тряпкой тело. Не пугайтесь, когда начнет кровь выступать — это даже хорошо. Это будет не ее кровь, змеиная. И вот, держи.

Рэйнольд оборачивается. Я не вижу, что происходит у них. У меня нет сил дышать, не то что шевелиться.

— Это еще зачем? — Рэй обозлен на кого-то. Все тот же ледяной голос Артура:

— Если выйдет змея, убьешь ножом. Если не выйдет, сам знаешь, что делать.

— Рэйнольд, мы должны быть готовы ко всему! — Реджина пытается увещевать Рэя. — А если она не выживет? Ты хочешь, чтобы она превратилась в монстра? Освободи ее от мук. Если не сделаешь ты, сделаю я. Я не позволю держать беса в Саббате.

И спазм прокатывается по телу с такой силой, словно меня кто-то хочет утопить.

Красное наваливается на меня обломками кирпичей и трепещет. И тут я вижу отчетливо: красное — это подкладка моего плаща. И я падаю в бездну среди пыли и бетона. На меня валятся стены, ломая кости и череп.

— Мелани! — Голос спасает меня и вытаскивает из-под завалов на яркий режущий свет лампочки в ванной комнате. Горло и грудь щиплет. И меня рвёт в ту же воду, в которой нахожусь. Изо рта выливается что-то чёрное, вязкое. Облегчение приходит сразу же. Будто температуру в аду понизили, а осознание происходящего включили. Я вижу себя в одних трусах в ванной, где вода стала алого цвета, будто я себе вены вскрывала в ней. Оборачиваюсь: рядом мокрый Рэй; кажется, его окатило водой. Его глаза просто огромны и темны от ужаса. И меня начинает трясти озноб.

— Тише, спокойно. Все хорошо, — шепчет он то ли мне, то ли себе. Чьи-то женские руки вытаскивают пробку из ванны и включают заново воду, наверное, чтобы сменить эту бурую на чистую. Я поднимаю взгляд и вижу Еву, испуганную не меньше Рэя, она закусывает губу и глядит на меня с болью и беспомощностью.

А Рэй тем временем начинает медленно обмывать мое тело какой-то черной тряпкой. Мне стыдно, что я голая и все видят это.

Но не успеваю зациклиться на этой мысли, как жар, словно во время лихорадки, возвращается, превращая меня снова в какую-то безвольную амёбу.

Я смотрю на лицо Рэя, который борется со страхом и отвращением. Неужели я противна ему?

Но, проследив за его взглядом, ужасаюсь сама. Он проводит тряпкой по моей руке, и там, где она коснулась, выступает кровь, будто содрали кожу. Но вода тут же ее смывает.

— Что это? — шепчу я, не веря глазам.

— Кровь, которой тебя опоили во время ритуала…

— Ритуала? — Я пытаюсь вспомнить, но не получается, кроме той страшной девочки, утащившей меня в раму. Но после — размытые образы, тени, какие-то блики… Свечи, там были свечи. Но ничего конкретного не помню. И внезапно резкий чей-то крик раздается в ванной так, что становится больно ушам, я зажимаю их, чтобы не было больно. А потом становится тихо. Так тихо, что не слышно ничего. Глухота.

Я не слышу, как льется в ванну вода, не слышу слов Рэя, пытаюсь закричать, но не слышу даже саму себя. На лицах Рэя и Евы читаю испуг; они пытаются успокоиться меня, но ни звука не доносится. Я оглохла! Взгляд падает на воду — и я визжу от ужаса. Пытаюсь выпрыгнуть из ванны, но Рэй не дает этого сделать, он крепко держит меня среди того клубка змей, которые сейчас ползают и вьются вокруг меня вместо воды.

Я кричу ему, чтобы отпустил, но он уже удерживает меня, обхватив двумя руками. И спазм клубком проносится из желудка, и меня снова рвет кровью. Через секунду все успокаивается и я опять обмякаю в воде. Ко мне возвращается слух. Рэй обнимает меня сзади обеими руками и шепчет мое имя, просит прекратить, говорит, что я нужна ему. В другой обстановке эти слова вызвали бы прилив любви, нежности и радости, но сейчас я плачу — не могу больше. Убейте меня. Но спазм опять накатывает. Слишком маленький интервал между ними. Я еще не пришла в себя, как меня снова кидает в пучину преисподней.

Теперь идет ощущение холода и шевеления внутри меня. Я смотрю на свой живот и вижу, как что-то там перекатывается. Это страшнее всего. Так как это уже во мне.

— Рэй!

— Я тут. Я с тобой, — продолжает успокаивать он, все еще держа меня в своих объятиях.

— Рэй, — наконец, мой напряженный голос обращает его внимание.

— Что?

— Оно внутри! Ты видишь? Мой живот, Рэй, там что-то внутри! — Я уже не скрываю панику, наблюдая перекаты и чувствуя противное шевеление.

— Ева! Нож! Приготовь нож.

— Вырежьте это из меня, — умоляю я. Если они это не сделают, я сама… Только дайте нож. — Вырежьте! Либо дайте мне нож!

— Нет. — Голос Рэя суров. Но мне все равно. Спазм очень болезненный, все внутренности словно скручиваются разом. Волна тошноты жаром проносится вверх, и меня снова рвет, но это уже не жидкость, а что-то длинное, черное, плотное, скользкое и непрекращающееся. И где-то через пару мгновений до меня доходит, что это тело змеи. Меня рвет змеей.

И как только я это осознала, она полностью вываливается из моего рта и бухается в алую воду, где извивается кольцами.

Я даже закричать не успеваю от ужаса, когда жесткая мужская рука, словно коршун, нападает на змею, хватает и вытаскивает ее из воды. Гадюка извивается, шипит, дергается: вот-вот выскользнет. Но Рэйнольд не дает ей не единого шанса — не церемонясь, прикладывает к борту ванны и рубит ножом ей голову, практически отпиливает, так, что лезвие скрежещет по эмали и металлу. Теперь кровь льется из змеи фонтаном, гадина делает последние тугие движения вокруг руки Рэя и обмякает.

Мужчина откидывает тварь в сторону вместе с ножом. Ева кидается ко мне, снова срывает затычку в ванной и включает воду, пытаясь смыть с меня кровь. Рэй отходит куда-то, пока Ева снимает с меня трусы и, как маленькую девочку, начинает быстро и энергично намыливать шампунем и гелем.

— Вот и всё. Слава Богу! Всё закончилось.

Я оборачиваюсь и заглядываю в глаза, нет, не подруги, теперь уже сестры.

— Спасибо, — шепчу я, а сама еле двигаюсь, чем сильно осложняю уход за мной. Реджина приносит свежее чистое белье. И помогает вытащить меня и одеть. Меня практически вытаскивают под руки из ванны и сажают на кровать.

Я опустошена, лишена сил и вот-вот хлопнусь либо в обморок, либо снова в кому.

— На. — Реджина протягивает мне стакан воды.

— Я не хочу.

— Это святая вода. Ты должна.

Ева берет стакан из руки Реджины и подносит к моему рту. Приходится пить. После чего меня укладывают в кровать, накрыв одеялом. И я тут же проваливаюсь в сон.

***

Меня трясет и колотит. Я у себя, в ванной комнате скидываю мокрую одежду, чтобы сменить на сухую.

Второй раз за день я чуть не потерял ее. Второй раз! Притом так страшно!

Пытаюсь умыться холодной водой, но тремор рук не прекращается. Поднимаю взгляд на свое отражение в зеркале: лицо у меня практически белое от пережитого ужаса и резко похудевшее, выделяются откуда-то взявшиеся синяки под глазами. Удивлен, что еще не седой, как старик.

Справа в отражении вижу промелькнувшую темную сущность, пришедшую из иного мира на страх колдуна.

— Сгинь! — приказываю ей. Она тут же исчезает, но на ее месте появляется трещина в зеркале. Черт! Перебор с магией. Теперь зеркало придется заменять…

Я закрываю глаза, а в голове встают картинки одна страшней другой, но, наверное, самая страшная, когда Мелани рвало кровью в алую воду, а затем выползла змея.

Как? Как мы не догадались про незавершенный обряд? Боже! Спасибо Артуру — знатоку своего дела. Я открываю глаза, потому что в этот момент в дверь стучатся.

Я полураздет. Но мне плевать. Открываю дверь и вижу Курта — темно-рыжий, крепкий, коренастый. И немного нервный. Наверное, мы все такие сейчас.

— На. Реджина, сказала, чтобы ты выпил. — Он протягивает мне на ладони таблетки..

— Что это?

— Успокоительное.

Я тут же беру таблетки и, не запивая, проглатываю.

Ощущение катастрофическое. Хочется вынуть себе мозг и промыть под краном. В какой-то степени, я даже завидую амнезии Мелани.

— Ты как?

— Я бы еще алкоголем их залил, — отвечаю я, имея в виду таблетки.

Сейчас идеальный вариант — заклятие забвения или Sepelite. Да боюсь, никто не согласится.

— Ты и Мел, типа, вы вместе? — Курт приваливается к косяку и теребит часы на руке, звеня стальным браслетом. Я смотрю на него и пытаюсь понять, что кроется за этим вопросом.

— Да.

Он кивает:

— Понятно.

— А что?

— Да просто из любопытства. — Он пожимает плечами, задумчиво рассматривая мое кожаное кресло. — Кевин на нее виды имел. Жалко малого. Хотя, если честно, Мел не подходит ему. Слишком тихая. Кевину надо больше перца. Чтобы под каблуком держала.

Я чувствую себя выжатым и обессиленным и знать, почему Кевин и Мел не подходят друг другу, не хочу. Мне достаточно, что просто не подходят.

— Ладно, Курт. Прости, но я очень вымотан. Хочу придти в себя.

— Окей. — Он даже не обиделся, что сильно радует. В этом главная прелесть Курта — простой, всегда молчит, делает, что скажут.

Только он ушел, оставив меня в тишине, снова вспоминается кровь, белое, красивое с шрамами на боку тело Мелани, ее стоны и плач.

Рэй! Убей меня, пожалуйста, не могу больше.

Меня передергивает от воспоминания. Она измученная, изломанная демонами, просит убить ее. Притом просит меня! Я уже не то, что больно сделать ей не мог, я готов был просить как Небеса, так и Ад, чтобы забрать ее боль полностью, а не просто чувствовать ее.

Кстати, о боли. Кажется, сегодня мой дар увеличился. Впервые за многие годы. Раньше я чувствовал физическую боль, но никогда не чувствовал метафизическую — ту, которая разыгрывается в воображении из-за влияния Нечистых сил. Как сегодня, когда она чувствовала, будто ей сломали все кости, и я ощущал это. Чувствовал все то, что проделывали с ней демоны. Это были лишь отголоски ее реальной боли, но, все равно — раньше такого не было.

Я схватил первое, что попалось в шкафу, в этот раз оказалась черная футболка, к ней надел джинсы взамен мокрых брюк.

И тут понял, чего мне не хватает. Это чувство было, когда я переодевался перед ужином. Кольцо!

Я открыл верхний ящик, где среди барахла была шкатулка, в которой было кольцо, подаренное мне Мириам для защиты и восстановления сил — красивый массивный перстень с черным агатом. До ее смерти я постоянно его носил, не снимая. Но именно сейчас ощутил потребность в нем, поэтому снова надел: странное и знакомое чувство, будто встретил старого доброго друга. Я уже готов был задвинуть ящик, когда мой взгляд упал на другое украшение — кольцо Мелани. Топаз поблескивал своим небесным цветом. В конце концов, его надо вернуть.

Я взял тоненькое колечко, отметив, что оно очень подходит хозяйке, и сунул в карман.

Направился туда, где оставил свое сердце и спокойствие — к Мелани.

В комнате, я наткнулся на Еву, которая стояла возле кровати и тревожно смотрела на спящую, при этом обхватив себя руками так, будто, если не будет держать, то тут же рассыплется прахом.

— Как она?

— Спит. Отключилась сразу же, как коснулась подушки.

Луна высвечивала красивый профиль Мелани и разметавшиеся влажные волосы.

Такой я любимую видел несколько ночей подряд, когда приходил астральной тенью, чтобы посмотреть на нее.

— Я испугалась. Хотя видела и не такое.

Я глянул на бледную и прямую Еву, которая в темноте выглядела призраком со своими струящимися светлыми волосами. Несмотря на хрупкость, Ева, хоть и не блистала талантами охотницы, зато была отличным экзорцистом. Возможно, когда-нибудь она станет профи, как Артур Хелмак.

— Я тоже испугался… Несколько раз думал, что всё. Хотя видел ее полностью разбитой и поломанной, когда доставал вместе со Стефом из-под завала стройки.

Ева молчит и смотрит на нее. После чего грустно смеется, что вызывает недоумение у меня.

— А я всё гадала, в кого же ты влюбился. На Мел даже не подумала. Всё считала, что ты ее недолюбливаешь. Даже переубеждала тебя и ее! Видно действительно, я никудышный пророк, раз не разглядела вас.

— Зато ты человек хороший. — Попытался я отшутиться, приобняв Еву за плечи.

— Вы уже давно встречаетесь?

— С сегодняшнего дня. — Ева недоуменно оборачивается и вижу изумление в ее глазах. — Я просто сегодня предложил встречаться, после того, как мы со Стефаном закончили убирать следы на квартире Химеры. До этого как-то не решался. Отгонял мысль, что могу быть вместе с ней.

— А когда ты понял, что она тебе нравится?

Я рассмеялся. Помню это отчетливо: самое милое воспоминание омрачено злыми мыслями на тот момент.

— В первый же день, когда вы с ней поехали покупать одежду.

— Но ведь ты неподдельно ненавидел ее!

— И что? Ненавидел и даже считал монстром. А потом влюбился. Разве у тебя не так было с Клаусснером?

— Нет! У нас все было по-другому.

— Угу. Разве не ты рассказывала, как он тебя выключал прямо у доски на уроке, так что все считали тебя припадочной, или не давал наесться, и ты набрала несколько килограммов за пару недель. — Ева морщит нос и смеется. — Все мы чокнутые, Ева. Все парни чокнутые, когда дело касается вас.

— Я пойду спать, Рэй. Сегодня был невероятно долгий день. Ты здесь еще побудешь?

— Я здесь переночую. Не могу оставить ее.

Ева понимающе кивает и обнимает меня, после чего опаляет горячим дыханием ухо и шепчет: «Я рада, что вы вместе. Я видела, насколько ты любишь ее. Счастлива за вас».

Она хлопает меня по плечу и уходит. А я остаюсь наедине со спящей Мелани, которая сегодня стала моей девушкой. Моей… Мне нравится, как это звучит.

Я сую руки в карманы и чувствую кольцо. Долго думать не приходится.

Достаю его и произношу самое мощное заклинание Оберега, которое можно сделать лишь раз для любимого тебе человека.

— М да, профессор Северус Снейп многое отдал бы за это заклинание для Лили Поттер, — я надеваю кольцо на палец Мелани. Оно сидит как влитое и даже, кажется, ярче сияет, вернувшись к хозяйке. Я снимаю обувь и ложусь рядом, гладя костяшками пальцев ее лицо, ощущая мягкую, нежную кожу. Мел вздрагивает во сне, после чего льнет к руке, и я привлекаю её в объятия. Хорошо. Даже больше. Безмятежно, словно боль, сопутствующая переживаниям, внутри меня прошла. Может, таблетки подействовали?

А может, это всё моя фея Мелани… Я целую девушку в висок и засыпаю, держа в объятиях целый мир. Мой мир, ничей больше.





Ты моя теперь




Это пробуждение отличается от всех других. Первое ощущение: я лежу с кем-то в кровати и слышу чужое горячее дыхание. А еще меня окольцовывает тепло чьих-то объятий. И только затем пробуждаются мои рецепторы, и я вдыхаю до боли знакомый аромат — бархатисто-сладковатый с долей горчинки.

Не может быть… Наверное, самообман. Открываю глаза и вижу черную с неким коричневым отливом ткань — я спала, уткнувшись носом в мужскую грудь. Даже могу слышать стук сердца Рэйнольда. Медленно начинаю шевелиться, словно пытаясь найти себя в этом тепле, состоящем из Оденкирка и одеяла, запутавшегося вокруг меня. Мои осторожные движения всё равно его будят, и он отстраняется. О боже! Мы лежим, так тесно сплетясь, что непонятно, как вообще нам удобно. Мои ноги запутались в одеяле, плюс придавлены Рэйнольдом, рука находится под ним и потеряла чувствительность. Все тело нещадно ноет от боли, будто я вчера таскала мешки или занималась весь день физкультурой.

Я поднимаю голову и встречаю нежный взгляд с улыбкой. Рэй еще толком не проснулся, медленно моргает и приходит в себя. После чего со сладким стоном тянется, так что видны очертания мышц под тонкой тканью футболки.

— Ты всю ночь спал со мной?

Он утвердительно мычит и трет ладонями лицо, отгоняя остатки сна.

Меня это немного смущает; впрочем, вчера он видел меня вообще голой и в ужасном состоянии, когда меня рвало кровью и змеей между спазмами бреда. Наоборот, удивительно, что после такого зрелища он еще захотел остаться.

— Ты как себя чувствуешь?

Я пытаюсь понять как.

— Тело болит, мышцы ноют. И немного слабость. А так, вроде нормально. — Он смотрит серьезно, а сам играет моими волосами, перебирая и пропуская меж пальцев. Приятное ощущение. Я даже закрываю глаза от удовольствия.

— Ничего. День постельного режима — и будешь, как новенькая.

Я любуюсь его чертами лица, каждой линией, трещинкой, замечаю незаметный с расстояния маленький шрамик у уха, запоминаю контуры четко очерченных губ и изгиб бровей. И я знаю, что он делает то же самое, судя по тому, как медленно переводит взгляд от моих глаз к губам, а затем снова к глазам и переносице…

И я начинаю улыбаться:

— Обряд экзорцизма, затем похищение и предложение быть твоей девушкой, после спасение меня от демонов, ночь в моей кровати… Хм, не кажется тебе, что мы торопим события?

Он смеется над моей шуткой, после чего легко целует в губы, перекатившись и нависнув надо мной.

— Нет, не кажется.

И долгий проникновенный поцелуй, от которого кровь зажигается желанием и истомой. Тут раздаётся стук в дверь, и Рэй отстраняется, садясь возле меня в непринужденной позе, после чего громогласно руководит в моей комнате:

— Войдите!

И в двери показывается любопытное лицо Евы.

— Привет!

Мое лицо тут же вспыхивает от смущения, что Ева видит нас Рэем в достаточно раскованной обстановке: я валяюсь в кровати, Оденкирк по-домашнему сидит рядом, весь взлохмаченный и помятый после сна.

— Реджина сказала отнести вам обед, ну и заодно решила узнать, как ты. — Ева без тени смущения входит и ставит поднос на комод, после чего плюхается к нам — теперь нас трое на кровати. Пора закатывать пижамную вечеринку! — А еще я принесла мазь.

Я натягиваю одеяло чуть ли не до подбородка и провожу по шее рукой, ощущая корочку от царапин по горлу и груди, вспоминаю, как задыхалась от темноты и демонов, как пыталась ногтями сдернуть железный обруч, который, казалось, сдавливал мое горло.

— Ну что? Лечиться будем? Или прятаться под одеялом? — Ева возмущена моим детским поведением. Рэй же смотрит и улыбается.

Понимая, что веду себя глупо, нехотя вылезаю из своего укрытия, морщась от каждого движения. Стоит подняться на ноги, как голова начинает кружиться и наваливается слабость от резкой смены положения, так что я плюхаюсь на кровать. Ева тут же подхватывает меня под руку и помогает подойти к зеркалу. Чувствуя ее поддержку, прихожу в норму. К собственному смущению, я замечаю, что на мне самая открытая ночная сорочка: нет, длина у нее нормальная — до колен, и она не прозрачная, просто она на лямочках и с кружевами по краям. Очень игривая, я бы сказала. Хотя у Евы есть намного более открытые вещи, и она считает эту сорочку самой нормальной среди моего белья. А у меня ночнушки более простые и закрытые, и сейчас, под любопытным взглядом Оденкирка, я бы предпочла оказаться в одной из них.

Ева же убирает волосы у меня с плеч, еще больше открывая страшный вид сплошной раны. К такому я не была готова. Подойдя ближе к зеркалу, я поднесла пальцы к горлу, на котором багровели борозды от ногтей, уходящие вниз к груди.

— Это… всё я сделала? — Сама не верю, что могла такое сотворить. Я же практически кожу содрала!

Ева кивнула, стоя напротив меня рядом с зеркалом и смотря с сожалением на горло, после чего обратилась к Оденкирку.

— Рэй, сходи-ка за бинтами и пластырем. — Я кинула взгляд в зеркало и увидела, с каким напряженным лицом он встал с кровати и вышел за дверь.

Как только Рэй исчез, Ева стала аккуратно намазывать царапины ваткой. Знакомый запах тут же защекотал нос — та же самая мазь, что я использовала, когда расчесала руку.

— Ты как сама?

— Я нормально. Тело, правда, болит.

— Неудивительно. Тебя вчера ломало, как куклу.

Я смотрю в голубые глаза Валльде и чувствую поддержку. Почему-то следующее я тихо произношу именно ей, а не Оденкирку:

— Это было… ужасно. Никогда так не хотелось умереть, как вчера.

— Я помню. Ты просила, — кивает Ева. — Главное, всё закончилось. Ты выжила и с нами. Мел, — ее голос становится настороженней, — Ты как относишься к Рэю?

Этот вопрос выбивает меня из колеи. Я напрягаюсь от ее любопытства, хотя понимаю, откуда интерес: ведь Ева все это время думала, что я влюблена в Кевина.

— Ты меня осуждаешь, да? — О, кажется, я научилась отвечать вопросом на вопрос: Саббат заражает.

— Нет. Не осуждаю. Просто ты была влюблена в Кевина…

Что и требовалось доказать!

— Не так, как в Рэя. — Ева смотрит на меня, пытаясь понять, и я открываюсь: — Он мне не просто нравится… Я… я…

Зависла. Не могу сказать, что чувствую. Слова «я люблю его» слишком глубокие, личные, а я не уверена в чувствах Рэйнольда, чтобы сказать это, но и на меньшее не согласна.

В этот момент входит Рэй, у него в руках бинты, пластырь и ножницы. И они с Евой начинают обрабатывать мне раны. Ева наклеивает с помощью пластыря бинт на грудь. А Рэй аккуратно, я бы даже сказала, нежно, обматывает шею, чтобы у меня не было искушения расчесать. И снова неприятное ощущение ошейника, который мешает движениям.

— Ладно, оставлю вас одних.

Ева кидает хитрый взгляд на Рэя. Тот же делает вид, что не заметил.

Подруга быстро исчезает, напоследок бросив на меня глубокий пронзительный взгляд, от которого мои щёки заливаются пунцовым румянцем.

— Давай закроем дверь? — Это был даже не вопрос, а констатация факта. И Рэйнольд идет к двери, чтобы повернуть ключ в замке. Я же смотрю на него и замечаю кучу деталей: во-первых, я впервые вижу Рэя в майке и джинсах, ведь до этого он постоянно рассекал в брюках, даже когда он был в джинсах, оставалось ощущение какой-то элегантной небрежности. Сейчас Рэй выглядит, как все обычные парни, и все-таки некая изысканность в нем остается.

Во-вторых, он был не в ботинках, а босиком, и я видела белые, изящные ступни с четкими выделяющимися костяшками, переходящие в длинные пальцы. Что-то от танцора. Это было необычно. Это было красиво.

И в-третьих, после того, как закрыл дверь, он взял в руки часы с моей прикроватной тумбочки и взглянул на циферблат. Просто его вещь рядом с моими, а ощущение, будто так и должно быть, что всё это время только этого не хватало! Будто эти тюбики с лаками скучали без его часов, а теперь всё гармонично! Закон Равновесия восстановлен.

Рэйнольд молча подходит к комоду и берет поднос. Слышу клацнувший металлический звук, я смотрю с любопытством и тут замечаю кольцо на пальце. Тоже необычно.

Рэй ставит поднос на кровать и открывает крышку. Внутри — куриные жареные крылья в соусе, салат, пара булок, немного гарнира из риса. Тарелок нет, лишь вилки. Судя по подносу, укладывала все сама Ева, а не одна из горничных.

— Обед? Без завтрака?

— Мы его благополучно проспали. — Рэй с предвкушением улыбается, видно, что он голодный. Я же чувствую неприятную ноющую боль в желудке, как отголосок того, что творилось вчера. Внутри меня была змея, а сейчас я должна в желудок отправить пищу. Это не нормально. Отвратительно.

— Мел? — Рэй смотрит на меня, наверное, брезгливость отразилась на моем лице.

— Я не могу себя заставить что-то съесть… Внутри меня вчера была…

Я даже произнести это не могу! Подавив спазм, отворачиваюсь к окну, где стоит мой тюльпан, графин с водой и кружка. Рэйнольд подходит ко мне, очень близко, заставляя мое сердце бешено колотиться, и его ладони поворачивают мое лицо. Он смотрит серьезным тяжелым взглядом. Это непривычно для меня.

— Мелани, внутри тебя ничего нет. Змея вышла вместе с кровью. Мы выгнали ее. Сейчас ты чистая. Понимаешь? Ты должна хоть что-то съесть. — Я вздыхаю, потому что он озвучил все то, что внутренне боялась сказать. — И не заставляй меня применять магию!

Последнее сказано иронично, но что-то подсказывает мне, что если откажусь, он ее все-таки применит.

— Хорошо, я съем что-нибудь. — Он смотрит и улыбается своей маленькой победе надо мной. А я недовольно бурчу в ответ: — Колдун, вот ты кто!

Он улыбается и подталкивает меня к кровати. Пытаясь подавить накатывающие слезы и брезгливость, беру кусочек курицы и тут замечаю кольцо на своем пальце. Моя рука замирает. Голубой камень блестит, словно подмигивает мне. Он очень странно смотрится на моей кисти с черными облупленными ногтями. Сначала я поражена простотой и красотой кольца. Но в следующее мгновение мне кажется, что оно до боли знакомое.

— Откуда оно у меня?

— Я вернул.

Я поднимаю взгляд: Оденкирк беспокоен и даже немного рассержен. Он пытается не смотреть на меня, отводя глаза в сторону.

— Оно мое?

И в этот момент он резко поворачивается ко мне и смотрит прямым взглядом, будто я его только что осудила.

— Я его снял в ту ночь, когда мы тебя нашли. Держал у себя, не знал, как вернуть. — Хотелось спросить, зачем он это сделал? Но я так и не озвучила вопрос. Видя мое замешательство, Рэй неправильно его истолковал, осторожно спросив: — Оно тебе что-то напомнило?

— Нет. Ну, разве что показалось знакомым на мгновение…

Я рассматривала колечко с голубым камушком, прислушиваясь к ощущениям. Одно я все-таки поймала и вычленила среди смуты и загадок: кольцо не на том пальце. И я его сняла и поменяла место — безымянный палец правой руки. Вот теперь на месте!

— Ты, кстати, тоже сегодня в кольце, — я посмотрела на него, он все еще сидел мрачный и напряженный. — Что это? Скрытая любовь к бижутерии?

Он засмеялся, в миг преобразившись в прекрасного расслабленного мужчину.

— Это кольцо мне подарила сестра. Это черный агат — он помогает прийти к спокойствию и быстрее набраться сил. Хотя по мне, оно просто часть воспоминаний.

Впервые Рэй упоминает сестру. От этого я замираю и смотрю на него во все глаза.

— Ты не ешь. — Он недовольно уставился на меня. Под его тяжелым взглядом я отщипнула кусочек курицы и проглотила, почувствовав, как еда прошла по расцарапанному горлу и попала в желудок, где вчера была змея.

— Отвратительно… — Я сжалась в комок и давила в себе приступы тошноты, несмотря на урчание и болезненные ощущения от голода в животе. Рэй подошел и сел рядом, заглядывая с сочувствием в глаза. Наверное, он почувствовал мою боль в горле. Он взял кусок курицы, отщипнул белую мякоть мяса, макнул в соус и отправил себе в рот. После чего опять отщипнул, макнул в соус и на этот раз поднес к моему рту. Я засмеялась. Но Рэй был серьезен.

В последний раз меня так кормил Кевин клубникой, соблазнительно и игриво улыбаясь. Рэйнольд предлагал же еду не ради собственного удовольствия, чтобы понаблюдать, как я ем из его рук, а потому что он хотел накормить меня, понимая, что сама ничего не съем. Скорее умру от голода.

— Давай. Не заставляй меня применять магию.

— Может, Стефана позовем, он сделает меня сытой.

— Глупее предложения не слышал. Тем более, он будет только к вечеру.

— Он возвращается? Вот Ева будет рада!

— Ева будет рада. А ты ешь.

Нет, ей-богу, деспот, приверженец тотального режима!

— Ты всеми своими девушками так командуешь?

— Всеми! — И снова протягивает кусок курицы. А внутри меня режет злость и ревность. «Все» — это сколько?

— И все беспрекословно слушались? — Он хмыкает и отворачивается от меня. После чего опять смотрит на меня, но уже с коварной улыбкой.

— Хочешь о моих бывших поговорить?

Ощущение, что я попалась в ловушку.

— Нет, просто спрашиваю.

— Тогда давай так. Один ответ — один кусочек курицы. За целую ножку — рассказываю что-нибудь о себе.

Вот это бартер! Не хочется упускать возможность, но и запихивать пищу через отвращение тоже не хочется.

— Хорошо. Согласна… — В моем голосе сквозит абсолютная безнадежность и мука.

— Ешь. И я расскажу тебе о бывших.

Я медленно беру кусочек из его пальцев и кладу в рот. Жевать приятно, вкусно, но вот проглотить… Сразу вспоминается черная чешуя и плотное тело змеи, выскальзывавшее из меня. Мел, прекрати! Сейчас же! Не думай об этом, просто не думай.

И я проглатываю. Снова ощущая боль в горле. Отвлекающе звучит голос Рэя, который начинает выкладывать факт о своей жизни, как будто рассказывает о каком-нибудь обряде или мифологии.

— Итак, официально до тебя девушка была у меня одна. Не помню, как зовут. Встречался с ней около двух месяцев, после чего и разошлись. До нее серьезных отношений не имел.

Желудок нервно сжимается и болезненно урчит. Пытаюсь отвлечься от навязчивых ощущений и воспоминаний о змее.

— Почему разошлись?

Но Рэй протягивает мне еще один кусок, напоминая о нашем уговоре. Хочется расплакаться от безнадежности. И снова вынимаю кусочек из его пальцев и отправляю в рот.

— Разошлись, потому что она попросила. Я ее достал своим равнодушием.

Мои брови взмывают вверх от удивления.

— Что? — удивленно спрашивает он, не понимая моей реакции.

— Ты ко мне тоже охладеешь? — мой вопрос вводит его в некий ступор. Справившись с шоком, Рэй наклоняется и целует меня в губы. Потом совсем чуть-чуть отстраняется и смотрит мне в глаза.

— Нет, с тобой, боюсь, все очень серьезно…

— Почему боишься?

Но вместо ответа он шепчет, опаляя дыханием губы:

— Прошу тебя, никогда меня не проси убить себя. Я не смогу это сделать ни при каких обстоятельствах.

И снова поцелуй осторожный, мягкий, грустный. Затем он отворачивается от меня, словно пытается отвлечься от печальных мыслей и сменить тему.

— Как насчет салата? Или риса?

Я смотрю на Рэя; тот делает вид, будто все в порядке.

— Тогда уж рис. Он хотя бы рассыпчатый.

— Хорошо. Рис и пара кусков курицы, и я тебе расскажу что-нибудь.

Я вздыхаю, махнув рукой. И Рэй тут же подносит ко мне вилку с рисом. Я жую и проглатываю. Да, рис проще глотать, он мелкими зернами уходит вовнутрь и не так сильно вызывает воспоминание о тугом теле змеи, поэтому пару вилок я даже сама зачерпываю и отправляю в рот, чтобы Рэй смог сам что-нибудь съесть. После риса и курица идет лучше; и я начинаю, наконец-то, нормально есть под одобрительным взглядом Оденкирка.

— Итак. Может, тебя интересует что-то?

Меня подмывает спросить про сестру, но боязно.

— Ты упомянул сестру… Раньше ты не говорил о ней.

— Когда я упоминал?

— Когда рассказывал про кольцо.

И на его лице скользит понимание.

— У меня была сестра Мириам. Старше на два года. Погибла пять лет назад.

— Погибла?

— Да, Химеры воздействовали на нее, и она покончила с собой. Убийцу мне так и не выдали.

— А ты знаешь, кто убил? — Я спрашиваю осторожно, потому что вижу, как напрягается Рэйнольд.

— Какая-то Химера приревновала.

— Приревновала? — Это что-то новенькое. — К тебе?

— Ко мне? — в свою очередь удивляется Рэй. — Нет, к ее парню.

— У нее парень был?

— Угу. Виктор. Был Химерой. Мириам считала, что сможет его исправить. В итоге, одна из его любовниц прикончила ее в отеле Ливерпуля. Сенат наказал лишь любовницу, но так и не выдал мне лицензию с реальным именем убийцы…

— И где он сейчас? — Рэй пожимает плечами.

— Надеюсь, в аду. — Сказал, как отрезал. Я вижу боль и ненависть в глазах, хоть он и пытается делать вид, что увлечен лишь едой.

— Прости меня…

— За что?

— За то, что спросила. Не надо было… — Чувствую себя ужасно виноватой.

— Все в порядке. Сам же сказал, расскажу все, что хочешь, за кусок курицы. Можно тебя спросить?

— Да, конечно! — Я оживляюсь, потому что могу хоть что-то дать взамен услышанной информации, а не просто жевать еду.

— Что ты вспомнила в «Хамсе»? — Ну что же, справедливо. Одно прошлое в обмен на другое; к тому же, это единственное, что у меня есть.

— Это картинка, мгновение. Трое парней, все большие, широкоплечие, и они гонятся за мной, чтобы изнасиловать.

Я слышу тишину со стороны Оденкирка. Отчего-то мне страшно обернуться и посмотреть на него. Движение и шорох салфетки. После чего он берет мою левую руку и целует запястье, где должен быть Инквизиторский знак. Я удивленно оборачиваюсь на него. Глаза цвета грозы смотрят на меня с нежностью.

— Ты закончила есть?

Я киваю.

— Надо руки только помыть!

— Пошли.

Я улыбаюсь, и мы вдвоем идем в ванную, где Рэй моет руки вместе со мной под струей воды, после чего умывается, ополаскивает рот. Простые человеческие привычки. Но вместе с ним это мило, уютно, по-домашнему. Вот он брызгает мне в лицо водой. Я фыркаю и пытаюсь проделать то же самое, но он ловко уворачивается, после чего смеясь, схватив меня на руки, тащит в комнату и кидает на кровать. Рэй ложится сверху на меня, наблюдая, как мои щеки начинают пылать от смущения, и пронзительно целует, зарываясь руками в мои волосы. Я плавлюсь от его жара и страсти, теряю последние остатки разума. Рэй проходится поцелуями ото рта к скулам и обратно. Я бесстыдно закидываю ногу к нему на талию, и он тут же кладет ладонь на нее, медленно ведя от коленки к самому бедру. В этот момент в голове проносится мысль: не торопимся ли мы? Ведь только вчера предложил мне встречаться! Что обо мне подумает? Его ласки слишком горячи, явно намекают на нечто большее. Да и я тоже хороша, вцепилась в него и ногу закинула!

Его ладонь уже бесстыдно накрыла бедро, а пальцы скользнули под ниточку моих трусиков, лаская гладкую кожу бедра. Нет, всё слишком быстро!

— Рэй, пожалуйста… Не надо.

Он отстраняется, убрав руку с бедра, и со стоном откатывается, накрыв лицо руками и тяжело дыша. Меня всю трясет. Дыхание сбилось, а сердце путается в ударах. Я смотрю на него и мне теперь страшно, что я, отказав ему, оттолкнула навсегда.

— Прости меня. Я не готова еще… я… всё как-то быстро… Ты теперь злишься на меня?

Его руки слетают с лица, но глаза закрыты. Я не могу понять, о чем он думает.

— Злюсь? На тебя? Нет, я злюсь на себя. — Он резко садится и ерошит волосы. И я с облегчением вижу, что он не сердится. — Нет, ты права, что остановила меня. Действительно, всё слишком быстро. Да и Саббат — не место для этого.

Он, кажется, пришел в норму, хотя дыхание все еще непривычно глубокое и шумное. В воздухе витает запах его тела. Или просто я уже не могу думать ни о ком, кроме него?

— Чем займемся? Ты уже уходишь?

Последнее было сказано с долей отчаяния и нежелания. Кто его знает? Может, он сейчас сбежит от меня?

— Ты меня выгоняешь? — Его брови превратились в одну сплошную линию от возмущения.

— Нет! — Наверное, мой ответ слишком быстро прозвучал и громко; Рэй кивает: дескать, «вот и хорошо». Бросаю взгляд в зеркало: мы смотримся, как два кролика, ошалевших от собственной смелости. Пора становится людьми. Особенно мне: волосы сплошный колтун, на шее бинты, глаза блестят, сижу в одной ночной сорочке. Поэтому я подхожу к шкафу и вынимаю вещи. Пусть буду одета, как он. Но только нахожу джинсы, слышу отчаянный, нервный голос Рэя:

— Только не надо надевать ту кофту с глубоким вырезом!

Я даже не поворачиваюсь и не спрашиваю какую, еле сдерживая улыбку и кусая губу.

— Пойду — оденусь. Застелешь кровать? — Не дожидаясь ответа, скрываюсь в ванной, где умываюсь холодной водой, чтобы прийти в чувство, причесываюсь, переодеваюсь. Успеваю даже лак снять с ногтей! На мне теперь джинсы и простая свободная белая рубашка из легкой приятной материи, которая чуть велика и поэтому рукава пришлось подсобрать, а расстегнутый ворот чуть съезжает, открывая не только ключицы, но и плечи. Я выхожу и плюхаюсь к Рэю на кровать, где он уже листает мои книги. Короткий оценивающий взгляд — и снова погружается в чтение.

— Сойдет?

— Угу, — мычит он, не отрываясь от книги. — Ты прочитала, что я тебе дал?

Потрясающе! Он всегда так перевоплощается?

— Прочитала…

— Что? — Теперь его очередь удивляться.

— Я, кажется, понимаю, почему тебя бросила та девушка.

— И почему же?

— Не каждая выдержит страстные поцелуи, а затем устный экзамен по прошедшему материалу.

Он смеется и привлекает в свои объятия. Я льну к нему, положив голову на грудь. Я слышу его дыхание и стук сердца, ощущаю тепло и сладкий аромат его тела.

— Ты выучила, что я тебе сказал? — продолжает он.

— Нет.

— Почему?

— Забыла, да и отвлекалась… — я решаю ему отомстить, хотя на самом деле все знаю назубок.

— И что же тебя отвлекало?

— Кевин, — я пожимаю плечами, как бы говоря «ну ты сам знаешь». Оденкирк напрягается. Он даже задерживает дыхание, после чего судорожно вдыхает и злобно произносит:

— Я тебе столько дал выучить и читать не для того, чтобы ты с Ганном развлекалась.

Ничего себе! Во мне вместе с удивлением поднялась волна возмущения.

— Так это было только для того, чтобы у меня не было времени на Кевина?

Рэй молчит, открыто встречая мой взгляд, на прекрасном лице отражается ревность, даже злоба. От этого я еще больше сержусь.

— Я думала, ты занимаешься моим обучением, а не пытаешься держать подальше от Ганна! Это что получается, я зря учила всех этих богов и мифы, раз все дело в ревности? Это не нужно было?

И тут вижу ухмылку на губах Рэя.

— Значит, все-таки выучила… — протягивает он, смакуя каждое слово.

— Выучила! А ты невыносим! — Я рассерженно отворачиваюсь, скрестив руки на груди. В ответ меня обнимают и целуют в шею. Обиженно фыркаю.

— Мел, прости… Просто мысль, что я отставлю тебя в замке на долгое время с Кевином, не давала покоя. Не хотелось, чтобы ты снова забыла обо мне и переключилась на него…

Я снова фыркаю. Забыла о нем — гениальное решение загрузить меня книжками. Тем более, я о Рэе думаю постоянно. Мне уже кажется, что у меня в мозгу встроен датчик под названием «ни секунды без мысли об Оденкирке» — стоит забыться, тут же срабатывает.

— Забыла?! Как можно забыть тебя? Если ты мне даже по ночам мерещился.

И снова поцелуй в шею. Оденкирк уткнулся мне в плечо и дышит — ждет, когда отойду. А меня так и подмывает обернуться и посмотреть на него. В конце концов я сдаюсь, украдкой кидаю взгляд — и оказываюсь разоблаченной — он смотрит пристально, хитро и улыбается.

— Надо тебе кресло заменить.

— А кресло мое чем не угодило? Или ты и к нему ревнуешь?

Он прыскает со смеха.

— Нет, просто оно жутко неудобное. Я всю спину себе чуть не сломал, когда сидел тут ночью…

Сказано так, будто он каждый день здесь околачивается. А ведь было-то всего раз!

— Завтра и займемся этим после занятий.

— Кресло пойдем покупать?

Он кивнул в ответ. У меня аж глаза на лоб полезли: все-таки Рэйнольд непредсказуем. Не представляю, что у него варится в котле под названием голова.

— А сейчас — давай почитаем? Заодно скоротаем время до ужина.

— А что у нас на ужин?

— Если ты спрашиваешь о меню, то не знаю. А вообще, мы вечером явимся в столовую как пара.

Это прозвучало пугающе. Будто этот статус нужно занести в летопись Саббата, если такая тут имеется.

— Так все официально…

— Да нет. Просто все должны знать, что ты моя девушка. Чтобы никакие Ганны и Валльде на тебя не имели виды.

— Валльде? Шутишь? Ладно, Кевин; ладно, Курт. Но как у тебя язык повернулся Ноя приплести?

— Мелани. — Он нежно провел по моему лицу, заправив прядь за ухо. — Если Ной не показывает свое внимание, как Кевин или Курт, это еще не значит, будто он не заметил, что в нашем замке появилась милая красивая девушка. Если бы не Кевин со своими ухаживаниями с самого первого дня, если бы не я, если бы не было Курта, то поверь, Ной бы стал твоим поклонником. Просто он не любит соперничать.

— Зачем ты мне это говоришь? — еле прошептала я. Всю тираду я слушала, внимательно наблюдая злой ревнивый блеск в глазах Рэя и улыбку на губах. Сейчас в нем было что-то страшное, что-то пугающее.

— Просто хочу, чтобы ты знала, что ты моя теперь. Ты имела неосторожность влюбить в себя самого ревнивого колдуна в Саббате, после Стефана, конечно же. А колдуны не любят, когда их девушка дает причины для ревности.

Я прищуриваюсь и нагибаюсь к нему так, что наши глаза оказываются на одном уровне, а лица очень близки друг к другу. И шепчу, как в страшных фильмах:

— Проклянешь? Сожжешь? И по ветру развеешь?

Он отшатывается с обиженным видом, скривив губы:

— Вот еще! Просто сильно обижусь и расплачусь.

Я прыскаю со смеха. Разительная перемена в настроении, и Рэй сейчас такой милый, что я не сдерживаюсь и сама его целую в губы.

— Я не выдержу такого. Обещаю, не будет поводов. Я твоя.

— Вот и отлично!

Он со вздохом облегчения притягивает меня к себе. Его руки нежно обвивают меня, без нажима, просто лежат, укрывают от забот. Я перемещаюсь, опускаясь прямо на него, при этом случайно задевая ногой книги, которые с грохотом сыплются на пол. И мы целуемся долго, нежно, наслаждаясь.





Сахарок




Злость достигла апогея в тот момент, когда она позвала его, а он кинулся, расталкивая всех, как будто они давние любовники, даже больше. Если бы меня не задвигали на второй план, если бы Оденкирк взял с собой на поиски Мелани, то сейчас я был бы с ней. Мог ли Рэйнольд все это время завидовать мне, точнее, моему дару? Почему бы и нет? С его эмпатией далеко не уйдешь. Вот и задвигает меня на второй план, показывая свою крутизну.

Мелани явно стала предпочитать его мне. И как я сразу не раскусил его план, ведь схема банальна и проста! А все из-за того, что Рэйнольда Оденкирка все считают этаким неприступным мерзавцем. Девочки тащатся от таких типажей! Вспомнить хотя бы Шэрон, которая косилась в его сторону, и если бы Рэй обратил на нее внимание, ему достаточно было бы пальцем поманить, чтобы та сбежала к нему.

Мелани оказалась очередной дурехой, которая повелась на холодный и мрачный вид Оденкирка. Вот дурак, и я еще Рэю говорил, какая она! Интересно, когда он её вообще заметил? В клубе? Еще чуть-чуть и их можно было запирать в приватной комнате.

А она? Тоже та еще недотрога: Кевин, не надо, не целуй — держала на расстоянии, строила из себя девственницу, в итоге, всю ночь провела с ним в спальне. И пусть хоть тысячу раз мне напомнят про правило Саббата — никакого секса в стенах школы — я не поверю, что они там находились, не касаясь друг друга.

— Кевин, не пора ли показать им, чего ты стоишь? А то еще чуть-чуть — и у тебя отнимут гордость.

Лаура тысячу раз оказалась права. Я стал всеобщим посмешищем, позволив увести свою девушку прямо из-под носа. Вызвать Оденкирка по-мужски поговорить — не выйдет: лишь посмеется, проигнорирует. Я видел краем глаза, как он прошмыгнул с утра в свою комнату: босой, джинсы, майка, весь взъерошенный — его весь вид кричал о том, что он уж точно там не лекции читает Мелани. Остальные тоже хороши: молчат, делают вид, будто ничего не происходит, брат — единственный, кто выразил хоть какое-то сочувствие, скупо потрепав по плечу.

— Тебе не надоело отдавать? Не пора ли научиться получать?

Может, Лаура и воздействовала на меня в клубе, но сейчас ее рядом нет, поэтому вижу, что она права. Меня задвигают на второй план специально.

Сейчас я нахожусь в центре Нью-Йорка, иду куда глаза глядят.

— Эй, красавчик, есть прикурить?

Меня останавливает темнокожая девушка с яркими красными волосами. Длинные открытые ноги в шортах и туфлях на большой платформе, а сверху пушистый полушубок яркого оранжевого цвета. Я улыбаюсь ей и протягиваю свою зажигалку.

— Спасибо! Я Афродита. А тебя как?

Афродита зазывно мне подмигивает, закуривая и сладко затягиваясь сигаретой. Женщина вся блестящая, кажется, что даже ее кофейная кожа лоснится.

— Кевин.

— Ты какой-то грустный, Кевин? Ты знаешь, что в мире подыхает одна фея в конвульсиях от передозировки волшебным порошком, когда такие сладкие мальчики, как ты, грустят? — Я не сдерживаюсь и смеюсь. Афродита тыкает своим длинным золотым ногтем мне в грудь, складывая губы трубочкой. — Правда-правда, сладкий!

Под шубой блестит золотой топ. Несложно догадаться о профессии Афродиты. Сейчас, правда, день, но он уже медленно идет к концу. Я убежал из Саббата где-то в обед, после того, как увидел босого Оденкирка, по-хозяйски шлёпающего из комнаты Мел. После этого ушел гулять по миру.

— И что ты мне предлагаешь, дорогуша?

— Нет! — Афродита жеманно тянет слово. — Нет! Неправильный вопрос! Ты сначала должен сказать, что с тобой? Милый, ты, как сахарок, еще чуть-чуть воды — и растаешь!

— Сахарок? — Меня еще никто так не обзывал.

— А что, ты очень сладкий! Ты посмотри, какая у тебя улыбка! Поверь Афродите, я знаю, такие улыбки даются людям в награду за печаль! Что за печаль у тебя?

— Да знаешь, как и у всех. — Я жму плечами и смотрю в сторону. Эта женщина меня забавляет.

— Девушка бросила?

Она бьет в точку.

— Ну, не то, чтобы девушка, не то, чтобы бросала…

— Сахарок, тебе нужно развлечься! Причём обязательно! Забей на жизнь, забей на неверную. Доверься Афродите! Приходи ко мне в клуб. Я для тебя станцую бесплатно, но это только один раз.

— Что за клуб?

— «Дельфина». Очень клевенький! Он тут недалеко. В двух кварталах отсюда.

— Афродита, но я не могу сегодня. Обещаю прийти как-нибудь потом.

— Обижаешь!

— Честное слово!

— Ой! Да ну тебя. Все вы, твари, одинаковые.

Она обиженно бьёт меня по плечу и отворачивается. Я вижу рядом магазин цветов.

— Стой тут.

Я иду в магазин и покупаю большой букет роз, не скупясь для стриптизерши. После чего выхожу и дарю. Афродита по-детски смешно прыгает на месте, хлопая в ладоши, мелодично звеня браслетами на руках. После чего принимает букет и с громким вздохом вдыхает аромат.

— Сахарок, ты просто мега!

— Афродита, обещаю: зайду потом.

— Ну, ладно. Пока! — Она машет мне ручкой, а я удивляюсь этой странной женщине.

— Эй, сахарок! — кричит она, когда я уже достаточно далеко ушел от нее. — Хочешь, погадаю? У меня бабка экстрасенсом была!

Я смеюсь, забавляясь ситуацией.

— Ну, давай!

— Так вот! Скоро ты влюбишься! Сильно влюбишься, сахарок! Осторожней. Она твоя будет, но голову потеряешь!

— Ты опоздала, Афродита, но спасибо!

— Нет! Не эта. Она всего лишь вторая! Ты влюбишься в первую!

Я ничего не понял из того. Но киваю в знак благодарности, после чего машу рукой. Афродита обнимается с букетом роз и посылает мне воздушный поцелуй.

В кармане я нащупываю нужный мне предмет: визитка Лауры.

Частный приватный клуб «Альвхейм»

Город Amsterdam.

Поисковое слово: «Фрейр»

Ты позабудешься.

Ровно через час, благодаря подземельям Саббата, я оказываюсь в Амстердаме. Городе молодежи, веселья и безбашенных вечеринок Химер.

Я произношу «Фрейр» на заколдованную визитку и иду на зов. Видно, это один из тех клубов, который меняет свои места, чтобы не засветиться у властей, такие точки очень любят Химеры. Хотя, Инквизиторы тоже не прочь потусить в них.

«Альвхейм» громыхал электронной музыкой на Хангбудстраат, глуша напрочь и ввинчиваясь в мозг своими ультрамариновыми лучами. Стиль клуба — хай-тек, по странному контрасту с названием. Возможно, обстановка бывает разной: какое место, такой и дизайн. Вокруг было все белое, но от синих прожекторов горело неоном. Потолок был сделан так, будто на клуб приземлялся корабль НЛО, под лучами которого стояли шесты для гоу-гоу танцовщиц.

Как я и предполагал, воздух вибрировал магией. То и дело вспыхивали энергетические потоки от произнесенных заклинаний. Людей было полно и очень много Химер: яркие, опасные и красивые. Для меня Химеры, как ядовитые цветы: коснись, вдохни аромат и умри.

Здесь находились и Инквизиторы, которые держали лаконичный стиль поведения. Особыми гостями сновали Смертные.

Пройдя к бару, я сел и заказал для разгона пылающую синим огнем самбуку. Я не знал, что тут делать, кого искать, просто был в бешенстве на Оденкирка.

Я нагнулся к бармену и заорал, пытаясь перекричать музыку:

— Лаура Клаусснер здесь?

Обычно бармены тут знают Химер почище любого прожженного Инквизитора. Так и есть: худой мажорный очкарик сразу просёк, о ком я, и знаками дал понять, что ее нет сегодня. Обернувшись к залу, я принялся рассматривать отдыхающих. Девушки были восхитительны, парни завороженно смотрели на своих подруг, которые зажигали танцпол и настроение у всех. Заводные Химерки-конфетки, особенно те, которым исполнилось восемнадцать, дорвавшиеся до свободы суккубы. Если хочешь умереть быстро и от наслаждения — это к ним, пожалуйста. Парней меняют, как перчатки, могут ненароком прибить от ревности или из-за того, что ты недостаточно расточал комплименты.

И все-таки, кого имела ввиду Лаура? Может, пройтись по залу?

Решив оглядеться, я медленно пошел в толпу. Ни одного знакомого лица.

— Кого-то ищешь? — Ко мне подошла блондинка Химера. Игриво провела по моему плечу пальчиком, соблазнительно улыбаясь. Понятно: ищет, с кем бы скоротать вечер. Поэтому не стесняясь, кладу руку ей на бедро, ощущая гладкость ткани на женском теле:

— Может, тебя?

— Инквизитор любит плохих девочек?

И тут меняется музыка на более динамичный ритм. На танцполе происходит какое-то оживление, рядом с нами группа молодых людей дико орёт кому-то: «Танцуй». Невольно оборачиваюсь, ища причину шума, и застываю, не веря своим глазам: на маленьком подиуме с шестом танцует Мелани, громко хохоча и поливая кого-то шампанским сверху. Она словно выпорхнула из «Хамсы» и стала еще лучше и раскованней. Такое же черное платье, яркий макияж, огромные туфли на шпильках.

— Танцуй! — орал какой-то парень, — Ты проиграла!

И она начинает соблазнительно вертеться возле шеста, будто только и делала, что всю жизнь искушала танцем.

— Ты ее знаешь? — Блондинка пытается вернуть внимание к себе, но, наверное, на моем лице все написано, так что, не дождавшись ответа, она отходит от меня. Я же направляюсь к Мелани, будто притягиваемый магнитом.

— Давай, детка! Жги!

Мелани делает неприличные движения с шестом, отчего у парней просто происходит взрыв тестостерона. И тут она замечает меня. Ни капли не смутившись, она продолжает танцевать, притом глядя бесстыдно мне в глаза. Я чувствую, как пересыхает в горле и кровь начинает быстрее бежать. Мелани эротично гладит свое тело и манит пальчиком. Иду, как зомбированный. Еще никогда не видел ее такой. Она смотрит пронзительно, страстно; теперь Мел танцует только для меня. И тут она смеется. Меня словно водой окатывает, потому что голос — не Мелани, хоть и похож.

Девушка спрыгивает с подиума и теперь танцует, извиваясь возле меня. Черт! Это же не Мелани! Это ее сестра! Да еще близнец! От нее пахнет совершенно другими духами, и мне они очень нравятся — манящие, приторно сладкие. Она кладет свои руки мне на плечи, позволяя мне положить свои на бедра, при этом не прекращает делать эротичные движения под ритм музыки. Она кидает взгляд на мое левое запястье, отчего ее улыбка еще сильнее зажигается задором.

— И как зовут господина Инквизитора?

— Сахарок.

И она прыскает со смеха, забыв о танце. Задорно смеюсь вместе с ней. Какая интрига!

— Тогда я твой кофе со сливками! Подсластишь?

Я чувствую, что лед отчуждения сломлен между нами.

— Мы будем, как индейцы друг друга называть, а, Кофе со сливками? Или перейдем на настоящие имена?

— Эй, чувак! — обратился ко мне кто-то из парней-Химер, причём враждебно… — Нехорошо девушку отвлекать от компании.

— Заткнись, Майлс! — грубо прервала его «Мелани». — Не твое собачье дело! Пойдем.

Последнее сказано было мне. Девушка по-хозяйски схватила меня за руку и властно потащила куда-то прочь, на диваны. Поймав по пути бармена, приказала ему принести текилы и марихуаны.

— Ну что, Сахарок, за знакомство? — Она залпом пьет едкий напиток и даже не морщится.

Я в полном восторге от девушки, сижу и таращусь во все глаза!

«Мелани» смеется, видя, как я смотрю на нее, потом закуривает косячок и придвигается ближе.

— Ты извини этого идиота, он всегда нервный по поводу меня. Тем более, когда тут новенький в клубе, да ещё Инквизитор. Ты здесь ищешь кого или отдохнуть пришел?

— Отдохнуть. Одна знакомая Химера посоветовала!

— О! Это редкость среди вашего брата — дружить с Химерами.

— Я не брезглив. Люблю Химер за честность. К тому же, я не охочусь.

«Мелани» передает мне косячок, а сама сладко откидывается на диване.

— Обожаю Голландию за доступность к расслаблению.

Я смеюсь, глядя на нее. Полная противоположность Мелани. Хотя, может, Саббатовская Мелани будучи Химерой — была такой, не зря она так вилась возле Оденкирка.

— Ты часто здесь бываешь?

— В Альвхейме? Да практически каждый день!

И снова травка у «Мелани», зажата сигаркой между двумя тоненькими пальцами с темными ноготками и кучей колец.

— А с чего решил сюда двинуть? Новых впечатлений не хватает?

— Меня девушка бросила. Решил забыться! — Я выпиваю залпом текилу; голова начинает кружиться. Опьянение и марихуана просто сшибают меня. Я поражен, как девушка еще стойко держится, будто не пила и не курила.

— Знаешь что, Сахарок?

«Мелани» садится ко мне на колени так, что я вижу резинки от ее чулок. Я поражён её смелостью, эпатажем и красотой. Она целует меня в губы, зажигая и распаляя мое мужскую природу. После чего наклоняется к уху и шепчет:

— Я ни разу не спала с Инквизитором. Всегда хотела знать, какие вы на вкус, пай-мальчики, любимчики Сената.

— Хочешь попробовать со мной?

— Угу, — она запускает свои коготки мне в волосы, посылая дрожь по телу.

— Только я не любимчик Сената. Я просто олух! — черт! Я пьян в зюзю и не знаю, что говорю. «Мелани» смеется надо мной.

— Ты не олух! Ты Сахарок!

Наши пальцы переплетаются, и она ведет меня к выходу. Дальше все было, словно во сне, будто я смотрел фильм и одновременно играл в нем главную роль. Мы предавались страсти в номере-люкс на кровати из красного дерева, на шелковых простынях. «Мелани» была искушенная, томная, страстная. Но не извращенка, как бывает с некоторыми Химерами. Я же впервые с ума сходил от желания доставить удовольствие женщине, пожертвовав своим. На смену дурману пришло утро с похмельем и тяжелой головой.

Открыв глаза, увидел девушку, курящую у окна в одном нижнем белье, с ненавистью смотрящую на улицу.

— Доброе утро, Кофе со сливками!

— Звучит так, будто ты в Макдоналдсе заказ делаешь, — недовольно буркнула она.

— Ну, извини, настоящее имя ты не сообщила. — Я глянул на часы, они показывали 7 часов утра. — Ты, наверное, сейчас думаешь, на кой черт я переспала с ним.

— Нет, Сахарок. Не думаю. Ты действительно милый и сладкий. А твоя девушка дура, что бросила тебя.

— Она ушла к другому…

— Тогда двойная дура. Ну, и поделом ей! Мне же приятней сделала.

Я рассмеялся абсурдности ситуации.

— Меня зовут Кевин. Свое имя можешь не сообщать. Это так, к сведению.

Она улыбается мне.

— Ты мне нравишься, Кевин. Хоть я не люблю вашего брата.

— Моего брата? Надеюсь, это обобщение, а не реально ты ненавидишь Курта.

Она смеется, откидывая голову и показывая стройную изящную шею.

— Так значит, твоего брата зовут Курт. Он такой же сладкий, как ты?

— Нет. Я один такой.

Она затягивается, все так же напряженно смотря в окно.

— Меня зовут Барбара.

— Ну, наконец-то! — Я смеюсь, откидываясь на подушки. — А то действительно, как в школьном буфете: сахарок, кофе со сливками, того гляди, пончиком обзовешь или булочкой.

— Почему ты не охотишься? — Она задает вопрос, не отрываясь от окна. Уж не знаю, что она там разглядывает, но у нее какой-то обозленный, несчастный вид.

— Не мое это. Да и сжигать людей не люблю.

Она мычит, кивая в знак того, что поняла меня. После чего тушит сигарету.

— Ходишь в клуб к Химерам, изменяешь своей девушке в отместку, не охотишься, целуешься классно, что уж говорить о сексе. И почему ты в Инквизиторах?

Она подходит к кровати и пристально смотрит на меня сверху вниз. А я загипнотизирован ее ядовитой красотой. Кладу ладонь на ее лодыжки, ощутив мягкость и нежность кожи, и веду вверх до бедра, где рука наталкивается на черный шелк ее нижнего белья. Изумительная девушка.

— Не знаю. Наверное, чтобы встретить тебя, и чтобы ты попробовала на вкус, каково это — переспать с Инквизитором.

Она садится на меня и целует медленно, ласково, наслаждаясь. После чего в задумчивости начинает очерчивать кончиками пальцев мои мускулы.

— Какой у тебя дар, Кевин?

— Кинетика. Увеличиваю чужую магию в разы.

— Да? Обалдеть! — Ее брови взмывают вверх, и она становится сейчас нереально похожей на сестру. — Это круто — иметь такой дар! Да ты просто уникум, Кевин.

— А у тебя?

Она пожимает плечами.

— Дурацкий.

— И все-таки?

— Что-то вроде эмпатии. Слышу и чувствую чужую ложь. Очень нужный дар, особенно в бою.

Забавно. Я знаю, что врет, чтобы не знал. Но делаю вид, будто верю.

— Ну, тоже не плохо. — Я глажу ее руки и плечи — и вдруг замечаю татуировку на ребрах. — Что это?

— Memento mori. Помни о смерти.

Я хмыкаю в ответ, продолжая гладить тело девушки, которая все еще сидит на мне и, щекоча, водит пальчиком по моим ребрам.

— Забавно. Химера просит помнить о смерти.

Но это ее злит. Она гневно выпаливает:

— Мою сестру убили ваши. Это в честь нее.

— Сожгли?

Вместо ответа она согласна мычит, разглядывая мою грудь. А я снова делаю вид, что верю.

— Ладно, Сахарок, мне нужно бежать. Мне и так попадёт за то, что ушла без предупреждения из клуба, да еще с Инквизитором.

Она сладко целует, я зарываюсь пальцами в ее волосы, такие же мягкие, как у ее сестры. Не хочу отпускать Барбару. Мне нравится эта сумасшедшая злючка!

— Мы еще встретимся?

Она смотрит на меня большими голубыми глазами, после чего пожимает плечами.

— Почему бы и нет? Ты классный!

— Тогда, когда и как договоримся?

— Оставь мне свой мобильный и я позвоню.

Я беру ручку отеля из прикроватной тумбочки, после чего делаю рывок и сажусь, несмотря на то, что девушка все еще сидит на мне, из-за чего оказываюсь носом к носу с Барбарой. Отодвигаю волосы с шеи и целую, наслаждаясь тем, что девушка не отталкивает, а наоборот, получает удовольствие, подставляя все больше места для поцелуев, изящно выгибая тонкую и длинную шею. После чего беру ее запястье и рядом со знаком Химерской луны пишу свой номер телефона.

— Буду ждать и надеяться.

— Ты знаешь, что ты не только первый Инквизитор в моей постели, но и первый, кому я точно перезвоню?

Я смеюсь, чувствуя, как меня наполняет радость момента.

— Ты нереальная, Барбара. Ты просто восхитительна!

Она обворожительно улыбается и шепчет на ухо:

— Как насчет того, чтобы перед уходом еще раз наказать твою сбежавшую дурочку?

— Да пошла она к черту! — смеюсь я, привлекая Барбару к себе, готовый окунуться в наслаждение перед нашим расставанием.





Тот, кто любит меня




В дверь постучались, а я вздрогнула и опрокинула лак на себя. Флакончик с грохотом упал на паркет, и темно-бордовая жидкость вязкой субстанцией выплеснулась и забрызгала пол. Отлично! Я вся в лаке, и пол тоже.

— Твою мать. Войдите! — рыкнула я, опускаясь на корточки, чтобы взять флакончик и оценить масштаб катастрофы.

Дверь открывается, и я поднимаю взгляд на вошедшего, оказавшись застигнутой врасплох.

— Это лак? — Рэй смотрит на бордовые капли на полу. Я киваю в ответ и, возвратившись к реальности, продолжаю уборку своего женского мини-апокалипсиса. Не до Рэя сейчас. Главное — очистить себя и паркет. Выкинув в мусорку злосчастный пузырек, я кинулась оттирать растворителем пальцы и пол. На часах — полседьмого утра.

Рэйнольд стоял, засунув руки в карманы, и смотрел за моими лихорадочными злыми движениям. Такой лак пропал! И я осталась с недокрашенными ногтями.

Одет он сегодня был, как всегда, в своем стиле, будто вчера и не было дня «постельного режима».

— Паркет испортила… — Грустно констатирую случившееся: ацетон разъел паркетный лак и оставил некрасивые пятна на полу. Я смотрю вверх и вижу, что мне улыбаются самые красивые глаза, которые еще излучают нежность и любовь.

— Ничего страшного. Я однажды свою кровать поджег случайно. Там не только паркет пострадал.

— И что сказала Реджина?

— Что, пока не отработаю, буду спать на кострище.

— И ты спал?

— Нет. Отработал в этот же вечер, поймав одного нарушителя для Сената. — Теперь он открыто смеется над моим озадаченным видом. Ведь я стала прикидывать, что будет, если расскажу про паркет мисс Татум. — Ты готова?

Если честно, не совсем. Мне бы хотелось получше оттереть лак с недокрашенных ногтей. Но времени нет.

— Готова. — Я встаю и расправляю платье: простое, цвета топленого молока, с поясом и пуговками спереди, а еще два удобных кармана, спрятанных в складках юбки. Модный аксессуар этого сезона — бинты вокруг шеи.

Рэй протягивает ладонь, и я с удовольствием за нее хватаюсь. Но вместо того, чтобы пойти, взявшись за руки, он притягивает меня к себе и после того, как провел пальцами по щеке, целует осторожно и нежно. И я замираю. Время останавливается, как и мое сознание.

Закончив целовать, Рэй держит меня так, что я не могу от него отстраниться. Наши губы близки, глаза смотрят в глаза, я даже могу рассмотреть все оттенки грозы от серого до темно-синего, обрамленные чернотой ресниц.

— Повторяй за мной, — шепчет он мне. Я слышу, как быстро стучит его сердце, вторя моему. — Я, Дева-Луна…

— Я, Дева-Луна…

— Зову через ветер. — Рэй легонько касается губами моей щеки, продолжая шептать, посылая по телу дрожь.

— Зову через ветер…

— Зову через звезды. — Его губы легкими поцелуями перемещаются к виску.

— Зову через звезды…

— Зову через облака.

— Зову через облака…

— Пусть придет… — Он целует меня в висок и шепотом продолжает говорить. Я же замерла от этой нежности, боясь пошевелиться и спугнуть его ласки.

— Пусть придет…

— В мои сны, в мою явь, тот, кто любит меня.

Я тянусь к его горячим сладким губам, но он ускользает, без слов требуя повторить за ним.

— В мои сны, в мою явь, тот, кто любит меня…

Он берет в ладони мое лицо и уже практически целует в губы, но вместо этого произносит свое имя:

— Рэйнольд Оденкирк.

Я распахиваю глаза и смотрю в его, где, кажется, пляшет пламя. Колдун, истинный колдун!

— Рэйнольд Оденкирк… — Его имя срывается беззвучно с моих губ из самых глубин сердца. Боже! Как же я люблю его.

— Да будет так.

— Да будет так.

И он целует меня страстно, заключив в кольцо объятий, я же льну к нему, вцепившись в рубашку на спине, чтобы, если вдруг случится что-то страшное, меня нельзя было так просто отодвинуть от него. Он мой.

Первым прекращает целоваться именно Рэй, я же вечность бы только этим и занималась.

— Что это было? Заклинание?

Рэй молчит и загадочно, хитро улыбается.

— Ну, ответь!

Иногда Оденкирк своим молчанием и недоговорками убивает меня.

Он широко улыбается и произносит лишь короткое «да».

— И на что это было заклинание?

— Вспомни слова — поймешь. — Я пытаюсь вспомнить, что только что говорила, но, кроме его имени, ничего не помню. Мозг словно отформатировали. Ох, уж эти поцелуи! — Пойдем на завтрак. — Он тащит меня к двери, пока я все еще пытаюсь понять, что произошло.

В столовой были все, кроме Кевина: его место немым укором напоминало о том, что натворила. Ведь я позволила ему надеяться на ответное чувство, а сама, как только Рэйнольд появился на горизонте, сразу же кинулась к Оденкирку, позабыв о Кевине. Даже не объяснилась. Наверное, я плохая, неверная и легкомысленная…

Кевин злится на меня, иначе как объяснить его отсутствие вчера за ужином и сегодня за завтраком? Где-то он пропадал ночь… Стыдно и гадко. Украдкой смотрю вокруг: все заняты собственными делами, никому нет дела до моей нечистой совести.

Ева и Стефан молча едят, кидая влюбленные взгляды друг на друга, иногда перебрасываются парой словечек. Реджина что-то рассказывает Ною, который поменялся местами с Оденкирком: судя разговору, она объясняет что-то про камни в каком-то ритуале, при этом очень оживленно показывает ему расстановку этих камней, используя перечницу, соль и прочие предметы. Артур тоже следит за их разговором, вставляя свое слово. Курт ушел с головой в свой смартфон — ведет переписку с кем-то, иногда хмыкая и криво улыбаясь…

Рэйнольд сидит рядом и делает вид, будто ничего не замечает, лишь иногда предлагает что-нибудь из еды. Всё было бы хорошо, но это пустое место напротив меня раздражает!

В таких вот смятенных чувствах Рэйнольд забирает меня после завтрака в библиотеку, где опять перевоплощается в моего учителя — сурового, печального Инквизитора, который вытаскивает книжку за книжкой и тут же делает пометки карандашом на полях.

— Надеюсь, это не из ревности, чтобы я думать не смела о Кевине.

— Хм. — Он кидает взгляд поверх книги, чтобы узнать, серьезно я или нет. — Нет, но теперь думаю добавить тебе материала.

Хоть сказано серьёзно, понимаю, что шутит. Я плюхаюсь на стул напротив Рэя, наблюдая, как он ловко орудует карандашом, что-то подчеркивая и подписывая на полях. Меня грызет изнутри чувство вины, так что не сдерживаюсь и тихо произношу:

— Он не ночевал сегодня… Это из-за меня, да?

Я вижу, как замер карандаш, и слышу пронесшийся тяжелый вздох. Кажется, он догадывался о чем, а точнее, о ком думаю с самого завтрака. Рэйнольд поднимает глаза, и вижу складочку, пролегшую между бровей.

— Не из-за тебя, а из-за нас, — произносит он тихо и вкрадчиво.

— Я плохая, да? — Мой вопрос удивляет его. Он явно не ожидал такого. Поэтому продолжаю, выжимая из себя слова и разглядывая свои ногти:

— Ну, все шло к тому что, это я буду его девушкой, Кевин за мной ухаживал, назначал свидания. А потом появился ты, и я сразу бросила его без объяснений. Так не поступают…

— Мел, ты не плохая. — Рэй протянул руку и коснулся меня, заставив поднять глаза на него. — Ты ничего не должна ему, а говоришь так, будто ты изменила ему, как неверная жена…

Он застывает на полуслове и, откинувшись на спинку, выпускает мою руку, при этом прожигая взглядом. Теперь меня вводит в ступор резкая смена настроения.

— Вы спали вместе?

Он выпаливает это, будто змея жалит.

— Что? — От неожиданности я замираю. Пугаюсь того, что он сам придумал эту чушь и готов поверить в нее. — Нет!

— Хорошо, — произносит Рэй больше для себя, чем для меня, выходя из раздумий и туша злые угольки ревности в своих глазах. А мне становится дурно после этого. Обидно, что он мог подумать о таком. — Вот. — Он протягивает мне книги. — Это первые знания об оберегах от демонов. Немного, но что-то может пригодиться. Не дай Бог повторится то, что я наблюдал позавчера.

Он протягивает книги с закладками, я молча беру, не глядя в глаза, пытаясь справиться с обидой, которая жжет раскаленным железом сердце.

— Мел?

Я злобно кошусь на него.

— Что-то не так?

И я взрываюсь, вскакивая с места, будто ужаленная.

— Как ты мог подумать, что я спала с Кевином? Тебе отказала, а, значит, с ним смогла? Отличное у тебя мнение обо мне!

Уже отвернувшись, чтобы броситься к выходу, я оказываюсь в кольце рук Рэйнольда.

— Пусти! — вырваться от Оденкирка невозможно — проверено на чердаке. Почти так же ощущая свое бессилие перед ним, как тогда, злобно шипя на него, пытаюсь отбиться. — Пусти сейчас же!

— И что сделаешь? Проклянешь? Сожжешь? И по ветру развеешь? — Рэй явно наслаждается ситуацией, противно улыбаясь, будто я флиртую с ним. Хотя больше всего мне хочется закричать на него или стукнуть чем-нибудь тяжелым.

— Пойду к Кевину, наверстаю упущенное! Ай!

Рэйнольд перехватывает мои руки, сильно сжав их, и я выпускаю книги, которые сыплются прямо нам на ноги острыми углами.

— Опять развлекаешься, Оденкирк? — Чужой мужской голос вклинивается в наше уединение, и мы замираем: я прекращаю вырываться, а Рэйнольд отпускает меня и убирает руки в карманы. Из коридора через открытую дверь на нас смотрят Ева и Стефан, держащиеся за руки. Я вспыхиваю из-за того, что нас застали врасплох, и начинаю поднимать с пола рассыпавшиеся книги. В голову приходят странные вопросы: почему «опять», почему «развлекаешься»?

— Ева, он еще тебе не надоел за это время? — Рэй счастливо улыбается и смотрит вызывающе на Клаусснера. Они сейчас похожи на мальчишек: того гляди, сорвутся и начнут потасовку, чтоб выяснить, кто сильнее.

— Нет. Пусть только попробует! — Ева ухмыляется. Она щипает бок Стефана, а тот, фыркнув, отклоняется, смеясь и влюбленно глядя на девушку. — А вот я смотрю, ты скоро надоешь Мелани, если будешь продолжать в том же духе!

Ева смотрит на меня, обнимающуюся с книгами, с пунцовыми щеками от неловкости момента.

— Не надоем! — Рэйнольд подходит ко мне и привлекает к себе одной рукой.

— Ну ладно, — говорит Ева с хитрецой, намекая, что разговор окончен: развлекайтесь дальше, детишки.

— Эй! Мелани, — Клаусснер впервые называет меня по имени, и внутри сжимается все от страха под тяжелым взором невыносимого Стефана. Сразу вспоминается гневный блеск глаз и его звонкая пощечина со вкусом крови от разбитой губы. Но сейчас мужчина улыбается мне, хоть и немного хищно, — Добро пожаловать в Саббат!

Я благодарно киваю, не в силах произнести хоть слово. В голове громыхает, что мой самый рьяный ненавистник принял, как свою. Всё. Я счастлива. Больше нет никого, кто бы смел оспорить мое право находиться здесь!

Ева и Стефан уходят, и я расцветаю улыбкой, готовая прыгать от радости. Потому что знать, что Клаусснер, лучший друг двух самых близких мне людей, ненавидит меня — было невыносимо.

— Ты слышал? — радостно шепчу я, еле сдерживая рвущийся визг, — Он сказал «добро пожаловать в Саббат»!

— Ты счастлива? — Рэйнольд любуется мной, заправляя выбившуюся прядь за ухо.

— Конечно! Он признал меня. Понимаешь? Он парень Евы, твой лучший друг, и знать, что он ненавидит меня — было неприятно.

— Но он не извинился за пощечину.

— Извинится еще. Я подожду. Главное, что он принял!

Рэй целует меня в лоб и тянет к выходу.

— Пойдем. А то Ева окажется права, и я тебе надоем своей назойливостью.

— Надоешь? Никогда! — Кажется, мне всегда будет мало общества Рэя. Что уж говорить об поцелуях и ласках. — А почему Стефан сказал: «опять развлекаешься»? Ты с кем-то еще развлекался?

— Нет. Я тоже не понял, о чем он. — Рэй сзади подталкивает меня к выходу, поэтому не могу рассмотреть его лица: шутит он или действительно не понял.

В Китае шел дождь. Плавучий домик попал в стихию: вода сверху, вода снизу. Шипящий хлещущий звук раздавался от водной глади, рябой от капель дождя. Сидеть снаружи у схода, как я любила, было невозможно. К тому же похолодало.

Рэй чертыхнулся, увидев, во что превратилось наше место.

— Можешь в Саббате посидеть…

— Нет. Я могу и в домике побыть!

— Ты уверена? — Рэй держит меня в своих объятиях, укрывая от брызг и холода.

— Да. Меня не смоет!

— Ну, хорошо. — Он пропускает меня первой в дверь, в которую мы только что вошли из Саббата. Так как я не инициированная, дверь не пропускает меня обратно в замок, и я вхожу в дом. Рэй же легонько хлопает по косяку ладонью, прежде чем войти, иначе портал вернет его в Саббат.

Внутри пусто и темно. Ощущение безжизненности. Рэй проходит в мрак помещения и проводит рукой над маленьким квадратным столиком.

— Ignis*, - и свечи загораются одна за другой, будто заражают друг друга пламенем. Оказывается, что свечей в доме намного больше. Они не только на квадратном столике, но и по бокам на длинных низких столах. Какие-то ящики с сундуками, пыльные глиняные стаканы, в углу свернута циновка. В воздухе витает заброшенность. Больше похоже на временный ночлег, чем на жилище старого колдуна.

— Расскажи мне что-нибудь… — Я не хочу отпускать Рэя. Мне мало его.

— Что, например? — удивленно оборачивается он.

— Не знаю… Почему латынь для заклинаний?

— Потому что латынь — это мертвый язык, к тому же, на нем писались многие церковные тексты. Латынь используют и знают все: и Химеры, и Инквизиторы. Хотя не отказываются и от своего родного языка…

— Ммм… — мычу я, закусив губу, кивая в знак того, что поняла. Что бы еще спросить? — А Химеры, они какие?

Рэй удивленно смотрит на меня.

— То есть?

— Ну, какие они? Чем отличаются от Инквизиторов? Как узнать, кто стоит передо мной?

— Они такие же, как и мы. Отличаются Знаком: луной вместо солнца. — Рэйнольд поднимает задумчивый взгляд в поисках ответа. — «В ваших глазах я воплощение всех тех грехов, которые у вас не хватает смелости совершить».

— Дориан Грей?

— Именно. Все Химеры — это Дорианы Греи. Извращенные, самовлюбленные, прожигающие жизнь в удовольствиях. Для них законы — это как забава, игра. До поры слушаются, а потом спокойно преступают его.

— История про преступников и полицейских? — я вспомнила, как он объяснял мне в первый день всю сущность мира Инициированных.

— Именно! — Он стоял и смотрел задумчиво на меня. Что у него творилось в голове, я не знала.

Я подошла к нему и коснулась его щеки, немного грубой кожи с жесткой пробивающейся щетиной. Все-таки я осмелела за эти два дня, раньше бы не позволила бы себе даже думать об этом. Он смотрит прямо в душу, стоит, не двигаясь, наблюдая за мной. Рэй выше меня на целую голову, поэтому я всегда гляжу на него снизу вверх. Наверное, так будет всегда, что Рэйнольд надо мной, как светила, как небо, как кто-то, кто управляет нашими судьбами и заботится о нас. Мне хочется сказать, как сильно я его люблю, что мне жалко жертвовать любой минуткой своей никчемной пустой жизни в отдаление от него, но молчу, закусывая губу. Вместо этого подхожу и ищу спокойствия в его объятиях, прислонившись ухом к груди и слушая громкие удары сердца, которые словно заявляют миру о неоспоримом праве этого человека существовать на земле. Рэйнольд тут же обнимает меня с тихим вздохом облегчения. Нам хорошо вместе, спокойно. Это безмятежность.

— Ты что? — шепчет мне в макушку Рэй.

И снова хочется сказать, что я люблю его. Но молчу. Страшно. А вдруг не примет всерьез?

— Не хочу, чтобы ты уходил.

— Прости, но надо.

— Побыстрее бы знак проявился, и я стала ведьмой!

— Зачем? — Я слышу в его голосе удивление и смех надо мной.

Я поднимаю голову и утыкаюсь подбородком ему в грудь. А запах, боже, я с ума схожу от запаха Рэя: эта смесь одеколона, его тела и Саббата.

— Я бы тогда превратила тебя во что-нибудь маленькое и носила с собой в кармане.

Он смеется.

— Ты не поверишь, но меня тоже посещают такие мысли в отношении тебя! — Он играет моими волосами. После чего легко касается губами моих губ. — Но, увы, такого заклинания нет. — Его голос тут же меняется с легкого на печальный с хрипотцой. — Мне надо идти. Я тоже должен тренироваться и повышать навыки, иначе вылечу из Саббата за безделье. А Реджина…

— Не любит тунеядцев! Я помню. — Эту фразу Реджина произнесла, когда забирала меня из больницы домой — в Саббат.

— Предлагаю такой расклад. Даю тебе два с половиной часа на занятия, потом у нас обед, а после идем покупать кресло.

— Далось тебе кресло!

— Оно жутко неудобное.

Не понимаю эту одержимость креслом. Ну, и ладно! Пускай хоть все поменяет в моей комнате, если ему так хочется! Мне все равно.

Прощальный поцелуй, и он отпускает меня.

— На, держи. А то тут прохладно, — Рэй снимает свою кофту, мягкую с его запахом, она защищает от ветерка, но не от сильного ветрища снаружи. Для помещения сойдет. Но главное, наедине с самой собой мне будет казаться, что на мне не кофта, а Оденкирк обнимает меня. Лучший самообман на ближайшие два часа.

***

Я гляжу, как Барбара натягивает чулки — зрелище, грозящее очередным взрывом гормонов. Женщины вообще коварные существа: напридумывали много всяких приемов, от которых наш брат страдает от нереализованного желания. Надев чулки, она встает и нанизывает кольца на свои тонкие пальцы; у Барбары та же страсть, что и у сестры — ногти покрашены в черный глянцевый цвет. Затем рукой пытается расчесать волосы из-за отсутствия расчески, но выходит плохо.

— Подожди. Я помогу. — Я подхожу и начинаю распутывать прядки, запуская пальцы в ее волосы. Они мягкие, шелковистые. На мгновение я теряюсь и забываюсь, мне кажется, что это Мелани. Но Барбара разбивает эту иллюзию одним лишь взглядом: она другая. Нереально похожа, но другая. В ней чувствуется страсть, огонь, сталь и какой-то надрыв. Она, в отличие от Мел, смотрит в глаза прямо, не опуская их и не краснея. Тишина Барбары печальна, будто постоянно плачет внутри, ее одиночество громкое, требовательное, мне кажется, она хочет, чтобы ее пожалели, приласкали, но не позволяет никому сделать это. У Мелани тишина и печаль замкнуты внутри нее, отстранены от мира и людей, её одиночество не требует слез сочувствия.

— Нравится? — Она смотрит на меня с вызовом, но я не понимаю, о ком она сейчас.

— Что?

— Мои волосы. Нравится с ними играть?

— Да.

— Я это заметила еще ночью.

— Просто, как мужчина, люблю девушек с длинными волосами. К тому же, они у вас всегда такие мягкие. Это делает вас… беззащитными.

— Я не беззащитна.

— Заметно, — смеюсь я.

— Знаешь… — Она разворачивается, положив руку на бедро и чуть приосанившись. — Ты первый парень, который так галантен со мной.

— Это с какими ты аборигенами встречалась?

— С обычными мужчинами. Переспала и убежала. — И снова этот вызывающий взгляд, будто бы она ждёт осуждения от меня за свою беспорядочную половую жизнь. Но я лишь улыбаюсь, не дождется.

Она проходит к креслу и надевает свое черное кружевное платье. В дневном свете она смотрится странно в нем. К тому же, без макияжа и со спутанными волосами. Что-то не так в ее облике.

— Как ты доберешься? У тебя нет денег, даже сумочки.

— Не беспокойся. Я здесь живу.

— В Амстердаме? — Я начинаю хаотично вспоминать, с каких пор Химеры завели клан в Голландии. — В Голландии нет кланов Химер…

— А я не из Голландии. Живу тут временно. — Она загадочно улыбается мне, при этом обуваясь в свои туфли на огромном каблуке. — А ты сообразительный, Сахарок! Сам откуда?

— Саббат. — Почему бы и не сказать?

— О! Британия. Граница с Шотландией. Так?

— Так.

— У вас еще есть такой сукин сын, как Рэйнольд Оденкирк.

Я смеюсь. Слышать от девушки с лицом Мелани про Рэя, что он сукин сын, равносильно слуховой галлюцинации. Барбара, знала бы ты, с кем сейчас твоя сестричка резвится!

— Есть. А что? Смотрю, Химеры его недолюбливают.

— Наслышана много. Страна должна знать своих героев. — Последнее было произнесено с ненавистью.

— Ты с ним встречалась?

— Не-а. — Она встает, поправляет платье и откидывает волосы, как Мелани. — Ну, все, я готова.

Черт! Я не хочу, чтобы она уходила. Стою, как дурак, и смотрю на нее, наверное, щенячьими глазами.

— Ты позвонишь?

— Я же обещала. — Она передёргивает плечами. — Ты мне очень понравился.

— А у тебя парень есть? — Кто их знает, Химеры иногда изменяют своим парням. Не то чтобы они неверные, просто обычные женщины, которые любят свободу чуточку больше, чем отношения. Иначе они не были Химерами.

— Нет. Я одна. — Последнее сказано было с попыткой металла в голосе. Но все равно слышалась печаль. — Ладно, Кевин, пойду я.

Она подходит и целует меня в губы быстро и кратко, я же пытаюсь удержать и немного продлить поцелуй, потянувшись за ее губами. Но она ускользает, смеясь… И вот я уже слышу, как закрывается дверь номера.

Н е р е а л ь н о.

Жизнь дала мне второй шанс. Даже больше. Я словно выиграл джекпот.

Кидаюсь к телефону с визиткой и набираю телефон Лауры. Через пару гудков слышу насмешливый голос Клаусснер с ее итальянским акцентом:

— Я же говорила, что позвонишь! Ну? Я слушаю.

— Ты ведь сразу поняла, кто она, там, в «Хамсе».

— Угу, поняла. — И смеется, при этом кому-то отвечает на итальянском, по голосу понятно, что рядом с ней мужчина.

— Почему сразу не сказала?

— Зачем. Хотела посмотреть на тебя. Нет, если честно, вначале была в шоке, увидев, кто рядом с тобой. Тем более, когда все Химеры ищут ее.

— Они ее ищут?

— Да, ты что! Они тут все верх дном перевернули! Не знают уж, в какой бубен бить, чтобы вернуть беглянку: и Богу, и черту молятся. Непонятно, почему ее нельзя вычислить. И тут я ее вижу с тобой, у всех на виду в «Хамсе», да еще танцующей с Оденкирком! Вот это был номер, честное слово! — Она хохочет, а я весь обращаюсь в слух. Меня пробивает холодный пот:

— Ты теперь скажешь своим, где она находится? Ты понимаешь, что всем нам грозит костер?

— Вот еще! Хоть я не люблю некоторых личностей в Саббате, но не хочу, чтобы ваши Сенатские душонки были на моей совести. — Я облегченно выдыхаю. Лаура хоть и та еще сучка, но не подставит Саббат, тем более, когда дело касается брата. — Ну и как? Познакомился со старшенькой?

— Барбара старшая?

— А она назвалась Барбарой?

— Ну да… — До меня доходит. Вот я осёл! — А как её настоящее имя?

— А это не скажу. Раз девочка не захотела представиться, то и я промолчу. Сам знаешь, сколько значит имя в нашем мире.

— Знаю. — Имя — штука сильная. Не зря ходит поговорка: «Как назовешь корабль, так и поплывет». В нашем мире имя поможет отыскать человека хоть на краю света.

— Я так подозреваю, Оденкирк догадывается, что вашу девочку ищут, раз у Химер срывает один план за другим?

— Срывает планы?

— Ну да. На днях у него была стычка с главой клана Юрэй. — Тут она отвлекается и смеется на чей-то возглас. Кажется, там идет какая-то тусовка: слышен звон стаканов, хохот, стук металлических приборов о стекло. — Говорят, они здорово потрепали друг друга. Слышала, Оденкирк утащил осколок заговоренного зеркала, который Саката несколько месяцев готовила для вызова одного духа. — Она снова звонко смеется. — Так и надо этой стерве! Правда, открою секрет, они возлагают надежды на какого-то колдуна… Уж не знаю, что на этот раз придумали. Кевин, мой милый Кевин, предлагаю бартер!

— Какой?

— Я тебя познакомила с нашей Химерой, а ты мне по секрету скажи, что случилось с вашей, почему не слышит ни зова Темной, не откликается ни на зов крови, ни на ведьмин огонь.

— Ага. Так я тебе и рассказал!

— Клянусь, останется между мной и тобой. Ты же знаешь, не люблю я эти Химерские дела. Всегда в стороне держусь.

Это правда, Лаура в этом плане была одиночкой. К тому же стратегом. Ее любимым делом всегда было наблюдать за баталиями со стороны и принимать сторону победителя. Такой вот способ выживания. Она даже душу не закладывала, считая это мерзким.

— Поклянись.

— Клянусь! Чем тебе поклясться?

— Стефаном, матерью и чем ты там еще дорожишь?

Она рассмеялась, но как-то невесело. Лаура была привязана к брату и ненавидела Еву, отнявшую у неё «младшенького», который мог присоединиться к ней, если бы не Валльде. Пусть они и не общаются, но между ними все равно есть эта связь, которая болит и кровоточит. А еще существует их мать, которая, как я знаю, заперта где-то в психбольнице, и они по очереди навещают ее, стараясь не попадаться друг другу на глаза.

— Хорошо. Клянусь, Стефаном, моей мамой и моей Химерской душонкой. Сойдет?

— Да. Мелани потеряла память. У нее амнезия.

— Так вот в чем дело! — Ее возглас удивления был неподдельным. — Теперь понятно! И вы ей еще дали другое имя! Ну, всё сходится.

— Мне уже собирать чемоданы, чтобы убегать из Саббата?

— Ну зачем ты так? Обижаешь! Я же поклялась. Если бы захотела рассказать все Химерам, то они уже были бы в Саббате, еще с вечеринки в «Хамсе». Просто любопытство — сильная штука! Интересно, что еще придумают наши? Кстати, Барбара тебе как? Сильно отличается от вашей?

Снова вспомнился запах и тело девушки, как она горячо целовала и отдавалась ласкам.

— Я, кажется, влюбился, — рассмеялся я. — Черт! Она потрясающая. Правда, злюка немного…

— Ну, а что ты хочешь? Девочка переживает за сестру. Знал бы ты, как она убивается, когда раз за разом проваливаются попытки найти сестру. Мне тут рассказали, что жалобы стали сыпаться на нее из-за нервозности и бесконтрольности! Ведь близняшки раньше были не разлей вода: куда одна, туда другая. А тут такое!

— Понятно.

— Кстати, Кевин, ты подумал о том, что тебя задвигают на второй план? Я смотрю, раз нашел близняшку, позвонил мне, то ты готов показать им себя.

— Есть такое. Ты была права. Во всем. Я для них второй сорт, мальчик — подзарядка.

Она уже невесело смеется грудным неприятным смехом.

— Тогда у тебя появился козырь против них.

— Это какой?

— Барбара.

— Не понимаю…

— Со временем поймешь, мой милый. — И она отключается, оставляя меня в полном беспокойстве. Может я зря все так выложил Лауре? Хотя, вряд ли она пойдет закладывать меня и Мелани. Но не надо забывать, что Клаусснер — Химера.

Вот черт! А мне еще идти домой и держать ответ перед Саббатовскими, главное, не быть пойманным на мыслях перед Реджиной, но и ее можно обойти. Я давно научился использовать ее слабые стороны в чтении мыслей.

Быстро одевшись и небрежно схватив с кресла пиджак, я готов уйти из номера. Но кидаю на прощание взгляд на комнату: окурки сигарет Барбары в пепельнице, смятая постель после нас, запах ее духов в воздухе. Это была самая классная ночь в моей жизни. Такого наслаждения я давно не получал от женщины, даже словом "секс" не могу назвать то, что творилось здесь.

Я и Барбара словно отпустили совесть и мораль, как связку воздушных шаров, ища в друг друге то, что излечило бы от одиночества. И кажется, нашли, раз она обещала позвонить, а я думаю о ней и хочу ее теперь больше, чем сестру.

Примечания:

*Ignis — огонь, пожар (лат.).





Следы нашего существования




Осторожный щелчок двери и мы заперты в классе, в котором витает запах благовоний. Я слышу, как Стефан подходит сзади, и вот уже его рука ложится мне на бедро, а губы касаются моей шеи.

— Мы одни в комнате. Как насчет…? — Я знаю, на что он намекает. Иногда кажется, что ему от меня только это и нужно.

— Нет. Ты знаешь правило Саббата: никакого секса.

— А мне и не нужно касаться, чтобы доставить тебе удовольствие. — Он соблазнительно проводит пальцем по моей шее, посылая заряд удовольствия с помощью своего дара.

— Нет. — Я категорична. — Мы сюда не за этим пришли.

— Ева, я скучал, с ума сходил. — Он практически канючит, как маленький. — Трубки не брала, в сознание не пускала, полностью оградилась, словно китайской стеной. Я на стену лез от безысходности! Готов был нарушить приказ Светоча. Да я практически его нарушил! Мне кажется, мои муки требуют награды!

— Бедненький! — Я смеюсь над ним, мне нравится слышать, что и мои муки окупились сполна: он не только сделал правильные выводы для себя, но еще и сделал первый шаг к принятию Мелани.

— Конечно, бедненький! Я же с ума сходил от ревности. Вдруг ты кинешься к этому уроду Джо.

— Эй! Он не урод! — Стефан дико ревновал к моим прошлым поклонникам. Особенно к Джо. Этого парня Стеф занес в свой черный список, на случай, если будет "апокалипсис" и придется выбирать, кто будет жить, а кто нет, Джо у него пойдет в расход первым.

— Мне иногда кажется, что ты все еще испытываешь к нему чувства.

Ну вот, опять! Всё та же песня.

— Я люблю не Джо.

— А кого? — Его темные глаза просто затягивают меня. Не зря ему гипноз лучше всех дается.

— Угадай с трех раз.

— Понятия даже не имею.

— Да есть один тип: вредный, настырный, ревнивый, временами капризный.

— Узнаю имя — придушу своими руками! — смеется он и целует меня.

Я обнимаю его, чувствуя сильную спину под ладонями, тепло его тела — такой родной. Противный, вредный, а любимый и свой! Вчера весь вечер до полтретьего ночи проболтали с ним, лежа в кровати: он рассказывал, как ему жилось на Начале, а я — о том, что творится здесь. Все-таки уломала его дать Мелани второй шанс, когда он увидел счастливую новую парочку за ужином после возвращения в Саббат.

— Ну, так что? Займемся делом?

— Ева, — голос Стефана стал глухим и напряженным. — Почему ты не хочешь выйти замуж за меня?

— Почему не хочу? Хочу. Просто считаю, что не время.

— Я не понимаю… — Снова нависла угроза поссориться. Излюбленные темы Стефана: мои прошлые отношения и почему я не согласилась выйти за него. — Может, надо было сделать предложение с кольцом, букетом и стоя на одном колене?

О! Что-то новенькое и бредовое в нашем балагане!

— Чушь! Откуда ты это взял?

— Тогда почему?

— Я тебе объясняла. Я не готова покинуть Саббат. Мне всего двадцать два! А я ничего не умею. Это ты с Рэем и Ахмедом бегаете на охоту, рискуя жизнью. Вы можете себя обеспечить за счёт Сената. А я? Обряды экзорцизма?

— Ева, зачем так преувеличивать! Думаешь, я тебя не прокормлю?

— Не в этом дело, Стефан. Я не хочу зависеть от тебя! Если говорить о деньгах, то я могу предсказывать падение акций и какое число выпадет на рулетке! Я хочу самореализоваться. И именно через дар.

Слышу тяжелый вздох Стефана. Знаю, что обижаю его своими отказами. Но не могу иначе. Он отпускает меня с горьким: «Давай займемся делом».

— Стефан, милый! — Не могу видеть его таким.

— Просто иногда мне кажется, что ты меня любишь меньше, чем я.

Обвинение сурово.

— Неправда.

Но он прерывает меня взмахом руки. После чего произносит: «Ignis», — и загораются свечи. Я наблюдаю, как он зажигает аромалампу с благовониями, стелет коврик для меня. Подходит и помогает снять пиджак. Отдаю ему подвеску и часы. Разуваюсь и вхожу в нарисованный круг с ковриком посередине.

Я ложусь, закрываю глаза, чувствую, как ласково и щекотно Стеф рисует угольком знаки на ладонях и третий глаз у меня между бровей. Всё. Я готова.

— Ты с мантрой или без нее? — Я пытаюсь настроиться на работу и понять, как проще сегодня будет.

— С мантрой.

Мантра пятого измерения звучит в тишине комнаты, я прислушиваюсь к ощущениям. Сначала акцентируюсь на словах и аромате, поплывшем по комнате. Затем я ухожу внутрь себя, ощущая, как магия расширяется во мне, подобно морскому приливу. На двенадцатый раз чтения я проваливаюсь в грядущее. Открыв глаза, вместо комнаты вижу размытыми пятнами события из мировой истории, вплоть до мелких житейских ситуаций. Вижу грядущие войны, мелькают лица политиков и каких-то людей, которые будут появляться в моей жизни, вижу постаревшего Ноя, вижу Стефана рядом со мной — человек, данный мне Богом, могу даже увидеть наших детей, но ухожу от этих видений, ибо это опасно; не люблю, когда пророчества касаются меня, ибо в любой момент будущее может измениться и детей не будет. Может случиться, что и Стефана не будет рядом со мной.

Я обращаю свой взор на Саббат, и тут на меня наваливается и схватывает нечто — вяжет по рукам и ногам, утаскивая в яму. Я не контролирую видения, они начинают мелькать, взрываться картинками. Ощущение водоворота. Меня глушит писк в ушах и начинает подташнивать, будто я на адской карусели, которая вертится с невероятной скоростью; не могу сфокусироваться на чем-то одном и слезть не могу. Хочу закричать, позвать Стефана, чтобы вытащил меня из грядущего, разбудил. Но внезапно появляется четкий кадр, и все останавливается, словно кто-то до этого тасовал колоду карт, и вот выпала одна: вижу Рэя, он ужасно бледен, сер лицом, худой, болезненный вид. Вижу слезы в глазах и дрожь тела, он одет в Инквизиторские одежды и держит факел. Подходит к женщине, осужденной Сенатом, и поджигает ее, точнее держит огонь и не отходит, будто желает сгореть вместе. Стефан оттаскивает его от горящей плоти. Ведьминский зеленый огонь охватывает женщину и высвечивает лицо, она вопит от боли. Мелани кричит, и ее голос множится и заполняет меня. Теперь всё заходится в оре вместе с ней. Мы все вместе горим.

И Я ЗАХОЖУСЬ В ВОПЛЕ.

— Ева! Ева! — Я резко пробуждаюсь в объятиях Стефана, который трясет меня за плечи с тем же выражением лица, с которым только что оттаскивал Рэйнольда в видении. И меня тошнит завтраком прямо на пол. — Ева? Что с тобой? Ты как?

— Что случилось? — Голова кружится. Меня знобит. Очень плохо. Я падаю в руки Стефана, который ощупывает мой лоб в испарине.

— Боже! Ты напугала меня! У тебя словно припадок был. А потом закричала так, что… — Он сделал паузу. Голос Стефана дрожал от страха. Выдохнув, он продолжил уже злым, опасным тоном: — Ты не отзывалась! Я кричал, звал, но ты не выходила. Куда ты зашла? В какую запретную зону? Ты же знаешь, я не смогу вытащить тебя оттуда!

— Я никуда не заходила… Сама не понимаю, что это было. — Я смотрю прямо в испуганные глаза любимого. — Это впервые такое. Будущее оно, как… как карусель. Всё меняется постоянно! Что-то вышло из-под контроля… Мне показали один из вариантов будущего…

— И что там было?

— Боль. Стефан, в будущем нас всех ждет боль.

***

— Как тебе это?

— Симпатичное.

— А это?

— И это.

— Может, остановимся на каком-нибудь одном?

— Рэй! — устало выдыхаю я.

Мы в Ливерпуле битый час кружим по мебельным магазинам — выбираем мне кресло.

— Это твоя комната. Выбирай то, что тебе нравится.

— Добрый день! Меня зовут Джейн. Я консультант. Простите, но вижу, что молодые люди ищут себе мебель? Может, я смогу помочь советом, подсказать? — Женщина в костюме и с бейджиком на груди, словно джинн из бутылки, оказывается рядом с нами.

— Нет, спасибо! — отказываемся мы в один голос.

Консультант мило улыбается и так же бесшумно исчезает.

— Мне кажется, она посчитала, что мы молодожены. — Я смотрю вслед уходящей мисс.

— Согласен. Ужасно. Худшее, что могло ей прийти в голову. Даже мысль, что колдун и ведьма в поисках кресла, не так страшна…

Я кошусь на Рэя; тот наигранно серьезен. Это что сейчас было? Очередной сарказм? Я ничего не говорю, лишь вздыхаю и снова обращаю свой взор к креслам.

— Может, вот это?

Нет, он точно издевается! Рэйнольд указывает на кресло, сделанное на старинный манер, резное, массивное с позолотой и бордовым бархатом.

— Хм… Похоже на трон. — Подхожу к креслу поближе и смотрю на ценник с большим числом. — Точно. Это он. Интересно, а Елизавета в курсе, что у нее трон умыкнули?

— Пойдем. — Рэйнольд смеется и тащит меня прочь.

— А это? — Он указывает на милое винтажное креслице в цветочек.

— Мне нравится. — Вот теперь неподдельно нравится.

— Садись, — приказывает Рэй, и я слушаюсь. Действительно, мягкое и удобнее моего. — Вы отлично смотритесь вместе.

— Думаешь? Хорошо, я бросаю тебя и ухожу к креслу. — Я откидываюсь, принимая расслабленную позу. — А оно очень удобное. В нем можно даже спать.

Рэйнольд смотрит на меня и улыбается, я его забавляю.

— Ну-ка… — Он берет меня за руки, поднимая с удобного сидения, и сам садится в него. — Согласен. Удобное. Теперь и я тоже подумываю завести с ним роман.

— Эй! Напоминаю, мы выбираем кресло мне, а не тебе! — Я смеюсь над довольным мальчишеским выражением лица Оденкирка.

Мы оба сейчас похожи на двух детей, дурачащихся и резвящихся, вырвавшихся из-под строгого домашнего надзора. Рэй встает с кресла и говорит, чтобы я подождала его, пока он делает покупку. Через несколько минут всё уже улажено. А я, в отсутствие любимого, брожу в ожидании его возле дальней стены со шкафами.

— Вот и всё. — Рэй улыбается так, что, кажется, вот-вот лопнет от удовольствия.

— Отлично!

Он застал меня в тот момент, когда я подошла к огромному платяному шкафу и открыла у него дверь. Просто так. Из любопытства. Оденкирк приблизился ко мне и потянулся за поцелуем.

— Рэй! Здесь люди! Смотрят же, — я удерживаю его ладонью и верчу головой: никто нас не видит?

Мысль о том, чтобы целоваться на глазах у покупателей и продавцов, неприятна: не хочется, чтобы кто-то видел, как я плавлюсь, подобно шоколаду, в руках Рэя.

— Хорошо. — И вместо того, чтобы отступить, он хватает меня в охапку и влезает в шкаф, закрывая дверь.

— Ты сошел с ума!

— Если я что-то хочу, то получаю любой ценой.

Темнота, его шепот с нескрываемым смехом, запах древесины внутри шкафа и полная абсурдность ситуации.

— Раз такие крайние меры — придется целовать!

Получается смешно и нелепо: оба хихикаем друг над другом, как два подростка, впервые постигающие науку поцелуев. После чего Рэй открывает дверь, и мы практически вываливаемся из шкафа на одну пожилую пару. Я вспыхиваю от смущения, чувствуя себя неловко и глупо.

— Молодые люди! — Возмущается женщина, в то время как ее супруг хитро улыбается нам.

Я напускаю на себя серьезный вид, подражая Оденкирку, и выпаливаю:

— Мы только что из Нарнии: там ужасно холодно и звери разговаривают!

Женщина раскрывает рот, не зная, что ответить, и пока она пребывает в шоке, Рэй командует мне: "Бежим!"

В следующую секунду мы уносим ноги через весь павильон, хохоча и оглядываясь назад.

Пока ехали в Саббат, мы вели себя в машине, как пьяные, постоянно дурачились, подшучивали друг над другом, не забывая при этом обниматься и целоваться. Не знаю, как раньше я жила? Было ощущение праздника. Будто во мне зажгли свет, а еще приделали пару крыльев. Эйфория — вот как это называют люди. Для меня это был Рэйнольд, который придавал смысл каждой секунде. Машина плавно затормозила во дворе Саббата.

— Ну вот мы и дома! — прокомментировал Рэй смотря в окно. Дома… Как много у меня появилось! Какой я проделала путь за это лето: от бездомной и ненужной до самой счастливой женщины на свете! Я лежала рядом с Рэем на заднем сидении машины, и моя голова была на его коленях, поэтому я не видела, что происходит за окном, лишь синее-синее небо. — Пошли!

Он чмокнул меня в лоб, и я села. Действительно, Саббат, а точнее, двор замка. Обувшись, я выпорхнула из машины, наблюдая, как Рэй вылезает следом.

— Хорошая была поездка! Я думала, будет скучно.

— Конечно, хорошая. Ты даже в Нарнии умудрилась побывать! — засмеялся он и поцеловал.

Машина уже отъехала в гараж, а мы, счастливые, всё продолжали стоять в центре двора и обнимались на самом ветру. Пока я не заметила движение справа.

— Кевин?

Младший Ганн вышел из подземелий, одетый в светлый пиджак, какой-то уставший и задумчивый. Его появление отрезвило меня — совесть жестким укором пронзило все мое нутро, будто кто-то разом обрезал все мои крылья за спиной и положил камень на сердце. Кевин же делал вид, будто все в порядке и, как обычно, обворожительно улыбался.

— Привет! — Он помахал нам и прошел мимо.

Я выпустила Рэя из своих объятий и смотерла на спину удаляющегося Ганна.

И не выдержала чувства собственной вины!

— Кевин, подожди! — кричу я.

Тот останавливается и удивленно оборачивается. Я кидаю взгляд на Рэя — он суров и, кажется, злится, но не останавливает меня. Поэтому подбегаю к Ганну, успевшему отойти достаточно далеко. Кевин смотрит то на меня, то на Рэя, словно хочет понять, зачем я его позвала.

— Привет…

Кевин кивает, пристально смотря мне в лицо. Внутри меня жжет вина. Слова даются с трудом и болезненно.

— Прости меня, Кевин.

— За что? — Он все улыбается. Ну как так можно? Он милый, мягкий, а я несправедливо с ним обошлась.

— За то, что дала надежду, что у нас что-то может получиться. За то, что я встречаюсь с Рэйнольдом.

Кевин слушает, кивает. От него пахнет сандалом и чем-то еще, чем-то новым, резким и сладким — ароматом женских духов, который щекочет ноздри и кажется отдаленно знакомым. — Я не хотела тебя обидеть. Причинить тебе боль…

Мой голос больше похож на писк. Кевин смотрит пристально, будто впервые имеет возможность получше меня рассмотреть. В нем что-то изменилось… Наверное, все потому что я в его глазах теперь легкомысленная и неверная.

— Эй! — Я поднимаю взгляд, отрываясь от рассматривания камней под ногами. Кевин глядит своими ореховыми глазами прямо в душу. И снова ощущение меда и теплоты от него. — Все в порядке! Правда, не беспокойся. Я справлюсь.

— Точно?

— Да. То, что ты с Рэем — это хорошо. Смотритесь замечательно. Ты сама-то счастлива?

Я киваю, заливаясь румянцем: стыдно признаваться в счастье, когда так несправедливо его заслужила.

— Ну, и отлично! — Он щелкает по моему кончику носа — излюбленный жест. — Развлекайтесь! Рад за вас. Честное слово!

И он оставляет меня, уходит внутрь замка. Я стою, провожая взглядом его удаляющуюся спину. Пока рука Рэя не ложится мне на плечо, и я рефлекторно трусь щекой о нее.

— Ну, вот. Что я и говорил. А ты переживала. — Голос Рэя натянут, немного недовольный, но зато без бури и грозы.

***

Мне не понравилось, что она кинулась объясняться с Ганном. Но в чем-то она была права, мы поступили с ним неправильно. Ревность резанула, когда она выпустила мою руку и пошла к нему. В этот момент снова закралось сомнение, насколько сильно Мелани нравился Кевин. Вспомнилось то ощущение, когда на ум пришла мысль, что они успели переспать, и она именно поэтому так рефлексирует по поводу расставания с Ганном. Представилось, что было бы, если они встречались, а я оставался посторонним наблюдателем. От этого стало очень больно в груди. Будто сердце разорвалось. Может, потому что я знаю теперь, каково ее любить, целовать, видеть ее влюбленный взгляд, ощущать покой, который дарит мне, каково смеяться и шутить вместе. Если бы не знал всего этого, отпустить ее к Ганну было бы больно, но выполнимо, но если сделать сейчас — это становится невозможным. Это будет похоже, как вырвать сердце из груди и смотреть, как оно бьется отдельно от твоей пустой грудной клетки.

Я увяз.

Я ушел в трясину под названием «любовь». Это прекрасно, это пугает, это делает сильным и слабым одновременно. Новое незнакомое чувство к чужому человеку, которым хочется обладать единолично и навсегда. Мириам, я влюбился. Слышишь, сестренка, ты хотела этого, вот теперь получай. Наверное, ты теперь улыбаешься сверху, глядя на своего брата-дурака.

— Ну, и отлично! Развлекайтесь! Рад за вас. Честное слово! — доносится до меня, и Кевин щелкает легонько Мел по носу, после чего покидает ее. Она стоит и смотрит ему вслед: худенькая, маленькая, хрупкая. Ветер раздувает ее волосы. Надеюсь, этого ей разговора будет достаточно и она выкинет из головы бред, что она плохо поступила с ним.

Я подхожу и кладу ей руку на плечо, чтобы укрыть от ветра и напомнить о себе. И она делает то, что никогда не делала: просто и очень нежно трется щекой о мою кисть. Я снова чувствую прилив собственнического чувства: моя. И только моя. Я ее выкрал для себя.

— Ну, вот. Что я и говорил. А ты переживала.

Она мило улыбается, и я ее утягиваю в замок. Нужно поесть. Сейчас будет ужин.

В столовой теперь были все в сборе — все дома. Но что-то странное присутствовало в их поведении. Такое ощущение, будто я под прицелом. Некоторые вели себя необычно, косясь в нашу с Мел сторону. Кевин где-то витал в мыслях, иногда перебрасываясь по старинке с моей девушкой шутками. Курт сидел и вел переписку с новой пассией. Ной и Артур о чем-то говорили.

Только к середине ужина понял, от кого шло больше всего напряжение. Это как играть в мафию без слов и карт. Ева сидела, прямая, как жердь, уткнувшись взглядом в тарелку, в то время как Стефан слишком перегибал палку в отношении заботы о ней. Обычно эти двое на людях не показывают своих отношений. Что-то не так… Разгадка пронзает меня.

Ева что-то видела? Я перевожу взгляд на Реджину, и она незаметным кивком даёт понять, что моя догадка верна. К концу ужина и Мелани замечает странное поведение Евы. Мне нужно поговорить с Реджиной, поэтому надо куда-то отправить Мел. Решение приходит молниеносно. Тем более, девушка когда-то сказала, что хочет посмотреть мое обиталище.

— Мел, иди в мою комнату и жди меня там.

Я вижу молчаливое удивление в ее прекрасных глазах, которые сейчас отдавали зеленью. Удивительно, как они у нее меняют цвет от обстановки и освещения! Она молча покидает меня. В столовой остаюсь только я и Реджина.

— Что случилось?

— У Евы были странные видения сегодня. — Реджина выглядит серьезной и собранной. Она в задумчивости скрещивает руки на груди и присаживается на край стола, нервно стуча каблуком по мраморному полу.

— Что она видела?

— Говорит, что вариативность. Что-то произошло, что будущее не может определиться. И ей показали самый возможный вариант. — Я смотрю на Реджину. Мне передается ее нервозность, и я, чтобы ее скрыть, засовываю руки в карманы. — Она видела, как сжигают Мелани.

От этой фразы мне становится паршиво.

— То есть? — Может, я что-то не так понял?

— Ева видела, как сжигают Мелани. — Она беспощадно чеканит каждое слово.

— Это невозможно. — Я выдаю то, что думаю.

— Это почему же?

— Она смертная.

— Да, но когда-нибудь знак проявится.

— Она будет Инквизитором.

— А у нас разве Инквизиторов не сжигают?

Она бьет по самому больному. Мелани ничего не сможет сделать плохого. Никому. Да она ангел по сравнению со всеми нами!

— Этот ангел, напомню тебе, был Химерой… — Реджина режет меня словами, видит, что мне больно. Знаю, в душе Светоч сочувствует, но не может отречься от правды.

Она права. Мелани была Химерой — факт, доказывающий, что Мелани может сделать что-то плохое. Плюс мы так и не выяснили, что у нее за дар, который никак себя не проявляет.

— Рэйнольд, милый мой, это видение…

— Это видение может не сбыться! Сама же сказала, что будущее меняется. Это один из вариантов.

— Один из наиболее возможных! Прошу отметить. Не стоит от этого полностью отказываться.

— И что ты мне предлагаешь? — Меня начинает трясти от злости.

Как эти люди могут верить в плохое? У меня жизнь наладилась, я наконец-то нашел ту, с которой не просто хочу переспать, выполнив физические потребности, мне хочется большего. Сегодня я впервые даже задумался о такой возможности, как брак, который отметал, как самую невыполнимую роль для себя.

— Я, правда, рада за тебя. Желаю только счастья. Но сейчас я тебя прошу поаккуратней с Мелани. Последи за ней. Дай Бог, чтобы мы оказались неправы и это видение не сбылось. Я буду только счастлива.

Я тяжело вздыхаю…

— Вот зачем ты мне это рассказала?

— Предупрежден — значит, вооружен. А вооружен — значит, опасен.

Я не знаю, что и думать. В поисках не находящихся решений тру губы, которыми только недавно целовал Мелани.

— И еще, Рэй. Хочу чтобы знал, как бы жестоко это ни прозвучало: если что-то случится, то в первую очередь я буду спасать вас, но не Мелани. Понятно?

Я киваю, с ужасом смотря на Реджину. Cо своей влюбленностью я позабыл, какие ставки на кону.

Она уходит, оставляя меня в тишине столовой, где, как в городе мертвых, в котором когда-то существовали люди, стоят грязные тарелки и стаканы — следы нашего существования. Если все провалится, все мы умрем, то и останутся вот так предметы — останки наших жизней.





Кто-то умер?




Я чувствовала напряженность Рэйнольда за ужином, как натянутую нить. Сначала подумала, что это из-за Кевина и ревности к нему. Но потом увидела, как странно ведут себя Реджина и Ева. Особенно подруга. Из-за своей эгоистичности и зацикленности на Рэе-Кевине я не заметила, что подруга чем-то огорчена! Вид ее выдавал скорбь. Может, кто-то умер?

Странно было то, что после ужина Рэй пригласил меня подождать в его комнате — не в гостиной, не около лестницы и даже не у меня.

— Ева! — Я догнала подругу в пролете между вторым и третьим этажами. Стефан дернулся ко мне, будто пытался заслонить от меня любимую.

Не он ли сегодня дал понять, что между нами нет вражды?

— Стеф, — Ева незаметно одернула Клаусснера и спустилась ко мне, пытаясь не смотреть в глаза. Появилось неприятное ощущение неловкости. Будто я виновата в чем-то перед ними.

— Что-то случилось?

— С чего ты взяла? — Ева постаралась это произнести непринуждённо, но я слышала ложь, которая звучала, как металл, царапающий стекло.

— Может, я что-то не так сделала? — произнесла я испуганно, еле слышно. Ева — единственная моя подруга, сестра, я не хочу ее потерять из-за обиды.

— Эй! — Ева кладет мне руку на щеку и заставляет посмотреть ей в глаза. — Всё в порядке. Ничего не случилось.

Это подобно внушению. Хочется верить.

— А почему ты тогда себя вела так странно? Будто умер кто-то…

— Простые неурядицы. Не зацикливайся! Вы, кстати, купили кресло? — Я киваю. Ой, как все это напоминает, когда взрослые не хотят открывать детям правды, боясь напугать. — Красивое?

— Обычное. В цветочек.

Ева хмыкает и улыбается.

— Ты иногда напоминаешь ребенка.

А ты иногда напоминаешь мне родителя!

— Вот только не надо меня воспитывать…

Ева смеется, легонько хлопает меня по плечу и уходит вместе со Стефаном. Я поднимаюсь за ними и иду в комнату Рэя. Подойдя к его двери, чувствую приятное волнение. Будто передо мной лежит коробка с чем-то вкусным: что внутри не знаешь, но это будет потрясающе и сладко. Легонько повернув ручку, я открываю дверь. Темно… Шторы занавешены.

Словно вор, я прокрадываюсь в комнату, ощутив в полной мере запах парфюма Рэйнольда. О да! Это его комната. Аромат любимого, будто отдельное существо, находится в комнате. Примерно зная, где находится выключатель, я протягиваю руку. Щелчок. И свет мягко зажигается.

Комната Оденкирка очень отличается от моей. Видно, что человек здесь давно живет. Быть тут, словно пройти через портал в подземельях, словно я в другой неизведанной стране. Дизайн в характере Рэя: черные и темно-синие стены с белой мебелью. Над кроватью в белых рамках висит пара черно-белых урбанистических фотографий — дизайнерские штучки, но ничего личного. В углу у двери — кожаное темное кресло со стеклянным столиком. Лампы все металлические, флуоресцентные с холодным синеватым оттенком. И комната, кстати, больше, чем моя. Наверное, здесь потрудился дизайнер, потому что всё выдержано в едином стиле. Но работал давно, потому что хозяин уже заполнил комнату мелкими предметами: так, на окне лежит горстка монет, зажигалка и много всякой всячины, у прикроватной тумбочки стоят фотографии в разных выбивающихся по стилю рамках, силковый фонарь на комоде, там же находится широкое дубовое распятие — судя по виду, невероятно тяжелое. На кресте висит какое-то украшение. Я подхожу, чтобы подробно рассмотреть: это цепочка с подвеской из круглого серебряного кольца. Явно женский предмет. Затем я переключаю свое внимание на фотографии — это самое интересное, что здесь есть. Фотографии всего три. На первой запечатлен Рэй, ему, кажется, тут лет семнадцать — восемнадцать: в черном костюме, с короткой стрижкой, еще с мальчишескими угловатыми, острыми чертами лица. Он проказливо улыбается, будто флиртует со зрителем. На второй фотографии все Саббатовские. Видно, фотография сделана относительно недавно, потому что все на ней выглядят так, как и сейчас. Они где-то в другом городе, все одеты в свои серые костюмы с красными водолазками — школьная форма Саббата. И последняя фотография: мне даже не надо гадать, кто это — Мириам Оденкирк смотрит на меня грустными глазами Рэя. Они очень похожи. Все те же тонкие черты лица, те же изгибы губ и бровей, та же изящность и печаль в облике. Глядя на девушку, задаешься вопросом: как она могла обладать даром давать людям радость? Потому что девушка грустна и молчалива. Наверное, это фирменная черта Оденкирков.

Именно в этот момент в комнату заходит Рэй, застав меня с фотографией Мириам в руках.

Увидев это, он замер на мгновение.

— Прости. Не удержалась, захотелось рассмотреть получше…

— Всё в порядке. — Его голос странный, глухой. Что-то изменилось в нем. Я гляжу и пытаюсь понять что. Он со своими недоговорками, молчаливостью стал похож на Еву. И я снова спрашиваю: — Что-то случилось, да? Кто-то умер?

Вместо ответа он стремительно бросается ко мне, и я на секунду пугаюсь: вот-вот вырвет фотографию из рук и вышвырнет меня из комнаты. Но тут он стискивает меня до боли в рёбрах и неистово целует, судорожно дыша. Этот поцелуй напоминает другой, когда, после колдуна в Германии, он нашел меня на плавучем домике. Когда он прошептал, что испугался за меня.

Поцелуй кончился так же резко, как и начался, оставив после себя воспоминания о напоре его губ.

— Рэй, объяснись! Вы меня пугаете! Ева тоже себя странно ведет… — Я увидела, как у него насмешливо изогнулась бровь. — Нет, она, в отличие от тебя, целоваться не лезла.

— Жаль. А я бы на это посмотрел. Думаю, даже Стефан не отказался бы.

— Прекрати, — буркнула я, внезапно представив, как я целуюсь с Евой. — Извращенцы!

Он бесшумно засмеялся, зарываясь носом в мои волосы и целуя в висок.

— И все-таки? Что произошло?

— Просто… одной нашей знакомой угрожает костер.

Я отстраняюсь, чтобы заглянуть в его глаза, и вижу серьезность.

— Это ужасно! Сочувствую. — Я обнимаю, приникая головой к мужской груди.

Слышу печальный вздох. Сердце Рэя бьется спокойно, ритмично и громко. Обожаю этот звук. Он дарит такой мир в душе, такую безмятежность, что хочется засыпать под него вместо колыбельной.

Рэй ставит фотографию сестры на тумбочку, не выпуская меня из объятий.

— Ну, как тебе моя комната?

— Замечательная! — Была бы моя воля, я бы тут жила. Готова стать предметом дизайна, лишь бы находиться рядом с Оденкирком. — Она такая… твоя. Полностью в твоем характере.

— Да? Очень может быть. — Рэйнольд осматривает ее так, будто впервые видит. — Мелани.

Он зовет меня изменившимся голосом, в котором сквозит напряжение и неуверенность.

— Я согласна.

Слышу его смех и чувствую, как тело Рэя легонько сотрясается, а руки начинают поглаживать меня.

— Я еще тебе ничего не предложил, а ты уже согласна. Мне нравится такой расклад.

— Я просто тебе доверяю.

— Спасибо! — Он чмокает меня в макушку. Мне приятно, я готова заурчать, как кошка. — Но все-таки выслушай мое предложение: как насчет, переночевать у меня в комнате?

— Эммм… А разве это не запрещено? Что-то мне подсказывает, что нельзя так часто злоупотреблять этим.

— Запрещен секс, онанизм и прочие низменные плотские утехи.

Я не сдерживаюсь и прыскаю со смеха:

— Ты меня пугаешь этой формулировкой! Тем более, парней тут слишком много на один квадратный метр Саббата.

Он смеется вместе со мной над этой сальной шуткой.

— Между прочим, я тебе процитировал одно из правил Саббата! Ты должна была подписывать договор, когда приехала сюда в первый день.

— Не помню. — Я заливаюсь смехом.

Ей-богу, не помню такой строчки! Хотя в тот день на меня обрушилось разом столько информации, что в стопке документов, которую мне тогда выдали, я могла просто не обратить внимание на такие подробности.

— Прекрати смеяться! — А сам хохочет вместе со мной. Боже, что за глупая ситуация. Это похлеще шкафа с Нарнией. Успокоившись, он продолжает: — Итак, ты останешься со мной ночь?

— Зачем?

— Не хочу, чтобы ты уходила. Хочу, чтобы ты сегодня была со мной.

— Что-то мне подсказывает, что ты мне не расскажешь истинную причину этого предложения.

— Нет.

— Ну ладно. Хорошо, я переночую здесь. Только надо забрать ночнушку из комнаты.

— Я тебе дам свою футболку.

Я в футболке Рэя, с ним в одной кровати — очень соблазнительно! И очень опасно. Я бы сказала, на грани.

— Я хочу принять душ.

Рэй проходит и вытаскивает из комода полотенце.

— Мне всего идти две двери. — А сама улыбаюсь, потому что не хочу уходить. Вдобавок к полотенцу Рэй достает футболку, в которой я утону, если надену. — Ну ладно…

Я сдаюсь, подхожу к нему и забираю полотенце с футболкой. На самом деле, я лишь притворяюсь, будто мне все это не нравится, хотя готова прыгать до потолка от счастья.

— Развяжи мне. Помоги. — Я поворачиваюсь спиной, показывая на повязку на шее. Рэй аккуратно отодвигает волосы и тянет за узелок, после чего начинает нежно разматывать бинты. И вот повязка снята и я поворачиваюсь к нему, чтобы помог снять с грудной клетки пластырь. Но Рэй застыл и глядит на мою шею, не отрываясь.

— Знаю, ужасно смотрится…

— Мелани, ты видела свою шею? — Он словно не верит своим глазам.

Я в ужасе начинаю ощупывать ее, но ничего не нахожу. Совсем. Чисто. Ни царапинки. Я начинаю искать зеркало в комнате. Рэй берет меня за плечи и толкает в ванную. Там тоже все по-другому. Не как у меня. Все голубоватого цвета с блестящими металлическими поверхностями. Вдоль стены огромное зеркало и большая длинная лампа, потрескивающая от электричества. Рэйнольд поворачивает меня к зеркалу и для пущей убедительности убирает все волосы, будто и так не видно — царапин нет. Ни одной. Моя шея чиста.

— Ничего себе! За два дня всё пропало! Это нормально?

— Нет. — Рэй напряженно и внимательно смотрит на меня, словно на музейный экспонат.

— Может, это магия? Дар?

— Твой дар? — Он задумчиво повторяет мое предположение. Но не дает ответа. Вместо этого расстёгивает первые пуговицы на платье, открывая мои ключицы, и осторожно отлепляет пластырь с грудной клетки. Там тоже чисто. — На тебе вообще все заживает быстро…

Он задумчиво смотрит на мои ключицы и яремную впадину, будто там сейчас появится ответ.

— Было что-нибудь еще странное?

Я пытаюсь вспомнить…

— Нет… Всё, как обычно. Со мной такое впервые.

— Вполне возможно, в тебе просыпается магия, и это один из побочных эффектов. Может быть, это даже не дар…

— Ну и ладно! — Я улыбаюсь, глядя на него через зеркало, на котором в углу пролегла трещина. — Это же здорово! Скоро стану как вы.

Но почему-то мои слова печалят его. Он целует меня в затылок и уходит, сказав: "Ты хотела в душ".

Вода словно смывает все ненужное, освежая, но оставляя усталость и заботы. Мне хочется узнать, почему Рэй так прореагировал на то, что во мне стала просыпаться магия, но, кажется, он ничего не расскажет.

Надев его майку, я действительно утонула в ней. Практически платье! Выйдя из ванной, я увидела Рэя, сидящего в кожаном кресле и ушедшего с головой в чтение какого-то талмуда. Он даже не услышал, как я вошла. Не хотелось его отвлекать, поэтому на цыпочках прошла и села на кровать, которая была нереально мягкая, что захотелось опрокинуться и зарыться в ней.

— Ты уже вышла. Не услышал, прости. — Он с хлопком закрывает книгу и небрежно откидывает к ножке кресла.

— Не хотела отвлекать.

В воздухе повисла неловкая пауза. Это Рэю свободно чувствовалось у меня в комнате, мне же не по себе. Я на чужой планете, с неведомыми законами физики. Рэйнольд подходит и садится рядом.

— Почему мне кажется, что если я до тебя дотронусь, то ты сейчас с визгом убежишь?

Я прыскаю со смеха. Неужели по мне все так легко прочесть?

— Я чувствую себя неловко…

— Хорошо, тогда давай поговорим о чем-нибудь.

— Давай. — Его насмешливые глаза внимательно рассматривают мое лицо. Я заметила, он часто это делает — любуется, хотя я простая, обыкновенная. Иногда мне кажется, что не создана для него.

— Что ты хочешь узнать?

— Эмм… — Я закатываю глаза к потолку, ища вопрос. — Начнем с простого. У Химер тоже есть школы?

— Нет. У них кланы. А вместо Светочей — Темные или главы кланов.

— И много их?

Звучит пугающе: «кланы». Действительно, полицейские и мафиози.

— Ну, порядочно. Обычно их постоянное число, редко, когда образуются новые.

— А Инквизиторы все их знают?

— Ну, только самые громкие и большие… Я как-то плохо в них разбираюсь.

Рэю надоедает сидеть рядом со мной, поэтому он скидывает ботинки и ложится на кровать, утопая в своих же кипенно-белых подушках. Я, недолго думая, залезаю к нему, постоянно одергивая футболку, потому что, несмотря на размер, она очень короткая. Оденкирк начинает рассматривать мои ноги, будто интересную картину.

— Не смотри так.

— Почему?

— Ты меня смущаешь.

Мои слова не производят эффекта, потому что он продолжает бесстыдно пялиться. Я поджимаю ноги к груди и накидываю футболку на коленки, отчего становлюсь похожа на круглого толстого гнома. Рэйнольд смотрит мне в глаза, будто ничего не произошло, и невинным голосом спрашивает:

— Еще вопросы?

— Часто происходит, что братья или сестры оказываются по разные стороны?

— Бывает, — невесело отвечает он.

Потом прижимает меня к себе, и я неуклюже приваливаюсь к нему. Приходится выпрямить ноги из-за неудобного положения — либо сиди и прячь, либо лежи и наслаждайся разговором.

— А что бывает, когда Инквизиторов гораздо больше, чем Химер?

— Такое в истории пару раз было. Обычно, когда идет перекос в чью-то сторону, Сенат начинает делать обращение.

— Обращение?

— Это худшее, что может случиться с инициированным. Его насильно переделывают из одного в другого. Из Химер в Инквизиторы, или наоборот. Этого не любит никто, даже те, для кого обращают.

— Почему?

— Потому что отключают многие черты характера, рефлексы, мнение. Обычно обращенные живут недолго, максимум пять-семь лет. Потому что, если Инквизитора переделывают в Химеру, то ему отключают совесть, порядочность, мораль и страх. Он становится к концу неконтролируемым маньяком, поэтому обычно они сами умирают, либо попадаются на чем-то. Если Химеру переделывают в Инквизитора, то ей отключают другие качества, которые делали человека Химерой. И он становится безвольным, доверчивым, добрым слабаком. И умирают такие люди по наивности и глупости. Обращение нарушает природу человека, главный закон выбора. Нельзя быть полностью плохим или полностью хорошим. Вообще, наша жизнь — один сплошной выбор. Главное — правильно выбрать…

Рэйнольд тихо говорит, гладя меня по волосам, а я лежу на его груди и внимательно слушаю.

— Наверное, ужасно, когда брата или сестру обращают… Или когда он на одной стороне, а ты на другой.

— Да, приятного мало. Обычно братья и сестры выбирают одну сторону.

— Ты с Мириам сразу выбрали Инквизиторов?

— Нет… — Он чему-то смеется. — Мало кто сразу выбирает. Это у Валльде все прошло быстро. Мы с Мириам из неблагополучной семьи, поэтому перед нами была дилемма: озлобиться на весь мир или все-таки подчиниться правилам.

— Неблагополучной? — Я заглянула в любимые глаза.

Как это возможно? Мне Рэйнольд представлялся отпрыском богатой счастливой семьи, слишком уж в нем было некой ленивой изысканности, которая присутствует у аристократов.

Поймав мой взгляд, он произносит ещё более неожиданное:

— Мать пила.

Это звучит страшно. Я даже не знаю, как реагировать.

— Прости, что спросила.

— Не извиняйся. Не захотел бы — не сказал бы.

— Я просто думала, что ты богатый мажорный парень из какой-нибудь семьи банкиров.

Мое признание веселит Рэя, он глухо смеется, накрыв лицо ладонью.

— Видно, я действительно «Мистер Вселенная».

— Кто? — Я заражаюсь смехом от него.

— Так однажды меня обозвала Ева за мою манеру поведения.

— Мистер Вселенная? А мне нравится!

О, да! Он моя Вселенная, не меньше.

— Не издевайся. Иначе я тоже придумаю тебе что-нибудь в ответ.

Я тянусь к нему за поцелуем. Потому что до этого целовалась с Рэйнольдом Оденкирком. Но ни разу с мистером Вселенная.

— Раз у нас пошел такой разговор, расскажи, где брат Стефана?

— Брат? — Рэй недоуменно смотрит на меня.

— А кто у него? Я просто подумала, что у Стефана должен быть брат. Ева ничего не рассказывала…

— Ева ничего не рассказывала, потому что у Стефана сестра, и она дико ненавидит Еву.

— Да? — Сегодня вечер открытий! — А почему?

— Потому что Лаура — Химера и Стефан уже собирался стать Химерой, пока на Начале не появилась Ева и он не влюбился в нее по уши. Ева быстро определилась с инициацией. А вот Стефан долго метался, чем очень бесил Лауру; она даже решила, что, если убрать Еву — а Стеф очень много времени проводил с ней, — то все решится само.

— И что она сделала? — голос Рэя говорил, что у истории очень напряженное содержание с плохой концовкой.

— Она воздействовала на Еву, вложив ей мысль, что Стефан ее не любит, она не достойна его, что она бездарная и прочее. Лаура сильно перестаралась с воздействием, что привело к тому, что девушка чуть не прыгнула с моста в попытке покончить самоубийством.

— Боже! — я смотрела на Рэя и видела его каменное лицо, знала, что внутри него клокочет гнев, потому что сестра Стефа практически сделала тоже самое, что сделала Химера с Мириам.

— Слава Богу, хоть в этой истории финал счастливый. Стефан узнал, что сделала сестрица, и рванул искать Еву. А затем сам ее из реки вытаскивал и делал искусственное дыхание. После этого случая его Знак проявился тут же через два дня, и он ушел в Инквизиторы, а потом после нескольких лет в другой школе перевелся в Саббат. Стефан до сих пор ненавидит Лауру, не общается с ней.

По его голосу понятно, что Рэй тоже бы так сделал, что он тоже ненавидит Лауру.

— Это ужасно. Как так можно поступать, тем более с родным братом? Какая разница, кем он будет? Ведь он же твоя семья… — и я замкнулась. У меня тоже когда-то была семья. Ведь откуда-то я появилась; я вовсе не "ребёнок больницы", каким считала себя до сих пор. Рэй сказал, что у меня был брат. Маленький братик. А я даже лица не помню, не то что имени. Возможно я тоже опекала его, как Мириам заботилась о Рэе. И где он теперь? В могиле, погиб от рук Химеры. Я выжила, а он погиб… Несправедливо.

— Мелани, — нежный голос возвращает меня из небытия. — О чем ты задумалась? Такая тихая стала…

— О братике…

— О ком? — Он удивлен.

Наверное, потому что впервые затрагиваю эту тему.

— Ты сказал, что мой брат погиб в ту ночь, когда на нас напали Химеры. Я подумала, как это несправедливо. Он умер, а я не помню его…

Рэй замер, кажется, он даже дышать стал тише, превратившись вслух.

— Рэй… — Я позвала его, боясь того, что скажу дальше. — Ты знаешь, где его могила?

Повисла долгая пауза.

— Зачем тебе? — Он говорил напряжённо, настороженно.

— Я бы хотела ее посетить.

— Мел, это плохая идея. — Говорит сурово и категорично. Он не смотрит на меня — злится. Я теперь знаю, когда он недоволен и злится, то отводит взгляд и его губы становятся одной напряжённой линией, а глаза в этот момент — темно-синие и опасные.

— Почему? В чем плохая? Я хочу посмотреть на его могилу. Ведь ты же знаешь, где похоронена Мириам. У тебя есть ее фотография, воспоминания. А у меня ничего. Только и знаю, что он похоронен, но где?

— Мне это неизвестно. — Это отказ. Но я не сдаюсь. У меня начинают течь слезы.

— Рэй! Пожалуйста. Я знаю, ты можешь найти…

И тут он замечает, что я плачу. Такого лица никогда у него не видела. Будто я выстрелила в упор, а он не ожидал предательства. В глазах сквозит испуг, боль, нежность и вопрос: «Почему? Зачем я это делаю с ним?». Я не могу вынести взгляда Рэйнольда и отворачиваюсь, громко хлюпая носом и утирая кулаком слезы обиды.

Из его груди вырывается самый громкий вздох отчаяния.

— Хорошо. Я сделаю. Я найду его могилу. Только не плачь. Умоляю, не плачь. — Он стискивает меня, при этом беспорядочно целуя: то в волосы, то в висок, то в лоб, то в бороздки слез на щеках. Я замираю, ощущая, как боль в сердце отступает, и расслабляюсь в объятиях любимого.

А дальше мы просто начинаем целоваться: нежно, лаская друг друга, гладя по лицу, запоминая на ощупь черты лица, зарываясь пальцами в волосы. Так я засыпаю, укрытая телом Рэя, который смотрит, не отрываясь, на меня и гладит костяшкой пальца мою щеку, будто стирает следы давно высохших слез.

***

Я смотрел на нее спящую в своей кровати, словно нашел последний кусок паззла. Эти два чёртовых дня я чувствую себя, как на американских горках. Неужели любовь всегда такая? Если раньше я ненавидел Мелани или бесился, что она где-то и с кем-то, но не со мной, то сейчас схожу с ума от страха. Мир словно сговорился отнять у меня то, что теперь я считаю своим.

О н а м о я. С л ы ш и т е?

И пусть все сдохнут, подавившись своим ядом. Ева со своими предсказаниями, Реджина с ее «предупрежден, значит, вооружен», все Химеры, которые мечтают заполучить Мел.

— Я буду бороться до конца. — Шепчу я блаженно спящей девушке. Сейчас она расслаблена, прекрасна, напоминает фарфоровые статуэтки, которые бьются от одного неловкого движения.

И эта ее блажь с могилой. Твою мать! Меня растерзала, словно котенка. Невыносимо оказалось видеть, как она плачет. Вспомнилось, как мы застряли в лифте больницы. Такое же раненное существо, только теперь она умоляла меня. Я тяжело вздыхаю. Придется обращаться к Реджине, как-то выпутываться. Может, даже хорошо, если мы покажем чье-нибудь захоронение, это как-то удержит ее от попыток узнать, что было в прошлом…

Мелани вздрагивает во сне, и я сильнее обнимаю ее. Интересно, что ей снится? В принципе, я могу сейчас свободно войти в ее сон и посмотреть. Но не хочу этого делать. Хмыкаю, улыбаясь. Она такая наивная, такая доверчивая: как просто оказалось заставить произнести заклинание доступа в ее сны, сняв блок для себя, поставленный Реджиной. Тоже мне, ведьма! Мелани, моя милая Мелани… Перед глазами встала картинка: она с белыми худенькими плечиками, и на тонкой изящной шее — ни единой царапины.

Дар. И снова волна страха и горячего желания разгадки Мелани. Кидаю взгляд на часы: половина второго ночи. Не время сейчас. Все спят. Но не могу усидеть.

Медленно выпускаю Мел из объятий, укутываю её в одеяло и выхожу из комнаты. Комната Стефана — в самом конце коридора. Стучусь. За дверью недовольно ворчат. Слышны шаги. И вот дверь открывается: Клаусснер стоит передо мной в пижамных штанах зевает и трёт глаза.

— Рэй?

— Стеф, кто там? — доносится заспанный голос Евы. Ага, значит не одна Мелани сегодня ночует не у себя. Стефан оборачивается и говорит: «Спи, это Рэй тут лунатит».

— Пошли к Ною, — приказываю я другу и направлюсь к комнате Валльде. В принципе, можно обойтись без него, но он специалист по теории кинетики Инициированных.

Мой стук будит и Ноя. Но, в отличие от Стефана, он выглядит так, будто и не спал.

— Рэй?

— Срочно нужно обсудить кое-что. Я, кажется, знаю, какой у Мелани дар.

Ной приглашает внутрь своей комнаты. Одет он в шелковую черную пижаму с его инициалами на кармашке, которая выгодно оттеняет белые волосы. И после этого еще Ева будет обзывать меня мажором! Я-то сплю в обычных пижамных штанах.

Комната Валльде очень похожа на мою по стилю, только тут наоборот — белое с черным. Ведь делал один дизайнер. А еще Ной не любит лишнего, поэтому комната лаконичная, как и он.

Я плюхаюсь в кресло, будто бы взятое с космического корабля, ужасно неудобное. В этот момент стучится Стефан и заходит. Выглядим мы забавно: один в шелковой пижаме, я, до сих пор одетый в рубашку и брюки, и Стефан в пижамных штанах с отвисшими коленями и темно-зеленой старой майке.

— Что случилось? — Стеф садится в кресло напротив и переводит свой сонный взгляд то на меня, то на Ноя.

— У Мелани дар проявился.

Клаусснер трет глаза и бурчит что-то невнятное.

— Что?

Я так и не смог понять, что он сейчас выдал.

— Я говорю, надеюсь, это создание боеголовок из помад и резинок для волос. Потому что на меньшее я не согласен в полвторого ночи.

— Что произошло? — спрашивает Ной.

Я встаю и подхожу к нему. Валльде сразу понимает зачем и протягивает руку, я хватаюсь за нее, и начинается трансляция: вот я снова веду Мелани в ванную, ощущая тепло и остроту плеч, поворачиваю к зеркалу и показываю чистую нежную кожу на месте расцарапанной до крови.

— И всё? — Стефан матерится так, будто вырос в подворотне. — У девочки зажили царапины. Волшебство какое-то!

— Стеф, за два дня! Какой инициированный излечивался за два дня?

— Может, это проявление магии в ее крови? С чего взял, что это дар? Сам знаешь, что иногда выкидывает магия у неопределившегося!

Мы говорим на повышенных тонах. Для нас это нормально. Мы снова в деле.

— Да, но на ней всё заживает, будто на кошке! Вспомни, в каком виде мы вытащили ее из-под завалов! Кто выживет, да еще и вылечится так быстро? Она год провела в больнице, некоторые десятилетиями отходят от подобных травм. А ее ребро, помнишь? Мы не обратили внимания на то, как скоро оно срослось.

— Ну, хорошо. У Мелани дар заживления. Какое она тогда оружие? Тоже мне дар!

— А вот Рэйнольд прав. На магию не похоже. — Спокойный голос Ноя раздается с другого конца комнаты. Валльде стоит, привалившись к подоконнику, и в задумчивости трет подбородок. — Это очень древний дар. Регенерация… Давно он не появлялся в мире Инциированных. Очень давно.

Заметив наши напряженные лица, он спешит пояснить:

— Дело в том, что если вспомнить нашу историю, древние колдуны владели огромной магической силой. Мы по сравнению с ними цирк шапито на выезде. Ходит теория о разном уровне даров древних магов, ведь они имели несколько даров сразу, не то, что мы сейчас.

— Уровни даров? Я знаю классификацию только по силе. — Я пытаюсь вспомнить все то, что успел найти, пока Мел была в душе.

— Да, это классификация по физическому урону, который нанесён сопернику. А есть другая, и мне она больше всего нравится. Один французский Архивариус выдвинул теорию о классификации даров по взаимообмену энергии с природой.

— Это как?

— Есть три ступени. Первая, самая слабая: дар Инициированного проявляется лишь тогда, когда есть человек, на которого можно воздействовать. Например, ты, Стефан, или ты, Рэй. Ваши дары проявляются, лишь когда есть человек, на которого можно воздействовать даром. Я на второй ступени — на средней.

— И почему я не удивлен? — хмыкает Стефан, подкалывая Валльде.

Но тот продолжает, как ни в чем не бывало:

— Я могу читать прошлое независимо от присутствия человека. Могу видеть события, произошедшие на месте преступления. Я вступаю в контакт с пространственно-временным континуумом. Но самая сильная — это третья. Это наш Кевин.

Он может увеличивать дар другого человека, черпая энергию прямо из природы. Ведь сам же Кевин не может иметь столько энергии. Иначе перегруз у него был бы постоянно. Он что-то вроде ходячего генератора.

— То есть, продолжая твою мысль, регенерация Мелани — это третья степень.

— Угу. — Ной подходит к встроенному бару и достает коньяк со стаканами. — Дело в том, что регенерация — это древний дар, который давно не проявлялся ни у кого из Инициированных. Он напрямую связан с природой, дар меняет человеческую физику, черпает энергию прямо… из земли. Как Кевин!

Ной раздает нам стаканы, я благодарно принимаю и глотаю янтарную жидкость, чувствуя, как алкоголь жаром проносится по горлу.

— Древние колдуны имели дары сразу трех уровней. Со временем, а уж тем более после разделения на Химер и Инквизиторов, дары стали мельчать, инициированные стали появляться с одним даром, и все реже появляются среди них дары второго уровня, не то, что третий.

— Хорошо. Мелани имеет сильный дар. Но как Химеры хотели ее использовать? — Стефан теперь уже не смеялся, он включился в разговор и понял, что не зря тут торчит ночью, а не в постели с Евой.

— А это смотря как его разрабатывать. Подозреваю, что Мелани может не только излечиваться, но и излечивать.

— И Химеры получают панацею от всех ран, — закончил за Ноя Стефан. — А что? Удобно! И не надо Архивариусов вызывать и объяснять, зачем лечить. К тому же, Химерам, при их склонности нарушать закон, больше не придётся зализывать раны, прячась от грозящей руки Сената: позвал Мелани, тут же залатала.

— Боюсь, Стеф, тут все намного круче. — Голос Ноя тих и осторожен, так что мы напрягаемся.

— В смысле?

— Если максимально разогнать дар Мелани с помощью демонов и темной магии, то Химеры получают шанс воскрешать мертвых.

В комнате повисает такая тишина, что можно услышать биение наших сердец.

Стефан выходит из шока первым, присвистнув и откинувшись к спинке кресла.

— Теперь понятно, почему Химеры так хотят получить Мел. За такой куш можно и в ад сходить прогуляться, чтобы потом тебя вернули. Это же сколько сильных магов можно воскресить!

— Зачем им это? — я пытаюсь осмыслить обрушившийся на меня поток информации.

Голова взрывается кучей вопросов и загадок. Ной жмет плечами. А Стефан беспощаден в выводах:

— Попахивает революцией. Неужто Химеры хотят перебить всех Инквизиторов и Сенат? Это достаточно смело! Сам же Сенат может прознать про это и убрать Мелани как опасного человека.

И тут на меня наваливается страх. А вот и видение Евы! Сенат действительно может выдать лицензию на убийство Мел, если узнает, какую угрозу она собой представляет. Как-то стало тяжело дышать. Рэй, не думай об этом. Не сейчас!

— Хорошо. Пока Мелани у нас, мы уберегаем ее от воздействия темной магии. И она будет Инквизитором. То есть, мы получаем сильный дар. — Тут Стефан довольно хмыкает, смакуя коньяк из стакана. — Но у них есть другая сестра. И если Мелани способна исцеляться, то ее сестра наносит раны?

— Ну, получается, что так. — Ной согласно кивает. — Если Химеры, конечно, не обратились к демонам и девушка еще не продала душу, то пока только наносить раны. Если сделали, то ее сестра — ходячая Смерть.

— Тоже не хилый дар. Но без Мелани не получается набора «всё включено». — Я поражен, что Стефан все еще может шутить на эту тему. — Может, стоит подсказать Сенату, что задумывают Химеры?

— И как ты это себе представляешь? У нас нет доказательств, только домыслы.

Я опрокидываю стакан целиком, чувствуя, как жжется коньяк. Ситуация патовая. Мы знаем, но ничего сделать не можем.

— Кстати, Ева видела, что Мелани сжигают. — Стефан говорит тихо, но обращается ко мне. — Сегодня днем заглядывала в грядущее. Черт! Я испугался за нее. Никогда не видел такой. Думал, она ушла туда, куда уходить не стоит… Говорит, мы запустили что-то, из-за чего постоянно меняется будущее.

— Это видение не обязательно сбудется. Это лишь вариант!

— Но возможный вариант! Вероятно, Сенат уберет Мелани, чтобы не представляла опасности, если она начнет поднимать зомби из могил…

— Я уже подумал об этом. — Мой голос скорбен. Я закрываю лицо ладонями, чтобы скрыть от других свой страх. Нагнувшись и смотря в пол, пытаюсь прийти в себя.

— Ладно, уже поздно. Завтра утром надо будет все рассказать Артуру и Реджине.

Я киваю. Надо. Стукнув себя по коленям, встаю с кресла:

— Мне завтра к Реджине по одному делу, заодно расскажу про выводы, к которым мы тут пришли.

Все молча кивают, переваривая информацию. После чего расходимся.

Иду в свою спальню, а в голове вертится: что может Мелани, какая сила скрыта в девушке, какую опасность представляют Сенат и Химеры, а главное, какую опасность представляет для нее же свой дар?

Но стоит войти в комнату, увидеть ее спящую, нежную, и отчужденное представление о ней как об оружии улетучивается. Ну какое она, к черту, оружие? Какими же тварями надо быть, чтобы использовать ее! Я со стоном подхожу к ней: а мне что делать? Я увяз. Совершил непростительную для себя ошибку: влюбился в ту, в которую не должен был.

Раздевшись и надев пижамные штаны, ложусь к Мелани, привлекая к себе.

В голове всплывает строчка, которой всегда заканчивают приговор: "Да свершится суд. Да наступит день. Dies irae, dies illa".

Так вот.

Пусть никогда не свершится суд и не наступает день, тот день, день гнева. Я не допущу этого. Если надо, я сам лишу Мелани дара, лишь бы ее не тронули.





Мальчишки




Я знаю теперь, каково было пробуждаться Спящей красавице: во-первых, ты выспалась, во-вторых, тебя окутывает мягкое одеяло и твоя голова утопает в подушке с запахом волос и парфюма любимого человека, в-третьих, тебя нежно будят.

Сначала кроткий поцелуй в губы, потом легкое прикосновение к щеке и шепот: «Просыпайся». Я открываю глаза и вижу темно-серый с синеватыми проблесками штиль. Грозы там нет. Она будет чуть позже.

Оденкирк лежит напротив меня — печальный, загадочный, как всегда.

— Доброе утро. — Я улыбаюсь ему, потому что мне нравится такое начало дня. И Рэй в ответ кротко улыбается.

— Доброе утро. Что снилось? — интересуется он.

И на мгновение я погружаюсь в воспоминания о сне — неприятном, сером, с отголосками прошлого. Я закрываю глаза, потому что невозможно смотреть на любимого и вспоминать гадкое. Одно из двух.

— Снилось, что я снова в больнице, что у меня опять не ходят ноги и я не могу передвигаться. Что опять слушаю рассказы Салем о ее кошках и детях, а медсестра болезненно разрабатывает ноги.

Меня даже передернуло от воспоминаний.

— У тебя ногу свело под утро, вот и приснилось такое.

Опять его дар, как соединяющая нас нить.

— Скажи, ты всегда такой чувствительный? — Наверное, невозможно постоянно ощущать чью-то боль.

— Только в отношении тебя. — Он смотрит так, что не оторвёшься; будто уволакивает из реальности.

— Уж лучше бы ты приснился, — бурчу я, не отрываясь от Рэя.

— Заказ принят, — смеется он. — Давай вставать. Пора на завтрак.

— Не хочу выходить, — хнычу я, сладко потягиваясь. — У тебя такая кровать мягкая! Мягче моей.

— Не отдам! Самому нравится. Лучше приходи ночевать. — Он нависает, хитро улыбаясь, а в глазах черти разводят костер.

Рэй наклоняется ко мне, но не целует, лишь смотрит в глаза, его рука медленно поднимается по моему бедру и забирается под футболку. И вот уже талия, ребра с шрамами — здесь Рэй останавливается на мгновение, осторожно лаская уродливые метки катастрофы, которые кажется, пролегли не только на ребрах, но и на моей жизни. Затем его рука все ближе, и вот уже она под моей грудью, большой палец очерчивает формы. Воздуха не хватает обоим: дышим часто, боясь забыться и перейти границу. Я знаю, он держится из последних сил и ждёт моего разрешения, чтобы сорваться с держащих его ремешков правил и морали.

— А как же правило Саббата? — шепчу я.

Мы готовы послать все к черту, но не можем. Рэйнольд жадно целует меня, перемещает руку с моей груди на запястье. После чего странно смотрит на мои губы, будто решает какую-то трудную задачу, проводит по ним подушечкой большого пальца, точно стирает только что совершившийся поцелуй, и отстраняется. Я остаюсь наедине со своей похотью, желанием и жаром. Ощущение — дрянь: меня будто кинули, хотя сама же напомнила про правило Саббата.

Резко выдыхаю и сажусь, ерошу свои спутанные волосы. Придя в себя, замечаю, что Рэйнольд сидит на краю кровати в пижамных штанах и смотрит на меня, но уже сурово и серьезно. Он с голым торсом, и я могу рассмотреть его безупречные линии груди, мышцы рук, пресс с темными уходящими к низу завитками волос. Твою мать! Отворачиваюсь, чтобы себя не дразнить. Это просто невыносимо!

— Ладно, пойду в свою комнату, там и оденусь.

— Мел… — Его голос, звучащий подобно надвигающейся буре, заставляет меня удивленно поднять глаза. — Ты, надеюсь, не обижаешься? Ведь ты понимаешь…

— Не обижаюсь. — О боже! Мы только что поменялись местами. Ведь два дня назад я боялась, что своим отказом оттолкну его. Но Рэй смотрит пристально, сурово.

— Скажи мне, что ты думаешь. — Это приказ о капитуляции. Мне почему-то кажется, что Рэй боится.

— Думаю, что в третий раз просто не выдержу и сдамся тебе.

Он ухмыляется. Видно, что мой ответ отпускает его страх, он смотрит на свои пальцы и знак Инквизитора.

— И все равно, пойду-ка в свою комнату. Там и оденусь. — Я вылезаю, хватая с пола туфельки и ворох одежды. Все равно это сегодня не надену. А надо еще умыться, зубы почистить, причесаться…

Я подхожу к двери и слышу удивленный возглас:

— Ты так пойдешь? — Рэй недоуменно окидывает взглядом меня: лохматая, босая, в короткой футболке, подними я руки — трусы покажутся.

— А что? Тут пробежать две двери!

Видно, что моя идея его забавляет, и он с интересом подходит ко мне, ожидая увидеть представление. И я его показываю.

Открыв дверь, понимаю, что бежать далеко, как-то я не рассчитала и подзабыла. Будь проклят Саббат со своими большими коридорами и расстояниями между комнатами! Оглядевшись — нет ли кого, я бегу, пытаясь быть незамеченной, лишь Рэй, улыбаясь, смотрит мне вслед. У самых дверей моей спальни за спиной раздаётся:

— Ага! Попалась!

Кто-то торжественно гаркает и хватает меня за талию. Я взвизгиваю от испуга, выпуская одежду из рук.

Курт пытается затащить меня, протестующую и брыкающуюся, к себе в комнату под неудержимый хохот Оденкирка. Ганн хочет запихнуть меня в свою дверь, но я не даюсь, упираясь ногами и цепляясь руками.

— Рэй!

Любимый засранец только смеется над нашей борьбой, а я чувствую, что не справляюсь с Куртом. В этот момент Ганн пытается перехватить мои руки, он делает это осторожно — не со всей силы, что дает мне фору, я отклоняюсь и теряю равновесие. Почувствовав, что жертва заваливается в сторону, охотник пытается перенести вес. В следующую секунду мы уже оба летим на пол, болезненно падая друг на друга прямо у входа в комнату. Курт стонет. Наши ноги торчат в коридоре, а сами мы лежим в комнате Ганна — наверное, это забавно выглядит.

Мгновение — и в проеме двери показывается Рэй, темной фигурой нависая над нами. Он поднимает меня и смеется, при этом помогает растереть локоть, которым я сильно треснулась об пол.

— Так тебе и надо, — издевается Рэй над стонущим Куртом. Кажется, Ганн болезненно приложился головой. — Будешь знать.

— Мелкая, а столько урона!

— Я не мелкая. Я концентрированная.

Рэй гогочет над шуткой и подталкивает меня к выходу, собственнически закрывая телом от Курта.

В коридоре он помогает мне поднять рассыпавшуюся одежду, оглядываясь на кряхтящего по-стариковски Курта, поднимающегося с пола, практически запихивает меня в собственную спальню и задерживается в проеме двери.

— Ты даже не помог мне! — Я игриво и легко ударяю его по плечу. Рэй нагло улыбается широченной улыбкой Чеширского кота.

— В следующий раз будешь знать, как без штанов бегать по коридору.

— Ах, ты… — Я не успеваю дать определение его поступку и словам, как меня тут же прерывает поцелуй.

— У тебя двадцать минут.

— А что будет через двадцать минут?

— Я.

— Понятно, сэр. — Я салютую рукой, как военный. Он поднимает взгляд и застывает. Испугавшись, что кто-то сзади стоит, я резко разворачиваюсь, но никого не нахожу.

— Что?

— Как давно у тебя тюльпан?

— Ммм… порядком. А что?

— И сколько цветет у тебя?

— Да где-то месяц. — Я не понимаю, что его удивляет. Конечно, для тюльпана это рекорд, но не вижу ничего сверхъестественного. — Может, сорт такой?

— Вполне возможно, — соглашается Рэй, но что-то подсказывает мне: он сделал это для проформы, просто чтобы я прекратила спрашивать. Опять эти загадки!

— Итак, — Рэй возвращает свое внимание ко мне и оглядывает, словно за эти пару мгновений что-то изменилось. — Двадцать минут. Иначе вытаскиваю на завтрак именно в том виде, в котором будешь.

***

За завтраком все, естественно, заметили чистое горло Мелани. Артур сделал милое замечание, что скоро Мелани станет одной из нас, раз магия стала проявляться. От этого мне стало не по себе. Я, наверное, единственный, кто не желал, чтобы Мел становилась Инициированной, не хотел принимать этот факт.

— После завтрака все ко мне в кабинет, — приказывает Реджина, после чего переводит взгляд на девушку и, вежливо извинившись, улыбается: — Кроме тебя, Мелани. На тебя у меня другие планы. Мисс Татум приболела, и ей нужна будет помощница на ближайшие несколько дней. Выручишь?

— Да, конечно, — соглашается Мел: отказывать Реджине страшно и не имеет смысла.

С этого момента на три дня я ее теряю из вида. Не могу уследить за ее передвижениями по Саббату. Тем временем любимая с деловым видом обзванивает обслуживающий персонаж, делает какие-то заказы, решает проблемы. Ловлю себя на мысли, что скучаю по ней. Было проще, когда я отводил ее на озеро, давал задания или обучал чему-нибудь — я всегда знал, где она, и имел доступ к ней в любую минуту. Но не в эти проклятые три дня! Только вечером в гостиной мы могли отдохнуть, и то Мелани в первый же день ушла спать, не проведя со мной ни минуты. Затем все начинало приходить в норму, но моя голова была постоянно загружена проблемами, которые прибавились к переживаниям после совета в кабинете Реджины.

— Итак, Мелани имеет дар регенерации. Химеры хотят заполучить Мелани и усилить ее дар с помощью темной магии. Что нам это дает?

Мы все сидели в кабинете Реджины, как на совете у директора какой-нибудь фирмы. Ной только что зачитал доклад о даре Мелани Гриффит, используя жуткую терминологию Архивариусов, чем вызывал скорбные мины у Стефана, который дико ненавидел заумные речи. — С чего вы взяли, что Химеры решили уничтожить Сенат?

— Они всегда были недовольны им.

— Вот именно, всегда. — Артур задумчиво расхаживал возле окон, раздражая меня своим мельтешением. — Чтобы пойти против Сената и нас, надо быть либо глупыми, либо самоуверенными.

— Химеры хитры. Это все объясняет, — изрекает Ева с весьма внушительным видом; Стефана это явно раззадоривает. Я же устало тру лоб, думая лишь о том, что мое самое заветное желание — быть рядом с Мелани.

— А с чего вы взяли, что это дар? — подключается к разговору Курт. — Может, магия просыпается?

— Тебе еще раз доклад зачитать? — Ной удивленно смотрит на рыжего Ганна.

— Ой! Не надо, я не выдержу второй раз. — Взрывается Стефан, хватаясь за голову, чем вызывает хихиканье у Евы. — «Амбивалентность кинетики дает возможность процессу закономерного изменения в отношение Инициированного и Жертвы. Исцеляющий фактор, который способен энергетически и физически восстанавливаться, и так далее, и бла-бла-бла»…

— А, я смотрю, ты внимательно слушал!

— У меня после твоей речи мозг поврежден!

— Это тебе теперь к Мелани, — отрезает Курт, и кабинет наполняется нашим клокочущим смехом.

— Ну, хватит. — Реджина, улыбаясь, пытается вернуть серьёзный настрой. — Ведете себя, как солдафоны.

— А мы есть солдафоны Святой Инквизиции!

— Курт, замолчи, иначе получишь наряд вне очереди. Итак, возвращаемся к твоему вопросу: возможно ли, чтобы это была магия? Не думаю. Хотя странно, что при таком сильном даре мы не заметили за ней ничего необычного.

— Вот именно, не заметили, — устало произношу, чем приковываю внимание всех. — Мы не заметили, что Мелани тяготеет к природе. Она днями прозябала в оранжерее. А, как Ной сказал, ее магия имеет свойство черпать силы от природы.

— Это не доказательство! — Реджина отхлебывает свой кофе: третья чашка по счету, который варила собственноручно виновница этого собрания.

— Доказательство? У нее в комнате цветет тюльпан…

— И что? — Ева впервые меня прерывает. Обычно она не склонна к скоропалительным выводам.

— Ева, ты дольше всех общаешься с Мелани. Когда у нее он появился и как долго он цветет? — Мой вопрос застает ее врасплох. Вижу, что Ева, наконец, поняла, о чем я. — Тюльпаны цветут неделю максимум. А этот месяц, даже больше. И ему хоть бы что!

— Отличный пример регенерации за счет природы, — вставляет довольный Ной. — Мелани незаметно для себя подпитывает цветок, так что тот не думает умирать.

— Не знаю, — устало произносит Реджина. — Химеры те еще интриганы, но чтобы пойти против Сената?! Почему именно сейчас? Для чего? Их и так больше, чем нас. Еще чуть-чуть — и Сенат пойдет к ним с обращением.

— Может, поэтому и хотят. Обращение — это крайняя мера. К ней прибегали лишь пару раз за нашу историю.

— Я согласен с Евой. Тем более, каждый раз Химеры высказывают свою ненависть к нам. Думаю, они спят и видят, как бы остаться одним на свете. Тогда им никто будет не указ. Абсолютная власть — кто не мечтает об этом? — Стефан горько усмехается и отхлебывает свой кофе. Последние слова явно намекали на Лауру.

— Все равно. Даже для них это дико… Ева, у меня к тебе задание: следи за событиями. Пока Мелани не стала Инициированной, нам угрожает опасность. А потом мы уже сможем ее отбить у Химер, если те начнут вякать. Сенат не посмеет опротестовать ее выбор Знака.

— Хорошо… — Ева явно хочет что-то сказать. Слишком неуверенным становится ее голос. — Реджина, тут ребятам мысль пришла, что… если Сенат узнает о возможностях Мелани, они сочтут ее опасной для себя и сожгут.

Реджина задумчиво вставляет сигарету в мундштук и зажигает ее, после чего затягивается и шумно выдыхает клуб дыма. Время — секунд двадцать, но ответ уже у нее есть.

— Это в том случае, если Мелани станет людей из могил поднимать. Пока ее дар не развит, пока она далеко от Химер, Сенат не будет ее жечь. Поэтому вернёмся к нашим баранам: ни в коем случае нельзя допустить, чтобы Химеры прознали, где Мелани, до проявления знака. Рэй, меньше вылазок с ней. Сидите в Саббате и никуда не суйтесь.

Мой вздох проносится по комнате.

— Что такое?

— Есть проблема. — Воздух в комнате даже будто бы начал потрескивать от напряжённого всеобщего внимания, прикованного ко мне. — Я пообещал ей показать могилу брата.

— Что?

— Кого?

— Чью могилу?

Шепот недопонимания пронесся подобно шелесту листвы. Пришлось рассказать всем, почему и зачем я солгал о тринадцатилетнем брате Мелани. В глазах друзей я читал осуждение. И понимал, что их обвинения — лишь тень того, что будет, если правду узнает Мелани.

— Ну, ты и придурок.

— Стеф, прекрати, — шикнула Ева на Клаусснера. — Рэй, если откроется ложь, она тебе вряд ли легко простит.

— Сглупил. Ничего и не скажешь. — Реджина недовольно косится и цокает языком. — Артур, ты готов помочь нашему завравшемуся Ромео?

— Вот еще. Пускай сам выпутывается.

Артур недовольно отворачивается и предаётся своему любимому занятию во время собраний — пялиться в большие окна в кабинете. Реджина смеется. А мне не по себе: значит, придется ещё глубже зарываться в ложь.

— Слышал? Так что давай, подключай свое обаяние и ищи другой выход. Не так уж и сложно обвести вокруг пальца влюблённую в тебя девушку.

Я недовольно цокаю языком и задумчиво потираю глаза: во что я вляпался! И черт меня дернул пообещать ей могилу брата. Мелани, ну почему тебе так трудно жить в Саббате и просто любить меня? Почему ты подводишь меня к принятию безумных идей? Я тебя окружу всем: хочешь семью — буду тебе семьей, хочешь брата — буду братом, хочешь любви — окружу любовью так, что Джульетта еще раз сдохнет, но уже от зависти. Только не надо меня толкать на безумства и ложь!

— А теперь объясните мне, почему отсутствует Кевин? — Голос Реджины суров, она стучит ногтями по полировке стола. — Я понимаю желание пуститься во все тяжкие. Но не вторую ночь подряд! Где он?

Мы начинаем переглядываться. Во всей кутерьме мы забыли про Кевина, который вчера сбежал.

— Он ушел куда-то. Мы не няньки ему. У парня личная жизнь обломилась, пару ночей можно и простить, — пытается выгородить брата Курт.

— Я всё понимаю. И ты позволил ему уйти? — Реджина хоть и воспитывала их с помощью множества нянек, но всё равно, Ганны любили её, а она беспокоилась о них, как родная мать. Хоть иногда и делала вид, что они волнуют ее меньше, чем остальные.

— А почему бы и нет? Ничего не случится. Разве ты не знаешь его? — Курт беспомощно разводит руками.

— Знать бы хоть, где он? — Ганн пожимает плечами и закуривает. У меня в горле начинает чесаться. Теперь я тоже хочу затянуться табачным горьким дымом.

— Вчера пришла смс, и он куда-то сорвался. Не иначе, девушка.

Реджина тяжело вздыхает.

— Мальчишки, — недовольно бурчит она. — Как были пацаны, так и остались. Стоит девушке поманить вас наманикюренным пальчиком, вы и рады бежать к ней со всех ног!

Мы смущенно улыбаемся. Потому что каждый в комнате имел такой грешок за душой, теперь и я имею.





Крыса




На целых три дня попадаю в водоворот событий и дел. Снова я — винтик Саббата, нужный и скрепляющий, иначе все развалится. Вспомнить свои обязанности оказалось легко, а вот войти в режим после размеренных занятий с Рэем — тяжело. Мисс Татум была со мной только половину первого дня: она еле держалась на ногах, после чего слегла с температурой и больным горлом, и я взвалила на себя даже те обязанности, которых никогда раньше не исполняла. Пока я носилась по Саббату и пыталась свести концы с концами — в частности, разобраться, почему привезли один сорт кофе, когда заказан был другой и дороже, почему одна из горничных не убрала в комнате Артура Хелмака и что делать с куском кровли, упавшим на бедолагу Хью и открывшим дыру в переходе от оранжереи в замок; я не видела Рэя за это время ни минуты. Но не успевала соскучиться — меня срывал с места либо очередной звонок, либо приехавший в Саббат человек, либо новая неурядица или накладка: что-то привезли, к примеру, а куда класть — не знают.

К первому вечеру я была вымотана донельзя, клевала носом за ужином, а после, чмокнув Рэя, поплелась спать. Мне кажется, я уже дрыхла в полете, когда падала без сил на кровать, еще не достигнув горизонтальной плоскости. Второй день прошел бодрее; мне уже не хотелось покончить с собой или убить кого-то. Несколько часов я провозилась в кладовой, перебирая продукты и занося испорченные в список, чтобы заново заказать. А вторую половину дня делала запланированную генеральную уборку в северном крыле в закрытых спальнях и кладовых вместе с горничными и визжала, как потерпевшая, когда на меня побежала крыса, которая удачно лакомилась проводкой, кожаным креслом и еще бог знает чем. После этого решено было обследовать все северное крыло на наличие грызунов, поэтому срочно пришлось вызывать специального человека из службы по борьбе с этими тварями. В этот раз я продержалась чуть дольше, даже побыла со всеми в гостиной и умудрилась уснуть на диване за просмотром фильма. Правда, как потом узнала, ребята не сразу заметили мою «пропажу» из их рядов — и то лишь когда я забормотала во сне, чтобы «убрали крысу обратно в сундук и не трогали, у нее срок годности не истек еще». В спальню меня отнес Рэй. После он признался, что даже задержался послушать мой сонный бред. Увы, ничего не помню из снившегося, только к утру приснился мне Оденкирк: я снова была с ним на плавучем домике, и мы, наслаждаясь теплом солнца, лежали и целовались прямо на деревянном полу пантона.

Поэтому утром на третий день я находилась в эйфории — сон был настолько реальным, словно я действительно провела с Рэем несколько часов на плавучем домике. Проснувшись, я ощутила невероятный подъем настроения: всё могу, всё сумею! Выпрыгнув из кровати, быстро привела себя в порядок. На часах было только пять утра. В голову пришла безумная мысль: хочу увидеть Рэйнольда, и поскорее!

Я бесшумно прошмыгнула к его двери. Хоть бы оказалось не заперто и мне не пришлось бы его будить! Но нет, Рэй не запирается. Поэтому, легонько повернув ручку, окунаюсь в атмосферу его мира.

Милый. Любимый. Идеальный. Он спит на животе, руку держит под подушкой. Я слышу глубокое, мерное и спокойное дыхание. Спящий мужчина подобен заснувшему опасному зверю или дракону: ты чувствуешь, что перед тобой дремлет сила, часть древнего мира, а ты маленькая, глупенькая пташка — чирикни, вспорхни резко — и разбудишь этого зверя. И тут либо тебя пожалеют и примут под свою защиту, либо сокрушат.

Поэтому я осторожно крадусь к Оденкирку и ложусь с краю, зачарованно рассматривая любимое лицо. Рэй расслаблен, спокоен, бездвижен. Он прекрасен. Впервые вижу спящего и одновременно прекрасного человека. Рэйнольд даже не храпит! Это нечестно, мистер Вселенная: в чем твоя слабость, в чем ты не совершенен? Я не сдерживаюсь и легонько трогаю его волосы на виске: гладкие, чуть жестче, чем у меня, но все равно приятные. Не дождавшись реакции на свое прикосновение, я смелею и уже глажу по голове, запуская пальцы в копну волос. Тут-то, почувствовав мое присутствие, Рэй перехватывает мою ладонь и прикладывается к ней щекой, так что я ощущаю пробивающуюся щетину на скуле, а затем поворачивается на спину, увлекая меня за собой. Приходиться придвинуться ближе, практически нависнуть над ним. Легонько пытаюсь вытащить пальцы из-под его руки на щеке, но Рэй, осознав, что я ускользаю, притягивает меня другой рукой к себе, заставляя лечь к нему на плечо. И всё. Я позволяю себе расслабиться в его объятиях. Даже чуть-чуть подремать.

— Скажи мне, что ты не снишься, что ты действительно здесь… — забавно мямлит он спросонья, дыша мне в макушку.

— Я действительно здесь. Проснулась рано. Вот и не смогла устоять, хотелось увидеть тебя.

— Крыса не снилась?

— Что?

— Ты вчера бредила крысой, уснув на диване в гостиной. Пришлось тебя забирать, когда ты убеждала Ганна, что распаковывать ее не стоит, так как испортится, а тебе потом отчитываться перед Реджиной за испорченную крысу.

— Боже! — стону я. — И долго бредила?

— Да нет, Кевин сказал тебе, что распаковывать не будет. И ты успокоилась.

Слышу смех Рэя и сама понимаю абсурдность вчерашнего. Я ведь реально уснула рядом с Кевином. Кстати, младший Ганн получил взбучку от Реджины за то, что пропадал две ночи кряду. После этого он стал пай-мальчиком, даже ко мне стал прохладно относиться, не вызывая ревности у Оденкирка.

— Главное, не распаковывать крысу!

— Точно! — смеется Рэй, крепче обнимая меня.

— Не помню сон с крысой. А вот тебя помню: ты мне снился. Ты выполнил мой заказ!

— Клиент доволен? — хмыкает Рэй, целуя меня в макушку.

— Клиент в восторге. Клиент хочет еще. Только… — Я запнулась. Как сказать, что я хотела бы не сон, а реальность?

— Ты не договорила.

— Просто сон был, скажем так, очень реален; проснувшись, я ощутила пустоту и одиночество. Поэтому пришла к тебе. А тебе что снилось? — Я легонько вожу ноготком по его руке — такой крепкой, такой сильной и нежной одновременно.

— Ты. Мне снилась ты. — От этого мое сердечко забилось чаще.

— Тоже на плавучем домике? — Я задаю этот вопрос просто так, ради удовольствия. Не ожидая чуда.

— Тоже. — Он улыбается слишком самодовольно. Что-то здесь нечисто. Разве может присниться один и тот же сон двоим людям?

— Не может быть… — И тут до меня доходит. Я даже заикаюсь от переполняющих чувств: — Ты… ты! Ты специально это сделал! Да? Это магия! Так?

Больше не в состоянии спокойно лежать, я сажусь на постели, а Оденкирк хохочет и потешается над моим ошарашенным видом.

— Ты зашел в мою голову! Да еще целовался со мной! А! Я поняла, это то заклинание, которое я произнесла!

— Мелани, успокойся, иначе сейчас от тебя искры полетят. — Он смеется и пытается поцеловать меня в губы, я же возмущена: а вдруг мне что-нибудь приснилось более страшное или более эротичное? Это же так все тайны выведать можно! Это даже хуже, чем подглядывать в замочную скважину!

— Ты… ты…

— Кто?

— Колдун!

Он прыскает со смеха. Я его веселю своей злостью!

— Разве тебе не понравилось? — Он соблазнительно проводит пальцем по моей шее и плечу, во сне он целовал туда, и не только. Там мы были весьма раскованы. От этого я вспыхиваю, даже уши начинают гореть. — Хотя, ты права, такие сны лишь раззадоривают.

— А если бы мне приснилось что-нибудь… этакое? — Я не в состоянии говорить от стыда, поэтому шепчу.

Рэйнольд изгибает бровь в удивлении и облизывает губы. Ему это нравится, он забавляется этой ситуацией. По-моему, это слишком интимно влезать в чьи-то сны, в чье-то бессознательное, где порой творится такое, что ты не рад, что в Саббате есть человек, который способен прочитать твои мысли. Это похлеще, чем быть раздетой перед Оденкирком. Там-то была необходимость!

— Этакое?

— Как будто у тебя не бывают фантазии, — выдыхаю я еле слышно.

— Бывают, еще какие! — Он практически накидывается на меня, жарко и удушающе целуя. — Я иногда с ума схожу из-за них…

— Тогда давай не будем играть с огнем. Хотя бы в Саббате, — хнычу я, чувствуя его дыхание и губы на своей шее, прямо как во сне. — И не надо больше так делать.

Он отшатывается и смотрит непонимающе в мои глаза.

— Думаю, тебе неприятно было бы, если бы я приходила в твои сны с такими намерениями.

Сначала Рэй хочет насмешливо возразить, но потом идет понимание и осознание, и вот — бинго! — принятие моей идеи.

— Хорошо. Я больше не буду приходить в твои сны с такими намерениями. — Он говорит серьезно, но что-то подсказывает, где-то тут подвох. Потом Рэй наклоняется к самому уху и шепчет: — Но во сне ты такая раскованная была.

— Прекрати. — Я начинаю его отпихивать.

Ведь действительно: так во сне и до грехопадения дойти можно. Вот повеселится Реджина, вызывая нас и отчитывая за секс в Саббате, и притом во сне. А кстати, на область бессознательного правило распространяется?

Ой! К черту всё!

Вырвавшись, вскакиваю на ноги. Похоже, Рэю не очень по нраву моя реакция. Ничего, смирится.

— Ты сегодня очень занята? — Теперь в его голосе звучит напряжение.

Резкая смена температур в настроении Оденкирка озадачивает.

— Не знаю. Вроде, мисс Татум выходит. А что?

— Я нашел могилу твоего брата, — проговаривает он глухо, не глядя мне в глаза.

И в этот момент я прощаю ему всё. Да если хочет, пускай живет в моих снах! Я кидаюсь к нему на шею, целуя в щеки, нос, шею, плечи — да куда попало. Радости и счастью нет предела! Он нашел моего братика! Да еще так быстро!

— Мелани, — Рэй отклонялся от моих поцелуев. — Прекрати. Пожалуйста.

Не выдержав, он отстраняет меня своими стальными руками.

— Спасибо… — прошептала я, немного сбитая с толку его холодным отталкивающим поведением.

— Не благодари меня за это. Слышишь? Никогда. — Он шумно сглотнул, затем провел ладонью по моей щеке и встал, не глядя в глаза. Быстро найдя вещи, ушел в ванную, оставляя в смятенных чувствах. Я слышу, как он включает душ, а потом из ванной доносится шипящий мерный звук потоков воды, как у старой пластинки на патефоне.

Сегодня я увижу могилу брата. Возможно, даже вспомню что-нибудь. Возможно, это даст что-то. Как бы там ни было, теперь есть прошлое — материальная, печальная повесть о тринадцатилетнем мальчике: такое теперь можно оплакивать, такое можно хранить для вечности.

Мотоцикл въехал на дорогу к какому-то парку. Справа было расположено кладбище, огражденное лесополосой и черным чугунным забором.

— Где мы?

— Парк Сидс Лейн. — Рэйнольд суров, но осторожно расстегивает мне мотоциклетный шлем, чтобы я нечаянно не поцарапалась. Мы проехали огромный путь от Саббата до сюда. Ощущение нереальное: ветер, скорость, спина любимого человека. Сначала было страшно, потом привыкла к полету.

Напротив парка было огромное голое поле с надгробиями под пасмурным тяжелым небом Ливерпуля. Выглядит это страшнее, чем какие-нибудь плачущие ангелы, склепы и резные кресты. Все просто и однотипно. Смерть всех уравнивает. Здесь нет тебя, твоего характера, твоих привычек, только серый камень и горшок с цветком возле него. Всё. А то, что осталось от тебя, сгнило в земле и показу не подлежит.

— Как называется?

— Киркдейл. — Рэйнольд припарковывается недалеко от входа, прямо у забора.

Он хмур, серьезен и печален. Нет ощущения, что мы вместе, будто снова предо мной мой учитель Рэйнольд Оденкирк: в черной одежде и с отчуждённым видом. Только в руке у него то, что мы купили по дороге сюда — две темные бордовые розы, вынутые из тубуса, который Рэй взял специально из Саббата.

На этом кладбище лежит Мириам. Поэтому одна из роз для нее. Вторая — для моего брата.

Рэйнольд, не дожидаясь, идет к входу черной одинокой тенью, я плетусь за ним. Хочется подойти к нему, но не решаюсь. Все его действия — выражение одинокой скорби, они не для посторонних глаз. Идем долго. Спроси меня, где могила Мириам — не скажу. Потому что не могу запомнить путь в этом однообразии камней. И вот Рэй останавливается возле обычного серого надгробия, на граните которого глубоко высечены слова: «Мириам Оденкирк». И от этой тишины становится трудно дышать, несмотря на ветер. Больно видеть Рэя, молчащего возле могилы. Он не плачет, не вздыхает, просто молчит. Затем кладет розу. Его руки все еще в перчатках, поэтому цветок так и не испытал горячего живого тепла: из тубуса сразу на гранит под ветер.

Я же не могу ничего сказать, не могу даже шевельнуться. Такое ощущение, будто смотрю в чью-то пустоту, в бездну под названием горе. Могу лишь легонько коснуться плеча Рэя.

— Мел… — Его голос неузнаваем. В нем отключили жизнь, как гасят конфорки. — Когда-то я поклялся, что отомщу им за ее смерть. — Он смотрит через плечо на меня, и я слегка отступаю от него под этим тяжелым страшным взглядом. — И я отомщу. Поверь.

Я киваю в ответ. Рэйнольд поворачивается, не сводя с меня глаз, и смотрит с высоты своего роста. Ёжусь. Но не от холода.

— Ты сказала однажды, что мне доверяешь.

— Да.

Странный вопрос. Если не ему, то кому? Оденкирк смотрит, и мне кажется, что его глаза стали темнее обычного. Там темно-синий, зовущий к прыжку в бездну, цвет. Он продолжает о чём-то спрашивать, говорить, но я не могу оторваться от его глаз. Хочу принадлежать этому человеку.

Рэй молча уводит меня от могилы. Я не запоминаю дороги. В конце концов мы оказываемся на противоположном конце кладбища, перед другим, более свежим захоронением.

— Это мой брат?

— Да. — Его голос звучит из-за спины. Не вижу лица Оденкирка и не хочу. Сейчас мы поменялись местами. Теперь я стою на краю бездны с именем мальчика «Джон Стэнли: 2000–2013». Ничего. Пусто внутри и в голове. Только одно: его звали Джон. Моя фамилия Стэнли, не Гриффит. Хотя, какая разница? И то, и то мертво. И в память этим двум трупам я кладу розу на могилу. Ashes to ashes, dust to dust*.

— Кто-нибудь ухаживает за могилой?

— Сторож.

— Я хочу сюда приходить.

— Зачем? — В голосе Рэя звенит сталь.

Ему не нравится эта идея, я знаю.

— Ты же приходишь к Мириам.

— Хорошо. — Он растягивает слово, будто приходит к какому-то внутреннему соглашению. — Только ты должна пообещать мне…

— Да?

Он говорит так, будто я должна поклясться на крови.

— Что без меня сюда ни ногой.

Странная просьба, но я согласна.

— Обещаю.

— Пошли тогда.

Я хочу возразить, чтобы еще чуточку постоять возле могилы Джона, но не могу отказать.

Сейчас Рэйнольд меня пугает. Будто внутри него спрятан зверь. На прощание я дотрагиваюсь до гранита: он шершавый, серый, ледяной и мертвый.

— Пока, братик.

— Мелани! — окликает Рэй уже из отдаления.

Ветер треплет его волосы и полы тренча. Прекрасный ангел смерти, вот кто он сейчас. И такой же нетерпеливый, когда забирает собой. Он протягивает мне руку в черной кожаной перчатке, и я берусь за неё. Снова. Это наш с ним жест: протяни руку и возьмись, спасись друг в друге. Я все время думаю, что было бы, если бы тогда на крыше я сразу приняла его руку — мы бы дольше встречались? Когда он почувствовал, что хочет быть со мной? Ева говорила, что он никогда никого не любил: значит, я не просто нравлюсь ему, это не только физическое желание? И что означали слова: «Боюсь, с тобой всё серьезней»? Смею ли я надеяться, что когда-нибудь услышу заветное: «Я люблю тебя»? Хочу понять Рэя и его отношение ко мне, потому что порой остается осадок обмана, ощущение, что я кукла в талантливых и нежных руках Рэйнольда Оденкирка.

***

Обмануть Реджину просто, если знаешь, как правильно это делать. Она читает мыслеобразами. Нужно просто в ее поле думать о чем-то постороннем, о каких-то деталях. Либо не попадаться на глаза. Благо, я не самый интересный источник для нее. Вторую ночь подряд я провел в клубе «Альвхейм» в ожидании ее, а во всем виновата глупая смс «Спасибо, Сахарок». И всё. Я срываюсь, желая увидеть Барбару. Нельзя так поступать! Очень опрометчиво. Тем более в клубе могли донести, что Инквизитор снова пришел, если у них были подозрения насчет меня. Но я не мог ничего поделать с собой. Поэтому всю ночь проторчал в кругу каких-то Химер, потом, пьяный от самбуки, ввалился в Саббат.

— Кевин, может, хватит сопли пускать по поводу Мелани? — Голос Реджины звенит в ушах, отдаваясь острой головной болью. Светоч стоит над моей кроватью. В эту минуту она — само правосудие.

— Реджина, прости. — Боже, как болит голова! Пристрелите.

— Приходи в себя, Кевин! Хватит. Возвращайся. Иначе накажу, как Светоч. Не стоит убиваться по тому, кто даже не был с тобой. Это всё фантазии и самообман.

Я согласно киваю, даже не понимая, о чём она.

— Хорошо. Больше не буду. — Что бы такого сделать, чтобы не болела голова?

— Что сделать? Глотни яду. Как примешь человеческий вид, зайди к Артуру. — Она разворачивается на каблуках и выходит. Вот и всё её внимание.

Днем я прихожу в себя и в кабинете Артура получаю объяснение недовольства Реджины: ведь, если бы я не пропустил утреннее собрание, она мои ночные загулы спустила бы на тормозах. Именно от Артура я узнаю, что они разгадали дар Мелани — регенерация. После этого я и вправду с радостью глотнул бы яда. Потому что понимаю, что ночь провел с ее сестрой, которая может убивать и наносить раны. Вот забавно было бы, если бы в приступе экстаза эта девушка мне оторвала голову или взорвала бы сердце. Барбара… Действительно, опасная. Красивая и опасная.

Последующие два дня я сижу дома, занимаюсь тренировками, которые мне кажутся теперь бессмысленными, прячусь от Реджины, перевариваю информацию о двух сестричках. Мелани, которая бегает по Саббату, замещая мисс Татум, напоминает блеклую тень Барбары. Она уже неинтересна. Я познал большее. И к этому постоянно неосознанно возвращаюсь. Все время жду звонка или смс. И она звонит именно в тот момент, когда все заняты делами: Реджина уехала по делам, Ева и Стефан пропадают в каком-то городе, Курт на свидании с новой девушкой — к моему удивлению, смертной, Мелани и Рэй тоже смотались на мотоцикле куда-то. Есть только я с постоянно звенящим именем в голове — Барбара.

Ее звонок становится неожиданностью, несмотря на то, что он был так желанен. Обычный день. Всё происходящее со мной было ни о чем и ни к чему. Скучно. Смартфон трещал, показывая незнакомый номер.

— Да, — довольно протянул я, ожидая услышать ее чуть грубоватый с резкими нотками голос и приятным легким акцентом.

— Кевин? Кевин, это Барбара. Кевин, забери меня отсюда, к чертовой матери. — Она плакала, всхлипывая в трубку. Мне будто по сердцу полоснули ножом.

— Барбара? Ты где?

— В этом вонючем Амстердаме! Кевин, мне плохо… — стонет она. По ее вялому произношению понимаю — пьяна.

— Оставайся на месте. Я тебя найду.

— Как? Магия не поможет. Я тебе соврала. Меня зовут не Барбара…

— Дай тогда адрес и жди.

Я ее нашел в районе Ост на скамейке возле парковки с велосипедами. Вид у нее ужасный: спутанные волосы, под глазами пролегли синяки, будто бы даже похудела, смотрит в одну точку невидящим взглядом. Может, у нее ломка? Кто знает, на какую дрянь подсела?

— Барбара…

Она слышит мой голос и вздрагивает. Мне не по себе от этого. Я подхожу и вижу слезы на глазах. Барбара пытается справиться с плачем, но безуспешно. Привлекаю её к своему плечу. Она слабо протестует. А потом у неё начинается настоящая истерика. От Барбары пахнет алкоголем.

— Что случилось?

— Как же я ненавижу… как же я вас ненавижу… Поубивала бы всех Инквизиторов к чертовой матери.

— Знаешь, слушать оскорбления я не подписывался. — Стоило мне отстраниться, как девушка одумалась и вцепилась в полы моего пиджака. Даже несмотря на свою влюблённость, я всё-таки не доверял ей до конца.

— Нет. Нет, не бросай меня. У меня только ты и остался.

— Тогда объясни!

Она замолчала и, не желая отвечать, отвернулась.

— Мне просто нужен кто-то…

Я молча ждал продолжения и вдруг заметил у нее на шее след от петли заклинания. Явно после какой-то драки.

— Я одна. Никто не понимает меня… Я чужая.

Внезапно она хватается за голову и начинает раскачиваться. Это выглядит страшно.

— Барбара, у тебя ломка? Ты на наркоте сидишь?

— Если бы. Это Темная приказывает вернуться.

— Что? — Теперь понятно многое. Ослушание приказа Светоча или Темной равносильно ломке: с каждым часом хуже. — Как ты давно ее игнорируешь?

— Со вчерашнего вечера.

— А тебе говорили, что сочетание алкоголя и ослушания усиливает эффект наркотической ломки?

В ответ я слышу отборную ругань. Она пытается закурить, но руки дрожат, приходится помочь с зажигалкой.

— Ничего мне не говорили. — Барбара смотрит на меня, затягивается и хмыкает: — А ты, видно, прошаренный в этом деле.

Я вздыхаю. Нужно что-то делать, а не торчать тут на скамейке.

— Пошли.

— Куда?

— Куда-нибудь. Нужно тебя привести в нормальный вид. — Я встаю со скамейки и оборачиваюсь на нее: Барбара смотрит так, будто я ей предложил что-то за рамками ее понимания. Затем тушит сигарету и встает, пошатываясь. Приходится взять ее под руку, чтобы не упала, и снова ловлю этот странный взгляд.

— Где мы?

— Не знаю, — хмыкаю я и улыбаюсь.

Квартира хорошая, чистенькая. Похоже, её хозяин — музыкант с хорошим вкусом: пластинки, бас-гитара, на кирпичной белой стене — постер с танцующим Майклом Джексоном.

— Так ты его не знаешь?

— Нет. Просто первый встречный у скамейки.

— Обалдеть! Что-то мне подсказывает, ты нарушил правило.

— Ага. Меня часто недооценивают.

Я только что возле скамьи остановил первого попавшегося парня под предлогом узнать время, загипнотизировал, выяснил, где он живет, с кем, есть ли кто дома, и получил от него ключи. Через сутки парень поймет, что он не дома и что где-то потерял ключи, помнить, естественно, обо мне не будет. Это прямое нарушение личного пространства смертного. Не карается казнью, но выговор можно получить от своих же…

Я быстро обследую квартиру и нахожу ванную комнату.

— Иди, помойся. А я сварю кофе. Тебе нужно протрезветь. Потом займемся голосами в твоей голове. — Я шучу, пытаясь разрядить обстановку. Но Барбара смотрит этим странным пристальным взглядом, будто что-то делаю не так. Потом подходит и, чмокнув в щёку, шепчет на ухо:

— Надеюсь, я в тебе не ошиблась, Сахарок. И за что мне так повезло с тобой?

И не дожидаясь ответа, оставив меня в разодранных чувствах, скрывается в ванной на ближайшие полчаса-час. Знаю я девчонок: быстро мыться не умеют. Оно и к лучшему. Девушки должны быть чистыми, свежими и приятно пахнуть. В кухне, пока Барбара моется, снимаю пиджак и быстро делаю кофе, яичницу, нахожу нужные таблетки. Засуетившись, не замечаю, как она возвращается.

— Боже, да твоей девушке просто повезло! Или она все-таки не одумалась?

— А кто её возвращал? — Я оборачиваюсь и вижу копию Мелани. Только Барбара — не она: без макияжа, с мокрыми волосами в футболке с голыми ногами, но со своим фирменным напористым взглядом. — На, это тебе.

Я ставлю перед ней кофе, таблетки и яичницу.

Она выпивает таблетки, глядя мне в глаза, а затем садится есть. Выглядит девушка лучше, но все еще болезненно-бледная. Пока ест у нее снова проходит спазм зова Темной. Знакомое ощущение, будто кто-то ввинчивает тебе в мозг сверло. Поэтому торопливо пишу заклинание на бумажке:

— Вот, — протягиваю ей, — Сначала прочти про себя слова, будто ты говоришь это своей Главной, потом сожги. — Я даю ей зажигалку и ставлю стакан. — Затем пепел в воду. И выпей.

— С ума сойти! — Барбара с недоверием смотрит на бумажку. — И что, поможет?

— Ну, зов ослабнет на пару часов, правда, потом возобновится.

Она смотрит на меня с недоверием, но делает, как я сказал. Вижу по ее прекрасному лицу, что боль отпускает: черты разглаживаются, и морщинка на переносице исчезает. Барбара громко выдыхает от облегчения.

— Откуда такие познания? Я думала, ты пай-мальчик.

Я улыбаюсь. Мне нравится ее удивлять.

— Один Архивариус научил.

Девушка опускает взгляд и тихо произносит: «Спасибо». Барбара сидит на барном стуле, ссутулившись, в чужой мужской майке. Чувствую, сейчас она ничего не расскажет. Поэтому я сам начинаю говорить невпопад.

— Прикинь, мне был нагоняй от своего Светоча. Я пропустил собрание из-за того, что не ночевал дома и приперся, когда оно закончилось.

— И что? Тебя накажут?

— Нет. Сделала выговор. Считает, что я убиваюсь из-за того, что девушка ушла к другому.

— А на самом деле?

— На самом деле? Просто пил. — Я не стал говорить, что искал ее. Взбесится — знаю. Я вижу, что Барбара хочет выговориться, но не может преодолеть внутренний барьер.

— А еще мой брат нашел себе девушку. Обычно у него как-то с ними не клеится. Одно время ловил каких-то девиц, проводил ночь и расходился. А тут… маникюрша, смертная. Завис на ней. Постоянно переписывается.

— Вы с братом дружны? — произносит она тихо, практически неслышно, но я понимаю, к чему этот разговор.

— Как тебе сказать… Постоянно выгораживали друг друга в детстве. Курт никогда не нуждался ни в ком. Он независимый. Ему всегда хватало того, что есть. Мне же хотелось большего — хотелось внимания с его стороны, но Курт не особо любил брать в игры младшего. Я всегда был у него на хвосте, как обуза.

— Ты младше?

— Угу, на два года. — Я отхлёбываю кофе и отвожу взгляд, стараясь скрыть обиду. Это правда, Курт намного независимей и самостоятельней меня. За это его и любила Реджина. Мне же всегда не хватало кого-то и чего-то. С годами самоанализа понимал, что не хватало любви матери, которой у нас с ним не было, да и вообще любви. Я почему-то нуждался в этом больше, чем Курт.

— Мы с сестрой были не разлей вода… — Барбара говорит тихо, не поднимая глаз. В ее голосе слышу боль и слезы. — Она младше меня на несколько минут. Когда родилась, не дышала, врачи думали, что не реанимируют, а когда ее вернули с того света, боялись, что это как-то отразится на ее развитии. Нет, она выросла нормальная. Просто всегда была тише, скромней, беззащитней. Она была моей совестью, душой. Я всегда хотела быть похожей на нее, поэтому и охраняла, а она поддерживала меня. У меня нет никого ближе неё.

— А мать?

— Мать… — Барбара страшно и горько ухмыляется. В ее исполнении это слово звучит ядовито, с ненавистью. — Ей всегда на нас было наплевать. Всё в мужиках своих забывалась. Меняла их, как перчатки. Эти уроды, даже на нас засматривались. Козлы! Поэтому она была неимоверно рада, когда пришли Поисковики и забрали нас на Начало.

— Ты скучаешь по сестре?

Лучше бы не спрашивал; девушка часто-часто дышит в ответ — и вот уже слышны всхлипы. На Барбару накатывает истерика, с которой она пытается справиться, хищно поджимая пальцы. В итоге срывается с катушек и в ярости скидывает тарелку на пол. Та с грохотом разлетается на мелкие осколки, а Барбара заходится в плаче. Кидаюсь к ней, девушка отбивается от моих объятий, но через секунду чувствую, как намокает рубашка на моей груди. Я сжимаю худое костлявое тело, ощущая под тонкой футболкой горячую кожу Барбары.

— Кевин… — Барбара поднимает заплаканное лицо. Она прекрасна даже в страдании. Такое я вижу впервые! — Я ведь тебе солгала. — Она чеканит каждое слово с вызовом, опять проверяя: оттолкну или нет. — Меня зовут не Барбара. И я не эмпат.

— Знаю.

Смотреть в ее прекрасные глаза хищницы — всё равно что быть в клетке с тигром. Чувствую себя дрессировщиком.

— Я могу убить тебя.

— Пожалуйста, — улыбаюсь я и расстегиваю первые пуговицы рубашки, обнажая грудь там, где сердце.

Видно, такого она не ожидала. Барбара смотрит удивленно и беззащитно. Потом со всей страстью накидывается с поцелуем на меня. Моя кровь моментально закипает от желания. Я стискиваю ее тонкую талию, забираюсь пальцами под футболку, ощутив под ладонью гладкую, нежную кожу с острыми позвонками спины девушки. Барбара берет меня за руку и ведет на диван, где мы, снова пренебрегая моралью, занимаемся любовью. Только на сей раз не просто плотские утехи. Тут нечто большее. Самосожжение.

Двое беглецов в чужой квартире с кучей тайн и недоговорок, но с большой потребностью любить и быть любимыми…

— Варвара.

— Что?

— Меня зовут Варвара.

— Странное имя…

Она жмет плечами и вынимает сигарету из моих пальцев, чтобы затянуться.

— Оно русское. Но все меня здесь зовут Барбарой. Смысл один и тот же. Но сам знаешь, разница в именах в нашем мире имеет значение. Лишь некоторые знают мое настоящее имя.

— Вар-ва-ра… — произношу я, чувствуя, как перекатывается имя на кончике языка. Мне нравится. Звучит мягче.

Примечания:

Ashes to ashes, dust to dust. — Прах к праху, пепел к пеплу.





Побег




— Скажи, что случилось? — Я нежно веду костяшкой пальца по ее шее, где виднеется след от петли с заклинаниями. Варвара или Барбара — неважно — прячется в моих объятиях. Сейчас знаю точно: она мне доверяет полностью. И мне это нравится. Мы оба лежим нагие, укрытые пледом на диване того парня-музыканта. И оба ищем ответы и утешение.

— Поссорилась с одним… другом.

— Хороший друг. Вязь заклинания Пут была качественно сделана, я бы сказал, с душой.

— Этот придурок пытался меня удержать.

— От чего?

— Пыталась сбежать от них.

— От Химер? — Ничего себе!

— Угу. Просто… — Она смущенно замолкает, рассматривая свои кольца на пальцах. — Один колдун, заклинатель Змей, обещал найти мою сестру. А в итоге сам куда-то исчез. Судя по всему, его нет в живых. И без Инквизиторов не обошлось…

— Почему без Инквизиторов? Его могли свои же порешить.

— Нет. На него было установлен знак Вето Темнейшими: если бы убил кто-то из своих, он умер бы тоже. А почему ты не восклицаешь: ты же говорила, что твоя сестра мертва?

Я слышу вызов в ее голосе. Знаю, что она пытается меня поймать, загнать в ловушку, но не попадусь. Вместо этого целую в плечо.

— Не буду лгать. Я понял, кто ты.

— Откуда? — Она разворачивается и смотрит на меня. Её голубые глаза чуть светлее, чем у Мелани. Разница почти незаметна, но все же.

— Про тебя и сестру давно уже знает весь мир Инициированных.

— Она где-то у вас. — Звучит опасно. Я улыбаюсь и киваю в ответ. — Ты знаешь, где?

— А если и так, ты меня убьешь? — Я нежно провожу рукой по ее волосам, чувствуя, как шелковые нити текут сквозь пальцы. Щекочущее и приятное чувство. Варвара закрывает глаза от удовольствия. Что-то мне подсказывает, она мало получала ласк в этой жизни. — И почему у меня ощущение, что мы с тобой два ущербных человека?

Она изумленно распахивает глаза и начинает смеяться, потом обвивает мою шею руками и целует в губы, наслаждаясь моментом.

— Давай сбежим… — Шепчет мне на ухо. Так соблазнительно! Так желанно! — Давай сбежим ото всех. Только ты и я: два ущербных человека.

Я отстраняюсь, заглядываю Варваре в глаза.

— Нет, ты меня точно убьешь! — А сам улыбаюсь. Если честно, я уже готов бежать с ней на край света. Такое со мной впервые! Она смотрит с нежностью и страстью, но в миг все гаснет и вот уже снова сталь и злость в глазах колют, как иглы.

— Найди мою сестру, Кевин. Я уже не знаю, куда идти и к кому обратиться. — Она смотрит умоляюще. Взгляд умирающего, но не принимающего смерть. Не сдается.

— Даже если найду, ты понимаешь, что мне свои же голову оторвут?

— Так все-таки она у Инквизиторов, и ты знаешь, где! — Ее вопль подобен рычанию дикой кошки. Варвара отталкивает меня, резко садится и заносит руку — то ли хочет дать мне пощёчину, то ли сразу прикончить своим даром. Я успеваю перехватить хрупкую кисть и страстно целую в губы вырывающуюся мегеру. Секунда, и снова девушка ластится, как кошка. Нежно целую след от заклинания Пут на ее шее:

— Я бы убил того, кто это сделал с тобой.

Она глухо смеется.

— Он просто хотел меня удержать: я ему полквартиры разнесла, когда узнала, что еще одна попытка провалилась. А потом решила сбежать ото всех… Уже тогда подумала о тебе. А дальше ты знаешь: ночевала где-то в подворотне, напилась, Темная прознала обо мне и теперь пытается вынести мозг своим зовом…

— Ты меня использовала, — бормочу ей в ключицы, где продолжаю самозабвенно целовать ее.

— И как же?

— Влюбила в себя, а затем исчезла. Теперь просишь невозможного…

Она резко хватает меня за волосы, оттягивая голову назад. Я даже шиплю от боли.

— Это для тебя, Инквизитор, невозможное. А я сделаю все, чтобы найти сестру! Она — единственное, что было хорошего в моей омерзительной жизни.

— Тогда прости. — Я убираю руку со своей головы, чувствуя, как ноет кожа в том месте, где она тянула за волосы. Встаю с дивана и под ее внимательным взглядом начинаю одеваться. И вдруг слышу её дрожащий голос:

— Что ты делаешь?

— Ухожу.

— Ну и катись! — взрывается она. Я оборачиваюсь и вижу слезы в ее глазах, несмотря на то, что она гордо задирает подбородок. Варвара сидит голая, худая, беззащитная, но пытается выглядеть гордой и сильной. Сейчас она не ведьма, она сейчас — женщина, существо, вверенное мужчине, как вторая половина. Ведьмой она станет позже, как только за мной закроется дверь.

— Ты мне очень понравилась… — говорю я завороженно, не сводя с нее глаз. — Нет. Не так. Я… Черт! Я влюбился в тебя. Последние несколько дней я только о тебе и думал! И правда, Варвара, я бы хотел быть с тобой. Сделать счастливой. Но не могу так просто перевернуть свой мир. Да я боюсь тебя, женщина!

А сам смеюсь. Опять этот мой защитный рефлекс.

Варвара теперь смотрит на меня, и я вижу, как тает лед в ее глазах. Бесполезно. Если она думает, что я все брошу ради нее, то зря надеется.

— Через час сделай еще раз заклинание против Темной, а то это чревато сумасшествием… — Я направляюсь к двери, чувствуя себя опустошенным, никчемным человеком.

— Кевин! — Ее голос выдает истинные чувства с головой: в нем и боль, и одиночество, и растерянность, и даже любовь. Застываю возле двери и оборачиваюсь. И вижу, как она вскакивает и подбегает ко мне. Секунда, и она меня обнимает, целует в шею — туда, где кадык. Чувствую судорожный шепот на своей коже: — Не оставляй меня, пожалуйста.

Я смотрю на нее и и понимаю: не притворяется.

— Я же ненавистный тебе Инквизитор? — Я ухмыляюсь, видя, как в её глазах загораются огоньки.

— Ты мой самый любимый ненавистный мне Инквизитор.

— Ты меня не знаешь.

— Ты меня тоже.

Я смеюсь над этим заявлением.

— Я знаю, что ты Варвара и ты — оружие Химер. Что твоя сестра где-то у нас, и ты просишь меня предать своих же, чтобы найти ее.

— Угу, — улыбается она. Её тонкие пальчики играют с моими волосами, а я глажу рукой по ее нагому соблазнительному телу, очерчивая безупречные девичьи формы. Волосы у нее, как у русалки, рассыпались по плечам — выглядит очень красиво. — Только добавь к этому списку, что тоже думаю постоянно о тебе, что мне все время хочется быть с тобой, что тебе я верю, а еще ты потрясающий любовник.

— Ну вот, — тяну я, наигранно куксясь, чем вызываю обворожительную улыбку Варвары. — А я-то думал, все дело в моей душе.

— А еще ты единственный, кто за этот год заставил меня улыбаться. — Звучит уже грустно. — Может, все-таки сбежим?

— Как? Меня еще, может быть, отпустят. На меня давно уже махнули рукой. Но ты? тебе не вырваться из их когтей.

— Махнули рукой? Звучит печально.

Я вижу, как в ее глазах тухнет огонек свободы. Наверное, так птицы осознают, что им не улететь. От этого становится больно, и я пытаюсь ее развеселить.

— Эй! Ты всегда можешь найти меня: имя знаешь, где обитаю тоже, телефон мой есть.

Она поднимает на меня глаза и смотрит в упор, снова с неким вызовом.

— А если позову, пойдешь?

— За тобой?

— Да. Ведь они же махнули на тебя рукой.

Я понимаю, что это вопрос больше, чем просьба о свидании. Поэтому молчу, вслушиваясь в битву, которая разворачивается между здравым смыслом и сердцем: пока рассудок говорит о том, что это предательство, это невозможно, ты девушку толком не знаешь, это безумие; сердце кричит, что в Саббате меня ничего толком не держит, что с этой незнакомкой у меня больше общего, чем с родными мне людьми, что, возможно, это та самая любовь, ради которой можно пойти на всё, я никому не нужен буду так, как ей.

— Я подумаю.

— Тогда думай. Потому что я тебя зову.

Я улыбаюсь: она сумасшедшая и прекрасная. Поэтому целую девушку так, как раньше не делал, потому что, кажется, это серьезно. Это любовь.

— Я пойду, Кофе со сливками. Такие напитки в чрезмерном количестве опасны для сердца.

Пока я шел в Саббат, меня словно поделили напополам. Одна половина осталась с Варварой — моей хищницей, вторая — при мне и тянется к первой. Мысль о том, чтобы сбежать с ней, остаться, ввинчивалась в мозг не хуже любого зова Верховного. Почему-то на любые разумные доводы всплывало: «А почему бы и нет?». Это равносильно прыжку с тарзанкой. И я сейчас стою у края.

А в Саббате продолжалась нормальная жизнь. Замок будто замер в сумерках. Я вспомнил другие школы Инквизиторов, где имел возможность побывать: и в немецком Штайне*, и во французской школе с красивым названием «Роз Нуар*», в соседней лондонской школе «Абердин», в школе имени Фомы Аквинского и других — нигде нет такого ощущения вялотекущего времени, как в Саббате. Самая тихая и спокойная школа, заполучившая благодаря Реджине двух сильных Инквизиторов — Клаусснера и Оденкирка. Наконец-то, впервые за несколько десятилетий о Саббате вспомнили в мире Инициированных. Сюда мало кто хотел идти. Я слышал от Артура, что запросы стали поступать, но Реджина не хочет никого брать, ей хватает нас.

Зайдя в замок, я чуть задержался у двери, ведущей на балкон — именно с него я впервые увидел Мелани. На улице собирался дождь, поэтому все было намного мрачнее, чем обычно. Что-то неприятное, зловещее чувствовалось в атмосфере происходящего. А может, я сам себя накручиваю?

До меня доносится звук рычащего мотора, и вот Оденкирк въезжает во двор на своем мотоцикле, за спиной у него маленькой фигуркой сидит Мел. Они слезают с байка, Рэй помогает снять ей шлем, о чем-то говорят — их тесные, нежные движения говорят об их чувствах. Один начинает — другой продолжает. Как в танце. Целуются.

Я смотрю и чувствую тишину внутри себя. Ни капли ревности. Только злость тлеет углями. Обманули оба, обвели вокруг пальца всех. Хотя в Мелани уверен — не специально. Но раздражает мысль, что, отталкивая меня, она думала о другом. Поступала, как все другие: пока есть Кевин — это хорошо, но всегда найдётся кто-то получше, и, когда встаёт выбор между кем-то и Кевином, выбор — не в мою пользу. Так было всегда. Так было и сейчас. Надоело.

Тебе не надоело отдавать? Не пора ли научиться получать?

Медовый голос Лауры всплывает в голове, распаляя злость. Хочется действия, хочется доказать им, что могу. Я разворачиваюсь и иду к Реджине в кабинет.

Но за массивной дубовой дверью никого нет — кабинет пуст, лишь запах сигаретного дыма возвещает, что хозяйка здесь была недавно. Тогда я иду в ее комнату, расположенную на другом конце этажа. Стучусь, и через миг мне открывает сама мисс Хелмак.

— Кевин? А я думаю, кто это такой тихий ко мне скребется в дверь? Проходи.

Спальня Реджины намного больше наших. Одна гостевая, как три наших. И сделано все с Хелмаковским шиком: золотой барельеф барокко и рококо. Версаль принял бы ее комнату за потерянные апартаменты, которые чудом оказались в Саббате.

— Отлично, что зашел. — Реджина расслаблена и счастлива. Даже чуточку пьяна. Она отхлебывает из бокала коктейль, в котором одиноко болтается оливка. — Ты мне сейчас поможешь!

Цокая каблуками, она исчезает в спальне, после чего возвращается, держа в руках платья.

— Посоветуй, какое лучше? Шанель? — Она прикладывает платье к себе. — Дольче и Габбана? — Новое платье, синее с ярким принтом. — Готье? — Черное с золотыми цепями по платью. — Какое из них?

— Баленсиага, — называю я её любимую марку и улыбаюсь: приятно видеть перед собой женщину, а не Светоча.

— Ты слишком хорошо меня знаешь. — Она улыбается в ответ. И вот снова стоит перед трудным выбором в виде трех обворожительных вечерних платьев. — Скорее всего, Готье.

— Не удивлен.

— Почему?

— Ты всегда его предпочитала чуть больше, если отмести Баленсиага.

Она обворожительно смеется, будто флиртует со мной.

— Так зачем ты пожаловал?

— Поговорить. — Я жму плечами. Потому что вся спесь куда-то делась, но, все равно, внутри меня грозовой тучей клубится неудовлетворенность от своего положения здесь.

— Хорошо. Только недолго. — Реджина суетится, в ней слишком много девичьего нетерпения.

— У тебя свидание? — Догадка пронзает меня, когда я наблюдаю, как Реджина надевает серьги под тон платья. Она оборачивается и хитро улыбается. — Мы его знаем?

— Не ревнуй. — Она подходит и треплет меня по подбородку, чуть впиваясь в кожу острыми ногтями.

— Итак, о чем же ты хотел поговорить?

— Знаешь, я часто вспоминаю, как, когда мне было шестнадцать, ты впервые взяла нас с Куртом на Европейский съезд Инквизиторов в Париж. Я тогда разогнал способность Беруа до предела. Именно тогда ты мной гордилась, как никем другим. Никогда не забуду твой взгляд.

Реджина прекратила расчесывать свои пепельные волосы и с настороженным прищуром уставилась на меня. Наверняка пытается покопаться в моём мозгу. Но я, как нарочно, смотрю и вспоминаю ее: смеющуюся, гордую, с живым блеском в глазах, в которых читалось мое имя.

— К чему это? Кевин, если ты думаешь, что я не горжусь тобой, то зря. Возможно я скупа на эмоции и похвалу, но это не так. И ты знаешь это.

Я хмыкаю, тру шею в неком замешательстве.

— Любишь и гордишься. Знаю… Но почему-то всегда меньше, чем остальным. Ты всегда отводила нам с Куртом вторые роли. Почему? Я просто хочу понять тебя…

— Я не отвожу вам вторые роли! — Реджина с шумом откладывает расческу. Вижу, что она раздражена и готова разозлиться, ведь я только что сбил с нее радостное предвкушение свидания.

— Я ни разу не выходил на охоту за этот год.

— Ты хочешь охотиться? — Она с сарказмом смотрит на меня.

— Нет. Я хочу быть нужным… — Я в бессилии качаю головой и тру запястье. Пытаюсь донести до Реджины ту пустоту, которая образовалась во мне. — Я хочу быть тем важным для тебя, а не так, что обо мне вспоминают лишь, когда ухожу в запой и пропускаю собрание.

— Хочешь знать, почему? А я скажу. — Всё. Я вызвал зверя. Реджина хоть и выглядит спокойной, внутри нее клокочет злость, которая читается в ее глазах. Она стоит прямая, в серебряном костюме, чуть темнее ее волос, и похожа на сталь. Да она и есть сталь сейчас — разящий клинок Саббата. — Ты, Кевин, никудышный Инквизитор с потрясающим даром. Ты хорошо справляешься на удалении от охоты, ты великолепно справляешься в обучении и развитии даров других, но боец и охотник из тебя никакой. И дело не в физической подготовке. Потому что ты человек такой. Чтобы быть бойцом и охотником, как Оденкирк или Клаусснер, нужно быть готовым к своей смерти и жертвам, быть готовым к боли и принятию решений, от которых будет зависеть твоя жизнь и жизнь товарища. В тебе этого нет. И не было.

Она разворачивается на каблуках и идет в спальню. Оттуда я слышу резкое: «Всё. Не хочу с тобой разговаривать. Уходи. Это приказ Светоча».

Я хмыкаю, чувствуя себя обиженным, даже слезы подступают к горлу, но я их сглатываю, разворачиваюсь и покидаю комнату Реджины. Выходя от нее, я слышу счастливый смех Мелани, она практически наталкивается на меня возле лестницы. Девушка невероятно красива: опять ее бежевое платье, бордовое Евино пальто, туфельки вместо балеток. Сзади нее, не сводя с девушки глаз, улыбающийся и влюбленный Рэй.

— Ой.

— Привет! — Я улыбаюсь, пытаясь скрыть то, что творится у меня в душе. Меня только что пропустили через шредер под названием «суровая правда от Реджины Хелмак».

— Привет! — Девушка застенчиво улыбается, косясь на Рэя.

— Гулять идете?

— Угу.

— Решил Мелани показать Париж, — ответил Рэй, по-хозяйски прижимая девушку. Понятно, что под «показать» имеется в виду свидание.

— Ну, веселитесь. Кстати, Реджина уезжает, так что, думаю, ей не будет дела ни до кого.

— Мы знаем, — кивает Мелани с легким приятным румянцем на щеках. И шепчет, как будто они сбегают с уроков: — Ева нам только что сказала. Поэтому мы решили сбежать.

— Ясно. — Так вот почему эти двое хотят рвануть в Париж. Ева, наверное, останется с Клаусснером в замке и тоже времени терять не будет, пока главный дракон Саббата находится на свидании. — Ну, приятного вам вечера.

— Спасибо, — благодарят они, заговорщичецки улыбаясь друг другу, и практически сбегают по лестнице от меня, продолжая хихикать и оглядываясь по сторонам.

В своей комнате меня накрывает обида. В ушах так и звенит: «Ты, Кевин, никудышный Инквизитор с потрясающим даром». Черт возьми! Это больно. Это обидно. Реджина не верит ни в меня, ни в то, что я могу совершить поступок. Мальчик-батарейка.

Через некоторое время в окне вижу удаляющийся лимузин Реджины. И набираю номер той, кто в меня верит, той, для кого я еще могу совершить поступок.

— Алло?

— Варвара?

— Кевин, ты не вовремя.

Я слышу на заднем фоне голос мужчины. Ревность моментально взвивается во мне.

— Ты с мужчиной?

— Нет. Это мой приятель, — недовольно бурчит в трубку Варвара. После чего что-то говорит на русском своему «приятелю».

— Это тот, который тебя придушить хотел?

— Ну да… — тянет она, позабывшись. После чего резко возвращается из раздумий. — Ты чего звонишь?

— Я нашел твою сестру.

На том конце повисает молчание. Слышно лишь частое дыхание.

— Что? — Она, кажется, не верит тому, что услышала.

— Я нашел твою сестру. Знаю, где она, с кем и как ее зовут теперь.

— Где она?

— Давай встретимся, и я все тебе расскажу.

— Хорошо. Через час на той лавочке, где ты меня нашел.

И снова Амстердам. И снова район Ост. Уже ночь накрывает темнотой и зажигает огни фонарей. Все та же скамейка. Только на ней теперь я, готовый прыгнуть с тарзанки.

— Кевин! — кричит Варвара, завидев меня издалека. Машет рукой, бежит навстречу, ее нетерпение можно ощущать на расстоянии. Девушка подлетает ко мне и резко хватает за лацкан пиджака. — Где она? Скажи, где она?

Я беру ее лицо в свои руки, пытаясь успокоить внутренний жар нетерпения.

— Варвара, послушай…

— Ты же ее нашел? Да?

— Да. Но ты должна выслушать меня.

— Что такое? — Она лихорадочно осматривает меня. Возможно, думает, что я дрался со своими. Но нет, увы… Бой происходил только в мыслях.

— Я соврал тебе с самого начала. Еще с «Альвхейма» я знал, кто ты такая и где твоя сестра.

— Что? — Отшатнувшись, она пытается переварить услышанное.

— Я пошел в «Альвхейм» только потому, что Лаура Клаусснер узнала твою сестру, когда я был с ней. Именно она сказала сходить мне в клуб, где я увидел тебя и всё понял.

— Лаура? Лаура Клаусснер? Всё это время знала? — Я вижу шок в её глазах. Понимаю, что снова вызываю огонь на себя, точно так же, как с Реджиной.

— Да, она знала. Лаура очень много знает, поверь. Даже слишком порой. Не удивлюсь, что она предугадала, что я влюблюсь в тебя.

— Где моя сестра? — Варвара практически шипит на меня. Ее руки сжимаются в кулаки.

— Я отвечу. Но пообещай мне убежище.

— Что?

Я снова выбил почву из-под ее ног.

— Ты понимаешь, что выдав твою сестру, я отрежу себе пути к отступлению? — Постепенно сквозь ярость до нее начинает доходить; еще мгновение — и я вижу даже страх за меня. Теперь уже я жму до конца, чуть расслабившись, даже улыбаясь. — Ты сегодня предлагала бежать с тобой. Я согласен сбежать. Но, так как ты не можешь сбежать, тебя Химеры не отпустят, прошу укрытия у вас, прошу принять меня в свой клан. Ты будешь со мной?

У неё взгляд загнанного зверька: в глазах вспыхивает то надежда, то соблазн, то желание, то страх, то тоска. И вот после долгой паузы я слышу ответ:

— Да. Я согласна. — Варвара говорит тихо, но для меня это надежда. — Я поговорю с Темной. Хотя, мне плевать, если она не возьмет тебя под свое укрытие, я буду это делать без ее ведома.

Я смеюсь. Черт! Это уже нервное.

— В общем, история такова… — И я рассказываю всё, что знаю про Мелани: и про то, как ее Оденкирк с напарниками отправил в больницу, а затем предложил план по превращению ее в Инквизитора, и про то, как мы ее приняли, про то, что она не помнит ничего из прошлого, что у нее теперь другая личность и она смертная, поэтому Химеры не могут найти ее, и про то, как взял Мелани на свидание, на котором встретился с Лаурой Клаусснер, — всё, вплоть до сегодняшнего дня. Варвара сидит рядом и молча слушает, всхлипывая и утирая слезы. Я совершенно не жалею, что рассказал всё, наоборот, чувствую радость, потому что только что сделал поступок. Притом для того, кто истинно оценит.

Я молчу, жду ее реакции — либо покалечит, либо поблагодарит. Но Варвара не делает ни того, ни другого: она резко разворачивается и накидывается на меня, жарко целуя в губы, задыхаясь от переполняющих эмоций.

— Спасибо, — шепчет девушка с огромной благодарностью и любовью в глазах. — Спасибо тебе.

После чего судорожно вытаскивает мобильник и набирает чей-то номер.

— Я ее нашла! Я знаю, где Аня. Я знаю, где ее прячут Инквизиторы.

Примечания:

Штайн (нем. Stein) — Камень

Роз Нуар (франц. Rose noire) — Черная роза





Увидеть Париж и…




Мы были в Париже: город чужих фантазий, разбитых надежд, город-бренд, город-марка, город влюбленных и изнеженных трудяг, город-вспышка, город-изысканность с запахом дорогих духов и французских булок, чей-то сон.

Я и Рэй сбежали из Саббата по приезду с кладбища. Мы вернулись домой оба уставшие и печальные, но сообщение о том, что Реджина уезжает, подало Рэйнольду идею. Решив меня подбодрить и развеселить, он пригласил меня на свидание в Париж. И вот, одетая в полюбившееся ему платье, во взятое напрокат пальто Евы, нахожусь в центре чьей-то мечты. Мы неспешно гуляем под неусыпным взором железной иглы — Эйфелевой башни. Рэй мне показывает город и его секреты, шепчет на ухо по-французски незнакомые слова, будто кот мурлычет, при этом заставляя задыхаться от чувств.

— Слишком все идеально, — смеюсь я от радости и наслаждения, обнимая его. Мы только что опустошили вместо ужина коробку со сладостями, купленными в кондитерской лавке. Особенно отлично пошел трюфель: за каждой конфетой следовал поцелуй. Такое в меню Саббата не предусматривают.

— А по-моему, так и должно быть. — Он смотрит мне в глаза. Молча улыбаемся друг другу. Это высшая форма взаимопонимания, когда даже тишина обоюдная, никаких слов не надо.

— Жалко, что всё это закончится. — На меня внезапно наваливается грусть: ощущение завершения, после которого настанет пустота. Такое бывает после окончания хорошего фильма — пожил в этом мире, и хватит. Возвращайся.

— Мы можем повторить. — Он любуется моим лицом, заправляя растрепавшиеся пряди за ухо.

— Можем… — и в воздухе повисает невысказанное: «но не повторим».

— Хочу тебя сфотографировать. — Он неожиданно выпускает меня из объятий и достает свой навороченный телефон. После чего отходит на пару шагов назад. — На три щелкаю!

И я всем видом изображаю радость, что я в Париже на фоне огромной железной леди — Эйфеловой башни. Он подзывает меня и показывает.

— Мило, — выношу я вердикт; в ответ Рэй, ни слова не говоря, наводит камеру и снова снимает только мое лицо. — Эй!

— У меня нет твоих фотографий, — говорит он беспрекословным тоном, убирая телефон в карман.

— А у меня твоих.

— Зачем тебе мои фотографии, когда я рядом? — хитро улыбаясь, говорит он, снова заключая в объятия и глядя мне в глаза с высоты своего роста.

— Хитрый! То же самое я могу сказать и про себя.

Но в этот момент в его кармане заиграл противной трелью мобильный. Достав его, Рэйнольд напрягся, увидев имя звонящего.

— Да?

— Рэйнольд? — собеседника было слышно из трубки. Это была Реджина. Кажется, наш побег из Саббата не удался — только что поймали с поличным.

— Да.

— Рэйнольд, Мелани рядом с тобой?

— Да. — Я почувствовала, как Рэй напрягся всем телом. Его рука замерла на моей спине, словно окаменела, хотя только что с нежностью гладила между лопаток.

— Не своди с нее глаз. Никуда не отпускай. Будь рядом! Вы сейчас где?

— Реджина? Что случилось?

— Вы сейчас где?

— Мы в Париже.

— Оставайтесь там! Приказ Светоча. Пока не дадим знать, в Саббат не суйтесь.

— Реджина, что случилось?

В трубке повисло грозное молчание. После чего Хелмак сказала тихо, но я всё слышала, как будто она была тут, рядом с нами.

— Химеры идут на Саббат.

Затем пошли короткие гудки. Реджина отключилась. Я смотрю на Рэя: помножьте мой страх вдвое и добавьте страшные воспоминания, которых у меня нет. Любимый застыл, решая, что делать дальше, при этом глядя в мои глаза, будто там скрыто решение.

— Рэй? — Мне чертовски страшно. Мой голос дрожит и похож на мяуканье котенка.

Он убирает руки в карманы. И вот трансформация закончилась, теперь передо мной тот, кого я боялась с самых первых дней — Рэйнольд Оденкирк, охотник на ведьм, Инквизитор.

— Пошли. — Он берет меня за руку и практически тащит за собой. Мы идем очень быстро, петляя по городу, заходя в подворотни и выныривая на многолюдные улицы.

— Куда мы? — Я постоянно оглядываюсь, потому что мы похожи на двух скрывающихся преступников. Того и гляди, начнется погоня.

— В одну гостиницу. Там и переночуем.

Мы проходим еще вереницу зданий и улочек. Некоторые люди оборачиваются на нас, потому что мы слишком быстро идем, я бы сказала, несемся по Парижу: прекрасный и суровый, во всем черном Рэй и я, напуганная до чертиков, еле успевающая за ним.

Гостиница оказывается маленьким милым домиком в два этажа в старом здании с красивым барельефом и цветами на балконах. Изысканно! Вид, будто с открытки. Ах, да! Это же Франция…

Рэйнольд, зайдя внутрь гостиницы, на французском что-то объясняет метрдотелю, расплачивается, и вот мы уже в одном номере. Тишина, покой, бордовые занавески, полосатая набивка. Классика.

Словно боясь спугнуть кого-то, Рэй молча, тихо входит, закрывает за мной дверь, снимает тренч, вынимает мобильник, кредитку и складной нож, после чего садится в кресло рядом со своими вещами.

И словно только сейчас вспоминает о моем присутствии. Я мнусь у входа, испуганная, не зная, что делать.

— Мел?

Я не отвечаю. Просто смотрю на него. Но видно, что-то во мне было не так, потому что Рэй срывается ко мне и обнимает. Теперь я понимаю, что была в предистеричном состоянии, потому что начинаю плакать, судорожно хватаясь за любимого и пытаясь нормально дышать.

— Тшшш… Всё будет хорошо. Они не тронут нас. Не найдут. Я не дам тебя в обиду. Успокойся, пожалуйста…

— Да я не о себе беспокоюсь! Там же осталась Ева, Курт, Ной, Кевин! Там все! — И я плачу от страха за них, за тех, кого считаю своей семьей.

Рэйнольд заставляет посмотреть в его глаза: там темно-синий, там серьезность.

— Поверь, с ними ничего не случится. Там шесть Инквизиторов. Притом очень сильных магов. Я уверен, что звонок Реджины был преждевременен, ее предупредила Ева, поэтому они встретят Химер во всеоружии. Да и Артур не позволит им развернуться.

— Зачем это? Зачем они пошли на Саббат?

Рэй не отвечает, лишь сильнее обнимает меня, целуя в макушку и гладя по спине. Постепенно я отхожу и успокаиваюсь, понимая, что только что дала слабину, когда наоборот должна была держать себя в руках и не добавлять проблем Оденкирку.

— Ладно. Все хорошо. Я успокоилась… — Я отцепляюсь от него, вытирая слезы кулаком. На душе каменно и тяжело. Воздух царапает горло. Рэй внимательно смотрит и, лишь удостоверившись, что и вправду истерика миновала, отходит от меня.

— Есть хочешь? — Я отрицательно качаю головой, садясь на кровать в полном недоумении, что делать и чем занять себя. — Если можешь, поспи.

Да, наверное, единственное, чем могу помочь — это не мешаться.

Поэтому я ложусь на край, подтянув колени к груди: уснуть не получится, зато можно закрыть глаза и молиться, чтобы все было хорошо.

***

Я вижу, как она свернулась клубочком на кровати, поэтому через некоторое время встаю и накрываю ее пальто, как одеялом. В голове роятся вопросы, но главный: что происходит сейчас в Саббате? Я могу строить тысячу версий и догадок, но ничто так не успокоит, как правда. Поэтому велико искушение набрать номер кого-нибудь из своих. Но нельзя. Пока они первые не выйдут на связь, я должен оберегать Мелани.

Твою мать! Черт! Как они узнали? Нас видели? Где проколись и на чем?

Напуган ли я? Не то слово. У Мелани еще нет знака, а ее уже ищут. Химеры готовы на все, представляю, что будет, когда она к ним попадет в руки. Они же ничего человеческого в ней не оставят! В этот момент понял, что буду драться за Мелани до конца. Черт! У меня даже ничего нет: ни фонаря, ни силков, ни пистолета. Только складной нож, подарок от Стефана ко дню рождения. Надо бы раздобыть соль. Гляжу за окно, а там уже давно стемнело: ночь шумит моторами проезжающих машин и вьется, выпуская демонов из нас.

Я встаю и иду на кухню гостиницы, чтобы раздобыть соль. Тихо, чтобы не разбудить Мелани, выхожу из номера, взяв собой только мобильник.

В холле спокойно. Метрдотель, лысоватый грузный мужчина, смотрит телевизор, кто-то выходит из гостиницы, а кто-то входит, сдавая или забирая ключ от номера. Пройдя в гостиничный ресторанчик, я вижу лишь одну пожилую пару китайцев: туристы, как и все остальные. Подойдя к официантке, грустно стоящей в углу ресторана, прошу у нее солонку. Милая девушка в больших очках, которые делают ее похожей на стрекозу, своим стеснением напоминает Мелани. На ее щеках играет румянец, когда я говорю с ней, обращаясь тихо по имени, прочитанному на бейджике. Николь — так зовут девочку-стрекозу, отдает мне соль, смущенно опуская взгляд. Меня это забавляет. Благодарю ее, чем вызываю еще больший румянец на щеках, не спеша направляюсь в номер.

Я не почувствовал ничего. Только, когда открываю дверь, все происходит в секунды. Первое, что замечаю — испуганный взгляд голубых глаз и металлический блеск ножа у горла Мелани.

Резкий толчок, и в следующее мгновение я сбит заклинанием и на меня накидывается энергетическая сеть силка, схватывая каждую мышцу и не давая двигаться.

— А вот и он! — радостно прощебетал кто-то сзади меня. — Вот Каролина обрадуется, что мы его нашли!

Химера рада до безумия своей добыче, разве что в ладоши не хлопает. Я смотрю на Мелани, она сильно напугана, но не ранена, возле ее горла Химера держит ритуальный острый нож. Мой складной лежит рядом с ними на столе, но Мел не дотянуться.

Я с рычанием от потуг пытаюсь прорваться сквозь вязь силков, наплевав на боль от миллиона острых игл силкового заклинания, чем вызываю смех у Химер, да я и сам понимаю, что бессмысленно.

Мы в ловушке. И паника накрывает меня. Идиот! Если бы я взял собой нож, то смог бы выкинуть из силков, силы, по крайней мере, хватило бы.

Всё.

Это конец.

Они нашли Мелани.

— Отпустите ее. Она же вам ничего не сделает.

— Вот еще! Пока не скажешь, где наша Сестра, никто не выйдет живым из этого номера!

Девушка сильнее вжимает Мелани в себя и почти режет лезвием ее тонкую кожу горла. Любимая всхлипывает, отчего мне становится ещё страшнее. И тут понимаю, что они не знают, как и тот колдун со змеями, что Мелани и есть их Сестра. Шанс еще есть!

— Она смертная. Отпустите ее! Она вам ничего не сделает. Плевать на меня! Но вы же нарушаете закон Immunitatem.

— Подумаешь? А вы нарушили закон Равновесия, — жмет плечами Химера. Теперь я акцентирую все внимание на них, это две молодые девушки лет этак шестнадцати, видно, сестры-двойняшки, обе блондинки с вьющимися волосами, с виду хрупкие, но по взгляду понятно — уже продали свои души. — Итак, Рэйнольд Оденкирк, где наша Химера?

Мое имя звучит журчаще с опасными нотами будущей боли. Та, что меня поймала, садится на карточки. Я сижу на полу, сшибленный ее заклятием и схваченный силками. В руках она вертит ритуальный нож, наверное, только и думает о том, как бы вонзить его в мое горло.

— Неужели ты думаешь, я так тебе и скажу? — Я смотрю в опасные глаза француженки, которая улыбается мне, а я ей. Взаимный обмен оскалом хищников. — Может, перейдем сразу к пыткам?

Она смеется.

— Знаешь, какой у нас с Франсуазой дар?

— Просвети, пожалуйста, очень интересно. — Наша беседа похожа на флирт, но внутри меня сжигает страх.

— Представляешь, так получилось, что мы тоже эмпаты.

— Ух ты! Пора открывать клуб в этом номере. Думаю, будет пользоваться спросом.

Химеры смеются в ответ, только Мелани стоит бледная и судорожно цепляется за руку Франсуазы. Но я стараюсь не смотреть в ее сторону — это делает меня уязвимым.

— А знаешь, ты мне нравишься! Мне говорили, что ты опасный Инквизитор, но никто не говорил, что ты чертовски соблазнительный. Хотя, судя по тому, как мы тебя нашли, не такой уж ты и опасный…

— Ой, ну прости, разочаровываю по всем пунктам: и попался так просто, и девушка уже есть.

И снова смех.

— Девушка? Это дело поправимое легким нажатием лезвия. — И перед моими глазами возникает мертвое лицо сестры с перерезанным горлом. — Так вот, у нас с Франсуазой тоже дар эмпатии. Франсуаза отлично видит и чувствует, что дает людям силы жить и бороться. Так сказать, смысл жизни каждого, часто это оказывается любовь.

— Хм… В бою очень нужный дар. — Я продолжаю храбриться и язвить, чувствуя, как останавливается мое сердце от происходящего кошмара. Кажется, я догадываюсь, какой дар у моей Химеры.

— А вот у меня дар чувствовать страх. И видишь ли какая забавная шутка, Рэйнольд. Она, — Химера указывает на Мелани, — боится за тебя, но, если начать пытать тебя или ее саму, она ничего не скажет — не выдаст. Ты представляешь, какая преданность тебе!

Француженка наигранно и романтично вздыхает. А я седею от ужаса, мне страшно даже посмотреть на Мелани: слышать о преданности, о ее любви ко мне — счастье, но не таким образом. Сейчас это беда.

— А вот ты боишься потерять ее. И, если начать пытать девушку, ты сам все расскажешь. А если еще вспомнить, что ты эмпат, чувствующий боль, то просто все отлично складывается! Смотри, как здорово! — Она радостно хлопает в ладоши. Я же не чувствую себя. Неужели эти твари будут пытать Мел на моих глазах? Но Химера продолжает, как ни в чем не бывало: — Только кто любит больше? Тот, который готов принять смерть за другого, или тот, который не может жить без другого? — Блондинка счастливо смеется, а я рвусь в собственной клетке из-за невозможности что-либо сделать и спасти Мелани. Я не выдержу пыток Мел! Словно прочитав мои мысли, эта тварь дает приказ своей сестре. — Франсуаза, начинай.

И та разворачивает Мелани к себе лицом и бьет со всей силы по щеке. Огнем расходится боль девушки. Любимая с вскриком падает на пол, потеряв равновесие; что и нужно было Франсуазе. И Химера кидается к ней, ударив ногой со всей силы в живот, Мелани скручивает на полу с болезненным выдохом.

— Прекратите! — ору я, чувствуя боль в животе, от которой стискивает все внутренности.

Мой крик лишь раззадоривает их. И Химера снова бьет кулаком по лицу Мелани.

— Ну, так, где наша Сестра? Где наша Химера?

— Он ничего не знает, — шепчет Мелани с пола, я вижу, как багровеет ее скула, а из носа тонкой струйкой течет кровь.

— Я же говорю, что твоя смертная зверушка будет выгораживать тебя! — счастливо смеется чудовище. — Франсуаза, надо быть более жесткими! Хватит флиртовать с его девушкой.

— Хорошо, — улыбается Франсуаза и в следующее мгновение вонзает нож прямо в ладонь Мелани, прокалывая ей кисть насквозь. Девичий вопль разносится по номеру. Я кричу вместе с ней от ужаса; невыносимо видеть это и ощущать. Мне больно вдвойне — за нее и за себя.

— Я СКАЖУ! ТОЛЬКО ПРЕКРАТИТЕ!

— Ну?

— Она здесь.

— Где? В Париже?

— Да. В этом отеле. — Мелани стонет от боли, хныча и держа свою раненную руку. — Она здесь, — шепчу, глядя на любимую. Уверен, что соседи нас не слышат, иначе здесь уже давно была бы жандармерия. Наверняка эти две твари обезопасились.

— Хм… Пойду-ка узнаю у метрдотеля, не заезжал ли кто с вами. Франсуаза, следи за ними. Вернусь, продолжим. — Химера встает, огибает меня и уходит. Стоит ей выйти, как Франсуаза начинает злобно щериться в мою сторону, в ее глазах страшный блеск, будто бешеную собаку спустили с поводка. Но в этот момент Мелани дергается и пытается ее скинуть с себя. Между ними завязывается слабая потасовка; моя любимая беспомощна и явно проигрывает.

— Оставь её, Мелани. Пожалуйста, оставь! — Я молюсь, чтобы Франсуаза сильнее не покалечила ее; кисть невероятно ломит и жжется, немея от боли. И это только отголоски того, что чувствует Мел.

Самое страшное разворачивается в считанные секунды: тварь в пылу потасовки ударяет Мелани под ребро, а та, защищаясь в ответ, полосует след на ее щеке своими ногтями. В бешенстве Химера теряет контроль над собой. Моментально заносит нож и бьет со всей силы Мелани в грудную клетку.

— НЕТ!

Но Франсуаза тут же рассыпается пеплом, как только нож чуть касается кожи девушки. Мелани визжит, так как на нее сыпется обжигающий горячий пепел. Я не понимаю, что произошло, почему сгорела Химера, но главное — девушка жива. И у нас нет времени. — Мелани, силки! Выпусти меня.

Она хватает нож Химеры и кидается ко мне, но в этот момент входит вторая Химера и видит Мелани возле меня.

— Что здесь…? — Она широко распахивает глаза, пытаясь понять, как произошло, что жертва освободилась и куда делась сестра. Ее взгляд падает на горстку пепла, и до нее доходит. — Ах ты, сучка!

Она кидается к Мел, произнося заклинание, но не успевает его выпустить, потому что напарывается на нож: Мелани рефлекторно выставляет его вперед, чтобы защититься, Химера делает шаг вперед прямо на лезвие. Обе стоят, не веря своим глазам: одна, что только что убила, другая, что умирает. Секунда, и Химера падает на пол. Ее магия тухнет, силки гаснут, освобождая каждую мышцу моего тела. Я кидаюсь к Мелани, стоящей и в ужасе глядящей на мертвое тело Химеры.

Я осматриваю ее, стирая кровь с лица. На скуле багровеет синяк, но это не страшно. А вот рука — вся в крови, будто в багровой перчатке, в центре ладони зияет кровоточащая рана, которая неимоверно болит.

— Sanitatum, — произношу я заклинание, убыстряющее заживление ран; из-за пережитого страха чуть переусердствовал, поэтому заряд магии был немного выше нормы для смертного. Ну и пусть. Мелани быстрей восстановится.

— Это я ее?

Голос любимой дрожит; даже не верится, что она только что убила двух Химер. Моя хрупкая Мелани справилась похлеще любого Инквизитора! Проследив за ее взглядом, понимаю, что она про Франсуазу. Пепел, серым порошком, пылью въелся в ковролин вместе с кровью, в некоторых местах прожег дырки. И догадываюсь, что нет, это не Мелани убила Химеру.

— Нет, это не ты. — В ее больших испуганных, но безумно красивых глазах, которые сине-зеленым цветом стали похожи на море, читается непроизнесенный вопрос. И я отвечаю, кивая на виновника смерти Франсуазы: — Это твое кольцо. Я поставил защитное заклинание на него, прежде чем отдать тебе. — Я оглядываюсь по сторонам, пока Мелани смотрит на серебряное украшение на пальце: пора уносить отсюда ноги. Но сначала надо уничтожить следы и труп. — Нужно убрать тело.

Мелани кивает, храбрится, как маленькая девочка. Сколько же ей выпало из-за меня!

— Иди сюда. — Я притягиваю ее в свои объятия, чувствуя, что сам готов разрыдаться от облегчения. Все закончилось, и мы живы. Под моими руками теплое хрупкое тело любимой с присущим ей сладким ароматов духов, теперь еще и крови вперемежку с запахом этого номера. — Ты в порядке?

Глупый вопрос, но я его задаю, заглядывая в глаза. Она кивает. Ну конечно же! Что еще она может ответить, если даже Химера сказала, что ради меня эта хрупкая девушка будет готова на все. Я судорожно целую ее в висок, зарываясь носом в волосы: Мелани — теперь моя слабость и моя сила. Помоги мне, Господи!

— Я должен убрать тело. — Выпускаю девушку из объятий и беру мертвую Химеру на руки. Весь пол нашего номера улит кровью Мелани, Химеры и усыпан пеплом Франсуазы. М-да… Ну и ладно. Главное, чтобы не было тела. Поэтому иду в ванную номера, кладу Химеру и пишу знаки ее кровью на стенках ванны.

— Мелани, выйди, — приказываю я; ей и так достаточно впечатлений на сегодня, не хочу, чтобы видела, как я избавляюсь от тела. Однажды она уже лицезрела это действие. После чего мы ее снимали с крыши всем Саббатом, а я в ее глазах был безжалостным убийцей.

— Нет, — шепчет она, и я невольно оглядываюсь, чтобы посмотреть, что означает отказ. Мелани стоит, широко распахнув глаза от ужаса, но с ледяным спокойствием на лице, смотря на тело Химеры.

— Она уже не человек. Она продала свою душу, это было видно по ее глазам. Души в ней нет. Она не в раю сейчас, и ты не совершала убийства. Она умерла в тот день, когда заложила душу.

— Откуда ты знаешь?

— Что?

— Что это не убийство? — шепчет она, выпытывая ответы, на которые сами проповедники не могут ответить. Ватикан знает о нас и прикрывает, отпуская грехи на специальных мессах для Инквизиторов. Но руку даю на отсечение, что каждый из нас задумывался: а что если обещанный рай за истребление Химер — это чистая и наглая ложь, явно противоречащая всем догматам Библии и Слову Божьему?

— Не знаю. Я всего лишь Инквизитор. Солдат. Разящая рука святого Сената. — Я тру шею из-за смуты в душе: не хочется быть чудовищем в глазах Мелани, но, кажется, я и есть чудовище. Как ловко мы поменялись с ней местами. Когда-то я видел в ней то, что ненавидел больше всего, обзывая тварью, чудовищем и монстром…

Мелани бесшумно выходит из ванной, я это чувствую спиной. И вздохнув, продолжаю кровавое дело Инквизиторов: дописываю знаки ворот, зачитываю приговор для порядка, после чего нахожу у себя зажигалку в кармане и с помощью заклинания и полотенца распаляю огонь, чтобы сжечь ведьму. Знаки загораются, и вот Химера сгорает бумагой с зеленым пламенем и запахом серы. Всё. Суд свершился. Я смываю душем кровь и пепел на стенках ванны.

Выйдя, вижу сутулую Мелани, сидящую на кровати в окровавленном и испачканном платье. Она рассматривает свою руку. И я замечаю, что боли больше не чувствую.

— Что с рукой?

— Представляешь, зажила, — сухо констатирует она.

— Твой дар становится все сильнее, плюс еще наложенное заклинание ускорило процесс.

— Но знака так и нет. — Она показывает чистое запястье.

— Ничего, будет. — Я целую в то место, где надеюсь увидеть знак палящего Солнца. — Пойдем отсюда… Пора перепрятываться.





Ты на шабаш выходи!




Рэй тащит меня за руку, как барана на привязи. Внутри у меня пусто. Я пытаюсь осознать все то, что случилось с нами в гостинице Парижа. Прихожу в себя лишь тогда, когда Рэй впихивает меня в дверь, и знакомая вязкая, сырая темнота подземелий ослепляет меня.

Я радостно выдыхаю. Мы дома!

Но Рэй накрывает своей горячей, чуть шершавой, ладонью мой рот.

— Ни слова, — шепчет он на ухо. После чего утягивает не к выходу, а наоборот вглубь коридора, и снова открывает какую-то дверь.

Грохот города глушит меня, а знакомый пейзаж пугает — мы снова на крыше Нью-Йорка. Это плохо. Мне не нравится. Именно здесь началось мое погружение в мир Инициированных, когда, стоя на ограждении крыши, я решала: прыгнуть или довериться им.

— Рэй, — стону я, оглядываясь вокруг. Ветер яростный и холодный тут, словно пытается сдуть нас с крыши. — Зачем?

— Что зачем? — Он смотрит непонимающе, останавливаясь на подходе к лестнице.

— Это Нью-Йорк.

— И что? — Нет, он не понимает! Только выжидательно сверлит взглядом, в то время как ветер треплет его темные волосы. Красив, как никогда. А мне страшно за нас.

— Отсюда все началось. Неужели ты не чувствуешь это? — Как ему объяснить? Я замолкаю, пытаясь подобрать слова, — Мне кажется, что скоро будет конец всему…

— Нет. — Его голос суров и непреклонен, он звучит тяжеловесно, будто знает истину. — Мелани, обещаю тебе: я тебя им не отдам. Я не позволю нас разлучить. Если ты только сама этого захочешь, я отпущу тебя и то, поверь, буду находиться рядом.

— А если мы умрем? А если кто-то из нас умрет?

Он подходит резко и стремительно. В его глазах гнев и отчаянье. Рэй смотрит долго и пронзительно, после чего говорит:

— И даже тогда не отпущу. Ты моя. Запомни.

Я киваю. Не хочу оспаривать его слова. Он берет меня за зарубцевавшуюся руку, которая теперь лишь слабо подает сигналы о прошлой адской боли, когда Химера проткнула мне ножом ладонь.

Мы опять несемся по городу, я кутаюсь в пальто, чтобы никто не заметил мое платье в крови и пепле Химеры.

И снова новая гостиница. И снова новый номер. В этот раз все беднее и проще, как в больнице: белые стены, белая кровать, темная тумбочка и телевизор на стенке. Рэй теперь при оружии: у него есть силок Химер, их ножи, соль, которую он насыпает перед входом в номер.

— Я в душ.

Он кивает. Сотовый молчит, как назло, мучая незнанием, что происходит в Саббате. Живы ли все, или кого-то мы недосчитаемся?

Вода горячими потоками смывает с меня кровь, пепел, пыль и грязь. Словно кожу смыла, оголив нервы. Именно там даю себе волю расплакаться от страха и отчаяния. Не хочу, чтобы Рэйнольд видел мои слезы. Я все еще помню ощущение входящего кинжала в тугое тело Химеры. Это чувство лопнувшей кожи от нажима и стремительное скользкое проникновение по самую рукоять. Я даже почувствовала костяшками ее горячую, дышащую жизнью, кровь. И как тут говорить, что это не убийство? Гадость. Мерзость.

— Мел, с тобой все в порядке? — Голос Рэя выводит из раздумий. Кажется, я засиделась под струями воды и потеряла счет времени.

— Да, — пытаюсь крикнуть я как можно спокойнее. Все равно получается сдавленно, полупридушенно. Но дверь внезапно открывается, и ко мне вламывается Оденкирк.

Я даже не прячу свое нагое тело, стою прямо под ливнем из душа и смотрю на него. Он ошарашенно глядит на меня, видно, не до конца понимая, что здесь только я одна.

— Я просто выходил… на минутку… — Рэй полностью сбит с толку, заметно, что смущен. А у меня в голове грохочет: возможно скоро мы расстанемся. Не знаю почему, откуда взялось это чертово предчувствие, но оно душит меня, подталкивает на безумства. Поэтому почти кидаюсь на Рэя: мокрая, нагая, с красными глазами и опухшим носом от слез. Я целую его, чувствуя, как он стискивает меня в объятиях.

А дальше был тот самый прыжок с крыши, с парением и наслаждением от полета. Вмиг мы оказались в постели. Рэй лихорадочно покрывал поцелуями каждый сантиметр моего тела. Я, извиваясь, пыталась быть к нему ближе, насколько это возможно. Тело у него горячее, мускулы твердые, вкус солоноватый. Вот оно — мое вино с перцем, которое я пью залпом, хмелея и теряя остатки рассудка. Люблю сильно. Страстно. Самозабвенно. Он мой. Слышите? Придется раздирать в мясо, чтобы отделить меня от него.

Так мы сгораем в объятиях друг друга и засыпаем от блаженства нашей совершившейся близости.

***

Я просыпаюсь из-за ощущения опасности. Моя голова покоилась на плече Мелани. Сам же я лежал на ней, придавив тяжестью своего тела. У нас только что был восхитительный секс с ней. Хотя нет, это даже больше. Это были признания в любви друг другу. Я еще не испытывал подобное с другими, чисто физическое проигрывает перед любовью. Здесь и сейчас желание обладать человеком, его душой и телом вылилось в… это. Интересно, если бы Сенат судил мужчин и женщин еще и за попытки обладать душой друг друга, то сколько бы костров горело? Наверное, больше. На порядок больше. Мы с Клаусснером оказались бы в первых рядах из-за одержимости своими женщинами.

Медленно поворачиваюсь в кровати, чтобы Мелани оказалась сверху на мне. Слышу ее облегченный вздох. Все-таки я тяжелый, чуть не раздавил своим телом любимую.

Сегодня я снова был на грани, когда чуть не потерял ее. Спасибо кольцу и моему спонтанному решению с заклинанием. Забавно, что Химеры не знали, что Мелани смертная и искали свою Сестру инициированной. Что это? Промах? Недостаток информации? Может быть… Возможно, пока Мелани смертная, у меня есть шанс удержать ее от всех, скрыть. Но Знак скоро не заставит себя ждать и проявится в виде браслета на ее запястье. Дар уже разогнал ее силы; вот-вот, и раны будут заживать в считанные минуты, без помощи заклинаний.

Интересно, что творится в Саббате? Они уже более восьми часов не выходят на связь. Надеюсь, там обошлось без битвы. Я в задумчивости глажу Мелани по голове, ее волосы разметались по нам, будто связывающие нас нити. Маленькая, хрупкая, красивая…

Все-таки, несмотря на опасность, у меня больше шансов скрыть ее, как смертную. Даже, если ее найдут, и она попадет к Химерам, те ничего сделать не смогут. Поэтому решение приходит также спонтанно, как и с кольцом. Я тянусь к тумбочке и, взяв перочинный нож, режу себе палец. После чего своей кровью рисую знак замка на ее запястье и шепчу: «Усни то, что просыпается, усни то, что расширяется. Кровь застынь, но не пусти природы зов. Я вешаю замки, я закрываю внутри, а ключ оставляю. Время придет — сама ключ найдет. Да будет так». Знак впитывается кожей и исчезает. Всё. На некоторое время дар ее снова заснет. Знаю, что это безумие, что Реджина по голове не погладит за это. Но это отвлечет внимание Химер. По словам француженок, они искали Химеру, а не смертную.

Мягкий нежный стон истомы проносится от Мелани — она просыпается, и вот на меня смотрят прекрасные голубые глаза. Осколки неба. Моего неба.

— Скажи мне, что ты не снишься, что ты действительно здесь… — Она повторяет мои слова, и я расплываюсь в счастливой улыбке.

— Впервые реальность лучше сна. — Целую ее губы: такие нежные, такие знакомые. А, черт! Я хочу её снова. Была бы моя воля, превратил бы в свою наложницу, поселив в спальне.

— Никто не звонил? — Она трет глаза, а затем потягивается. Ощущаю ее нежную кожу и острые косточки на своем теле. Все-таки она худа.

— Нет. Никто. — Мой ответ ее огорчает. Мелани беспокоится о нас. Даже больше, чем нужно. — Эй, все будет хорошо.

Я шепчу, лаская ее тонкие руки, и от моих движений выступают мурашки. А мне приятно наблюдать за реакцией Мел на мои касания. Внезапно она смотрит на меня — в глазах снова стоят слезы.

— Рэй, если что-то с тобой случится, я не вынесу. Честное слово, умру тот час же. — В ее исполнении это дорогое признание звучит по-детски со срывающимся голосом на шепот. Не хочешь, а улыбнёшься.

— Ты моя Джульетта, — смеюсь я и притягиваю её к себе, чтобы поцеловать. — Только давай без драм. Оставь их Шекспиру. Если со мной что-то случится, обещай, ты ничего не будешь делать. Хорошо?

Она молчит. Мне это не нравится.

— Мелани. — Терпеливо, пока без нажима в голосе, но тереблю ее за плечо. Девушка упорно молчит, потупив обиженно глаза. — Не надо жертвовать собой ради меня. Слышишь? — Я просто сам этого не вынесу. Молчит, как назло. — Мел!

Я уже практически рычу, выжимая из нее обещание. Девушка ложится мне на грудь и прячет свое лицо на шее, чувствую ее горячее дыхание, она зарылась носом в мои волосы и подушку.

— Хорошо. Не буду. — Я скорее ощущаю кожей, чем слышу ответ. Облегчение вздохом прокатывается в тишине комнаты. Мы лежим в объятиях друг друга, наслаждаясь покоем и теплом.

— Хочешь, считалочку расскажу? — Я пытаюсь ее развеселить. Она кивает в ответ, все также пряча лицо на моей шее. — Это считалочка Инициированных. Бог знает, когда и кто придумал.

Я беру ее запястье. Мелани разворачивается и теперь просто лежит рядом, не на мне. На ее белой с синеватыми венами руке я начинаю чертить линии знака Инквизитора, при этом приговаривая старые, до боли знакомые слова:

Раз, два, завиток,

Посылаю в кровь я ток.

Три, четыре, посмотри,

Что за знак в твоей крови.

Пять, шесть, Солнца луч,

Что выходит из-за туч,

Он опасен для Химер,

Это будет цифра семь.

А на восемь вдруг Луна -

Инквизитору беда.

Девять, десять впереди,

Ты на шабаш выходи!

Мелани улыбается и пытается повторить, но уже водя по моему знаку Инквизитора. В ее исполнении стишок получается нараспев, тонкий пальчик очерчивает каждую линию — получается очень нежно и завораживающе. Будто она читает заклинание.

— Скажи мне, почему они искали Химеру? Я чего-то не знаю? — Ее любопытство оправданно, но ставит меня в тупик: не говорить же, что француженки искали ее. После долгой паузы я наконец отвечаю:

— Они считают, что Инквизиторы прячут Химеру в Саббате.

Ее глаза широко распахиваются.

— Это правда?

— Нет. У нас нет Химер. — Почти что правда. Она верит.

Я не сдерживаюсь и целую, гладя рукой по ее нагому телу. Снова желание накрывает меня, распаляя. На некоторых участках ее тела чувствую синяки, которые появились недавно из-за моей неосторожности — перестарался с силой, стискивая ее в объятиях. Но эти синяки еще долго не будут сходить, в отличие от той раны и Химерского удара по ее лицу — я заблокировал дар, точнее усыпил, теперь Мелани снова уязвима, и с ней надо быть осторожным.

Мы уже дошли до момента, когда готовы были снова повторить нашу близость, как внезапно раздался стук в дверь. Мое сердце замирает.

— Живо в ванную, — приказываю я испуганной Мелани и вижу, как схватив свои вещи, девушка скрывается в душевой. Не теряя времени, надеваю штаны и хватаю нож.

Стук повторяется. Крадусь к двери, неслышно шепча заклинание огненного шара. Встаю сбоку двери, приготовившись к нападению.

— Кто там? — Я стараюсь придать спокойствие своему голосу.

— Это я, Кевин, — доносится голос младшего Ганна. Слава Богу! Саббатовцы вышли на связь. Облегчение волной прокатывается по мне. Разметав дорожку соли, чтобы Кевин мог войти, открываю дверь.

Ганн одет так же, как и вчера. Но на нем нет крови, пепла и грязи, значит, боя не было.

Кевин, прошмыгнув в номер, сразу замечает всклокоченную кровать — думаю, номер впитал наши запахи тел с Мелани и теперь выдает вместе со смятой постелью, что здесь происходило.

Друг ничего не говорит, лишь криво улыбается.

— Что у вас? — спрашиваю я.

— А где Мел? — Кевин задается вопросом, осматривая комнату. Но в этот момент девушка сама выходит из укрытия, смущенная, с растрепанными волосами, одетая в красивое, но уже годное только на выброс платье. — Привет! — Кевин здоровается, подняв руку, но затем снова сует ее в карман брюк.

— Как у вас? Что было?

— Ничего не было. Тебя Реджина зовет. Меня послала к вам, чтобы нашел и позвал. Боится пользоваться телефоном.

— Реджина сказала, что Химеры напали на Саббат.

Кевин кивает.

— Были. Но боя не было. Реджина говорит, что Химеры все равно где-то поблизости с замком и следят за нами. Поэтому попросила тебя найти.

— Зачем?

— Не знаю. Какое-то дело к тебе.

Я пытаюсь переварить сказанное. Наверное, Реджина даст какое-то задание, которое не может рассказать по телефону или в присутствии Мелани. Тут я оборачиваюсь к девушке: надо решить вопрос о ее безопасности.

— Не беспокойся, я посижу с Мелани. Покараулю. — Друг сразу понял, о чем я думаю.

Я смотрю на Кевина и вижу серьезность в глазах. Ганн не очень хороший защитник для нее — хлипок и слаб. Словно читая мои мысли, Кевин открывает полы пиджака, и я вижу два пистолета на кобуре. Ну ладно, это еще куда ни шло.

— Мелани? — Она вопросительно смотрит на меня. — Побудешь с Кевином? Я схожу в Саббат и вернусь.

Она кивает. Читаю на ее лице нежелание расставаться и обречённость. Тонкие изящные пальцы нервно теребят край юбки. Я знаю, о чем думает Мел, это видно по ней, потому что я тоже не хочу оставлять ее. Подхожу и обнимаю.

— Только побыстрее, — шепчет мне в грудь любимая.

— Постараюсь. — Я пытаюсь отстраниться, но она задерживает меня, просто взяв за руку. Поэтому целую в губы прямо при Кевине. И вот рука выскальзывает из моей, и волна протеста поднимается внутри меня. Но нельзя зацикливаться на слабости. — Ладно, я пойду.

И с этими словами покидаю Мелани.

Бегом, словно счет идет на секунды, вылетаю из отеля, после чего несусь к порталу в Саббат. Прохожие замечают меня, оборачиваются: наверное, что-то во мне привлекает их внимание, хотя Нью-Йорк избалован зрелищами и странными людьми. Через пару улиц я наконец достигаю дома с лестницей. Приходится карабкаться по ней без левитации, чтобы не заметили. И вот Саббат встречает меня запахом подземелий — запах веков и ушедшего времени. Я иду по каменным коридорам, слыша, как отдаются эхом мои резкие спешащие шаги. Двор Саббата встречает солнечным светом и свежим воздухом: всё как обычно.

Влетев в замок, я направляюсь в кабинет Реджины, отмечая, что ничего не изменилось с нашего ухода, но, не дойдя до цели, сразу сталкиваюсь с Первым Светочем Саббата.

— Рэйнольд, ты что здесь делаешь? — Реджина идет на меня, громко стуча каблуками, разъяренная и опасная. Раздается звук отодвигаемых стульев в кабинете, и вот в дверном проеме мелькают лица Курта, Стефана, сзади них тянется Ева.

— Как ты мне сказала, так я и пришел. — Я остановился недоуменно, глядя на них.

— Сказала?

— Да, Кевин передал сообщение, что ты позвала.

— Я не передавала Кевину сообщение. Мы наоборот хотели, чтобы вы с Мелани посидели в засаде чуть дольше и не являлись в Саббат.

Меня накрыло плохое предчувствие.

— А что здесь произошло? Химеры были?

— Были. Ничего не произошло. Пришла парочка, поскалила зубы, обыскали Саббат в поисках вас, после чего мы сумели их убедить, что им это с рук не сойдет и их явка в Саббат дойдет до Сената…

Я не стал слушать продолжение, потому что почувствовал приближающуюся панику: Реджина не давала никаких поручений Кевину, Саббат в безопасности, в то время как на нас идет охота. Поэтому, не давая объяснений, разворачиваюсь, чтобы уйти.

— Стой! Оденкирк, стой! — Реджина зазвенела приказом в крови и эхом по коридору замка. — Я с тобой.

Я остановился и обернулся; Хелмак вместе с Ноем и Стефаном, не слушая остальных о желании пойти с нами, шла ко мне.

— Вы все со мной? — Я смотрел на решительную Реджину в окружении высоких парней.

— Да. Заодно и расскажешь, что у вас случилось.

В Нью-Йорке наша группа продолжала привлекать внимание: то ли дело в нашей магии, подогреваемой адреналином и страхом, то ли из-за наших лиц. Я привык, что женщины реагируют на нас по-особенному — смазливые мальчики Саббата всегда в клубах вызывали интерес, а тут еще и красавица Реджина с королевской выправкой в серебряном платье под цвет волос. «Рассказывай!» — голос Светоча звенит приказом. И я рассказываю Реджине, что с нами случилось в Париже.

— Но Кевин же не мог…,- Стефан не успел закончить предложение, потому что задел плечом прохожего, но тот вместо того, чтобы высказать всё, что думает о внимательности Клаусснера, лишь проводил нас испуганным взглядом.

— И это говорит тот, который живет в замке с Артуром. — Парировала Реджина. — Кто знает, какие дары пополнились у Химер. Возможно, Кевин действовал по чьей-то указке.

И вот мы в отеле. Сердце бешено колотится, угрожая разорваться и замолкнуть навсегда. Мне не просто страшно. Я в ужасе: всю дорогу старался не думать о Мелани, выгоняя из памяти картинки, как Химера ножом проткнула ей руку, и проклинал себя, что не послушался Мел и оставил ее.

Подходя к номеру, мы защелкали затворами пистолетов, которые захватили вместе с инквизиторскими поясами. Адреналин дьявольски гнался в нашей крови, усиливая магию. Мы притихли, направив дула на дверь, словно сошедшие с кадров из фильмов. В голове громыхало, превращаясь в молитву: «Лишь бы Мелани была жива».

Ной вытащил силки из кармана. Мы — тетива, натянутая до предела.

Реджина хладнокровно стучится в дверь, вслушиваясь в тишину за дверью. Воздух наэлектризован ожиданием. Молчание.

Кивок головы Светоча: выбивайте. И Стефан с помощью заклинания вышибает дверь. И пустота…

Скомканная постель еще с запахом наших тел уже выглядит пугающе, будто памятник о нас. Пальто Мелани ненужной тряпкой валяется на полу. И сразу понятно — никого здесь нет.

Я прохожу в душевую, зная заранее ответ: там пусто. Меня пробирает дрожь, от которой шевелятся волосы на затылке. В сердце чернота и зияющая черная дыра.

Я её потерял.

Я все-таки ее потерял…





Старейшины




Он уходил быстро, стремительно. Даже толком не попрощались. Для него это просто мимолетное прощание, а я уже тогда знала, что это конец. Что нам больше не суждено быть вместе. Моя кожа все еще ощущала его поцелуи и нежные касания. Сердце кричало вслед: "Не уходи!" Но так и ничего сказала. Просто видела, как накинув свой тренч, он скрывается за дверью. Кевин смотрит своими ореховыми глазами, в которых сквозит несвойственная ему задумчивость и серьёзность.

— Ты как? — Вопрос пустой и бессмысленный.

Отвечаю так же:

— Нормально.

Он смотрит на кровать.

— Ты его любишь?

Кевин будто сам не свой. Те же глаза, тот же медный отлив волос, тот же вздорный острый подбородок, но будто из него что-то ушло.

— Да.

— А доверяешь?

— А почему я должна не доверять? — Я, кажется, научилась отвечать вопросом на вопрос. Саббат и на меня повлиял.

Кевин смотрит в сторону и кусает губы.

— А твой знак? Не проявился?

— Нет. Все так же.

Я сразу вспоминаю, как единственный, кто откликнулся помочь мне, кто защитил от Стефана и Рэйнольда, был Кевин. Прошлое видится будто сон, будто это было в другую эпоху.

— Ты ничего не вспомнила? — Он выгибает бровь и смотрит искоса.

— Нет. Все так же.

Кевин выдыхает и трет шею.

— А я вообще-то за тобой пришел. Обещал тебя привести к сестре.

Что? Не понимаю, о чем говорит. Видя мое замешательство, Кевин поясняет:

— Тебя сестра ждет. Соскучилась очень. Просила тебя найти. Я наравне с другими Химерами начал поиски. Мне повезло. Всё же я не такой безнадежный охотник, как думает Реджина. — Он хмыкает и становится вновь похож на себя.

— У меня нет сестры. У меня брат…

— Брат?

— Да. — Я уже сомневаюсь в себе и в том, что говорю. Уж больно неподдельное удивление у Ганна. — Рэйнольд рассказал, что в ночь, когда напали Химеры на меня, со мной был брат. Ему было тринадцать. И Химеры убили его… — Я вижу изумление в его карих, медовых глазах. — Я даже могилу видела.

— Могилу?

— Ну, да. Мне Рэй показал.

— Ааа… Рэй, значит, показал. — Он произносит это странным тоном: будто меня обвели вокруг пальца, как наивную дурочку.

— Что?

— А что ещё сказал Рэй? — Кевин пропускает мой вопрос мимо ушей. — Наверное, по его легенде ты была Инквизитором? И Химеры ищут не тебя, а его? Так?

— По легенде? — Холодок мурашками пробегает по спине. Внутри меня все цепенеет.

— Угу. Тебе всё это время нагло врали. Каюсь, даже я врал. — Кевин приваливается к стенке и смотрит на меня из-под опущенных ресниц. — Никакой ты не Инквизитор, Мелани. Ты была Химерой.

— Нет, не может быть. — Я уверенно отрицаю эту ложь.

Я в жизни не могла бы быть такой, как они. Перед глазами встает разъяренное лицо Франсуазы. И на задворках души тоненький голос твердит, что вчера я своими руками убила человека…

— Кажется, все-таки водятся грешки. — Кевин хмыкает: наверное, заметил мой озадаченный вид.

— Ладно, допустим. Но это раньше! Я же стану Инквизитором. Ты сам видел!

— Может и станешь… Если это произойдет, то план Оденкирка и Хелмак осуществится.

— План?

— Да. По которому ты из-за своей амнезии снова пройдешь Инициацию и превратишься из Химеры в Инквизитора. Такое в истории было пару раз…

— Зачем это? — Шепчу я.

Кевин не злорадствует, не холоден, он говорит задумчиво, даже сочувственно.

— Четыре года назад о вас с сестрой впервые заговорили. Химеры заполучили дары — живое оружие против Инквизиторов. Что за дары? Кто вы? Где вы? Никто не знал. Лишь слухи носились. Да и сами Химеры стали смелые, будто им не грозит обращение из-за того, что слишком много их развелось. И вот Рэй со Стефаном в прошлом году случайно наталкиваются на вас. Я не знаю всей истории. Короче, Химеры делали портал по отправке тебя и сестры в убежище, Варвара прошла, а ты не успела. Как я знаю, был бой, после которого выжила только ты. Химеры думали, что ты погибла. А ты тем временем прозябала в больнице Ливерпуля в коме, а затем с амнезией. Именно тогда Оденкирк предложил тебя забрать в Саббат и обучать как Инквизитора, чтобы ты привыкла к правилам нашей стороны. Тем самым осознанно повлиять на твой выбор. Помнишь, он тебя ненавидел сначала?

Я слушала и боялась вздохнуть. Перед моими глазами мелькали дни, проведенные в Саббате: яркие лучшие воспоминания теперь обретали совсем другие очертания. Будто у шкатулки открылось второе дно…

— Он сказал, что ненавидел из-за того, что боялся, что могу стать Химерой…

— Он ненавидел тебя, потому что ты была Химерой.

И моя вера в Рэя пошатывается…

— А как же могила брата? Я же видела ее…

Кевин подходит ко мне, и я ощущаю запах сандалового дерева. Затем легко прикасается к кончикам моих пальцев.

— Посмотри мне в глаза, — просит он тихо, и я повинуюсь. Вспоминается, как когда-то мы целовались, так же близко стоя друг к другу. Старые обветшалые воспоминания, уже лишенные эмоций. Эти тягучие медовые поцелуи Ганна затмили другие: более яркие, жаркие, требовательные.

Кевин что-то говорит мне, я утопаю в его карих глазах и слышу четкое: «Вспоминай». И вот я стою на кладбище рядом с Рэем перед чужой могилой, на которой значится имя: «Августа Лавойе. Любящей матери и заботливой бабушке» и цифры «1933–2013». Воспоминание четкое, яркое, настоящее.

Это больно! Меня словно ударили.

— Что это? Что это было? — я плачу.

Меня обманул тот, кого я любила, кого обожала, ради кого хотела умереть вчера.

— Гипноз. Простой гипноз.

Ноги не держат, поэтому я опускаюсь прямо на пол, утаскивая с тумбочки по инерции пальто, потому что пальцы судорожно цепляются, будто ищут последнюю опору в жизни. Очутившись на полу, пытаюсь отойти от шока. И вот уже злость заполняет меня и я ее выливаю на Кевина:

— Зачем? Зачем ты мне все это говоришь?

Кевин разрушил мой мир, показывая истинные лица всех.

— Я хочу, чтобы ты знала правду. Меня попросила твоя сестра найти тебя. И ради нее нашел.

Я пропускаю слова про сестру. Это будет следующий вопрос. А пока давайте разберемся с присутствующими в этой комнате.

— Ты меня тоже обманывал!

— Да. Не отрицаю. — Он садится на корточки напротив и хмыкает, пожимая плечами. — Как и все. Как Рэй, как Стефан, как Курт, Артур, Ной, Ева и Реджина. — Имена звучат, как выстрелы в мою голову. — Это был план по превращению тебя в Инквизитора, в свое личное оружие.

— Я же имею простой дар. Какое я, к черту, оружие!

Кевин смотрит страшно: в его глазах плещутся ненависть, одиночество и боль.

— Ты имеешь замечательный дар, такой же, как у меня. Мы с тобой созданы для других, не для себя: я, мальчик-батарейка, способный разгонять и увеличивать чужие дары, и ты, девочка-лекарство, спешащая, как Чип и Дейл, на помощь, чтобы залатать чужие раны.

И тут до меня доходит. Всё действительно просто.

— Моя сестра, где она?

Кевин молча протягивает руку. Этот жест с болью отзывается в моей кровоточащей душе: когда-то так делал Рэй. Я игнорирую ее и, опираясь на стенку, встаю.

— Пойдем. Это тут недалеко. Она тебя ждет в ближайшей высотке на площадке для вертолетов. И не только она…

— А кто еще?

— Твой жених. Он тоже там.

— Что? — Я ошарашенно моргаю, как кукла. — Жених?

— Да. Ты была помолвлена до потери памяти.

— Обычно говорят «влюблена до потери памяти».

— В твоем случае это одно и то же.

Пронизывающий ветер до самых костей. Я стою у входа на вертолётную площадку на двухсотом этаже. Мне страшно. Во-первых, мысль, что это может быть ловушка, не дает покоя, во-вторых, я не знаю, кому доверять. Странно, но мне все равно, что произойдет: вариант, что если меня там настигнет смерть, не сильно волнует. Меня предали. Меня обманули любимые люди! Больно… Больно и страшно! Я теперь чертовски боюсь своего прошлого, которое обозначилось в виде сестры и жениха. А я ведь так стремилась узнать его.

— Иди. — Кевин машет рукой в сторону входа.

— А ты?

— Там тебя ждет сестра. Я-то причем? Тем более, у меня будет другая встреча.

Это сказано таким тоном, что я оборачиваюсь. Кевин стоит и грустно пялится на ботинки.

— Встреча?

— Угу. Мне теперь, вроде как, дорога в Саббат закрыта.

— Почему?

Моё непонимание вызывает у него горькую ухмылку.

— Мелани, я рассказал твоей сестре-Химере, где ты, я открыл правду о планах Первого Светоча Саббата на тебя. Неужели ты думаешь, что за такое мне дадут спокойно жить Инквизиторы?

— И куда ты теперь?

Он жмет плечами.

— Твоя сестра обещала убежище у Химер. Так что буду пока у них. А дальше посмотрим…

Я в ужасе смотрю на Ганна. До меня медленно доходит, чем он пожертвовал ради того, чтобы рассказать правду. От этого становится дурно. Саббатовцы становятся чернее в своей лжи из-за этого.

— Иди, — улыбается Кевин. — Не беспокойся обо мне. Иди лучше к Варваре, она тебя ждет.

Я слышу имя сестры, но это никак не отзывается во мне. Глухо. Я беспокоюсь о Кевине, но слушаюсь его, поворачиваюсь и выхожу.

Серые тучи, сильный ветер, темная площадка и синеватые отблески зданий вокруг. Все вокруг темно-серое с синими проблесками. Все напоминает о глазах Рэя.

Не думай о нем, ради Бога, не думай! Я приказываю себе, зная, что это бесполезно. Впереди стоят три человека: мужчина и две женщины. Они замечают меня. И вот одна отделяется от них и идет ко мне, ускоряя шаг. Мгновение, и уже подбегает, и я вижу те же глаза, тот же рот, те же волосы — заплаканное и радостное отражение, будто из зеркала. Моя память взрывается обрывками воспоминаний. Хотя нет, правильнее сказать — все кусочки разбитого соединяются. Целый калейдоскоп имен, лиц и событий! Я целая! Я наконец-то целая.

— Варя! — Мы с сестрой обнимаемся, смеемся и плачем. Я нахожу недостающий кусок своей жизни! Варя — мой близнец, та, которую я искала в Италии, та, которая нужна мне была на протяжение всех дней, та, которую я пыталась найти в других людях. Моя сестренка, моя опора, защита и сила. Мое второе я. — Варька!

— Аня, Анька! Господи, как же долго тебя искала! — Русская речь льется потоком, и я понимаю ее! Варя обнимает, постоянно заглядывая в глаза. Мы две сумасшедшие дуры: смеемся и плачем от радости, уже сидя на коленях, потому что ноги нас не держат. — Анька, они же думали, что ты мертва! Ты понимаешь? Я не верила. Я искала тебя!

Ее запах родной, как и она сама. Я вспоминаю всё: и наше детство, наши горести и радости, наши победы и поражения, как мы черпали силы друг в друге.

— Мне сказали, что ты ничего не помнишь. Ты действительно забыла?

— Нет, я всё вспомнила, — шепчу я.

Моя память словно незаметно сняла блок, и воспоминания хлынули. И там, где было темно, включен свет и можно рассмотреть все мое прошлое.

— Помнишь бабушку Катю? А наше озеро? А Бима?

Я киваю.

Я ВСЁ ПОМНЮ. И бабушкины руки, и запах молока, которое она приносила от коровы, и гладь озера, и нашу мохнатую собаку, которую пристрелил пьяный сосед. Всё вернулось.

— Смотри, смотри, кто со мной. — Варя кивает в сторону, и я вспоминаю, что мы не одни на крыше. Там стоит он — тот, за которого собиралась выйти замуж, тот, кого любила.

— Здравствуй, Аня, — Он чуть выходит вперед и улыбается.

Виктор смущен. Я поднимаюсь с колен и смотрю на него: такой знакомый, но уже чужой. Боже! И я его любила больше всего на свете, готова была мир перевернуть ради него. Но не теперь. Амнезия стерла его и подарила большее в лице Рэйнольда. Правда, смогу ли я любить так же, как раньше, после той лжи, которой он опутал меня?

Не знаю… Но и к Виктору уже не испытываю прошлых чувств.

Савов раскрывает объятия; я неуверенно иду к нему — и оказываюсь в крепких мужских руках, в которых так часто забывалась когда-то. Даже парфюм не сменил, все тот же шипровый сильный запах.

— Здравствуй, Анюта. — И вот на меня смотрят карие жгучие глаза Марго в обрамлении кудрявых темных волос: моя Темная все так же обаятельна и так же опасна.

— Марго? Здравствуй.

Она улыбается своей фирменной хитрой улыбкой, будто все знает, будто играется с тобой. На ней легкое полупальто с пуховым воротником от ветра, которое делает ее похожей на черную птицу: того и гляди, взмахнет крыльями и улетит. Она медленно, стуча тонкими шпильками, подходит ко мне, кладет руки на плечи и, глядя в глаза, громко вздыхает:

— Ну, наконец-то.

Всё. Я снова со своими. Нашла свою семью. Я помню всё и про каждого. Помню, как Марго спасла мне жизнь, разогнав свору собак, спущенных Инквизиторами в первую же встречу с ними: те, узнав, что я Химера, да еще только что с Начала, не умеющая толком ничего, решили избавиться от меня, отдав на растерзание собакам — и руки чисты, и Химеры нет. Помню, как таилась и пряталась от Архивариусов на Начале с Виктором, чтобы не прознали о нашем романе с ним. Помню, как Варя спасла меня от насильников…

Марго поднимает мою кисть и смотрит на чистое запястье.

— Жаль. Ничего страшного, скоро Знак вернётся. — Она треплет меня по плечу, я оборачиваюсь и улыбаюсь Варе, которая тоже не может нарадоваться встрече. — Ну что, раз вся семья в сборе, пойдёмте домой?

Варя подходит ко мне и снова обнимает. Мы оборачиваемся, направляясь к выходу, как вдруг металлическая дверь, ведущая на вертолетную площадку, с грохотом вылетает, срываясь с петель и опасно скользя вперед на нас. И мое сердце умирает.

На площадку выходят Реджина, Стефан, Ной и Рэйнольд. Его глаза моментально находят меня рядом с Варей. Я вижу, как расширяются его зрачки: всё-таки мы с сестрой ужасно похожи. Но тут же в его темно-серых глазах отражается боль. Может, я тоже стала эмпатом? Потому что ощущаю ее вместе с ним.

— Именем Инквизиции, стойте. — Звучит стальной голос Реджины.

— О! Реджи! Вот так встреча, — Марго грациозной черной кошкой начинает подходить к Светочу, закрывая собой нас. В ее сторону тут же направляются три пистолетных дула. Даже Рэй целится в Марго.

— Маргарита? — Просто отлично. Эти две ведьмы знают друг друга. Хотя, чему удивляюсь? — Отдайте нам Мелани, и можете спокойно уходить.

— Мелани? Здесь нет таких.

Реджина смотрит на меня, а я понимаю, что плачу, плачу по ушедшему доверию к Реджине, по тем дням в Саббате, когда по наивности считала его домом. Теперь осознаю: эти две ведьмы готовы порвать меня за мой дар. Девочка-лекарство нужна всем.

— Ты все вспомнила? — Голос Реджины сух, даже печален. Я киваю в ответ, смотря в ее серые светлые глаза. Слышу мужской судорожный вздох. Даже знаю, кто это, но специально не смотрю. Не могу. Невозможно любить и знать, что он предатель. — А знак?

Я глухо смеюсь, поднимая чистое запястье. В голове возникает вопрос: что из прошлого было настоящим?

— Мелани… — Этот голос режет меня, пронзает сильнее ножа Франсуазы. Рэй смотрит: он хоть и суров, но в его глазах читается мольба, как тогда, на крыше. Он держит пистолет, а другую руку протягивает мне, умоляя спастись. Но нет. Уже не могу. Не спасусь, стою и плачу, судорожно всхлипывая.

— Она не Мелани. Она Аня. — Виктор выходит из-за наших спин и становится рядом с Марго.

Секунда, и внезапно спокойствие Рэя превращается в бешенство.

— Ты? — Рёв Рэйнольда проносится в тишине, его лицо перекошено ненавистью. Звук выстрела глушит меня: Рэй стреляет в Виктора. Савов легким движением руки, с помощью своего дара — телекинеза, вышибает пистолет из рук Рэйнольда в сторону. Обезоруженный Оденкирк бросается на Виктора и сшибает его заклятием. Савов парирует своим любимым заклинанием Пут, сжимая его у горла Рэя.

— Нет! Прекратите! — Я кидаюсь к ним. Потому что боюсь, что Виктор убьет Рэя. — Виктор, не смей!

Я почти повисаю на руке жениха.

— Аня, уйди! — Он откидывает меня, как какую-то собачонку. Сзади слышны голоса Главных. И Виктор внезапно прекращает душить Оденкирка. Я кидаюсь к любимому, судорожно вцепляясь в пиджак Рэя и ощупывая его лицо. Он тяжело дышит, схватившись за горло, сжигая ненавистным взором Виктора, который с любопытством наблюдает за нами.

— Мел, — Рэй теперь смотрит мне в лицо, сильно прижимая к себе. В его глазах мой личный ад: мольба, раскаяние, любовь. Хотя я так ни разу и не услышала заветные слова. Он шепчет, крепко схватив меня за затылок, чтобы не смела отвернуться и отвести взгляд. — Пожалуйста, милая, пойдем со мной. Пожалуйста…

— Никуда она не пойдет! Ее семья не с вами.

Рэй с ненавистью смотрит на Виктора, поджимая в ярости губы.

— Ты, что ли, ее семья? — Он выплевывает эти слова, будто может убить ими.

— Почти. Мы позовем тебя на нашу свадьбу, в честь старой дружбы. Да, Аня?

Рэй прекращает дышать, молча требуя объяснений.

— Я помолвлена с ним. — Мне кажется, я только что убила Рэя. Просто взяла и расчленила вживую. А сама задыхаюсь от этих перипетий. Наверное, тот, кто сверху, сейчас злобно хохочет над нашей ситуацией. Кто же знал, что тот, кого я когда-то любила, был убийцей Мириам. Знал бы Рэй, что мое кольцо, которое он заговорил, было своеобразным обручальным.

Но Рэй делает судорожный вдох и отчаянно пытается не принимать реальность.

— Нет. Нет. Мел, ты сейчас же пойдешь со мной. Обратно в Саббат.

Виктор смеется над нами, наблюдая, как Рэйнольд отказывается верить.

— Оденкирк, ты всегда был придурком!

— Заткнись, Савов, — рычит Стефан, который стоит рядом с нами с пистолетом наготове. И я вспоминаю, что вокруг нас люди, что мир не ограничился нами тремя.

— Хватит! Пора вам понять, что Аня никуда не пойдет. У нее есть сестра, у нее есть жених. У нее теперь есть прошлое. И она знает, что вы хотели сделать с ней. Оденкирк, отпусти ее. — Марго разозлена до предела. Я знаю, она сожжет тут всё к чертовой матери. Стефан — единственный, кто может противостоять ей своим даром, но и ему не спасти всех. К тому же, опасный блеск в глазах Вари тоже не сулит ничего хорошего. Мы сильнее Саббатовцев.

— Нет. — Рэй судорожно сжимает мою руку.

— Сам напросился. — Готовая испепелить Рэя, Марго заносит руку для магии. И вдруг в тишине звенит голос Реджины, сбивая со всех всю спесь и решимость:

— Я Инквизитор, Первый Светоч Саббата, вызываю Старейшин Святого Сената для суда над нами за нарушение святых законов Инициированных. Ab aeterno ad hinc!* Да свершится суд! Да наступит день! Dies irae, dies illa.

Их приближение невозможно было не почувствовать, потому что сразу все стихло. На нас спустилась древняя тишина, словно накрыли куполом. Воздух настолько наэлектризовался магией, что слышен был гул, как от проводов с током. И вот начали появляться короткие вспышки молний.

Они спустились к нам прямо из воздуха. Три обычных седых старика в серых полосатых костюмах, держащие в руках трости. Это были близнецы, но казалось, будто бы перед нами один человек, помноженный на трое. Они даже двигались синхронно.

— Старейшины Святого Сената прибыли. — У меня внутри все умерло: они говорили все вместе, как один. — Зачем вызывали?

— Нарушен закон Immunitatem. — Впервые вижу, чтобы Реджина была так напугана. К слову, остальные тоже, будто эти три старика — само воплощение смерти.

— Решила саму себя сдать? — Опасно мурлычет Марго, за что получает суровый взгляд Хелмак.

— Подойди сюда, — эти трое подзывают Реджину в один голос, что дрожь пробирает. Светоч осторожно подходит к ним. — Излагай суть.

— Мы приютили смертную, инициированную после одной аварии. Девочка потеряла память, поэтому мы ничего не знали о ее прошлом, думая, что она была Инквизитором. Но, как оказалось, она бывшая Химера. — Я стояла, не понимая, что происходит. Реджина врала, притом нагло. — И теперь ее сестры хотят забрать обратно в клан. Они нагло ворвались в школу Инквизиции, перевернули все вверх дном, угрожали нам расправой. Только дело в том, что эта девушка пока Смертная. Знака нет.

— Тогда она должна быть на Начале! — сурово, резко, безапелляционно.

Старейшины недовольны, от этого молнии в воздухе сильнее начаинают сверкать.

— Ха! Не знали они! Знали! Еще как знали! — Это уже Марго вступила, стремительно подлетая к Реджине. Белое и черное, Светоч и Темная — сейчас они представляли собой тот самый инь и янь. — Все это было запланировано, чтобы переделать ее в Инквизитора! Нарушен закон Immunitatem!

— Да, но Знака у нее еще нет. По факту, мы ничего не нарушили. — Реджина сладко произносит это, и я понимаю, что Марго сейчас вляпалась, причём по уши. Она съела наживку Хелмак. — А вот вы, нарушая законы, искали ее, притом у девочки из-за потери памяти была уже другая личность, по сути, она новый человек, поэтому не откликалась ни на ведьмин огонь, ни на зов Главной, я так понимаю, даже на зов сестры не шла.

— В чем ты ее обвиняешь, Светоч? — прогрохотали Старейшины.

— В том, что они пытали девочку, пытаясь узнать, где их Сестра, и сами не знали, что пытают ту, которая была им этой Сестрой. Я удивлена, что молчит об этом сама жертва и ее сестра-близнец. Но вот ее молодой человек не будет молчать, так, Рэй? — Она оборачивается к Оденкирку.

Я смотрю на любимого и, кажется, он сам не понимает до конца, к чему клонит Реджина. Срывающимся голосом, все еще держа меня за руку, он отвечает:

— Да, обвиняю. На нас напали две Химеры во Франции. И они пытали Мел на моих глазах, пытаясь выведать, где их Сестра.

— А разве закон Immunitatem не говорит, что враг имеет одно лицо? Что мы не имеем права трогать тех, кого мы любим, "не рожденных со знаком мага, ради личных целей и мести"? — Реджина довольно улыбается. Честно, я бы зааплодировала ей за то, как она вывернула дело, но это странно смотрелось бы в такой напряженной обстановке. В Реджине умер талантливый адвокат.

— Наглая ложь! Блеф! — заорала разъяренная Маргарита. — Оденкирк не является ее молодым человеком, возлюбленным, парой, называйте, как хотите! У нее есть жених! Савов! К тому же те француженки мертвы!

Черт! Назревает скандал…

— Француженки мертвы от руки Смертной! Самой Ани! Она подтвердит! Оденкирк даже пальцем к ним прикоснулся! А ваш Савов на тот момент не был ее парой, потому что она его не помнила! — Реджина взбешена не меньше. Эти две ведьмы напоминают фурий: того и гляди набросятся друг на друга и вцепятся в волосы.

— Тогда мы тоже обвиняем Саббат в нарушении закона Immunitatem за влияние на выбор инициированного! — Марго практически выплюнула эти слова, злобно сверкая глазами.

— Смертная, подойди сюда, — Старейшины обернулись ко мне, как один. И все внезапно затихли, обратив на меня свои взоры. Стало неимоверно страшно. Будто на меня направили луч прожектора, высветив среди толпы. Рэй все еще держал меня за руку. Я глянула на него, он незаметно кивнул, словно подбадривая. На слабых ногах побрела к Старейшинам.

— Имя, Инициированная.

И я не знаю, что ответить.

— Звали Анной Шуваловой. После амнезии — Мелани Гриффит.

— Дар.

— Регенерация.

— Знак.

Я показываю пустое запястье.

— Была Химерой… Сейчас не знаю, кем буду.

— Это правда, что тебя пытали?

— Да.

— Ты была на тот момент парой Рэйнольду Оденкирку?

— Да…

— А сейчас?

— Я всё вспомнила. У меня есть жених… — Слова даются ужасно больно. Будто сама себе вспарываю живот.

— Это правда, что ты убила пытавших тебя Химер?

Я сглатываю ком в горле, ощущая сухость во рту. Пробирает дрожь от воспоминания, но говорю, хоть и срывающимся голосом:

— Да… Одну заколола ножом, на вторую подействовало защитное заклинание, когда-то поставленное Рэем…

— Это правда, что Светоч Саббата пыталась сделать из тебя Инквизитора?

Я почувствовала, как напряглись Саббатовцы. Знаю, чем им грозит одно мое неосторожное слово. Обернувшись, вижу лица, ставшие мне дорогими: Реджина с ее покровительственным взором, светловолосый хладнокровный Ной, будто высеченный из камня, красивый и импульсивный Клаусснер, сдвинувший густые брови так, что они превратились в одну сплошную линию. И Рэй, все такой же серьезный и печальный, каким увидела его впервые: он гордо поднял подбородок, словно готов умереть сию секунду в страшных муках, но не на йоту не отступится от всех своих слов и действий. Глядя на Рэя и остальных, я вспоминаю слова, произнесенные в отеле Парижа: «Я всего лишь Инквизитор. Солдат. Разящая рука святого Сената». Раньше, до потери памяти, я не понимала их…

И сейчас делаю то, что сделала, когда получила пощечину от Клаусснера — покрываю виновников.

— Да. Реджина Хелмак пыталась сделать из меня Инквизитора. И нет, она не знала, что я была Химерой в прошлом.

— А у нас есть доказательства, что знали. — Марго внезапно повеселела. — Их Инквизитор, Кевин Ганн, нашел сестру Анны — Варвару и рассказал о планах своего Светоча, и где она прячет саму Анну. Если что, он может подтвердить.

Реджина застывает от услышанного, остальные тоже стоят, будто молнией пораженные, в то время я слышу довольное хихиканье Вари. Савов тоже довольно улыбается: можно сказать, расслабился, считая, что Марго выиграла дискуссию.

— А ваш заклинатель змей пытался сделать из Инквизитора Химеру посредством обряда! — шипит Реджина. — Ной, иди сюда.

И Валльде, с опущенным пистолетом в руке, держа другую руку в кармане, неспешным, чуть расслабленным шагом, будто идет по подиуму, подходит к Светочу. Хелмак хватает руку Ноя и начинает транслировать что-то Старейшинам. Мы ждем.

И вот звучит тройной бас Старейшин:

— Со стороны Химер и со стороны Инквизиторов есть нарушения закона выбора и закона священности Смертного Инициированного, которых они клялись не нарушать, давая присягу Immunitatem. В связи с этим, Старейшины назначают суд с вынесением приговора для обеих сторон. Анна Шувалова, она же Мелани Гриффит, ты изымаешься из мира Инициированных под надзор Сената, дабы не быть подверженной чьему-либо влиянию до суда. Сторонам запрещается контактировать с Инициированной в режиме реального времени, так и в области подсознательного, запрещается магическое воздействие, воздействие дарами. Запрещается искать Инициированную и до суда находиться рядом с ней. Архивариус Батлер, проследите, чтобы Инициированная проследовала в карцер. Архивариус Тогунде, займитесь расследованием этого дела.

На крышу из проема с выбитой дверью внезапно вышли двое темнокожих мужчин в черных костюмах. Казалось, они стояли и ждали там, когда эти три старика позовут. Тот, что Батлер, стремительно подошел ко мне и, схватив за локоть, потянул за собой.

— Нет! Аня! Аня! — Донесся виз Вари. Я оглянулась на сестру и увидела ее плачущей.

— Можно мне попрощаться? — спросила я у Старейшин. Те кивнули, при этом все три пары глаз смотрели, не отрываясь. Уверена, будь сейчас какое-нибудь воздействие на меня, они моментально пресекли бы его. Варька подлетела ко мне, кинулась на шею, укрыла нас обеих своими волосами.

— Эй! Это же ненадолго… После суда встретимся. — я пыталась подбодрить сестру, но внутри каменело от страха. Будет суд, и неизвестно чем он обернется. Варя отстранилась, заглянула в мои глаза и согласно кивнула. После чего протянула мизинец, чтобы я сцепила свой с ее пальцем.

Я так и сделала. Простой детский знак единения.

— Мы ведь не сдаемся?

— Конечно. Сдохнем, но будем бороться до конца. — Она ответила, как всегда отвечала: с улыбкой и со слезами на глазах.

Я отпускаю ее и смотрю на Марго с Виктором. Те уже не улыбаются. Особенно Темная; она кидает недовольные взгляды в мою сторону. Виктор суров. Внезапно отголоски нежности просыпаются в моей душе. В голове все время стучит: «А ведь я его любила…». Подхожу к нему, и он, скомкав меня в объятиях, неожиданно целует в губы, резко схватив за шею, чтобы не отстранялась. Раньше мне нравилось. Теперь думаю, что это грубо. Виктор всегда был жестким, но я от такого отвыкла.

Эти властные, хозяйские движения меня пугают и смущают. Уж не знаю, на кого был этот поцелуй рассчитан: чтобы вспомнила его и мою любовь к нему, чтобы показать Старейшинам и остальным, что я его пара, или чтобы это увидел Рэй, но, кажется, возымел эффект на всех.

Я отстраняюсь от него, и ко мне тут же подходит Марго, распространяя запах диоровского "Poison".

— Аня, милая, хочу лишь напомнить, сколько правды и неправды ты слышала.

Ее реплика, как всегда, к месту. И она вызывает волну едкой горечи. Потому что после Марго я оборачиваюсь на Саббатовцев и понимаю, что не хочу с ними прощаться. Я хочу им верить. Но не могу.

— Реджина, Ной, Стефан, — я называю каждого по имени, чувствуя, как внутри все сжимается в комок. — Спасибо за всё.

Они кивают, понимая, что в благодарность я вкладываю действительно всё: и хорошее, и плохое. Хочется сказать, чтобы передали Еве отдельное спасибо за то, что была сестрой и подругой, несмотря на обман, но не могу произнести это. Остается последний человек, который стоит все так же в стороне и смотрит испытывающе и мучительно. Цвет грозы — мой самый любимый цвет. Но гроза всегда быстро проходит, оставляя чувство разорения и упущенной жизни…

Не знаю, откуда берутся силы, но иду быстро к нему, наблюдая, как в глазах Рэя загорается жизнь и надежда. Наверное, он не ожидал, что подойду к нему попрощаться. Рэйнольд почти принимает меня в объятия, положив свои руки мне на плечи. Я тянусь вверх. Оденкирк, посчитав, что собираюсь поцеловать его, тянется в ответ к моим губам, но я уклоняюсь и шепчу на ухо:

— Я, Дева-Луна, запрещаю приходить в мои сны, в мою явь, тому, кто любит меня, Рэйнольду Оденкирку. Да будет так.

Чувствую, как окаменело его тело, как замерли руки на моих плечах. Он стоит, все еще склонив голову для поцелуя, устремив взгляд в одну точку, и с шумом медленно вдыхает воздух: вдох-выдох, вдох-выдох.

Я заторможенно отхожу и вижу его взгляд полный боли от моего предательства. Мне хочется спросить: что из того, что с нами было, правда? Где начинается его инквизиторский план с контролем надо мной и начинается он? У меня от этих мыслей, от всего произошедшего со мной, от кучи информации и воспоминаний начинает болеть голова. Я устала, вымотана до предела… Меня душат слезы.

— Иди. Попроси сразу таблетку. Не терпи боль, — тихо произносит Рэй; не знаю, сколько сил ему потребовалось, чтобы сохранить хладнокровие. Но после сказанного он отворачивается и отходит от меня, потирая шею и сжимая кулак у рта.

Вот и всё. Мелани из Саббата нет. Так же, как нет и Анны из клана Теней.

Я снова не знаю, кто я, хотя только что обрела прошлое. Вот она, злая шутка Судьбы. Хотя, нет, знаю, кто я сейчас — яблоко раздора или девочка-лекарство, кому как нравится.

Отворачиваюсь и иду к Архивариусу. Тот произносит заклинание и хватает меня за запястье левой руки. На месте, где когда-то был мой Химерский знак, теперь горит браслет Архивариусов — временный знак Стражи. Меня, как арестантку, ведут к выходу с площадки в карцер.

Секунда перед шагом в портал и я оборачиваюсь, чтобы запомнить их всех на одной крыше.

Нас ждет Суд, да свершится он.

Примечания:

*С начала времен до сегодняшнего дня.





Карцер I




Мы шли молча похоронной процессией до самого Саббата. Со мной никто не говорил. Да я и не напрашивался. Меня не отпускало острое ощущение повторения кошмара, будто у меня дыра в груди и сердца уже там нет. Мириам, больно! Где ты, сестра? Одна Химера мне вырвала сердце. Точнее, я ей сам вручил. Мелани отказалась от меня, не спаслась и меня не спасла. Она вонзала нож в спину:

— «Я помолвлена»…

Нож входит с хрустом.

— «Я всё вспомнила. У меня есть жених…»

Лезвие проворачивается.

— «Запрещаю приходить в мои сны»…

А теперь сталь проталкивается в мою плоть до конца, по самую рукоять.

Слишком много лжи было с моей стороны. Я пытался привязать ее всеми способами к себе, чтобы не исчезла, как Мириам, не ушла в один миг, оставив пустоту. Я просто пытался спастись, Мел, пытался обезопаситься от боли. Хотел, чтобы ты стала Инквизитором и ничего не вспоминала, оставшись моей.

Всё вышло именно так, как я не хотел. Даже страшнее. Ты не вспомнила, кто ты такая, сидя в Саббате, где я бы смог тебя переубедить и удержать, ты не накричала меня и даже объясниться не дала, ты просто смотрела и вонзала нож.

Мелани, глупая моя девочка, я тебе тысячу раз говорил, что ты моя и не откажусь от тебя. И если ты думаешь, что это конец между нами — зря. Я не сдамся. И тебе уже говорил: даже если ты уйдешь от меня, все равно найду и буду рядом. А что до Виктора — у меня с ним отдельные счеты.

— Напиваешься, Оденкирк? — Я даже не слышал стук каблуков Реджины, возвещающий о ее приближении. Она стояла одетая во все то же, даже прическа не испортилась из-за ветра на крыше, только была сильно уставшая и резко постаревшая. — Плесни и мне.

Была половина второго ночи, я сидел на кухне и тихо опустошал запасы бара из главной гостиной. Скотч шел быстро, как и сигареты — только что закончилась вторая пачка. На столе черной угрозой спала смерть в виде Ruger SR9 с вынутой обоймой и рассыпавшимися патронами.

Я молча взял стакан, чувствуя, что от алкоголя мои движения заторможены и неуверенны, поставил и с шумным всплеском налил скотч, разбрызгивая и проливая на стол.

— О! Да ты красивый уже. — Реджина смотрела своими пепельными глазами, будто учитель застукал ученика и дает оценку его действиям, но мне было наплевать. Пускай хоть тут сдохнет стоя, имею право нажраться и забыться.

— Погоди чуток, скоро вообще стану мисс Вселенная…

Реджина забирает стакан и залпом выпивает. Я даже протрезвел от этой картины: пить скотч залпом даже я не могу. Элегантная мисс Хелмак пьет изящно, но как заправский прожженный алкоголик, не морщась и не прерываясь. Она с грохотом поставила стакан на темную поверхность стола и шумно выдыхнула, приходя в себя от обжигающего ощущения.

— Еще?

Она замотала головой. Молча села и закурила сигарету. Я смотрел на нее. Молчим. Хороним день молча вместе с нашими переживаниями. Дым от ее сигареты медленным туманом поплыл в мою сторону, едко щекоча ноздри и наталкивая на мысль, что хочется выкурить еще.

— Она теперь ненавидит меня? — Я задал вопрос, понимая, что не могу даже имя произнести. Да и какое имя? Аня? Не приму. Никогда. Пусть для ублюдка Виктора она будет Аней. Моя же — Мелани.

— Нет. Злилась, обижалась. Немного не понимала, что в ваших отношениях была правда, а что нет. Но нет, не ненавидит.

Эти слова проливаются бальзамом на мою. Есть еще шанс, что она простит и поймет. И я не упущу его!

— А Виктора?

— Нет. И это, кстати, может послужить нам козырем…

— Козырем?

— Будет суд, Оденкирк. И мы еще можем отсудить Мелани.

— Как вещь или недвижимость. — Устало потерев лицо руками, я прислонил стакан ко лбу и ощутил холодную стеклянную гладь. Мутило…

— Как эксклюзивную вещь! С ее даром к ней будут всегда так относиться. Вот и думай, счастье или беда родиться с сильным даром.

Я уже давно для себя этот вопрос решил. Уж лучше она была бы смертная, обычный простой человечек — дунь и потушишь огонь. Давно уже считал, что все инициированные, знающие и обладающие этим миром чуть больше других, попросту кем-то прокляты.

— Объясни мне, какого черта ты вызвала Старейшин? — От выпитого кружилась голова и все качалось. Реальность подводила меня, играя и забавляясь: то стакан подвинет чуть правее руки, то бутылку дальше от меня. Но мозг сопротивлялся и все еще мыслил. — Они же могли всех нас убить моментально.

— Ой! А Маргарита бы нас пожалела? Даже Мелани и то просекла, что силы были неравные. Марго, которая, как бешеная зажигалка, не знаешь, в какую сторону плюнет огнем, Савов, который с легкостью выбил твой пистолет и отклонил пулю, и сестренка Мелани — мечта мясника. И против них мы — ходячий набор для психотерапевта. — Реджина в бешенстве затушила остаток сигареты в переполненной пепельнице — так, будто хотела выдавить глаз кому-то; взметнувшийся пепел полетел во все стороны, словно брызги крови. — Я же сказала: Оденкирк, что буду спасать ваши шкуры, но не Мелани.

— Мы могли бы отстреляться! — Зарычал я, стукнув кулаком по столу, так что предметы на нем подпрыгнули и испуганно звякнули.

— Угу, могли. — Скепсис и сарказм Светоча остудили мой пыл.

Я схватился за бутылку и вылил всё, что осталось там, нам в стаканы. Реджина молча взяла свой и снова выпила залпом. Я повторил, но, в отличие от нее, морщась, подавил волну тошноты. От горечи алкоголя меня передернуло и скрутило. Мир резко ограничился кухней с кремовыми стенами, металлическими приборами и темно-коричневым столом, который сейчас выглядел черной доской, как крышка гроба. А еще противный жёлтый цвет лампочки над столом.

— В конце концов, всё шло к этому. Какая разница, как прознал Сенат, главное, сейчас не упустить джокер. Только бы у Мелани сейчас знак не появился, потому что если появится — туго будет.

— Не появится…

— Почему?

— Я его заблокировал. — Я засмеялся, довольный собственным решением. Начав объяснить, понял, что слова даются с трудом, подыскивать их стало тяжелее. Всё. Алкоголь лишал меня языка. — Мы, когда были вместе….я поколдовал…. на запястье «замок» поставил.

— Что?

— Говорю, на запястье поставил «замок».

Реджина смотрела на меня и улыбалась, будто видела впервые. Или кто-то стоит за моей спиной? Я невольно обернулся, но кроме раковины и зеленых занавесок на окнах никого не увидел.

— Что? Чего смотришь? — Я огляделся вокруг, пытаясь понять причину ее улыбки. Вроде, ничего смешного. Но Реджина всё смотрела и улыбалась.

— Я смотрю, как ты превращаешься в мисс Вселенную.

Я засмеялся. Хорошая шутка! Мисс Вселенная… И меня пробило на откровенность:

— Реджи, ты знаешь, как я ее люблю? Ты знаешь? Я же никогда не любил так никого. Никогда! Она невероятная. Потрясающая. А как целуется, знаешь?

— Надеюсь, и не узнаю.

А я словно почувствовал снова губы Мел — нежные, податливые. Аромат роз и фиалок, и горьковато-шоколадный привкус трюфеля… Вспомнилось, как мы любили друг друга, какое удовольствие было, сколько наслаждения…

— Богиня секса, — пробормотал я, глядя в стакан с янтарной жидкостью, где в блеске алкоголя могу представить черты любимого лица и изгибы желанного тела.

— Это он про кого? — донесся женский голос.

— Ну не про меня же!

Я поднял взгляд и увидел рядом с Реджиной пижаму в розовый цветочек, и только потом осознал, что передо мной Ева.

— Ева, моя маленькая Ева, сестренка. — Я рад, что она пришла. Словно солнышко спустилось в эту Богом забытую кухню, где, несмотря на противный свет лампочки, такая тьма беспросветная вокруг. — Хочешь выпить?

— И давно он такой?

— Как пришел, так и пьет. Я тут только час с ним сижу.

Ева подошла ко мне и ласково положила свою нежную ручку на плечо. Боже! Как же я люблю ее. Как незаметно Ева за эти годы стала родной, как Мириам, поэтому, взяв ее хрупкую кисть, поцеловал руку, отмечая невероятную красоту девушки.

— Стефану повезло с тобой…

— Стеф, надо его отсюда забирать.

Я повернулся к входу: там стоял хмурый, заспанный Клаусснер. Его появление еще больше отзозвалось нежностью и радостью в душе.

— Стефан, брат! Ты мой самый лучший друг! А ты, Ева, как сестра! Стеф, что вы никак не поженитесь, а? Вы же так любите друг друга! Реджина, прикажи им, ты же Светоч.

— Ага. Только протрезвей. — Стефан подошел и поднял меня со стула.

— Эй! Я еще не допил!

— Позже допьешь.

— Я не пьяный! — Меня взбесило, как он бесцеремонно обращался со мной, будто я недееспособный человек.

— Ты пьян, Рэй!

— Я не пьян!

— Пойдем, проспишься.

В ответ я схватил пистолет со стола и направил дуло в лицо Стефана. Ярость клокотала в груди, сжигая внутренности. В ушах звенело. Весь мир внезапно стал жарким и удушающим. Наступила тишина в кухне — все стояли и наблюдали за нами.

— Ну, давай, пристрели, — спокойно проговорил Стефан, осклабившись. — Обойма-то на столе.

Я покосился на стол и увидел недостающую часть Раджера. Черт! Я и вправду пьян.

Со вздохом положив пистолет, я сделал шаг вперед, намереваясь гордо удалиться в спальню, но ноги не послушались, а точнее, реальность взбунтовалась, переворачивая всё вверх дном. Мгновение — и надёжные руки Стефа подхватили меня, не дав упасть. Наверное, в небытие… Он помог мне подняться и опереться на него. И вот уже мы брели с ним к моей двери. А я ему говорил что-то про ясность мысли и страхи. Только когда мы оказываемся в моей спальне, я посмотрел в черные демонические глаза друга, который, казалось, меня жалел и терпел.

— Я ее потерял, Стеф, ты понимаешь? Я ее потерял. Хотел, чтобы всегда была со мной. Я ей обещал, что никому не отдам… И потерял.

— Ты сам-то в это веришь?

— А как еще? Она не хочет общаться со мной, возненавидит, если уже не сделала этого, станет Химерой, и мне придется убить ее. А потом всё равно. Я не выживу…

Я шептал простые истины своего сердца, которые внезапно сами преобразовались в слова, пускай и пьяной, но исповеди.

— Выживешь. Еще ничего не закончилось. Будет суд. А там посмотрим, что будет. Реджина думает, что у нас есть шанс вернуть её тебе.

— Ты слышал, как ее сестра визжала, когда ее уводили? Думаешь, она отдаст?

— А куда денется? У меня с такими сестрами разговор короткий. — Хмыкнул Стефан, показывая свою хищную улыбку. Он заразил ею и меня.

— А Кевина я пристрелю, честное слово. Увижу это урода — пристрелю собственными руками.

Ухмылка Стефа тут же погасла. Теперь его лицо выражала брезгливость и ненависть. Уверен, он испытывал к Ганну те же чувства, что и я. Ведь Кевин предал всех, поставив под угрозы наши жизни.

Я отошел и медленно начал раздеваться — пальцы не слушались. Друг молча наблюдал за мной, после чего решил удалиться.

— Ладно, до завтра, Рэй. — И ушел, оставив меня одного в комнате с ненавистью к Ганну-младшему. Тяжело дыша, так как каждое действие давалось с трудом, разделся, бросив одежду прямо на пол, а не сложив аккуратно на стул. Передо мной вставали картинки из прошлого: Мел все еще в бежевом испачканном кровью и пеплом платье, ее объятия, шепот, ветер раздувает её волосы, как ее уводят, влюбленные голубые глаза, изящные нежные пальчики, чертящие завитки по моему Знаку, озорной взгляд и вкус конфет на ее губах в Париже. Я смотрел на свою кровать и осозновал, что последнее утро в Саббате она провела со мной в этой постели. И я, со стоном упав на свои белоснежные одеяло и подушки, зарылся в них, стискивая, будто там спряталась сама девушка. Один, снова один… Я видел свет, я жил в нем. И вот они «изъяли» его в карцер. Где-то там Она. Может быть, не спит и думает обо мне.

— Мел, ты моя. Никому тебя не отдам. Запомни.

Тьма накрыла меня. Точнее, навалилась тяжелым мешком, придавив и отключив сознание.

— Рэй, просыпайся. — Мелани уже тут и теребит меня за плечо. Голова болит ужасно, будто ее сжимают в железных тисках и тянут за каждый нерв. — Рэй.

Наверное, опять сбежала из спальни. Только зачем так спешно будит?

— Что-то случилось? — Я ловлю руку Мелани и целую ладонь.

— Эй! Полегче! — Мужской голос звенит в тишине, словно пилит мой мозг напополам. Это еще кто здесь?

Я разлепляю глаза и наталкиваюсь на ревнивый блеск карего взгляда Стефана. Клаусснер стоит возле меня, скрестив руки на груди, и ухмыляется. Поворачиваюсь к девушке и вижу Еву, чью руку продолжаю держать. Я бы сконфузился, но голова болит неимоверно, да и во рту адский кислый вкус и сухота.

— Прости, что не она. — Ева сочувственно хлопает меня по плечу — все-таки заметила мое разочарование.

— А вы что делаете в моей спальне? — Вот уж еще одно событие года. Весьма странно их видеть у себя. Будто пришельцы из другого мира, они теперь отстранённо стоят напротив кровати и смотрят на меня.

— Реджина созывает на совет. Мы должны выстроить линию защиты.

Мой взгляд падает на часы, которые показывают только одиннадцатый час. Я надеялся, что до полудня про меня точно забудут.

— А чего так срочно? Реджинина месть за то, что я напился?

— Нет. — Ева достает из кармана таблетки и какой-то пузырек. — Она с радостью отложила бы вызов до тех пор, пока ты сам не протрезвеешь. На, держи.

Она вкладывает мне в руку таблетки. Не спрашивая, кладу их на сухой язык, морщась от сильной жажды. Надо было стакан воды попросить сначала. Я киваю Стефу в сторону ванны, где на тумбочке стоит графин с водой. Тот понимает без слов, и вот уже живительная влага громкими большими глотками льется внутрь меня. Шикарно. Бесподобно. Утолив жажду чувствую себя намного лучше. Кровь быстрее бежит по венам, и исчезает вязкая кислота во рту. Ева теперь дает пузырек. Беру его в руки; внутри клубится магия. Кажется, Валльде в настойку добавила заклинание. — Пей! — приказывает девушка в ответ на мой вопрошающий взгляд, и я подчиняюсь.

Покончив с ведьминым зельем, я чувствую себя так, словно меня перезагрузили: головная боль ушла, мозг очистился, мысль ясная, энергии хоть отбавляй.

— Рецептик дашь? — Я удивленно таращусь на пузырек, а Стеф хмыкает:

— Энерго-коктейль Евы Валльде. Рецептура в секрете. Я уже пытался выведать. Поверь.

— Итак, почему Реджина так спешно всех собирает?

— Гроховски здесь.

Я ожидал чего угодно, только не этого.

— Гроховски? — не верю. Этот высокомерный выскочка здесь? — Зачем?

— Говорит, что поможет с защитой на Суде. Он чем-то обязан Реджине. Видно, его грешки покрывала перед Сенатом, вот теперь отрабатывает. Так что одевайся и живо в кабинет!

Передо мной на глянцевую поверхность дубового стола ложится черная папка — так же, как и перед остальными. Напряжение витает в воздухе, несмотря на солнечный приятный день за окном, который прорывается в строгий темно-коричневый кабинет в стиле викторианики. Единственный, кто расслаблен среди присутствующих — это Даниил Гроховски, который развязно сидит на стуле нога на ногу и сладко потягивает кофе, зажевывая его печеньем. Мой желудок выдает голодный спазм, но мне плевать — сейчас все серьезно. Речь идет о наших жизнях и жизни Мелани. Сегодня впервые на нашем собрании присутствует Ахмед, потому что он участвовал когда-то в охоте на Химер, во время которой мы вытащили Мелани из-под завалов.

— Это Анжелина Хилл. Девятнадцать лет. Родом из США, штат Иллинойс, Чикаго.

Я открываю папку и вижу фотографию девушки. Приятная внешность: русые волосы чуть светлее, чем у Мелани, вздернутый носик, белоснежная улыбка, соблазнительная грудь. Внешность девчонки из группы поддержки.

— Полтора года назад попала к Инквизиторам в США в школу «Святого Джоуны». Говорят, особа была заносчивая, немного истеричная. — Реджина прерывается, чтобы закурить, впихивая сигарету в мундштук и щелкая зажигалкой. Я же смотрю документы из папки — это размноженное досье Архивариусов. На бумаге написано всё про девушку: сколько лет, кто родители, есть брат, где жила, увлечения, какой дар, когда поступила на Начало, когда ушла к Инквизиторам и, самое главное, когда пропала — это дело об исчезновении Инициированой.

— Так вот, — продолжает Реджина, кружа вокруг нас, сидящих за столом. — Девушка пропала около года назад, даже больше. Это совпадает с периодом, когда Мелани попала в больницу.

— И? Зачем это нам? — Курт смотрит непонимающе на Реджину, чем вызывает едкий смешок у Даниила. Я же, кажется, догадываюсь.

— А затем, чтобы на суде, когда спросят с чего вы взяли, что Мелани была Инквизитором, все отвечали, что она — пропавшая Анжелина Хилл.

— И как же будет звучать полная версия амнезии Мел? Я так понимаю, за этим тут Ахмед, чтобы знать, что говорить Архивариусам? — Я смотрю в сторону Ахмеда, который все это время сидит тенью на месте Кевина и лишь иногда кидает взгляды на Гроховски.

— Звучать будет так: вы трое, — Реджина указывает дымящимся мундштуком на меня, Стефана и Ахмеда, — пошли на Охоту с приговором на поимку и заклание ведьмы, увидели девушку, похожую на Анжелину, но их две Химеры начали странно вести себя — оказали сопротивление. А дальше весь бой, как и было.

Я смотрю на фотографию и пытаюсь понять, чем же Мелани может быть похожа на пропавшую. Если только волосами. Я никогда, даже самой темной ночью, не спутал бы их.

— Почему мы не можем сказать правды? Ведь так мы выведем Химер на чистую воду.

— Ты хочешь в костер вместе с ними? Или тебя прельщает мысль сгореть вместе с Мелани? Сенат не простит нам, что мы пытались переделать Химеру в Инквизитора, а им не простит кучу преступлений и незаконные поиски Мел. К тому же всех заинтересует, что же за необходимость была такая переправлять девушку и сестру через незаконный портал с помощью тринадцати Химер? Потянут за ниточку и распутают весь клубок, а там быстро догадаются, о чем и мы. И тогда точно предсказание Евы сбудется. Сейчас такая ситуация, что мы повязаны с Химерами. Поэтому, если хотите выжить, да еще Мелани сохранить, придется умолчать о портале, нравится вам или нет.

— Да, но Сенат вызовет Ноя, — Стефан кивает на молчащего и ушедшего в досье Валльде. — И всё, крышка! Как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

— Не вызовет, — Гроховски уверенно, даже немного надменно отвечает через стол, слегка покачиваясь на стуле. — Ной сейчас для Сената persona suspecta*. Они не будут обращаться к нему, потому что он тоже попадает под подозрение и обвинение в нарушении Immunitatem.

— Хорошо. А как насчет самой Мелани? — Это был уже сам Ной, который говорил спокойно и рассудительно, будто дело не касалось его. Именно в исполнении Валльде имя любимой никак не отзывается во мне; когда другие озвучивали его, они каждый раз незаметно царапали мое тоскующее сердце.

— Я говорил с ней. — Мое сердце сделало кульбит. — Она согласна поддерживать версию, что вы считали ее Анжелиной Хилл.

Мое сердце грохотало внутри меня: Даниил видел ее, имел возможность говорить! Вот она — возможность, невидимая нить к ней.

— С чего она будет поддерживать? — Курт, не отрывая взгляда от своих сложенных на столе рук, подает признаки присутствия здесь. — К тому же, у Химер мой братец…

Тишина резко опускается на каждого. Кевин — запретная и больная тема. Тяжело осознавать, что среди нас был Иуда. Тем более, это Кевин — любитель и прожигатель жизни, наш баловень, наш младший брат. И никто не знает, в чем заключены его тридцать сребреников. Почему предал? За что?

— Анна, пардон, Мелани вас любитлюбит. — Гроховски даже не замечает моих чувств или же притворяется, будто не замечает, продолжая с едким сарказмом отвечать, покачиваясь на задних ножках стула. — Наверное, поэтому. А что до вашего Кевина, вряд ли его будут вызывать. Пока ваше дело в глазах общественности — просто склока между Инициированными, имевшими наглость призвать Старейшин. Вот и всё. Ваша задача — не раздуть это дело. А еще сделайте признание про Анжелину и нападение Химер сразу, как вас обвинят. Это даст вам преимущество. Я думаю, Химеры тоже не захотят рассказывать, как и зачем они отправляли Мелани через незаконный портал.

Реджина кивает, напряженно думая о чем-то и глядя на залитый солнцем августовский Саббат. Она похожа на изваяние, памятник самой себе, одетая в черный брючный костюм. Сейчас она олицетворение самого Инквизитора: краткая, лаконичная, суровая.

— Они могут вызвать кого-то вместо Ноя? — Артур задумчиво произносит свой вопрос, который непонятно кому задан: то ли Гроховски, то ли сестре, то ли нам, то ли просто риторический.

— Ну… в распоряжении Сената нет таких даров. Есть одна девочка из Химер, распознающая правду и ложь, но она из клана Воронов, которые близки с кланом Теней. А значит, может быть заинтересована в решении дела против вас. Так что тоже вряд ли будут вызывать.

Артур благодарно кивает за ответ. Внезапно Даниил напрягается, отодвигает со скрежетом стул и встает.

— Простите, но мне уже пора. Вызывают.

— Спасибо тебе, Даниил. Ты очень много сделал для нас. Рада, что обратился с помощью. — Реджина протягивает ему руку. Даниил сухо жмет ее как-то осторожно, будто ему не нравится идея такого близкого контакта. Может быть, он из тех, кто ненавидит нарушающих его личное пространство?

— Просто не люблю долго оставаться в долгу, мисс Хелмак. Я рад, что вы согласились воспользоваться моей помощью.

Он берет кейс Архивариусов и снова прогулочной походкой направляется к двери.

— Итак, давайте подумаем, что будем говорить… — начала Реджина, но я вскочил без объяснений и ринулся за Даниилом, как только тот вышел из комнаты. Вынырнув под изумленные взгляды Инквизиторов из солнечного кабинета в прохладный сумрак коридора, я быстро нагнал Гроховски.

— Даниил!

Тот изумленно обернулся на мой крик. Подойдя, я снова проникаюсь неприязнью.

— Оденкирк?

— Ты сказал, что видел ее и общался с ней.

— Ты про кого?

— Про Мелани.

— Ах, да! — Его лицо исказила надменная улыбка. — И что?

Безумно хотелось расспросить, как она, что делает, что думает, спрашивала ли обо мне. Но не хочется унижаться перед Гроховски, который поиздевается надо мной, если чуть приоткрою истинного себя. Он уже хищнически скалится из-за столь личной темы. Передавать через него записки нет смысла. Так же, как и просить, чтобы передал Мелани дословно: «Не могу без тебя. Люблю. Прости».

— Сможешь передать кое-что от меня?

— Ну?

— Передай ей, что я сожалею о своих поступках в отношении нее.

— Всё?

— Да.

— Хорошо, передам. — Мое сердце радостно бьется в предвкушении, несмотря на то, что Даниил безразлично отворачивается от меня и идет к выходу. Надеюсь, Мелани поймет меня и простит. К сожалению, не могу с ней объясниться вживую. Но зато теперь имею шанс быть понятым на расстоянии.

Примечания:

* Persona suspecta — подозрительная личность





Карцер II




Резкий пронизывающий ветер кончается в ту же секунду, как мы проходим через портал. Вот я была на крыше, растерзанная людьми, которых люблю, и вот я уже нахожусь в вязкой тишине какого-то здания. Резкий переход — другая реальность. Передо мной теперь стелется длинный коридор какой-то гостиницы с красным ковром на полу, слева сплошное окно во всю стену, из которого виден заснеженный лес и горы. Здание, похоже, стоит на возвышенности. Ели расстилаются зелено-белым ковром у подножья здания — и ни намека на деревню, городок и вообще на присутствие других людей. Наверное, так и живут в горнолыжных гостиницах, которые строят для желающих по-настоящему уединиться. Здание большое, полуизогнутое, и мы где-то на этаже десятом, судя по виду из окна. В коридоре тепло, но сам пейзаж и этот белый синеватый свет зимы за блестящими окнами футуристического отеля морозит и заставляет ежиться.

— Где мы?

— Здание Сената. Карцер. — Архивариус идет деловито, я еле успеваю за ним. Напротив этого длинного окна расположены «номера», но вместо цифр на дверях висят маленькие дощечки для надписей мелом, на некоторых начертано что-то, кое-где прикреплены планшеты с листами на двери, как на кроватях у пациентов в больнице. Новое пространство и окружение даже отвлекают от головной боли и усталости. Сам Архивариус выглядит порождением этого места, как призрак, ей-богу. Черный человек в черном костюме в пустом серо-голубом коридоре с противной бордовой ковровой дорожкой, напоминающей ковролин в отеле Парижа. Безлюдно. Ни звука. За окном снег. Лишь наши утопающие мягкие шаги.

— Это что-то типы тюрьмы? — Я пытаюсь разрядить обстановку, меня пугает эта тишина и холодный свет.

— У Сената нет тюрьмы.

Это точно. Я знаю об этом. Они лишь временно держат в карцере, а потом либо уничтожают, либо придумывают другое наказание, либо отпускают. И вот мы останавливаемся у одной из дверей. Батлер подходит и пишет на доске мелом мои имена: «Анна Шувалова//Мелани Гриффит», после чего открывает дверь, приглашая войти.

Вхожу в комнату. В самом деле, похоже на отель: кровать, тумбочка со светильником, маленький стол и стул, стационарный телефон, графин с водой и Библия. Всё. Телевизора и радио тут нет, как и холодильника и прочей техники.

— Вам запрещено выходить из комнаты и общаться с кем-либо извне, кроме Архивариусов.

Я киваю в ответ, оглядывая свою клетку. Вспоминаю, как приехала в Саббат и тоже привыкала к пустой комнате.

— Вот вам новая одежда. Прошу сменить. — Он кивает на кровать, на которой лежит белая футболка и джинсы, рядом предметы нижнего белья. И стоит, выжидательно смотрит. До меня медленно доходит.

— Вы хотите, чтобы я это сделала при вас? — Он утвердительно кивает; нельзя понять, что он думает, по его лицу — одна сплошная суровая маска.

В полном замешательстве беру одежду и бреду в сторону в ванны.

— Нет. Нужно сделать это при мне.

— Зачем? — Кровь бросается мне в лицо.

Он что, извращенец?

— Я должен проследить, чтобы все ваши вещи были отданы Сенату до суда. Чтобы при вас не осталось ни одной личной вещи. И чтобы ни на одном предмете на вас не было магического воздействия.

Теперь понятно. Всё это напоминает тюрьму строго режима, а я — главный преступник-рецидивист.

Я стараюсь не смотреть на Архивариуса, который кажется безучастным к происходящему. Раздевшись донага, надеваю чистое сенатское белье на свое грязное тело, которое еще сохранило запах и воспоминания о прикосновениях Рэя. Архивариус забирает всё: мое испорченное платье, нижнее белье, кольцо, даже туфельки. И снова я возвращаюсь к тому, от чего уходила: у меня ничего нет. И никого… Они где-то там. А я здесь с ужасающей головной болью и вернувшимися воспоминаниями — блок Лукреции снят. Уж лучше не воспоминала бы. Права Реджина, прошлое мешает жить — оно возвращает все к тем же ошибкам.

Я выпиваю таблетку от головной боли, оставленную по моей просьбе Архивариусом, затем иду в душ, смывая грязь и запах Рэя. Всё. Я ничья. Падаю на кровать и засыпаю.

Очнулась я ночью, в темноте и тишине незнакомой мне комнаты, где даже запахов лишних нет. Стерильная реальность. Карцер.

Проморгавшись, я включаю свет, который своим расположением в комнате напоминает мою больничную палату, он даже звенит электричеством в проводах и нитях накаливания так же. Подойдя к окну, вижу черноту — ни единого огонька. Наверное, там тоже лес с заснеженными вершинами. Прильнув щекой к стеклу и сильно скосив глаза, я попыталась рассмотреть окна соседей, есть ли такие же полуночники, что и я, но, так как здание стоит дугой и наши комнаты на внешней стороне, то разглядеть соседа нереально. Все продумано и рассчитано до мелочей. Вздыхаю, слушая, как вздох проносится в тишине карцера. Ощущение, что мира нет, есть только эта комната с включенным светом и я. Наверное, чистилище — такой же карцер: еще не ад, но и не свобода. Сиди и раскаивайся за прошедшую грешную жизнь… Может, я умерла? Вдруг меня убили на крыше здания или раньше, теперь я действительно в чистилище? Нет, вряд ли, Рэй не может быть плодом моей фантазии — у меня слишком скудное воображение для такого. Значит, убили на крыше…

Внезапно в «номере» надо мной происходит какое-то движение: сначала что-то глухо падает, затем раздается грохот и топот, а дальше кровь стынет в жилах, потому что доносится мужской отчаянный крик, и все замолкает. Только мое сердце теперь грохочет в груди от страха.

Мамочки! Что это было? И сама себе отвечаю: это же карцер, отсюда ведут на костер. Интересно, сколько инициированных прошло через мою комнату, сколько вышло за эту дверь и не вернулось? Страшно. А еще тихо. Нужно молчать о погибших, либо шепотом.

Меня передергивает, но не от холода. На запястье слабо фосфоресцирует печать Сената — временный знак Стражи в виде отпечатка руки того Архивариуса, который наложил его: мой — грубая широкая ладонь архивариуса Батлера.

Архивариусы… Тоже тот еще народец. Нина как-то говорила, что им промывают мозги и уничтожают эмоции — не знаю. Наверное, неправда, наверное, просто это склад характера такой — преданность делу. Ведь Ной же адекватный, правда, еще Инквизитор. Говорят, будто все Архивариусы подписывают бумагу о том, что они обещают не иметь детей и семьи. Если нарушишь — вылетаешь из Сената, причём обычным смертным человеком.

Ной, Нина… Забавно. Такие разные люди. Но я их помню. Я теперь всё помню.

От безысходности и скуки ложусь на кровать и закрываю глаза, пытаясь вспомнить Рэя в нашу первую встречу. Нет, не в Саббате, а на шабаше, когда меня через портал переправляли Сестры. До сих пор в ушах звенит Варин смех, которая в этой затее видела лишь приключение и забаву для нас. Я помню, как колдовали Сестры, как магия звенела и носилась, выжимая из ведьм всю энергию.

На нас были черные плащи с красными подкладками; Варя была без ума от этих дизайнерских шмоток и вещиц, что поставляли Химеры. Мне же было наплевать, помню, что в тот вечер я скучала по Виктору, думая о том лишь, как давно мы не виделись.

— Adios! — Варя хохоча, как ведьмы из старых фильмов, прыгнула в портал. Магия всплеснулась, сжалась и поглотила ее, после чего снова разверзнула пасть, чтобы принять следующую сестру. Я храбрилась в отличие от Варьки, мне было страшно до чертиков: неизвестно, куда портал может кинуть тебя, а вдруг магии ведьм не хватит и пиши пропало. Лукреция подошла ко мне и стала подталкивать к порталу, именно в этот момент вышел Стефан с ножом и со своим: «Девочки, да у нас тут вечеринка?», а за ним были они — Рэй и, кажется, Ахмед…

Хм! Забавно. Теперь понимаю, отчего было такое пристальное наблюдение и расспрос от него насчёт того, нравится мне в Саббате или нет. Как интересно смотреть на старые вещи под новым углом!

Ох, ну и заваруха началась тогда на стройке. Пока была паника, Лукреция успела наложить на меня заклинание забвения, чтобы, если достанусь Инквизиции, не вспомнила ничего. Расчёт был на то, что она же и его снимет. Но судьба распорядилась иначе. То было бегство, спасение своих шкур, ибо многие Химеры не в состоянии были дать отпор этим трем сильным колдунам. Что ни заклинание от них, то, как коса, сшибала двух-трех сестер на ходу, а те еле отстреливались от Инквизиторов. Меня сразу же поймал силок Ахмеда, стоило мне начать плести вязь заклинания; он пригвоздил к стене, тем самым заставляя Лукрецию бороться за меня до концаконца; сначала она убила свою Сестру, чтобы та не досталась Сенату, а затем и нас, взорвавшись и погребая наши тела под бетоном и арматурами. Сейчас я всё помню… Сейчас всё ясно. Но так же страшно! То был неравный бой, страшный. Мужчины словно с цепи сорвались. Рэй? Я его не помню. Помню трех убийц…

Теперь отчетливо понимаю, что красное трепещущее — была подкладка моего плаща: последнее, что я видела перед тем, как меня завалило бетоном, ломая кости, череп и пронзая плоть. И вся эта клаустрофобия — не больше, чем последствие того ужаса.

Господи, спасибо, что выжила. И вообще, как я выжила тогда? Дар? Нет. Чудо. Настоящее незаслуженное чудо.

Ох, сколько всего было! Сколько наворотили я и Варвара. Виктор… Как же я была счастлива, когда он позвал выйти за него. Мое безумие, моя одержимость им была нереальна: первый мужчина в моей жизни, первый чужак, впущенный в нее. Даже Варька злилась и считала это ненормальным, что я, восемнадцатилетняя дура, согласилась стать его женой, она высказала мне много приятных вещей. Это была первая наша в жизни ссора с оскорблениями и слезами! Правда, потом мы помирились, одумавшись, но все равно. Виктор внес разлад и трещину уже тогда. Представляю, что сейчас думает сестра, увидев меня возле Рэя. Думаю, Варя сразу поняла, что я люблю его. Страшный сон Варвары Шуваловой: вновь обретенная сестра влюблена по уши в Инквизитора!

Хмыкаю и смеюсь в тишине комнаты. Она считает, что Инквизиторы лишены своего мнения, они «подчищалы» и «жополизы» Сената. Презренные люди, прячущиеся за высокопарными фразами!

Раньше и я так думала, поддаваясь влиянию сестры и Виктора. А вот интересно! Виктор, который мне мозг сносил своими уверениями, что Инквизиторы ничтожны и лицемерны, сам крутил роман с Мириам, я ведь не знала об этом. Не стыкуется… Либо не любил Мириам, либо… Либо что?

«Ее все любили, она излучала уют, тепло, любовь, радость. Ее невозможно было не любить».

Голос Евы воскрешает вечер перед свиданием с Кевином. И я верю сейчас Еве больше, чем Виктору, несмотря на то, что она была в заговоре с Саббатовцами по превращению меня в Инквизитора. Поздравляю! Им это удалось! Еще чуть-чуть и я буду одной из них.

Горечь обмана тут же отдается во мне, и начинаю плакать. Моя боль концентрируется в одном имени на выдохе: Рэй…

Как так можно было? Твое сближение со мной было частью плана Реджины? Наверное, да. С Виктором же сработало! Влюбить и обезвредить. О, да, хитро! Оттого Химеры и закладывают душу, чтобы нельзя было добраться до сердец. Слишком уязвимое место.

И что теперь? Каким воспоминаниям верить? Все эти объятия, поцелуи, шепот: «Ты моя» — либо Рэй талантливый актер, либо между нами что-то было. Если актер, то я понимаю, даже могу простить: на войне все средства хороши. А, если он испытывал ко мне чувства, то как быть дальше нам? Как быть вместе с воскресшей Варей, Виктором и всем моим кланом? Я не смогу, как Стефан, ненавидеть Сестру и не общаться, закрывая глаза на ее существование. То же самое наоборот, если я стану Химерой… Я не знаю, как быть.

А теперь еще маячит суд, где каждая сторона дорога мне. Кто из них проиграет? Кого сожгут, как лист бумаги, под дурацкое: «Да наступит день»? День уже никогда не наступит! Ночь давно опустилась на нас, и мы, как слепые, двигаемся в ней на ощупь.

Резкий хлопок двери будит меня. Передо мной стоит мужчина, которого я впервые вижу. Выглядит он странно, если сравнивать с другими Архивариусами Сената: взлохмаченные волосы, борода, серый чуть мятый дорогой пиджак под болтающиеся джинсы, белая майка вместо рубашки, кейс в руках — одним словом, хипстер. На его лице красуется довольная ухмылка.

— Здравствуйте.

Я смотрю на него и понимаю, что с его появлением в комнате что-то изменилось, а именно — появился поднос с едой. Скорее, его принесли, пока я спала, чем доставил этот парень. Не слышала, чтобы он проходил в комнату и ставил что-то на стол, да и вид уж больно надменный.

— Анна? — Странное приветствие, учитывая, что мои имена начертаны на табличке снаружи. — Доброе утро! Даниил Гроховски.

Он достает руку из кармана и протягивает ее. Жму. Наверное, дознаватель по нашему делу. Он проходит в комнату и ставит стул у кровати, чтобы мы сидели друг напротив друга. Все его движения странные, ленивые, размеренные. Он практически разваливается на стуле, скрестив руки на груди, а я отмечаю, что ни Архивариусы, ни Саббатовцы не позволяли себе такого. Наверное, он Химера. Тогда как сюда пробрался? Все же опечатано!

— Кто вы?

— Я Архивариус первого типа.

Он говорит так, будто я знаю их подразделения. Наверное, первый тип — это круто. А может, и нет.

— Вы будете допрашивать?

— Нет. Допрашивать будет Тогунде. Я же пришел предложить вам помощь.

— Помощь?

— Я так понимаю, что за время пребывания на стороне Инквизиторов вы привязались к… некоторым личностям. — Парень явно намекает на Рэя. Мне не нравится его хитрая ухмылка. — И думаю, вы не хотите, чтобы костер сжег ваших новых друзей.

Я медленно киваю; мне не нравится это. Кто он, откуда? Как бы его появление не принесло мне новых проблем.

— Наверное, вы так же не хотите, чтобы на костер пошли ваша сестра, жених и Марго?

Я снова киваю.

— Предлагаю сделку: вы опускаете некоторые детали той стычки, когда вас лишили памяти. Тем самым спасаете как и Химер, так и Инквизиторов.

— Кто вас послал? — Мне это не нравится.

Даниил странно ухмыляется.

— А кому вы больше сейчас доверяете, тот и послал.

— Почему я должна врать?

— А вы не понимаете, Анна? Если скажете о незаконном проколе пространства, то выяснится, зачем вас прятали и перебрасывали в другое место.

Он достает из кейса папку и кидает мне на кровать; черная обложка раскрывается, и я охаю. На меня смотрит Она с фотографии, прикрепленной к бумагам.

— Ага, значит, узнали. Ее, между прочим, звали Анжелина.

Меня прошибает холодный пот и ужас сковывает все тело. Этот Даниил знает больше, чем нужно. Я стараюсь сделать безразличный вид, но плохо получается: мои пальцы судорожно сжимают одеяло.

— Да не бойтесь вы так! Я же сказал, я на вашей стороне. И пришел помочь вам и вашим друзьям. Одна маленькая ложь, а сколько жизней вы спасете! И Инквизиторы не пойдут на костер за Immunitatem, и вы с Химерами останетесь с ее смертью на своей совести и несанкционированным порталом.

Мне нужна секунда, чтобы переварить услышанное.

— И что же я должна сказать?

Мой голос, будто чужой: звучит слишком хладнокровно по сравнению с тем, что творится внутри меня.

— Тогунде и Суду вы расскажете лишь половину версии: вы, Лукреция и Мадлен тренировали дары на стройке. Безлюдно, темно, смертные не видят. Вас находят Инквизиторы — Оденкирк, Булутер и Клаусснер. Они принимают вас за эту девушку и начинается драка, — он кивает на фотографию. Во мне волной поднимается тошнота.

Отлично! Я должна буду говорить, что меня приняли за мою собственную жертву.

— Затем, Лукреция непонятно зачем убивает Мадлен и самовзрывается, здание рушится, вы теряете память. Давите на то, что Лукреция была в последние дни невменяема, вела себя странно, кидалась из крайности в крайность. Сделайте ее виновницей вашей потери памяти. Понятно?

— Да…

— Суд должен поверить, что Саббат считал вас исчезнувшей Анжелиной.

— А если они проверят с помощью дара? Все же откроется! — Я в ужасе смотрю на Даниила.

Я же не дура! Понимаю, что существуют Архивариусы с дарами, выгодными для Суда.

— Не проверят. — Мужчина встает и забирает папку с кровати, задержавшись, чтобы разглядеть фотографию. — И еще, не говорите, слышите, не признавайтесь, что случилось и кто виноват в смерти Анжелины Хилл.

Из меня прорывается нервный смешок. Я не враг себе! А перед глазами так и стоит картинка, где тело девушки проткнуто острой пикой чугунного ограждения. Дурацкая случайность, которая стоила жизни девушке и из-за которой меня могут сжечь, а также всех тех, кто меня покрывал.

— Думаю, вам все ясно?

Я киваю в ответ.

— Тогда я пойду. Загляну к вам после допроса.

Уходит так же бесшумно, как и пришел. А меня всю трясет; приходится умыться холодной водой, чтобы прийти в чувство. Я вспоминаю тот вечер.

Была липкая знойная жара Иллинойса. На высоких каблуках я пьяная вывалилась со студенческой вечеринки вместе с Варей, которая всю дорогу хохотала, как припадочная, вспоминая чудиков, которых мы там встретили.

— Я хочу в кустики. — Варька, оглядываясь по сторонам, ринулась на чей-то газон с кустарниками.

— Эй! Ты не в России. Потерпи! Будь чуточку культурнее, — начала я подкалывать Варю, которая, хохоча, скрылась куда-то в темноту, оставив меня одну на дороге под горящими фонарями. — Ой, да ну тебя!

Затем мне пришла дурацкая мысль поколдовать: раз Варька справляет нужду на чьи-то маргаритки, почему бы мне не помракобесить? И я начала тушить фонарь за фонарем с дальнего конца улицы, взрывая лампочки магией. Они так весело взрывались, вырывая снопы искр, будто фейерверки, погружая в темноту участок за участком дороги, что я не услышала, как ко мне подошел кто-то.

— Именем Инквизиции, остановитесь. — Она промурлыкала откуда-то со стороны.

Я не вздрогнула, а лишь обернулась, чтобы посмотреть, кто это тут подал голос. Передо мной стояла девушка в ультракоротких шортах и с уложенными волосами, по которым было видно, что она потратила на завивку час, как минимум. Она была позёршей. Странные наигранные движения, которые считала крутыми.

— А ничего, что магия в людных местах запрещена?

— Отвали.

— Эй! Поуважительней с Инквизиторами!

И я сделала то, что сделала бы Варя: толкнула ее магией.

— Ах ты, стерва! Я обвиняю тебя в нападении на Инквизитора! — и тут меня прорвало, я захохотала над ней. За что незамедлительно получила разряд, сбивающий с ног. От ярости я не услышала, как вышла к нам Варя. Меня было не остановить: я послала вязь Пут, и та накинулась на шею девушки, душа Анжелину. Инквизитор растерялась и попыталась сбросить невидимую веревку, пятясь от меня, после чего сама же спотыкнулась, зацепившись ногой за свою же ногу, и неуклюже упала на маленькую острую пику небольшого ограждения палисадника перед чьим-то домом. Там пик-то было всего пара штук! Но она падает именно на острие одной из них. Чуть правее, и всё бы обошлось. Но видно, это была ее Судьба в виде пики на витиеватом ограждении.

Девушка упала, и я даже не поняла, что с ней: Анжелина странно выгнулась на ограждении, будто прошел спазм через все тело с каким-то страшным всхлипом, а затем обмякла. Я подбежала и попыталась снять Инквизитора. Липкая горячая кровь заливала мои руки и асфальт, и ее было так много, что казалось: проткнули пакет с кровью, и она вся выливается через дырку в целлофане. Попробуй удержи, закрой брешь. Мой дар оказался бесполезным. Пика вошла слишком глубоко, повредив аорту. Смерть была мгновенной от потери большого количества крови. Я сделать ничего не смогла. Пока я сидела на дороге вся в крови Анжелины, держа её на своих коленях, и ждала, что небеса сейчас развернутся надо мной и убьют яркой вспышкой молнии, Варька пыталась сохранять спокойствие и ясность ума. Сестра незамедлительно вызвала Марго и Виктора, а те уже замели следы за мной, куда-то спрятав тело несчастной. Через пару дней активизировался Сенат, выискивая пропавшую. Они вышли на нас в Британии, в Ливерпуле, поэтому Сестры срочно меня перепрятывали. Попробуй, докажи, что это была случайность, что я не хотела ее смерти. Там оставались следы моей магии, к тому же обнаружена кровь. Говорят, был еще какой-то след, какая-то зацепка, приведшая расследующих Архивариусов к нам в Ливерпуль. Не знаю… Но я себя никогда не прощу за то заклинание.

Я плохой человек, Рэй. Смотри, я своей рукой уже убила троих. И если ты считал Химер бездушными, то Анжелина была человеком, притом из твоих. Снова Судьба смеется надо мной и просит спасти тебя, Оденкирк, закрываясь личиной этой девушки. Это ужасно! Пожалуйста, кто-нибудь, сотрите мне память…





Court




В тишине каждый звук громкий. В одиночестве каждая мысль едкая, а воспоминания слишком яркие и живые. Все, что могу делать в карцере — это выпадать из реальности, полностью погружаясь в прошлое, где всё настолько ощутимо, что при воспоминании о вкусе молока, чувствую его мягкий домашний привкус, а о запахе роз, слышу еле уловимую сладость в воздухе. Что уж говорить о человеке, к которому постоянно обращаюсь в мыслях. Я одержима Рэйнольдом. Это лихорадка. Каждый день поднимаюсь с мыслью о нем, прохожу все круги ада и засыпаю с острым одиночеством в сердце и желанием оказаться в его объятиях: и пускай, что он плохой, я тоже не святая, пускай игрался с моими чувствами и делал из меня Инквизитора, готова простить, лишь бы снова уснуть рядом с ним. Я ничего не делаю в карцере, утро начинается с разглядыванием пейзажа за окном, где снег и сине-зеленые ели, а затем просто сворачиваюсь калачиком и лежу. Есть не хочется. Совсем. Отказываюсь от еды, переходя на режим ожидания.

Кстати, еда, как и одежда, всегда неожиданно появляется и так же исчезает: никто не приходит и не обслуживает. В другом случае, я бы посмеялась и сказала, что здесь работают домовые эльфы. Но, на самом деле, это страшно. Вот пустой стол — темный, безликий, четыре ножки и гладкая поверхность; и я, такая же безликая в своей камере, — основная жизнь этой четырёхугольной планеты с бежевыми стенами. Я скольжу по комнате взглядом, зацикленная на какой-нибудь мысли, отвожу глаза на мгновение, и уже в комнате меняется что-то — появляется поднос с белыми контейнерами, в которых лежит еда. Словно я в дьявольской ловушке, где предметы сами меняют положение, живущие отдельной жизнью. То же самое с одеждой — каждый день я обнаруживаю под вечер новые джинсы, новую белую футболку и новый комплект нижнего белья в целлофановом запечатанном пакете.

Дознаватель пришел только через три дня после Гроховски, резким напоминанием извне, что где-то существует жизнь и все происходящее не сон, не кошмар и не чистилище — всё намного хуже. Войдя в мою камеру, он принес свежий воздух на пиджаке и запах гамбургера из закусочной.

Он был сдержан и вежлив со мной, не ловил на слове, но его практически затертая фраза «все, что вы скажите, будет использовано на Суде», заставляет меня напрячься и еще больше паниковать. Тогунде спрашивает кто я, кем была, через сколько появился мой знак Инициации в первый раз, какой клан выбрала и т. д. Я всё жду главных вопросов. Но из них он спрашивает про первую встречу с Реджиной и что она сказала. Никаких упоминаний о том, как произошла битва, считали ли меня Саббатовцы Анжелиной или что-то компрометирующее их. Последний вопрос был лишь о том, чтобы рассказала, как я убила двух Химер в Париже.

По его лицу непонятно были мои ответы спасением или сделали какой-то стороне хуже. Дознаватель беспристрастен, холоден и односложен, как его же вопросы. Он — порождение пустоты и той зимы за окном. Может, во всем мире выключили чувства и тепло? И где же Сенат прячет Снежную Королеву?

Не знаю, сколько времени прошло с ухода Дознавателя, но, как и обещал, ко мне пришел Даниил.

— Добрый день, Анна. Как вы?

— Как в карцере.

Он улыбается на мою шутку. Сегодня Гроховски был веселее, меньше было цепкости и колючести в его глазах.

— Как прошел допрос?

— Не били, не издевались, в глаза лампой не светили. — И снова смешок с его стороны. Даниил даже начинает мне подыгрывать, добавляя в голос флирта и неторопливо подходя ко мне.

— А как вопросы? Не слишком ли были сложные?

Пересказала, что спрашивал Тогунде.

— Он не спрашивал, с чего решили Саббатовцы, что я была Инквизитором. — В заключение добавила я.

— Знаю. Читал ваш допрос.

Я даже лишилась дара речи от удивления: а зачем он тогда спрашивает, как прошел допрос, если все итак знает?

— Я просто интересуюсь вашим мнением. Ведь Суд будет дотошнее. Если вы почувствуете слабину на допросе, что же будет с вами в Суде. — Он объясняет мне это, как маленькой девочке, притом явно по тону держит за дуру.

— А вы смотрю, очень переживаете за это дело, — Гроховски подошел очень близко ко мне. Так подходят либо те, кому ты доверяешь, либо враги, чтобы убить тебя. Я чувствовала его дыхание, слышала запах: Гроховски пах лимоном и чем-то похожим на то, что витает в воздухе дорогих машин с кожаным салоном, наверное, это запах делового стиля и заносчивости. Мужчина не отталкивает, но и не влечет. То же самое я могу испытывать, если встану рядом со статуей.

— У меня для вас сообщение, — Даниил произносит это, сладко улыбаясь, практически шепотом, смотря сверху вниз и держа руки в карманах брюк.

— И от кого?

— От Рэйнольда Оденкирка, — и наблюдает, как на моем лице вспыхивают и гаснут эмоции: удивление, радость, тоска и печаль. Сердце запускается быстрее от выдерживающего паузу Гроховски: ну же, что за сообщение? — Он просил вам передать, что он сожалеет о своих поступках и действиях по отношению к вам.

Я цепенею, как будто ко мне обратились на иностранном языке. Что он этим хотел сказать?

— И всё?

— А вы что-то хотели услышать другое? — на мгновение мне кажется, что Гроховски издевается надо мной, ему нравится видеть, как страдаю из-за Рэя, как мой Инквизитор медленно убивает меня.

— Нет. Спасибо за то, что передали.

Даниил кивает и уходит, оставляя меня с мучительным осознанием, что Рэй раскаялся в своем обмане, что получается — все это время он лгал, играя с моими чувствами.

Он сожалеет о своих поступках и действиях по отношению к вам.

Прошу это выбить на моем могильном камне, а Оденкирку — в список прощеных грехов для прохождения в рай.

Я падаю на пол и впервые в жизни плачу в голос от душевной боли, хватаясь за область, где спрятано сердце в груди. Захлебываюсь в воздухе и своих слезах. А потом меня придавливает тишина карцера, и я удивляюсь, что мое сердце еще стучит, пережив такую боль. Внутри все черно и выгорело — ни единого чувства. Сил хватает лишь переползти с пола на кровать и, уже лежа на мягком в обнимку с подушкой, мечтать, чтобы суд убрал меня, стер с лица земли. Как жить с Химерами и воевать против Оденкирка? Не смогу. Не смотря, что мной попользовались, как вещью. Но и в Саббате тоже жить не смогу, это будет невыносимо… Поэтому лучший вариант — сжечь меня. Я даже против не буду, только за.

Пытаюсь убить в себе чувства к нему, воскрешая самые нежные и любимые моменты.

Наш первый поцелуй.

Ложь.

Вот он находит меня на плавучем домике и предлагает встречаться.

Обман.

Париж. С трюфельным вкусом вид на Эйфелеву башню, и мы целуемся. Наш первый раз.

Игра.

Но сколько бы я не твердила и не убеждала себя, всё напрасно. Нельзя разлюбить человека в одночасье. Остается принять, как данность.

Рэйнольд Оденкирк, как бы хотелось возненавидеть тебя и послать далеко и надолго, но не могу. Ты настолько въелся в меня, в мою кожу, в сердце, что, считай, я отравлена тобой. Поэтому, как люди свыкаются с мыслью о смертельной болезни, буду свыкаться с любовью к тебе, зная, что между нами быть уже ничего не может, да и ты не захочешь. Я прощаю тебе всё. Весь твой обман и игру со мной, потому что это лучшее, что случалось в моей жизни. Даже Виктор, человек, который любит меня и хочет сделать своей женой, не сможет исцелить от тебя. Спасибо, что сделал счастливой, спасибо, что обрек на темноту.

Твоя Мелани.

Они пришли за мной в обед. Резкие черные костюмы и начищенные ботинки: Тагунде, Батлер и Гроховски. Люди — костюмы, люди — кейсы, люди — пиджаки. Серьезные лица, эмоции под запретом. Холодная вежливость зимы.

— Анна Шувалова, она же Мелани Гриффит, мы пришли вас проводить на суд. Ваш личный доверенный — Даниил Гроховски.

— Очень приятно, Анна, — Даниил сделал вид, что мы незнакомы. И я поддерживаю эту легенду простым рукопожатием и фразой «Мне тоже». Плевать. Если все лицемерят, то и я буду.

— Будьте готовы, через час Архивариус Гроховски вас сопроводит в суд.

На этом трое развернулись и ушли с железным хлопком дверного замка.

Прошла неделя моего пребывания в карцере, где он сделал свое дело: стерильное помещение передавало стерильность в мою душу. За неделю я изменилась не только внешне — я сильно похудела, став острой, скелетоподобной — , внутри тоже прошла трансформация — меня накрыло безликое серое «мне всё равно».

Поэтому на новость о суде, к удивлению, ничего не ёкнуло. Я продолжила свое чтение Библии.

«От этих трех язв, от огня, дыма и серы, выходящих изо рта их, умерла третья часть людей;

ибо сила коней заключалась во рту их и в хвостах их; а хвосты их были подобны змеям, и имели головы, и ими они вредили.

Прочие же люди, которые не умерли от этих язв, не раскаялись в делах рук своих, так чтобы не поклоняться бесам и золотым, серебряным, медным, каменным и деревянным идолам, которые не могут ни видеть, ни слышать, ни ходить.

И не раскаялись они в убийствах своих, ни в чародействах своих, ни в блудодеянии своем, ни в воровстве своем…»*.

Мне так и не отдали мою одежду. Как была в джинсах и футболке, так и явилась на суд. Мы с Гроховски вышли из моей комнаты, прошли коридор карцера и вместо того, чтобы выйти на лестницу, очутились сразу же в здании суда. Вокруг сновали люди в костюмах, стояли полицейские возле каждого зала.

— Мы в обычном суде?

— Да, суд Вашингтона. — Гроховски не менял привычек: держа руку в кармане, в другой кейс. Он не спеша шел к залу, где решалась моя судьба.

— Почему так? У Инициированных нет своего зала суда?

— Почему? Есть. Просто сегодня он занят. Прошу сюда, — мы поднялись по мраморной лестнице и очутились на втором этаже, где проходили разные заседания. Людей тут было немного: кто-то группой обсуждали что-то, кто-то плакал на скамейке, кто-то сидел и нервно качал ногой. Мы оказались возле одного из залов и сели на скамейку рядом с входом. Из-за двери доносился женский голос.

— А что суд уже идет?

— Да, — Гроховски сел, положив ногу на ногу, — видно развалиться в любимой позе не дала сама атмосфера здания — нужно держать лицо пристойности и культурности.

— А почему так? Разве я не имею права присутствовать на полном заседании?

— Нет, не имеете. Вы, Анна, лицо заинтересованное, можете подыграть любой из сторон. За вас там бьются два мира, а нужно, чтобы вы имели объективное мнение. А его у вас пока нет. Поэтому вы запускаетесь самой последней.

Всё понятно. Закон Справедливости и закон Равновесия. Мы не имеем право влиять на чужой выбор.

— Даниил? Можно вас называть по имени?

— Конечно.

— И всё-таки, на чьей вы стороне?

Он смотрит на меня с прищуром своими хитрыми глазами. Гроховски чертовски умен, я это поняла с первой встречи. Не знаю, что за дар у него, но с таким аналитическим умом, кажется, не особо нужным, чтобы выжить в этом мире.

— Если вам скажу, это может повлиять на ваши ответы. Не хочу, чтобы терялся нейтралитет.

— Когда-нибудь я узнаю.

— Анна, вы уже знаете. А пока не берите в голову. Лучше подумайте о том, что от ваших ответов зависит ваше будущее.

Я вздыхаю и смотрю на свои кроссовки, которые выдал мне Сенат. Обычные, белые с черным. Молчание раздражает, нервирует, будто лезвием по коже режет. Уж лучше беседовать с Гроховски, наплевав на его спокойный и заносчивый тон.

— А вас не интересует, кому я буду больше подыгрывать, к какой стороне хочу?

— Нет. Ни капли. У вас все на лице написано.

— Правда? И что же?

— Вы сами не знаете. — Он говорит, и мой весь насмешливый тон мигом слетает. Истина: я не знаю, к кому хочу и куда. Точнее, знаю куда, но это не выбор. Моя мечта — оказаться в Китае на плавучем домике и там остаться на всю жизнь, дрейфуя по озеру и борясь с плесенью, которая будет пожирать мое жилище. А главное, там никого: только я и природа, где зимой, когда лед скуёт озеро, можно спокойно гулять от одного края до другого, а затем умереть, провалившись на тонкой поверхности.

— Пойдёмте, нас зовут.

Голос Гроховски вызывает меня, и я снова оказываюсь в реальности. И впервые внутри меня трепещет и разливается огнем страх, который спал до этого часа. Гроховски пропускает меня, открыв передо мной дверь, и я делаю шаг навстречу будущему.

Стою в проходе, где справа и слева сидят стороны судебного процесса. По головам и спинам могу определить кто где, я всех узнаю. Справа от меня сидят Химеры: вижу мелькнувшее лицо Вари, обернувшуюся на мой приход, кудрявые волосы Марго и ее прямую осанку, Виктор, Нина и другие сестры из клана Теней. Слева сидят Инквизиторы: все Саббатовцы и еще пара человек. В первом ряду вижу темную шевелюру Рэя, который кажется недвижимой замершей статуей.

Меня подталкивает вперед Даниил, чтобы я, наконец, перестала пялиться. Впереди меня ждет пустая трибуна. Иду.

Я насчитала двадцать шагов. Двадцать под пронзительными взглядами в спину в оглушающей тишине. Встав за трибуну, вижу лица всех и мне кажется, что у сидящих один и тот же взгляд: черный, тяжелый, давящий на меня. Я — точка в окончании этой авантюрной истории, которая станет либо трагедией, либо драмой, либо полным фарсом.

— Повторяйте за мной клятву Immunitatem. Я, инициированная Анна Шувалова, клянусь, что не преступлю закон священности крови инициированного, что не трону его родителей, его родственников, его брата и сестру, не рожденных со знаком мага, ради личных целей и мести.

Ибо мой враг имеет одно лицо.

Ибо враг мой имеет только две руки.

Ибо мой враг имеет знак инициированного.

Я клянусь насильно не вести за собой своего брата или сестру во время инициации, а также не подталкивать к сделкам с Нечистой, пока не исполнится ему или ей шестнадцать лет.

Ибо мой выбор имеет одно лицо.

Ибо мой выбор имеет одну душу.

Ибо мой выбор делаю я сам.

Я повторяю древние слова клятвы, в которых звучат законы Свободы выбора и Неприкосновенности смертного Инициированного.

— Повторяйте за мной клятву Сенату.

Я, инициированная Анна Шувалова, клянусь перед святым лицом Сената и его Старейшинами, что не поступлюсь против законов мира Инциированных: Immunitatem, Равновесия и Справедливости.

Judex ergo cum sedebit,

Quidquid latet apparebit,

Nil inultum remanebit.**

Да свершится суд.

Да наступит день.

Dies irae, dies illa.

Повторяю за тяжелым басом Тогунде, стараясь не поднимать глаз на зал, чтобы не встречаться ни с кем взглядом. Удивляюсь, как отчужденно и глухо звенит мой голос в тишине зала, отдаваясь от беленных рельефных потолков, мраморного пола, деревянных скамеек и людей, которые, словно статуи, не двигаются — внимают моим клятвам. И на меня посыпались вопросы Тогунде. Я отвечала, слушая иногда возню в зале: кто-то чихнул, кашлянул, под кем-то заскрипела скамья, кто-то чем-то зашуршал. Но посмотреть в лица своих — а обе стороны сейчас мои — не могла.

— Анна, кто вы в мире Инициированных?

— Сейчас смертная. Мой знак так и не проявился.

— А в прошлый раз?

— Была Химерой.

— Через сколько проявился знак Инициации при поступлении на Начало.

— Поздно. Мы вообще с сестрой поздние. Только через два года на Начале.

— Поясните, что вы имеете в виду «поздние»?

Я говорю простые истины из прошлого, которых когда-то не знала. Они банальны и не сулят никому угрозой костра.

— Наши дары проявились позднее тринадцати лет. Где-то в четырнадцать — пятнадцать. Когда нас забрали на Начало, нам обеим было уже шестнадцать лет.

— И вы определились через два года?

— Да. Мне уже было восемнадцать. Я же говорю, мы с сестрой поздние.

— И кем вы стали?

— Химерой. Поступила в клан Теней. Это клан русских. — Я сразу вспомнила, сколько кланов предложили присоединиться к ним. Но я выбрала Марго, потому что она спасла меня и была русской. Хотя клан Теней был посредственный и маленький.

— Сколько вам сейчас лет?

— Двадцать…

Забавно, но по документам на Мелани мне всего восемнадцать. От этой мысли я еле сдержала смешок. Ведь сколько женщин хотят быть и выглядеть моложе. Конечно, в моем возрасте смешно заикаться о старости, но, все равно, из-за каламбура с потерей памяти я лишилась двух лет на бумагах.

— Когда у вас пропала память и при каких обстоятельствах?

Вот он! Главный вопрос. Пора спасать души. Я поднимаю голову и начинаю говорить, глядя в черные глаза Тогунде, делая вид, что никого вокруг: только я и он.

— Где-то год назад. Очнулась в больнице *** от комы. По версии, я попала в автомобильную аварию.

— Эту версию, где вам озвучили?

— Врачи в больнице.

— Сколько вы пробыли в больнице?

— Год.

— Вас кто-нибудь навещал за этот год?

— Нет, — даже тут я не смогла сдержать горечи. Это было время одиночества, попытки найти себя в мире. Примириться с осознанием, что я никто, у меня ничего и никого нет, кроме поломанных ребер и головной боли.

— Кто вас забрал из больницы?

— Реджина Хелмак.

— И что она сказала?

Тут я замялась. То был абсурдный разговор, где она сказала, что по вине одного из учеников оказалась в больнице. И сейчас осознаю, что не соврала.

— Ну… — я неуверенно протянула, делая вид, что пытаюсь вспомнить, — Она сказала, что хотела бы забрать к себе в школу.

— Она что-нибудь говорила про мир Инициированных или Инквизиторов?

— Нет. Они меня ограждали от этих знаний, как смертную.

— Как же вы узнали?

Сейчас надо быть осторожней в своих словах.

— Случайно. Ночью подглядела, как проходил обряд аутодафе. Им пришлось открыться, чтобы я ничего не сделала с собой или не пошла в полицию.

— Ничего не сделали с собой? — голос Тогунде звучит удивленно. Так, кажется, я ляпнула, что не надо.

— Да… Я была очень напугана и пыталась спрыгнуть с крыши, чтобы меня не сожгли, как свидетельницу. — Здесь я услышала, как кто-то шумно вдохнул и Варькин смешок. Ну да, сестра, я в своем духе.

— Они вам угрожали сожжением?

— Нет! — твою мать! Вот к чему Тогунде вел! — Это я сама выдумала. Наоборот, они были напуганы и пытались снять меня с крыши. А потом пытались успокоить. Пришлось им рассказать, кто я такая.

— И что было дальше?

Я снова замялась. Стоит ли говорить, что меня обучали, как Инквизитора?

— Мне рассказывали принципы мира Инициированных. То же, что я слышала на Начале.

Тогунде начал ходить из угла в угол, мельтеша передо мной, что волей-неволей я кинула взгляд в зал и сразу же увидела бледного сосредоточенного Рэя, который в задумчивости очерчивал контур нижней губы своим изящным пальцем. Видеть его реальным, живым, а не по воспоминаниям воспроизводить образ, больно: ощущение, что дали под дых с размаху, поэтому сразу же отвела взгляд на присяжных — двенадцать человек из Сената.

— Вас обучали, как Инквизитора или Химеру? Вы же теперь можете дать сравнительный анализ.

Могу. Но не буду.

— Обучали, как на Начале. Латынь, травничество, мифология.

— Вас обучали приемам борьбы против Инициированных?

Не за дуру держите!

— Нет.

Мои ответы, кажется, совпали с показаниями Саббатовцев, потому что Тогунде задумался, выискивая новый вопрос, остановившись передо мной и разглядывая свои зеркально начищенные ботинки. Я ждала, разглядывая Архивариуса. Например, я заметила у его воротника маленькую синенькую ниточку, инородно прилепившуюся к его идеальному черному костюму.

— Сколько вы жили в Саббате?

— Лето. Почти три месяца.

— Они упоминали некую Анжелину Хилл в разговорах с вами?

Я состроила задумчивое лицо, закатив глаза к потолку, где по барельефу выведен девиз США «E Pluribus Unum» — «Из многих единое».

— Ммм… Кажется, да. Что-то было.

— Расскажите нам, что вы помните с того вечера, как вы потеряли память.

Да пожалуйста. Сейчас буду врать, ибо мертвые не могут рассказать, как было дело.

— Немногое. Но помню, что Лукреция с Мадлен позвали меня на стройку потренироваться в магии. Лукреция была в тот вечер странная, нервная какая-то. К чему бы не приступали, всё ей не нравилось, злилась. А потом появились Инквизиторы. Лукреция начала драться, меня прибило силком к стене и я ничем не могла помочь сестрам. Вместо того, чтобы сдаться, Лукреция убила Мадлен… А потом самовзорвалась.

— Можете конкретней? Что говорила Лукреция Инквизиторам?

— Я не помню…

— Может она называла причину, почему убила Мадлен?

— Я не помню…

— Называла имена?

— Я не помню. — Я практически зарычала на дознавателя, после чего на повышенных тонах продолжила, отметив, что давно не проявляла Химерских качеств. — Откуда я знаю, что творилось в голове у этой сумасшедшей? Помню, что она взорвалась, решив убить всех, кто находился на стройке.

Мой отпор убавил пыл у Тогунде.

— Кого из Инквизиторов помните в тот вечер?

— Стефан Клаусснер, Рэйнольд Оденкирк и Ахмед. Фамилии не знаю.

Имя Рэя прозвучало у меня безлико, обыденно, но внутри все сжалось от боли.

— Как себя вели Клаусснер и Оденкирк по отношению к вам?

Этот вопрос меня озадачил. Сразу вспомнились поцелуи Рэя, его объятия, шепот, что я невольно покрылась мурашками, а во рту пересохло.

— Что вы имеете в виду «как»? — наверное, меня сейчас с головой выдает румянец.

— Ну, как они относились? Бесстрастно? Проявляли агрессию? Или чересчур заинтересовано?

А, он об этом.

— Нормально относились. По-дружески.

Не буду говорить о пощечине, тайной ненависти и попытке Клаусснера сжечь меня в соли.

— Хорошо, Анна. Вы ведь сейчас Анна?

— Да, — мой голос заблеял овцой. Черт! Я не знаю, кто я! Я уже не Анна и уже не Мелани. Но хотелось бы оставаться второй. Гриффит лучше Шуваловой, намного чище.

— Итак, Анна, — Тогунде продолжил допрос, сделав вид, что не заметил моей неуверенности. — Расскажите, пожалуйста, про ваши отношения с Рэйнольдом Оденкирком?

Я смотрела на Архивариуса в ужасе. Убейте меня сразу. Это же подобно самоистязанию! Как можно говорить о своей любви и его предательстве? Можно я просто вырву сердце, как сделала Лукреция с Мадлен, и отдам вам на изучение? Делайте с ним, что хотите.

— Анна? — пауза затянулась, потому что я онемела подобно Хью.

— Что вы хотите услышать? — мой голос шелестит, как скомканная бумага.

— Вы были представлены его Светочу, как его пара?

— Да. — А сама вспомнила тот ужин после дня «постельного режима», где Рэй насмешливо, изогнув бровь, произнес «Дамы и господа! Представляю вам мою девушку Мелани». Тогда это позабавило, сейчас вспомнила, что это часть мира Инициированных: представление смертного возлюбленного или возлюбленной своему Главному, тем самым заявляя миру, что отныне этот человек под защитой Immunitatem.

— Как долго длились ваши отношения?

У меня на глаза наворачиваются слезы: "длились" — прошедшее время.

— Около недели в статусе пары…, - Господи! Как мало! И как много. И как давно. Целую вечную неделю назад.

Я умираю, слушая дыхание людей в зале. Где-то среди них и дыхание Рэя: горячее, глубокое, любимое.

— Во Франции на вас напали Химеры? Расскажите.

— Да… Напали. Рэя схватили в силок и одна избивала меня у него на глазах, чтобы тот рассказал, куда дел их Сестру — Химеру. — Боже, какой страшный абсурд был! Француженки искали меня и пытали тоже меня. А Оденкирк все знал. Ведь он же почти им признался! Но говорить об этом нельзя на Суде. Я выдам Оденкирка с головой. — Одна из француженок решила убить, когда я пыталась отбиться. Ее сожгло защитное заклинание, которое поставил Рэй на кольцо. — Рассматриваю свои руки, которыми убила одну из француженок. На них теперь числится две жизни, точно, если отмести кольцо. — Вторую я убила ножом… Я не хотела… Случайно вышло! Она напоролась на нож. Я не хотела…

Слезы не слушаются меня и льются по щекам. Ужасно. Это было страшно. Поднимаю взгляд и ищу Рэя: он сидит рядом с Артуром, бледный, красивый, но собранный, прямой, готовый вскочить со скамьи в любую секунду. Видно, что мой допрос ему так же дается тяжело, как и мне. Брови сведены и видна складка между ними, цвета грозы нет, там тьма и сожаление.

Я прошу попить воды, чтобы успокоиться. Мне Тогунде тут же наливает в стакан со своего стола и протягивает. В голове звенит, думается тяжело. Прохлада заполняет голодный желудок — я и забыла, что в последний раз ела два дня назад.

— До потери памяти вы были невестой Виктору Савову? Кн иг о ед . нет

Я смотрю впервые за весь суд на сторону Химер. Савов сидит в светло-голубом костюме, скрестив руки на груди, мрачный, грустный, взгляд исподлобья. Совесть напоминает мне о нем, что этот человек действительно любит меня, в отличие от игры Оденкирка, а о нем вспомнила, лишь когда спросили.

— Да, была.

— Как долго вы находитесь в статусе его пары?

Ой! А вот еще одна тайна, которую знать Сенат не должен. Теперь пора спасать Виктора. И я отвечаю заученной легендой:

— Год.

Как я и ожидала, некоторых привело в изумление мой ответ, в частности сектор Инквизиторов. Реджина недобро косится на Савова: уж кто-кто, а она единственная, кто из всех присутствующих, знает всю правду, как чтец мысли. Наверное, весь суд, слушала, как одна ложь крыла другую. Вот и сейчас. Воспользуется возможностью ударить меня и Виктора или нет?

И она делает это. Подзывает кого-то и шепчет.

— Сторона Инквизиторов имеет вопрос! — кричит незнакомый мне Архивариус. Тогунде кивает в знак разрешения.

— Как вы познакомились с Виктором Савовым?

— А какой это вопрос имеет значение в деле? — я обозлена на Реджину. Каким бы мерзавцем ни был Виктор в их глазах, я не стану его топить, раз спасала шкуру Рэю.

— Вы встречались всего год. Это достаточно маленький срок для предложения руки и сердца. — Архивариус Инквизиторов маленький лысоватый мужичонка с очками на носу, который странно гундосил, будто у него заложен нос.

— Мы любили друг друга. Поэтому не видели причин, почему мы не можем быть вместе. — Я отвечаю дерзко, с напором, глядя в глаза Реджине, которая улыбается. Ясно. Ее забавляет, как я защищаю Виктора. Хелмак знает, что не сдам Савова на съедение Сенату.

— Савов был одним из ваших преподавателей на Начале? — вопрос задается в лоб. Внезапно хищническое чувство забавы, как у Реджины, передаётся и мне.

— Да, был. У меня синдром влюбчивой ученицы — влюбляюсь во всех своих преподавателей. Сначала Савов, затем Оденкирк.

Мой ответ вызывает смех, который единым гулом проносится по рядам.

— Означает ли, что у вас отношения были уже на Начале?

Означает. Но вам я не признаюсь. Лучший способ врать — самому указать и обсмеять причину лжи.

— Если вы хотите спросить, были у меня отношения на Начале с Виктором, когда он был преподавателем? Нет, не были. Он не влиял на мой выбор стороны. Наши отношения возникли позже, когда я уже выбрала клан Теней.

Реджина сидела довольная. Казалось, что она готова встать и зааплодировать, кажется, ей понравилось мое представление. Не менее довольным был Савов. Остальные устало сидели на скамейках: кто развалившись, кто заинтересованно, кто, наоборот, сдержанно, как на проповеди. Рэйнольд кидал косые взгляды на Виктора. По нему видно было, что он зол — магия так и трещала вокруг него, еще чуть-чуть и начнут молнии сверкать, как при появлении Старейшин.

— Последний вопрос, мисс. — Тогунде подходит, в задумчивости почесывая свою подбородок. — Как вы сами чувствуете, чьей парой вы являетесь? Вы девушка Оденкирка или невеста Савова?

Такого вопроса я не ожидала. Слишком лично. Я понимаю, что пока я смертная со мной работают законы простых людей и Инициированных. Но это больно!

В зале повисает гробовая тишина. Будто этот вопрос решает вопрос жизни и смерти.

— Я… — мой мозг бьется в лихорадке, что до сердца, то оно и вовсе забывает, что такое ритм. — Я…

— Прошу учесть Святой Сенат, что девочка только что от Инквизиторов! — Марго взрывается со своего места, не выдержав долгой паузы.

— Маргарита, сядьте, пожалуйста! Не мешайте отвечать! — заорал Тогунде. Но эта мимолетная вспышка эмоций придает мне сил. Я гляжу на Савова, который печально смотрит своими хитрыми темными глазами хищника, которые пугали меня и очаровывали когда-то. Затем перевожу на мертвецки-бледного Оденкирка, который снова, как на вертолетной площадке, гордо поднял голову в ожидании приговора от меня.

— Я невеста Савова… — я выбираю того, кто мне когда-то признавался в любви и хотел сделать своей второй половинкой.

Резкий удар молотка о деревяшку от Тогунде звучит выстрелом, что я даже дергаюсь и зажмуриваюсь.

— Суд удаляется для принятия решения!

И все двенадцать Архивариусов с громким скрежетом стульев и шорохом одежд встают и уходят в дверь, которая находится сзади меня. Я гляжу на оживших Химер и Инквизиторов: вот Марго злобно сверкает глазами, не отрываясь, смотрит на меня. Варя, перегнувшись через скамейку вперед, что-то шепчет Савову на ухо. Нина, улыбаясь, приветственно машет мне, сзади нее мелькают знакомые лица. На другой стороне Реджина встала, чтобы размять ноги, и о чем-то бодро говорит какому-то незнакомцу. Артур стоит рядом и слушает. Ева и Стефан просто сидят рядом с Рэем, который не отрываясь смотрит на меня. Этот взгляд! Наверное, я буду умирать и вспоминать его. В этот момент я задумалась, что может ошиблась? Не любивший меня человек не может смотреть таким тоскующим взглядом! В его глазах плещется боль потери. Этот взгляд я видела на могиле Мириам…

Готова уже была позвать его по имени, забыв обо всем, чтобы утешить, чтобы снова оказаться в его, оберегающих от плохого, объятиях, как…

— Анна, пойдемте! — неожиданно рядом со мной появляется Гроховски и тянет к выходу.

— Но я…

— Вы не имеет права присутствовать без дознавателя и присяжных в зале суда. Пойдемте! — Он практически силой меня вытаскивает с трибуны и, бесцеремонно расталкивая всех на нашем пути, тянет по проходу за дверь. Я успеваю почувствовать запах духов Реджины, услышать выкрик Нины «Эй! Куда?», заметить прямую ровную, как доска, спину Ноя. В коридоре Гроховски снова сажает меня на скамейку.

— Всё было плохо? Да? Я сделала только хуже? — я шепчу, пытаясь унять льющиеся нескончаемым потоком слезы, задыхаясь от сумбура чувств, которые клокочут внутри меня. Почему у меня ощущение, что допустила жестокую ошибку? Будто опять собственноручно убила. Только кого? Себя?

— Нет, что вы! Анна, вы молодец! — Гроховски говорит это чуть изумленно, не понимая, что со мной творится. Меня же знобит так, что зуб на зуб не попадает.

— Кто-то умрет, да? Кого-то сожгут?

Гроховски оборачивается, чтобы удостоверится, что уши смертных не слышали этого вопроса.

— Нет. Благодаря вам, все останутся целыми и невредимыми.

— Ведь вы же не на стороне Инквизиторов? Так? — я не знаю, почему говорю это Даниилу, с чего решила. Но знаю точно, он — Химера: родился таким и умрет таким, поэтому помогать тоже будет своей стороне.

— Догадались?

— Нет. Интуиция.

Он ухмыляется. Смотрит и ждет от меня чего-то. Я же прорабатываю варианты, с чего решила, что Даниил играет на стороне Химер. И меня осеняет.

— Откуда вы узнали, что я убила Анжелину Хилл? Вам это Марго рассказала? — Улыбка Даниила становится шире. Гроховски напоминает Чеширского кота. Того гляди, растает в воздухе, а улыбка останется. Собственно своим молчанием и выражением лица, подтверждает мою догадку. Я отворачиваюсь, стирая слезы. Если Даниил на стороне Химер, то, возможно, с его подачи, только что сделала хуже Инквизиторам. Плачу. От голода начинает кружиться голова. Головная боль разливается в моей дурной черепушке каким-то неприятным звенящим звуком. Во рту становится сухо.

— Пойдемте! Они приняли решение. — Гроховски грубо поднимает меня со скамьи и тащит за собой. Мы останавливаемся слева от трибуны перед двумя половинками мира Инициированных — Химерами и Инквизиторами. Все молча стоят, вытянувшиеся, как по струнке, и лица у всех бледные, каменные, ждущие приговора.

— Архивариусы Святого Сената в лице (далее шел нудный список имен и фамилий) рассмотрели дело Анны Шуваловой, ставшей причиной раздора между Инквизиторами и Химерами, которые нарушили в отношении нее главные законы мира Инициированных: Immunitatem, закон Равновесия и закон Справедливости. В течение суда выяснилось, что Анна Шувалова, бывшая Химерой из клана «Теней», снова проходит Иницииацию и на данный момент является смертной.

Я смотрю с горечью на свое пустое запястье с синеватыми жилками. Если бы был Знак, все, наверное, было бы проще. Тогунде продолжает монотонно зачитывать приговор с листа бумаги.

— Так же Анна сделала выбор своей пары между двумя Инициированными — Инквизитором Рэйнольдом Оденкирком и Химерой Виктором Савовым в пользу последнего. Учитывая это обстоятельство, а также учитывая ряд нарушений, Сенат постановил: отдать на обучение Анну Шувалову Химерам в клан «Альфа», в котором состоит ее жених Виктор Савов. Пребывание Анны в клане «Альфа» ограничено сроком в три месяца, что соответствует числу дней, проведенных ей, в Инквизиторской школе «Саббат», или пока Знак Инцииации не проявится. Если Знак Иницииации проявится раньше установленных трех месяцев, Анне дается право заново выбирать клан или школу, в соответствии со Знаком. Если Знак Иницииации не проявится через три месяца, то смертную Анну Шувалову изъять из клана Химер и отправить на Начало до проявления Знака Инициации. Во избежание конфликтов и нарушении законов запрещается Инквизиторам, проходивших по этому делу, общаться или выходить на контакт с Анной Шуваловой, дабы не влиять на ее выбор стороны.

Так же Сенат рассмотрел обвинение со стороны Маргариты Кирсановой, Темной клана «Теней», к Реджине Хелмак, Светочу школы «Саббат», в нарушении Immunitatem считать недействительным в связи с непроявившимся Знаком у Анны Шуваловой. То же самое в отношении обвинения Рэйнольда Оденкирка, Инквизитора школы "Саббат", к Маргарите Кирсановой в нарушении закона Неприкосновенности смертного Инициированного считать недействительным, так как недоказуема причастность Темной к пыткам Анны Шуваловой.

На этом считать дело Анны Шуваловой закрытым. Решение Суда считать действительным с сегодняшнего дня. Да свершится суд. Да свершится день. Dies irae, dies illa.

И все хором как один повторяют проклятую фразу мира Инициированных.

Тогунде опускает молоток, словно вбивает решение в деревянную твердь. Резкий звук проносится через сердце каждого: кто-то радостно вздыхает, кто-то скорбно молчит, глядя в мою сторону. Я же падаю в обморок из-за волнения и истощения. Чертова голодовка. Липкая темнота накрывает с неприятным писком в ушах и холодным потом. Руки, много рук на моем теле. Где-то сквозь пелену, откуда-то извне, слышу встревоженный голос Рэя:

— Мелани? Мел?

— Не подходи, Оденкирк! Слышал? Ты не имеешь права теперь даже быть рядом с ней! — это Виктор рычит, будто сторожевой пес, готовый сорваться с цепи. Я задыхаюсь. Грудь будто стянули. Ни пошевелиться, ни сказать — ничего не могу из-за слабости, которая сковала мое тело. Начинается какая-то возня; по голосам слышу, это мои мужчины выясняют отношения, в то время как руки Вари гладят по голове.

— Анька, давай, приходи в себя! — сестра тормошит меня, после чего на меня льется дождь. Открыв глаза, понимаю, что меня обрызгали питьевой водой из стакана. Варя помогает принять сидячее положение. — Ты как? С каких пор стала падать в обморок, как кисейная барышня?

Варя, пренебрегая общественными нормами поведения, говорит по-русски. Я ей отвечаю так же.

— Я не ела два дня.

— Тебя голодом морили что ли?

— Нет, сама отказалась. Просто есть не хотелось.

Варя смотрит и понимает, что я опять чудила в своем стиле. Сестра такого не стала бы делать, как ей плохо ни было.

— Ты — глупость! — она обзывает меня, как раньше, когда злилась на мои выходки. И снова включается английский.

— С ней все в порядке? Может доктора? — Виктор стоит рядом и смотрит обеспокоенно, сзади него таким же взглядом прожигает меня Рэй. И тут замечаю, что все смотрят на нас: только Химеры близко и вокруг, а Инквизиторы стоят поодаль, не смея подойти и ослушаться запрет Сената.

— С ней все в порядке. Доктор не нужен. Если только мозгоправ. — Варя помогает мне встать.

— Ну всё. Хватит. Девочка измучена переживаниями. Пора домой. — Марго темной птицей подлетает ко мне с другой стороны, цепко хватает за талию, обдавая едким запахом духов, и тащит к выходу. Я оборачиваюсь и вижу, ставшие такими родными, лица Саббатовцев. Рэй, Ева, Стефан, Ной, Курт и Светочи — все стоят и молча провожают меня взглядом. Неужели это всё? Неужели вот так в молчании и с сожалением в глазах?

Примечания:

*Court — (лат.) суд

*Откровение, Глава 9:18–21. — Мелани читала Откровение Иоанна Богослова, где написано про Апокалипсис.

**Слова из средневекового церковного гимна «Dies irae, dies illa», 6 куплет:

«Когда воссядет судия,

Все, что скрыто, обнаружится,

Ничто не останется без возмездия».





Эпилог




На улице становится легче. Свежий воздух будто прочищает мою голову. Даже голод отступает. Марго что-то радостно говорит, затем слышу, что она огорчена, что Саббатовцам так все просто сошло с рук, «хотя чему удивляться, это же любимчики Сената», да и не тронут они Инквизиторов, когда такой перевес на сторону Химер. И все произносится ядовито, с каким-то змеиным шипением, особенно у Марго злобно получалось «Саббат» — будто самое грязное ругательство с примесью омерзения.

Спускаясь по многочисленным ступеням, увидела машины и с легкостью определила какие чьи — белоснежный лимузин, длиной в поезд, бесспорно принадлежал Химерам, которые не могут без пафоса. Хлебом не корми, дай в глаза блеснуть. Черные тонированные, похожие на танки, машины ждут Инквизиторов. Мы сходим по ступеням к лимузину, как вижу, что Варя опережает нас с Марго, стремительно сбегает вниз и кидается какому-то парню на шею, страстно обнимая и целуя. Только, когда мужчина чуть отходит от нее, я узнаю его. От шока даже оступаюсь. Если бы не Марго, то точно бы пересчитала бы ступени суда Вашингтона своей пятой точкой. Кевин Ганн даже не похож на себя: уже нет его какой-то легкости, панибратской развязности с леностью мажорного мальчика. Передо мной мужчина. Привычного костюма на нем нет или легкого свитера: джинсы и серая дизайнерски состаренная рубашка, черные солнечные очки — просто и лаконично. Он словно трансформировался, и, глядя на него, могу сказать, это Инквизитор: краткий, суровый, излучающий силу, как солнце. А Варя — никогда ее такой не видела — , будто плющ, вьется возле него; счастливая до чертиков. Моя сестра, ненавидящая Инквизиторов, считающая зависимость от мужчины страшным преступлением для женщины, сейчас влюблена в Ганна, как кошка! Да и он тоже не холоден, видно, что мужчина отвечает взаимностью, взяв Варю под свою мужскую опеку. Мир перевернулся. Мир окончательно рухнул мне под ноги, в виде осколков бывшего кривого Зазеркалья.

Мы подошли всем скопом, Марго так и не отпускала меня из своих полуобъятий. Нина и остальные Химеры, стуча каблуками, радостно поздравляя, кто-то даже успел чмокнуть меня в щеку, обогнули нас и проследовали к подъехавшей ярко-красной машине, тоже не для простого класса. Рядом со мной спускался Виктор немного легкой расслабленной походкой, улыбаясь и глядя на пару.

— Здравствуй, Мелани. — Кевин оборачивается и здоровается, не снимая очков.

— Эй! Она Аня, — Варя наигранно сердится на Кевина, легонько стукнув его по плечу.

В черных стеклах Ганна вижу свое отражение: бледное лицо с измученным выражением. Меня можно пристрелить только из жалости.

— Я не против Мелани. Мне нравится это имя.

— Вот еще! Нечего. Ты Анна Шувалова. А никакая-то безродная с именем актрисы. — Виктор недовольно отчитывает, ставя меня на место, под одобрительные кивки Марго.

— Слышал, что ты вернулась к Химерам. Поздравляю, — Кевин говорит спокойно, формально вежливо. В то время, как Варя вся лучится счастьем, так и льня под рукой Ганна к его мужской груди. Но не успела я и рта раскрыть, как Виктор перехватывает мою руку и, влюбленно заглядывая мне в глаза, отвечает:

— Да, вернулась. Теперь Анна в моем клане.

Я смотрю в карие с прищуром глаза Виктора. Он улыбается своей хитрой флиртующей улыбкой и целует кончики моих пальцев. Что-то старое просыпается во мне. Ловлю себя на мысли, что Виктор, как родной: я знаю все его ужимки, движения, выражения лица, привычки, знаю наперечет все его шрамы на теле, что это заставляет меня улыбаться. Виктор задерживает взгляд, глядя мне в глаза и держа мою руку в своей, он доволен и счастлив. Внезапно напряжение невидимым вирусом заражает одного за другим в нашем тесном маленьком кругу. И я начинаю оглядываться, сразу нахожу причину замолкнувших друзей и родных. Саббат. Только сейчас замечаю, что Инквизиторы одеты во все темное. Они черным пятном, кто в солнечных очках, кто без, одной стаей спускаются по ступеням, заставляя людей расступаться и оглядываться на них. Словно кадр из фильмов про мафию; безмолвная разящая рука Сената. Инквизиция хмуро, ритмично стуча каблуками, проходят к машинам и замечают нас. Происходит некоторое замешательство. Я оглядываюсь на Кевина, который смотрит на свою прошлую семью, продолжая обнимать Варю, внезапно присмиревшую и смотрящую с вызовом, мол, он мой, не отдам. Неловкость и смущение резко распадаются на составляющие реальности: внезапно осознаю, насколько громко ездят машины, как ветер играется с моими волосами, куда-то бессмысленно идут люди, и как резко разделилось всё.

— Я хочу с ними попрощаться. — Сама поражена своей смелостью.

— Анна, ты же сама слышала приговор.

— Да, слышала. Им нельзя со мной общаться и контактировать. Но я хочу с ними попрощаться, и вы не будете против. — Я говорю тихо, но уверенно, во мне клокочет гнев на Марго, которая держит меня в своих объятиях, и на Виктора, удерживающего меня за кончики пальцев моей правой руки.

— Марго, — Виктор чувствует мой настрой, мою сталь в решении. Поэтому и просит Темную.

— Я с тобой, — внезапно тихо произносит Кевин, выпуская Варю из объятий. Сестра не спорит, просто отходит. Рука Марго соскальзывает с моей талии, и меня теперь ничего не держит, свободна. Мы с младшим Ганном отделяемся от группы Химер и идем к черной стае Инквизиции, которые кидают хмурые взгляды на нас. Мы — их упущение, олицетворение проигранных битв. Видя наше приближение, в рядах Инквизиции проходит оживление.

Чем ближе к ним, тем ощутимее разлука с ними. Такие свои и такие уже чужие. А ведь я могла стоять на этой стороне, наблюдая, как уезжает моя сестра, Виктор и остальные.

Мы останавливаемся на достаточном расстоянии от них: не близко и не далеко, но говорить, не напрягаясь, можно.

— Кевин! Вот неожиданность! Здравствуй, — Хелмак радушно улыбается и отделяется из толпы, снимая очки и открывая миру свои серые светлые глаза. Господи, я уже забыла, какая она потрясающая женщина! Истинная леди.

— Здравствуй, Реджина, — Кевин смущен, но не показывает это. Думаю, ему неловко, ведь он в их глазах предатель. Я же смотрю на того, кто прячет свою стихию за стеклами очков.

— Я смотрю, у тебя появились новые друзья. — Реджина кивает на Варю. Кевин кивает в ответ, он то смотрит на мыски своих ботинок, то на Хелмак. — Надеюсь, они ценить тебя будут больше.

— Я влюбился, Реджина. И ты должна знать об этом.

— Я не твой Светоч! У тебя уже нет Светоча. — Реджина грозно прерывает его, срывая покров спокойствия и доброжелательности. Но после паузы снова говорит тягуче и вежливо. — Ты сделал свой выбор. Благо у нас есть право на это.

— Вы ненавидите меня… — Кевин начал неуверенно, но его прервали злобные смешки и цыканье мужчин за Реджиной.

— Как ты мог, Кев? Как ты мог, променять нас на… — Курт практически выплевывает ему слова, находясь за Стефаном, как за удерживающей стеной. Не будь перед Ганном Стефа с Евой и Реджины, он бы набросился на брата. От него просто исходили волны ненависти и обиды.

— Хватит, Курт. — Голос Артура звучит холодно и королевски. Светоч находится в стороне около машины, но на одной линии с Реджиной. — Кевин сделал выбор и нам надо его принять. А ты, Кевин, не думай, что мы тебя будем ждать. Чтобы вернуться, нужно будет заслужить наше доверие.

— Как будто он нам нужен будет! — Стефан не сдерживается, злобно хохотнув на словах Артура про доверие, отворачиваясь с брезгливой миной в сторону Евы, которую он прижимает к себе.

— Кто знает, — промурлыкала хитро Реджина. — Пути Господни неисповедимы. Петр тоже отрекался от Иисуса три раза.

— Он не Петр, а мы не Иисус!

— Мы его семья. Хоть и преданная им, — отрезает Реджина, заставляя замолчать Стефана. — Иди, Кевин. Считай, твои извинения мы приняли, как и твой выбор. Не жди всепрощающих объятий.

Кевин горько ухмыляется, и на мгновение вижу снова того мальчика из Саббата, с которым целовалась в оранжерее и ела клубнику из его рук. Он делает движение кистью, будто отдает честь, беря под козырек, разворачивается и уходит, оставляя меня наедине с ними.

— А ты чего? Ведь Сенат запрещает тебе общаться с Инквизиторами. — Реджина делает вид, что не умеет читать мои мысли.

— Нет, это он вам запрещает. Но не мне.

— А твоя семья не будет против? — Реджина улыбается, показывая свои жемчужно-белые ровные зубы. Я оборачиваюсь и вижу, как меня жгут взглядом четыре пары глаз.

— Нет. Не посмеют. — И откуда во мне взялась эта заносчивость? Может не только Кевин трансформировался в новую личность? Карцер — дело опасное. Из него выходят другими людьми.

— Так что же ты хотела?

— Попрощаться и сказать спасибо.

— Но мы же пытались обманом переделать тебя.

— Возможно и пытались, — язвлю я Реджине, улыбаясь. На мгновение вспоминаю, как я ей дерзила в больнице в нашу первую встречу:

— «У меня частная школа».

— «Вы хвастаетесь?»

— Я бы сказала, что надеюсь твой знак будет Инквизиторский, да боюсь сочтут за влияние на тебя и подталкивание к своей стороне.

— Посмотрим, — я жму плечами, горько рассматривая свои сцепленные руки. — Увы, я не знаю, кто я такая.

— Желаю быстрейшего самоопределения. — Я благодарно киваю, оглядывая родные, улыбающиеся мне лица, стараясь не смотреть на Рэя. Слава Богу они все живы! Никто не пострадал. Ведь могло выйти все плачевно. — Думаю, ты хотела бы попрощаться с Рэйнольдом?

Реджина озвучивает то, что не могу произнести, так как комком в горле стоят боль и горечь. Я киваю, и все тут же отходят от нас, садятся в машины, оставляя наедине с тем, кто внезапно стал самым дорогим, самым любимым и самым желанным человеком на Земле.

Как-то неуютно ему и мне, холодно, не смотря на теплую погоду, хотя это лето не особо баловало. Просто сейчас я мерзну без его объятий. А еще тишина, которая требует признаний, ибо потом второго шанса не будет.

— Сними, пожалуйста, очки. Я не могу так, — я шепчу, умоляя показать самые красивые глаза. Мне нужна гроза, а не черное стекло с моим отражением! Снимает. И меня словно убивает: Рэй мученически смотрит на меня, будто не он, а я — Инквизитор, который обязан зачитать ему приговор и сжечь тут же, прямо на этих ступенях.

— Ты выбрала его, — это даже не обвинение, это констатация безликого факта. Я киваю, потому что опять стала немой. Горло нещадно скребет обида и горечь. — Почему?

Рэй так искренне спрашивает, что сама изумляюсь его непониманию.

— Он меня любит. Мы хотели пожениться. А еще он не играл со мной, притворяясь, что влюблен.

— Притворяясь, что влюблен? — Рэйнольд смотрит на меня странным не узнающим взглядом, будто я внезапно превратилась в другого человека.

— Да. «Он просил вам передать, что сожалеет о своих поступках и действиях по отношению к вам». Ведь всё правильно передал Даниил?

— Да…

— Я прощаю тебя, что влюбил меня и тем самым манипулировал, подталкивая к стороне Инквизиции, — кажется, я опять на грани нервного срыва. Слезы текут, размывая весь мир в отдельные пятна, не вижу Оденкирка, не могу прочесть его мысли по выражению лица.

— Мелани, я имел в виду, что сожалею, что врал тебе про твое прошлое, — его голос звучит страшно. Я пытаюсь стереть слезы, чтобы все-таки увидеть его глаза. — Ты подумала, что я играл с тобой? Что не люблю?

— Ну, да, — я неуверенно соглашаюсь, медленно осознавая, какую ошибку натворила в суде. Слезы просыхают, вместо них приходит ужас. — Ты никогда не говорил мне, что любишь…

— Я люблю тебя, — он произносит, глядя в глаза, клятвенно и твердо, но в глазах читается обвинение в вероломстве. Эти три слова должны были вызвать радость и счастье. Но мне становится плохо, хочется схватиться за голову и кинуться куда-нибудь в пропасть, на самое дно. Какая же я дура! Он произносит, как будто прочитывает мои мысли, — Только теперь это вряд ли что изменит? Да?

— Три месяца… у меня еще есть три месяца. — Шепчу, как в лихорадке, понимая, что эти три месяца ничего не изменят. Всё. Финита ля комедия, концерт окончен. Расходимся. Рэй делает неуверенное движение рукой, будто хочет дотронуться до меня, но одергивает себя. Сзади слышу голос Виктора: «Анна! Мы уезжаем!».

— Иди. Он зовет.

Не двигаюсь, не хочу, не могу.

— Мелани, иди! Иди, пожалуйста! — Рэй практически рычит на меня, глядя за спину. Это сулит проблемами ему с Сенатом, поэтому нехотя пячусь от него.

— Прости меня, — единственное, что успеваю прошептать Рэю, прежде чем властная рука Виктора, берет меня за плечо и почти оттаскивает. Глаза цветы грозы смотрят на меня беспомощно с зияющей пустотой внутри. Последнее, что вижу, когда сажусь в машину, это черную одинокую фигуру Рэйнольда Оденкирка, смотрящего, как мы уезжаем в огромном пафосном чудовище под названием лимузин.

— Вот и всё. Скоро ты будешь дома. Тебя заждались Макс, Лена. Я думаю, вам с Варей нужно съездить домой и навестить маму, — Марго щебечет, будто не замечает, что со мной творится. Сижу как каменная, сожженная внутри дотла своей же глупостью, и плачу. Господи, сколько же во мне слез? Когда-нибудь им придет конец?

Мой жених сидит, раздраженно отвернувшись к окну. Рядом с ним, обнявшись, ищущие покой и поддержку в своих объятиях, как когда-то делали мы с Рэем, сидят Варвара и Кевин — два странных сочетания этого мира: Инквизитор и Химера, палач и жертва. Только, кто из них кто, когда друг в друга влюблены?

У каждой истории есть начало и конец. Я очнулась в самой середине: не знаю конца, не помню начала. Недавно я обрела прошлое, и могу теперь рассказать, с чего всё началось. Только, кто мне скажет, чем всё закончится? Может, стоит спросить у одного знакомого пророка? Правда, мне к ней еще три месяца подходить не стоит…

В детстве все сказки заканчивались свадьбой. Моя закончилась расставанием на ступенях Вашингтонского суда. Вы скажите, что мне всего лишь три месяца переждать, но вы не знаете правил мира Инциированных, особенно, когда ты на стороне Химер. Поздравьте, Реджина была в очередной раз права: нужно было хвататься за данный мне шанс начать жизнь заново, а я его бездарно упустила в попытках найти прошлое. Никому ненужное прошлое.

— Ну так что, девочки, съездите к матери? Виктор, отпустишь благоверную?

— Да, думаю, это отличная идея Марго, — Виктор оживает и ловит мой взгляд. — А по приезду, ты встретишься с моим кланом. Тебе понравится. Может, когда ты станешь Химерой, ты выберешь его.

— Эй, попрошу вас, молодой человек! Я же могу обвинить вас в нарушении свободы выбора! — Марго игриво его бьет по руке. — Анна была моей Сестрой! А я ее Темной! Никаких «может быть».

Виктор смеется на возмущенную Марго, которую достала бутылку шампанского, чтобы ее распить. У Марго сегодня праздник: она никого не потеряла из Сестер, даже приобрела одного дезертира Инквизитора.

Чпок! Хлопнувший звук пустоты из бутылки и вот уже в бокалы льется шампанское под радостный смех Маргариты.

Кевин задумчив и печален, Варя тихим существом приютилась у него в объятиях, положив голову на грудь. Я смеюсь, потому что больно, потому что повредилась умом, смеюсь над тем, что осталось от меня.

— За возвращение! — провозглашает Марго тост, Виктор и Варя поддерживают, вторя ей.

— За возвращение, — глухо отвечаю и выпиваю одним глотком алкоголь в свой двухдневно-пустой желудок. Будет плохо, но это потом.

За возвращение…

Скажите демонам, я возвращаюсь домой, пусть готовятся к битве. Сдохну, но так просто не сдамся.






Из документов Святого Сената




Список Инквизиторов, составленный по документам Архивариусов Святого Сената по делу Мелани Гриффит/Анны Шуваловой:

Инквизиторы

Реджина Хелмак

Страна: Англия

Школа: "Саббат"

Статус магического мира: Первый Светоч школы "Саббат"

Возраст:-

Дар (разряд — телепатия): чтение мыслей

Инициация: Инквизитор

Артур Хелмак

Страна: Англия

Школа: "Саббат"

Статус магического мира: Второй Светоч школы "Саббат"

Возраст: -

Дар (разряд — телепатия): умение "вкладывать" свои мысли, управление чужим потоком мыслей

Инициация: Инквизитор.

Ной Валльде

Страна: Швеция

Школа: "Саббат", пребывание с 13 лет

Возраст: 24 года

Дар (разряд — пророк): видит прошлое человека

Инициация: Инквизитор

Ева Валльде

Страна: Швеция

Школа: "Саббат", пребывание с 13 лет

Возраст: 24 года

Дар (разряд- пророк): видит будущее.

Инициация: Инквизитор

Курт Ганн

Страна: Шотландия

Школа: "Саббат", пребывание с детства. Приемный сын Реджины Хелмак.

Возраст: 25

Дар (разряд — кинетика): отнимает магические силы у инициированного

Инициация: Инквизитор

Кевин Ганн

Страна: Шотландия

Школа: "Саббат", пребывание с детства. Приемный сын Реджины Хелмак.

Возраст: 23

Дар (разряд — кинетика): увеличивает магические силы инициированного

Инициация: Инквизитор

Стефан Клаусснер

Страна: Германия

Школа: "Саббат", пребывание с 19 лет

Возраст: 24

Дар (разряд — физиология): управление физиологическими потребностями человека

Инициация: Инквизитор

Рэйнольд Оденкирк

Страна: Англия

Школа: "Саббат", пребывание с 14 лет

Возраст: 25

Дар (разряд — эмпат): ощущает чужую боль

Инициация: Инквизитор

Мириам Оденкирк

Страна: Англия

Школа: "Саббат", пребывание с 16 лет

Возраст: умерла в 22 лет

Дар (разряд — эмпат): воздействовала на положительные эмоции людей — радость, любовь, спокойствие

Инициация: Инквизитор

"Варлак" (настоящее имя скрывает)

Страна: -

Школа: -

Возраст: -

Дар (разряд — поисковик): находит и идет на зов ведьмы/колдуна

Инициация: Инквизитор

Ахмед Булутер

Страна: Турция

Школа: -

Возраст: -

Дар (разряд — телекинез): точность попадания в объект предметом, не зависимо от расположения самого Инициированного и его объекта.

Инициация: Инквизитор

Да свершится суд.

Да наступит день.

Dies irae, dies illa.

Совет Старейшин святого Сената