Бен Ааронович 

Распавшиеся семьи. Цикл Питер Грант


Проблема дома – это проблема эпохи. От неё зависит равновесие современного общества. В этот период обновления архитектура имеет своей первой обязанностью пересмотр составляющих элементов дома, что приводит к пересмотру ценностей. Мы должны создать дух массового производства.

Шарль-Эдуард Жаннере (Ле Корбюзье)


        1

        Совершенно человеческие монстры

        В двадцать три минуты двенадцатого Роберт Вейл проехал на своем "Вольво В70", регистр 53, по мосту, соединяющему Пис-Поттэдж (* Гороховая похлёбка), невероятно названную английскую деревню, с Пис-Поттэдж, автозаправочной станцией. Мы знаем точное время, потому что камеры Дорожного агентства засекли его в этот момент. Несмотря на дождь и плохую видимость, улучшение изображения ключевых кадров позволило убедиться, что он был один в передней части автомобиля.

        Если смотреть в ретроспективе, Роберт Вейл с подозрительной осторожностью повернул налево, на кольцевую дорогу, огибающую станцию технического обслуживания с выходом на Кроули через второй мост над M23. Там есть хитрый светофорный перекрёсток, где движение, сходящее с автомагистрали, пересекает движение, идущее через мост. Мы не знаем, почему Роберт Вейл проехал на запрещающие огни. Некоторые считают, что это был крик о помощи, бессознательное желание быть пойманным.

        Другие говорят, что он спешил домой и пошёл на рассчитанный риск – что не объясняет спокойные тридцать миль в час, с которыми он проходил перекрёсток. Я думаю, что он так сильно сосредоточился на сохранении разрешённой скорости, что даже не заметил красных огней – слишком много имел мыслей.

        Мы не знаем, о чём думал Аллен Фраст, когда ехал по шоссе под прямым углом к Роберту Вейлу со скоростью примерно пятьдесят три мили в час на своем пятилетнем "Воксхолл-Корсе". Светофор был в его пользу, и поэтому он продолжал поворачивать налево и был на полпути через перекрёсток, когда ударил “Вольво” Роберта Вейла в бок прямо перед дверью переднего пассажира. Дорожно-транспортная экспертная полицейская группа Суссекса позже определила, что ни один автомобиль не замедлился или не предпринял уклоняющихся действий до аварии, что привело их к выводу, что в тёмных и дождливых условиях ни один водитель не знал о другом.   

        От удара "Вольво" вылетел на травянистую обочину и врезался в барьер, почти сразу же остановившись. "Воксхолл", двигаясь почти в два раза быстрее, несколько раз развернулся на мокрой дороге, прежде чем перевернуться и рухнуть в деревья. Было установлено, что сработала подушка безопасности, но при падении автомобиля не выдержал ремень безопасности, Аллена Фраста выбросило на крышу, сломав шею.

        Констебль Морин Слэтт из соседнего полицейского участка Нортгейт в Кроули находилась в одиночном патруле менее чем в километре к северу и, несмотря на ухудшение погодных условий, прибыла на место менее чем за две минуты.

        Ничто не убивает и не ранит больше полицейских, чем участие в дорожно-транспортном происшествии на быстрой дороге, поэтому первое, что она сделала, это припарковала свой автомобиль в "отбойном положении" на перекрёстке с включенной световой панелью, фарами и аварийными огнями. Затем, с этой скудной защитой от безумных ночных водителей, она отважилась подойти сначала к “Вольво”,  найдя Роберта Вейла в состоянии грогги, а затем к “Воксхоллу”, обнаружив мёртвого Аллена Фраста.

        Быстро посветив фонариком и убедившись, что никто из пассажиров не упал в кусты на обочине, она вернулась к Роберту Вейлу узнать, не может ли чем-нибудь помочь. Именно в этот момент констебль Слэтт доказала, что она настоящий полицейский, а не просто вешалка для униформы с хорошими навыками вождения.

        Вольво В70 – большой универсал, и при ударе его задняя дверь распахнулась. Гаишники полны ужасных историй о незащищённых домашних животных, бабушках и даже детях, которых оставляют на задних сиденьях автомобилей, поэтому констебль Слэтт решила проверить.

        Она сразу же узнала пятна крови на боковых панелях, достаточно свежие, чтобы всё ещё блестеть в свете её фонаря. Крови было немного, но для  беспокойства хватало – она тщательно обыскала машину, но никого не было ни на заднем сиденье, ни в окружающем десятиметровом пространстве.

        К моменту окончания ею поисков дорожные полицейские уже повытаскивали из  своей БМВ 520 барьеры, сигнальные огни и светоотражающие знаки в количестве, достаточном для оборудования второй взлётно-посадочной полосы в Гатвике. Они быстро изолировали участок происшествия и восстановили безопасное движение. Вскоре прибыла “Скорая помощь”, и пока медики суетились вокруг Роберта Вейла, констебль Слэтт обыскала его бардачок в поисках регистрационных документов. Прежде чем Скорая уехала, Слэтт спросила Роберта Вейла, был ли в машине кто-нибудь ещё.

        – Он был в ужасе, – сказала она позже детективам. – Не только оцепенел от этого вопроса, но ещё больше испугался того, что я полицейская.
        
        Это полицейская мантра – все члены общества виновны в чём-то, но некоторые больше, чем другие. Когда "Скорая помощь" выехала на трассу М23, ведущую в травмпункт Редхилла, констебль Слэтт следовала за ней по пятам. Ведя машину, она по рации рекомендовала дежурному инспектору FCC  подключить уголовный розыск.
        
        Ничто не делается быстро в два часа ночи, только на рассвете констебль из соседнего Кроули посчитал, что стоит позвонить инспектору. Там повозмущались и решили, что стоит сделать эту проблему чьей-то ещё. Обратились в объединенную Суссекскую и Суррейскую полицейскую команду по борьбе с преступностью, для того те там были.

        Когда Дуглас Мандерли, назначенный старшим следователем, прибыл в свой офис, пара констеблей уже следовала в больницу Западного Суррея, чтобы сменить констебля Слэтт, а его офис-менеджер включил в ХОЛМС операцию под названием "Салли".

        Дуглас Мандерли и не подозревал, что, как только имя Роберта Вейла было введено в ХОЛМС, гражданский техник в тех. поддержке отправил электронное письмо на мой компьютер. Потому что имя оказалось из определённого списка. Сообщение с компьютера переадресовалось на мой телефон. Мы же с Тоби прогуливались в Рассел-сквере.

        Я говорю "прогуливались", но на самом деле под мелким зимним дождём мы направились в кафе в парке, где я пил кофе, а Тоби уплетал пирожное. Мой телефон недостаточно безопасен для чувствительных вещей, поэтому мы вернулись в “Безумие”. Экономя время, обошли заднюю дверь, прошли через задний двор и поднялись по внешней винтовой лестнице на чердак над гаражом. Там я храню компьютеры, плазменный телевизор, звуковую систему и все прочие атрибуты жизни двадцать первого века, которые по той или иной причине не осмеливаюсь держать внутри “Безумия”.

        После Рождества я пригласил своего кузена Оби починить главный выключатель у двери. Он отключает сеть от всего электрического на чердаке. Правда в том, что когда вы творите магию, любой микропроцессор в непосредственной близости превращается в шлак, значит, выключатель следовало выключить.
      
        Я выбрал старомодный тумблер, достаточно жёсткий, чтобы предотвратить любое случайное использование. Протянув руку, чтобы повернуть его, я обнаружил, что он уже включён. Уходя, я всегда его выключал, опыт экспериментов с магией сделал меня очень внимательным в этих вещах. И это была не Лесли, лежащая в больнице с очередной операцией на лице. Но мог быть Найтингейл, иногда контрабандно смотрящий  регби.

        Оказавшись внутри, я запустил свой Делл, заданный как AWARE терминал, Тоби встряхнул мокрой шерстью и расположился под ногами. Выставив электронное напоминание о том, что через две недели мне необходимо пройти переподготовку по безопасности офицера, я попробовал войти в операцию "Салли” на ХОЛМСе, но  доступа не было. Можно было войти в систему с помощью ордера Найтингейла, но руководство в последнее время стало нервным из-за несанкционированного доступа к базам данных. Поэтому я спросил себя, что бы сказала Лесли в этой ситуации. И да: позвони в диспетчерскую!

        Я так и сделал и через десять минут, поговорив по телефону с менеджером офиса MCT, мчался рассказать Найтингейлу всё об этом, не забыв выключить главный переключатель.

        Часом позже мы уже ехали на юг в "Ягуаре". Найтингейл разрешил мне сесть за руль, и это было хорошо, хотя он всё равно не разрешит мне ехать одному в "Ягуаре", пока я не пройду продвинутый курс вождения.

        – Он был в списке Тайберн, – сказал я, как только мы миновали Кройдон, чудом  избежав его ужасающие пробки.

        – Почему мы не поговорили с ним раньше? – спросил Найтингейл.

        Мы следили за бывшими членами обеденного клуба Оксфордского университета под названием "Маленькие Крокодилы" с тех пор, как обнаружили, что бывший маг Джеффри Уиткрофт вопреки обычаю и практике обучал их магии. Он делал это с начала пятидесятых, так что можно представить, как много имён для охвата. Тайберн – Леди Тай, богиня места одного из затерянных притоков Темзы, выпускница Оксфорда – заметила некоторых членов этой клики во время обучения в Оксфорде. Она утверждала, и я верил ей, что может буквально чувствовать запах магически практикующего. Поэтому мы отдали ей приоритет в списке. 

        И наш раненый водитель Вольво был в нём.

        – Роберт Вейл. До буквы "В" мы ещё не дошли, – констатировал я.

        – Излишняя методичность. Что узнали про Вейла? – поинтересовался Найтингейл.

        На самом деле офис-менеджер, с которым я разговаривал, прислал по электронной почте результаты своих расследований, но я умолчал об этом.

        – Ему сорок два, родился в Танбридж-Уэллсе, отец был адвокатом, мама оставалась дома. Образование получил в независимой частной школе, – перечислил я, добавив. – Совместного типа обучения.

        – Приходящий ученик или пансионер?

        – Школа находится в Танбридж-Уэллсе, так что думаю, первое. Если только его родители не хотели, чтобы он ушёл из дома.

        – А оттуда, вероятно, в Оксфорд.

        – Где он изучал биологию ... – начал я.

        – Читал, – поправил Найтингейл. – Предметы в университете читают.

        – Там, где он читал биологию, получив второе высшее образование. Значит, не самый яркий банан в связке.

        – Биология, – заинтересовался Найтингейл. – Думаешь о том же, что и я?

        Я думал о химерах Безликого, выращенных девушках-кошках и мальчиках-тиграх, которые вышли из стрип-клуба доктора Моро. Это и Бледная Леди, отправлявшая на тот свет мужчин, откусывая их члены своей зубатой вагиной. И другие вещи в клубе, которые Найтингейл счёл слишком ужасными для меня и не дал увидеть. “Надеюсь, что нет”, – сказал я, зная, о чём думал он.

        – А потом его отправили вниз? – спросил Найтингейл.

        Он работал на ICI (* Imperial Chemical Industries — Британская Химическая Компания) в течение десяти лет, прежде чем перейти в бурно растущую область оценки воздействия на окружающую среду. Работал в ВАА (*British Airport Authority – крупнейший в мире оператор аэропортов) в качестве сотрудника по контролю за окружающей средой, пока тот не был продан вместе с остальной частью аэропорта Гатвик в 2009 году.

        – Уволили в прошлом году, – сказал я. – Он был менеджером, поэтому получил хороший пакет, в настоящее время числится консультантом.

        Диспетчерская полиции была построена в Суссекс-Хаусе на окраине Брайтона в здании, похожем на светотехнический завод 1930-х годов, переделанный под офисы. За последние тридцать лет на этом месте выросли склады, Маталан (* Британский ритейлер Моды и товаров для дома) и супермаркет AS DA размером с атомный авианосец.

        Этот вид загородного развития заставлял трезвых экологически мыслящих мужчин и женщин с пеной у рта кусать от возмущения обод рулевого колеса своего “Приуса”, но с точки зрения полицейского это было чертовски удобно для покупок после работы. Учитывая, что Брайтонский центр содержания под стражей находился прямо за супермаркетом, это было удобно и для подозреваемых. Кроме того, по соседству располагался комплекс Big-Box Self-Storage (*  Большой Бокс для хранения вещей), который пригодится, если камеры вдруг переполнятся.

        Старший инспектор Дуглас Мандерли был копом в современного кроя  подогнанном костюме в тонкую полоску, с коротко остриженными каштановыми волосами, голубоглазый, с навороченным мобильником в кармане. Трезвенник,  допоздна работающий, довольствующийся полупинтой пива и умеющий менять подгузник. В суперинтенданты стремился только ради прибавки зарплаты и пенсии.

        Хорошо справляется со своей работой, предположил я, но, вероятно, только в пределах его зоны комфорта.

        Он готов был полюбить нас. Встретил в своём кабинете, показывая, кто здесь хозяин, но встал и пожал нам руки, создавая правильную коллегиальную атмосферу. Мы сели на указанные места,  приняли предложенный кофе и около полутора минут обменивались любезностями, прежде чем он спросил прямо, в чём наш интерес.

        Мы не сказали ему, что охотимся на ведьм, подобные вещи обычно вызывают тревогу.

        – Роберт Вейл, возможно, связан с другим расследованием, – вступил Найтингейл. – Серия убийств этим летом.

        – Дело Джейсона Данлопа?

        "Лучше, чем просто хорошо выполняет свою работу", – подумал я.

        – Да. Но не связано напрямую.

        Мандерли выглядел разочарованным. У людей сложилось неверное представление о территориальности полиции – полномасштабное расследование убийства обходится минимум в четверть миллиона фунтов. Если бы Мандерли мог сбросить его Лондонской полиции, тогда это были бы наш бюджет и наша проблема, не говоря уже об улучшении его криминальной статистики в конце года. Он определённо не хотел поручать одному из своих драгоценных детективов сопровождать нас, и особенно огорчился, когда Найтингейл попросил констебля Морин Слэтт.

        – Это решать её непосредственному руководителю, – сказал Мандерли и спросил, следует ли ему искать что-то конкретное.

        – Вы можете сообщить нам, если обнаружите что-нибудь необычное, – сказал Найтингейл.

        – Включая тело?

        Технически не обязателен труп, чтобы осудить за убийство, но детективы всегда чувствуют себя лучше, найдя настоящую жертву – чистое суеверие. Ну и не солидно потратить четверть миллиона только для того, чтобы жертва нашлась живущей в Абердине со страховым агентом по имени Дугал.

        – Есть уверенность, что в "Вольво" было тело? – спросил я.

        – Мы всё ещё ждём ДНК, но лаборатория подтвердила, что кровь человеческая. И что она от тела на ранней стадии трупного окоченения.

        – Значит, это не похищение, – констатировал Найтингейл.

        – Нет.

        –  А где сейчас мистер Вейл? – спросил шеф.

        Мандерли прищурился: “Его уже везут сюда. Но если у вас нет ничего существенного для допроса, то справимся сами”.

        Убедившись, что это неприятное дело по-прежнему висит на нём, он не собирался подпускать нас к главному подозреваемому, пока не повяжет на  деле аккуратный бант.

        – Сначала я хотел бы поговорить с констеблем Слэтт, – сухо сказал Найтингейл. – Полагаю, дом Вейла уже обыскали?

        – Там сейчас команда. Вы ищете что-нибудь конкретное?

        – Книги. И, возможно, другие принадлежности.

        – Принадлежности, – повторил Мандерли.

        – Я узнаю это, когда увижу.

        Главное различие между городскими и сельскими полицейскими, насколько я мог судить, заключалось в расстоянии. До Кроули, где жил Роберт Вейл, было тридцать километров, что больше, чем я проехал за всю рабочую неделю в Лондоне. Не будь рядом Лондон, мы доехали бы максимум за полчаса. По дороге миновали место аварии. Я спросил Найтингейла, не остановиться ли, но "Вольво" Вейла уже отбуксировали, и мы продолжили движение.

        В 1950-х и 60-х годах власть имущие предпринимали согласованные усилия, чтобы избавить Лондон от рабочего класса. Город быстро терял свою промышленность, и обслуга, необходимая для эдвардианского домашнего хозяйства, вытеснялась технологическими чудесами эпохи бытовой техники. Лондон больше не нуждался в таком количестве бедных людей. На Кроули, маленький средневековой торговый городок, сбросили шестьдесят тысяч жителей.

        Я говорю "сбросили", но на самом деле они вселились в тысячи крепких трёхспальных двухквартирных домов, в которых мои мама и папа хотели бы жить, если бы могли прихватить с собой Лондонскую джазовую сцену, рынок Пекхэм и Сьерра-Леонских экспатриантов, или хотя бы половину, с которой мама всё ещё общается.

        Кроули удалось избежать пагубного влияния загородных торговых центров, просто разместив один в центре города. За ним располагались офисы, колледж и полицейский участок, аккуратно собранные вместе.

        Мы нашли констебля Слэтт в столовой, столь же скучной, что и лондонские. Невысокая рыжеволосая женщина в защитном жилете, серые умные глаза. Она сказала, что её уже проинструктировал инспектор. Не знаю, что она услышала, но смотрела на Найтингейла так, словно ожидала появления у него второй головы.

        Найтингейл отправил меня к линии раздачи, и когда я вернулся с чаем и печеньем, констебль Слэтт описывала свои действия на месте катастрофы. Если вы имели дело с  дорожно-транспортными происшествиями, то не спутаете кровь, увидев нечто подобное. “Она блестит в свете фонаря, не так ли? – объясняла она. – Я и подумала, что в машине могла быть ещё одна жертва”.

        Довольно частое поведение людей, попавших в автокатастрофы  – убежать от своих авто и блуждать в случайном направлении даже с тяжёлыми травмами. “Только я не смогла найти следов крови, а водитель отрицал, что в машине был кто-то ещё”.

        – Заглянув впервые в машину, вы не заметили ничего странного? – спросил Найтингейл.

        – Странное?

        – Вы почувствовали что-нибудь необычное, когда заглянули внутрь?

        – Необычное?

        – Странное, – вмешался я. – И жуткое.

        Магия может оставить после себя своего рода эхо. Лучше всего сохраняется в  камне, хуже в бетоне и металле и ещё хуже в органических материалах, хотя странно хорошо – в некоторых разновидностях пластика. Легко обнаружить эхо, если знаете, что ищете, или если источник очень сильный. Кстати, именно оттуда приходят призраки. И чертовски трудно объяснять это свидетелям.

        Слэтт откинулась на спинку стула – подальше от нас. Найтингейл пристально посмотрел на меня.

        – Шёл дождь, – наконец сказала Слэтт.

        – Как он вам показался? – спросил Найтингейл. – Водитель.

        – Сначала, как и все жертвы автокатастроф, которых я когда-либо встречала. Ошеломлённые, рассеянные, либо бормочут, либо впадают в ступор. Он был болтуном.

        – Он болтал о чём-то конкретном?

        – Кажется, произнёс что-то насчёт лая собак, но это в лепете, бормотании.

        Слэтт закончила трапезу, Найтингейл допил чай, а я всё записал.

        Я вёл машину, а констебль Слэтт направляла меня мимо железнодорожного вокзала, через железнодорожные пути и, насколько я мог судить, через викторианскую часть Кроули. Конечно же, дом Роберта Вейла оказался приземистой отдельно стоящей кирпичной викторианской виллой с квадратными эркерами, крутой крышей и терракотовыми шпилями. Все окружающие дома были эдвардианскими или даже более поздними, так что я предположил, что вилла когда-то гордо стояла на своём собственном участке. Об этом свидетельствовал и большой сад позади виллы, в котором работала команда поисковых собак – одолженных в Международной службе спасения, я узнал позже.

        Констебль Слэтт знала дежурного констебля, который сразу пропустил нас. Дом был достаточно большим, чтобы его владельцы не чувствовали необходимости сносить все промежуточные стены и недавно, как мне показалось, восстановили декоративную лепнину. Столовая была заброшена и заполнена детьми, в возрасте семи и девяти лет, и выглядела странно с игрушками, сломанными ксилофонами и DVD-дисками, выпавшими из ящиков.

        Дети остались с друзьями, но жена пошла с нами. Её звали Линда, выцветшие светлые волосы и тонкий рот. Она сидела на диване в гостиной и смотрела на нас, пока мы обыскивали её дом – местные искали тела, мы – книги. Найтингейл в кабинете, я в  спальнях.

        Но сначала я проверил детские комнаты, просто на случай, если что-то интересное было скрыто среди наклеек Звёздных войн Лего, Дорожной Крысы и некоторых слегка липких книг-раскрасок. У старшего в комнате был свой ноутбук, довольно подержанный. Некоторым детям везёт.

        В родительской спальне стоял затхлый непроветренный запах, и не было ничего  интересного. Настоящие практикующие никогда не оставляют свои важные книги лежать где попало, но вы собираете подсказки. Ключ вряд ли в сопоставлении. Многие люди читают книги об оккультизме, но если вы найдёте их рядом с книгами Исаака Ньютона или об Исааке Ньютоне, особенно если те длинные и скучные, то встают дыбом волосы, вздымаются флаги, но важнее – появляются ли записи в моём блокноте.

        Всё, что я нашёл в спальне, было потрёпанной копией “Разоблачения ведьм” под кроватью, да “Жизнь Пи и Бог мелочей”.

        – Он ничего не сделал, – раздался голос позади меня.

        Я встал и повернулся к Линде Вейл, стоявшей в дверях.

        – Не знаю, что он сделал, по-вашему, – продолжила она. – Но он этого не делал. Почему вы не можете сказать мне, что он должен был сделать?

        Ну вот, опять не удалось избежать взаимодействия со свидетелями или подозреваемыми. Кроме того, я тоже не знал, что сделал её муж.

        – Простите, мэм, – сказал я. – Мы закончим быстро, насколько возможно.

        Мы закончили ещё раньше, потому что через минуту Найтингейл позвонил мне вниз и сказал, что Отдел по особо важным преступлениям нашёл тело.

        Они сделали это с помощью местной полиции. Я был серьёзно впечатлён. Согласно  записям с камер видеонаблюдения Роберт Вейл направлялся через круговую развязку Пис Поттейдж вниз по Лесной дороге, пересекающей лес Святого Леонарда. Этот лоскутный лес покрывал гребень возвышенности от Пис Поттейджа до Хоршама.
        
        Далее камеры его не фиксировали. Более пяти часов Роберт Вейл не возвращался в Пис Поттейдж, так что мог оказаться где угодно в лесу.
       
        Но Линда Вейл звонила мужу в девять сорок пять, чтобы спросить, где он, чёрт возьми, находится. Это позволило полиции примерно определить положение сотового телефона недалеко от деревни Колгейт. На соответствующем участке дороги были  замечены следы шин от Вольво В70.

        Мы прибыли на место убийства в полной темноте. Там не было подходящего поворота, пришлось припарковать "Ягуар" дальше по дороге и вернуться назад.

        Констебль Слэтт пояснила, что землевладелец только недавно заблокировал въезд на подъездную дорогу в здешний лес.

        Позволю совет серийным убийцам – всегда разведайте свои места захоронения перед использованием. Нам пришлось карабкаться по искусственному бугру из вязкой жёлтой грязи и отброшенных веток деревьев, потому что едва заметная тропинка всё ещё проверялась криминалистами.

        – Ему пришлось тащить тело, – указала на след констебль Слэтт.

        – Он не выглядит очень подготовленным, – заметил я Найтингейлу, высвечивая  ему дорогу. Дождь оставлял серебряные полосы в луче фонарика.

        – Возможно, это было его первое убийство, – шеф без особого труда пробирался ко мне.

        – Господи, надеюсь, – вздохнула Слэтт.

        Вне тропы было грязно, что меня не слишком беспокоило. Не важны город  или страна, я никогда не окажусь в лучших ботинках на месте преступления. Но не Найтингейл, чья заказная обувь всегда выглядела отполированной. Я подозревал проделки Молли, но могли быть задействованы гномы, или другой домашний дух.

        Стройные деревья с бледными стволами по обе стороны тропинки Найтингейл определил как серебристые берёзы. А вот я сплоховал – не угадал в мрачной роще тёмных заострённых деревьев впереди Дугласовы пихты вперемежку с редкими лиственницами. Найтингейл был поражён отсутствием у меня древесных знаний: “Не понимаю, как ты можешь знать пять типов кирпичной кладки, но не можешь определить наиболее распространённые деревья”.

        Вообще-то я знал около двадцати трёх типов, если считать Тюдоров и другие ранние современные стили, но держал это при себе.

        Кто-то благоразумный натянул светоотражательную ленту от дерева к дереву, пометив наш путь вниз по склону, откуда слышался грохот портативного генератора и видны были бело-голубые вспышки фотоаппаратов, жёлтые светоотражающие куртки и призрачные фигуры людей в одноразовых бумажных комбинезонах.

        Раньше труп паковали, метили и отправляли в морг, теперь же судебные патологоанатомы ставят палатку над телом и устраиваются надолго. А в стране есть все виды потрясающих насекомых и спор, пирующих на трупе. Они, как говорят, раскрывают кучу информации о времени смерти и состоянии тела, когда оно попало на землю. Каталогизация всего этого может занять полтора дня, и они только начали, когда мы приехали. И они мечтали, чтобы им никто не мешал.

        Старший инспектор Мандерли, добравшийся туда раньше нас, решил, чем скорее мы начнём, тем быстрее отвалим – подозвал нас и представил патологоанатому.

        Присоединившись к "Безумию", я провёл немало времени с трупами. А после того, как швырнули младенца и у Хари Кришны взорвалась голова, я думал, что окреп. Но, как говорят опытные офицеры, никогда не станешь достаточно жёстким. Тело было женское, обнажённое и покрытое грязью. Патологоанатом пояснила, что её зарыли в неглубокой могиле: “Глубины-то – всего двенадцать сантиметров. Лисы мгновенно разворошили бы”.

        Не было никаких признаков инсценировки. Роберт Вейл, если это был он, просто бросил её в яму и накрыл одеялом. В резком искусственном свете она выглядела серой и бесцветной, как фотографии Холокоста, которые помню со школы. Я не мог видеть ничего, кроме белой женщины, не подростка и недостаточно взрослой, чтобы иметь дряблую кожу.

        – Несмотря на небрежное захоронение, – сказала патологоанатом. – Есть доказательства сокрытия улик, все пальцы отрезаны по вторые фаланги, и, конечно же,  лицо...

        Или его отсутствие. От подбородка вверх не было ничего, кроме мятой красной массы, испещрённой белыми костями. Найтингейл присел на корточки и на мгновение приблизил своё лицо к тому месту, где недавно были её губы. Я отвернулся.

        – Ничего, – сказал мне Найтингейл, выпрямляясь. – И это ни на что не похоже.

        Я сделал глубокий вдох. Значит, не то заклинание, которое уничтожило лицо Лесли.

        – Чем это вызвано? – спросил Найтингейл у патологоанатома.

        Та указала на макушку скальпа, где виднелись крошечные красные бороздки: “Я никогда не видела это во плоти, так сказать, но подозреваю, что выстрел дробовика в лицо произвели с близкого расстояния”.

        Слова "возможно, кто-то думал, что она зомби" пытались вырваться из моего горла с такой силой, что мне пришлось хлопнуть рукой по повязке, чтобы остановить их.

        Найтингейл и патологоанатом с любопытством посмотрели на меня, прежде чем снова повернуться к трупу. Я выбежал из палатки, всё ещё зажимая рот рукой, и не останавливался, пока не пересёк ограждение. Прислонившись к дереву, снял повязку, не обращая внимания на жалостливые взгляды полицейских постарше – пусть лучше думают, что я слабак, а не пытаюсь удержаться от смеха.

        Констебль Слэтт подошла ко мне и протянула бутылку воды. “Ты хотел тело, – сказала она, когда я прополоскал рот. – Это ваше дело?”
    
        – Нет,  не думаю, что наше. Слава Богу.

        Найтингейл тоже так не думал, мы отправились в Лондон, как только сняли костюмы и поблагодарили старшего инспектора Мандерли за сотрудничество. Найтингейл вёл машину. “Никаких вестигий, и ранение определённо показалось мне  огнестрельным, – сказал он. – Но я собираюсь спросить доктора Валида, не хочет ли он спуститься и посмотреть сам. На всякий случай”.

        После того как мы повернули на север, надоевший до чёртиков дождь прекратился, и я увидел огни Лондона, отражающиеся от облаков сразу за северными холмами.

        – Значит, обычный серийный убийца.

        – Поспешный вывод, – сказал Найтингейл. – Есть только одна жертва.

        – Это так, – согласился я. – В любом случае, для нас это пустая трата времени.

        – Мы должны были убедиться. И тебе полезно выбираться за город.

        – О да, – сказал я. – Нет ничего лучше однодневной поездки на место преступления. Это не может быть первым вашим расследованием серийного убийцы.

        – Если это он.

        – Если он, то не первый у вас, – упорствовал я.

        – К сожалению, это правда. Хотя я никогда не был за главного.

        – Кто-нибудь из знаменитых был сверхъестественным? – спросил я, думая, что это многое объяснит.

        – Будь они сверхъестественными, мы позаботились бы, чтобы они не стали знаменитыми.

        – А как же Джек Потрошитель?

        – Нет. И поверь мне, было бы легче, окажись он демоном или кем-то вроде. Я знал одного мага, помогавшего полицейскому расследованию, и он сказал, что они все спали бы гораздо крепче, зная, что не человек делал такие ужасные вещи.

        – Питер Сатклифф?

        – Я сам его допрашивал. Ничего. И он определённо не был практикующим или под влиянием злого духа, – Найтингейл поднял руку, останавливая мой следующий вопрос. – Как и Деннис Нильсен, насколько я мог судить, или Фред Уэст, Майкл Лупо, или кто-нибудь из тех ужасных людей, которых мне приходилось проверять последние пятьдесят лет. Совершенно человеческие монстры – каждый из них.
       
        2
        Сыновья Вейланда

        Если Роберт Вейл и был совершенно человеческим монстром, то молчал об этом в тряпочку. Я следил за стенограммами допросов через ХОЛМС, и в первом раунде допросов всё шло ожидаемо. Он отрицал наличие тела на заднем сиденье своей машины, утверждал, что ездил покататься и прогуляться, не знает, как в машине оказалась кровь. И, конечно же, не знает о мёртвых женщинах с отстреленными лицами.

        Когда становилось ясно, что судебно-медицинские доказательства, включая кровь на его одежде и грязь под ногтями, являются неопровержимыми, он переставал отвечать на вопросы. Как только ему предъявили официальное обвинение, и заключили под стражу, он перестал разговаривать с кем-либо, даже с адвокатом, рекомендовавшим ему пройти психологическую экспертизу.

        Даже просто просматривая список действий, я чувствовал разочарование коллег, проявляющееся в длинных тяжёлых предложениях, перемалывании каждого факта в мелкий порошок с последующим просеиванием его в поисках подсказок. Жертва упрямо оставалась неопознанной, и после вскрытия мы знали лишь то, что она была белой женщиной лет тридцати пяти, голодавшей по меньшей мере сорок восемь часов перед смертью.

        Причиной смерти, скорее всего, стал выстрел из дробовика в лицо с расстояния, достаточно близкого, чтобы оставить пороховые ожоги. Доктор Валид,  единственный практикующий криптопатолог в мире, по дороге домой заскочил к нам со своим собственным отчётом о вскрытии.

        Итак, мы пили послеобеденный чай и сидели в мягких кожаных креслах внизу, в атриуме. Последний раз "Безумие" было восстановлено в 1930-х годах, когда британский истеблишмент твёрдо верил, что центральное отопление – это работа если не дьявола, то  злых иностранцев, стремящихся ослабить стойкий британский дух. Как ни странно, несмотря на свои размеры и стеклянный купол, атриум часто был теплее, чем маленькая столовая или любая из библиотек.

        – Как видите, – доктор Валид раскладывал на столе фотографии тонких срезов мозга. – Признаков гипертауматургической деградации нет. И никаких признаков химерной модификации образцов тканей, – доктор расслабленно отхлебнул кофе. – Но я отослал пару из них на секвенирование.

        Найтингейл вежливо кивнул, но я точно знал, что он имел лишь смутное представление о ДНК. “Думаю, можно считать это дело закрытым, – сказал он. – Во всяком случае, с нашей точки зрения”.

        – Я бы хотел продолжать наблюдение, – сказал я. – По крайней мере, пока не установим личность жертвы.

        Найтингейл забарабанил пальцами по столу. “Ты уверен, что у тебя есть на это время?”

        – Пока идёт расследование, полиция Сассекса и Суррея будет составлять еженедельные сводки. Это займёт у меня десять минут.

        – Не думаю, что он воспринимает меня в должной мере серьёзно, – вдруг сказал Найтингейл доктору Валиду. – Убегает проводить незаконные эксперименты всякий раз, когда думает, что я не смотрю, – он посмотрел на меня. – Что было последним?

        – Изучал, как долго различные материалы сохраняют вестигий.

        – Как ты измеряешь интенсивность вестигия? – спросил доктор Валид.

        – Он использует собаку, – улыбнулся Найтингейл.

        – Помещаю Тоби в коробку вместе с образцом, а затем измеряю громкость и частоту его лая, – охотно пояснил я. – Это ничем не отличается от использования собаки-ищейки.

        – И почему ты уверен в результатах? – похоже, доктор не улавливал суть моего метода.

        – Как положено, провёл серию контрольных экспериментов, чтобы исключить переменные. В первый день Тоби гавкал в пустой коробке каждый час, во второй – то же самое, но в коробке с образцами. На третий день его пришлось выманивать сосисками из под стола в кухне Молли.

        Доктор внимательно слушал, даже наклонился вперед, и я пояснил, что подвергал каждый образец материала одинаковому количеству магии, вызывая Сияющий шар — самое простое и управляемое заклинание, которое знал, и помещал его в коробку с Тоби.

        – Получились ли какие-нибудь важные выводы?

       – Тоби не очень точный инструмент, но в общем-то получилось в соответствии с прочитанным. Камень сохраняет вестигий лучше всех, а затем бетон. Все металлы дали почти одинаковые результаты. Древесина ещё хуже металлов,  и на последнем месте – плоть. В виде свиного окорока, который Тоби съел, прежде чем я успел его остановить.

        Единственным сюрпризом оказались некоторые пластики, которые поднялись по шкале лая почти так же высоко, как камень.

        – Пластик? – переспросил Найтингейл. – Очень неожиданно. Я полагал, что сверхъестественное сохраняется только в естественных вещах.

        – Не отправишь ли мне результаты по электронной почте? – спросил доктор Валид.

        – Конечно. Буду только рад, что кому-то это пригодится.

        – А не думал проверить других собак? – любопытство доктора не знало границ. – Возможно, у разных пород разная чувствительность.

        – Абдул, пожалуйста, – взмолился Найтингейл. – Не давай ему никаких идей.

        – Но у него успехи в искусстве.

        – Едва ли. И полагаю, что он воспроизводит уже проделанную работу.

        – Кем проделанную? – не удержался я.

        Найтингейл отхлебнул чаю и улыбнулся: “Давай заключим сделку, Питер. Если ты добьёшься большего прогресса в своих исследованиях, я скажу тебе, где найти записи последнего умника. Там были в основном крысы, но, кажется, помню пару собак в его зверинце”.

        – Насколько большего прогресса? – спросил я.

        – Лучше, чем ты делаешь сейчас.

        – Я бы не отказался взглянуть на эти данные, – доктор Валид клюнул на приманку.

        – Тогда ты должен поощрять Питера усерднее учиться, – обрадовался поклёвке  Найтингейл.

        – Злой человек, – сказал я.

        – И хитрый, – добавил доктор.

        Найтингейл безмятежно смотрел на нас поверх чашки с чаем.

        – Злой и хитрый, – резюмировал я.

        Следующим утром я поехал в Хендон на первую часть обязательной подготовки офицера по безопасности. От нас ожидают прохождения одного из этих курсов каждые шесть месяцев – до получения звания старшего инспектора, но я сомневаюсь, что мы когда-нибудь увидим на курсах Найтингейла. Была забавная лекция о психомоторном возбуждении, или что делать с людьми, у которых крыша поехала. А затем ролевые игры в спортзале, где мы практиковались, как обращаться с подозреваемыми, не прибегая к их падению с лестницы.

        Несколько офицеров знали меня и Лесли, мы держались вместе за обедом. Они спросили о Лесли, и я выдал официальную версию – она подверглась физическому насилию во время беспорядков в Ковент-Гардене, и что нападавший совершил самоубийство, прежде чем я успел его арестовать.

        Во второй половине дня мы по очереди прятали наступательное оружие, пока наши коллеги обыскивали нас, конкурс, который я выиграл, потому что знаю, как спрятать лезвие бритвы в поясе моих джинсов, и не боюсь полностью обыскивать внутреннюю поверхность ног подозреваемого. Выполнение всего этого странно возбудило меня, поэтому, когда один из офицеров предложил пойти в клуб, я присоединился.

        Мы оказались в пронизанном ультрафиолетовыми лучами бывшем сарае для скота в Ромфорде, где я мог бы пересечься с богиней реки Ром. Не всерьёз, вы понимаете, просто немного обнимашек, немного трёпа. Так бывает, когда переусердствуешь с водкой. На следующее утро я проснулся в одном из кресел в атриуме с удивительно лёгким похмельем и нависшей надо мной Молли. Она смотрела неодобрительно. Уж лучше похмелье.

        Мой верный Форд Асбо был надёжно припаркован в гараже, поэтому после завтрака и ванны я снова отправился в Хендон. На водительском сиденье на меня обрушился мощный вестигий. Вкус водки, запах машинного масла и ощущение нанесённого бальзама для губ. Крики и вопли возбуждения, неожиданное ускорение, вжимающее в сиденье, а двигатель рычал, как что-то большое и угрожающее.

        На приборной доске лежала открытая помада – шокирующе розовая.

        Я ничего не знал о богине реки Ром, но определённо столкнулся с чем-то сверхъестественным. Может, все-таки дело было не в водке.

        Пора завязывать, подумал я. Больше никаких тусовок без напарницы.

        Я нажал на газ, но двигатель не закричал, как пантера.

        Удалось вернуться в Хендон вовремя к началу второго дня, целиком посвящённого  безопасности офицерского снаряжения. Утренняя лекция была об  остановке и поиске при обнаружении подозрительного поведения. Лектор иллюстрировал странное одеревенение конечностей, демонстрируемое магазинными воришками, известное как "робот", а ещё чрезмерную мимику виновных, неожиданно столкнувшихся с полицией.

        – Вы не ошибётесь, обыскав любого, кто вступит с вами в разговор, – продолжал он. – На том основании, что никто добровольно не втягивает полицию в разговор, если только  не пытается отвлечь от себя внимание. – Но делайте исключение для туристов, потому что Лондон нуждается в иностранной валюте.

        После этого мы вернулись в спортзал, где нам напомнили, как правильно пользоваться наручниками, теми, что с твёрдой серединой. За неё можно ухватиться и вывернуть, давя на руки подозреваемого и обеспечивая то, что инструктор назвал согласием и сотрудничеством. Во второй половине дня один из инструкторов надел ватник и с дерзким видом бросил нам вызов: смирить его с помощью дубинок.

        Когда мы закончили, меня снова пригласили, но я отказался и медленно и осторожно поехал домой.

        Лесли выписалась из больницы и неожиданно появилась, когда я пытался усовершенствовать форму под названием Аква, вода. Для не имеющих классического образования – она является базовой формой для манипуляций с водой. Вместе с Лаксом, Аэром и Террой (две из которых вышли из моды) образует Эмпедоклин (элементы), напоминая идею Эмпедокла о четырёх элементах, организующих всю материальную реальность.

        Очень похоже на Лакс в том, что вы представляете форму в уме, открываете ладонь и находите себя с шариком воды размером с мяч для пинг-понга. Найтингейл утверждал, что не знает, откуда берётся вода, но я предположил, что она вытягивается из окружающего воздуха. Надеюсь, что не из гиперпространства, потому что к последствиям этого был не готов.

        У меня пока получались небольшое облачко, замёрзшая дождевая капля и лужица. И это за четыре недели. Найтингейл наблюдал за мной в учебной лаборатории на первом этаже, когда дымка пара над моей ладонью вдруг сконденсировалась в неустойчивый шарик. Невозможно сказать на этой стадии, с чего вдруг это начинает работать лучше, чем две секунды назад. Вот почему надо практиковаться много и упорно, и почему нелегко поддерживать новую форму, особенно когда за дверью кто-то громко и фальшиво исполняет “Rehab”.

        Шар взорвался, как пакет с водой, забрызгав меня, скамейку и окружающий пол. Найтингейл, знающий о моей особенной склонности к взрывающимся формам, стоял в плаще далеко позади.

        Я свирепо глянул на Лесли, застывшую в дверях.

        – Ко мне вернулся голос, – сказала она. – Вроде.

        Она перестала носить маску внутри “Безумия”, и хотя лицо всё ещё было испорчено, по крайней мере, я мог сказать, когда она улыбалась.

        – Нет, – возразил я. – Ты всегда пела гладко.

        Найтингейл помахал Лесли рукой: “Рад, что ты здесь. У меня есть демонстрация, и я ждал, когда смогу показать вам обоим одновременно”.

        – Может я сначала заброшу свои вещи? – спросила Лесли.

        – Конечно. А Питер пока приберёт в лаборатории.

        – Хорошо, что это была вода, – хихикнула Лесли. – Даже Питер не может взорвать воду.

        – Лучше не искушать судьбу, – Найтингейл поднял глаза к потолку.

        Через полчаса мы снова собрались, и Найтингейл повёл нас в одну из неиспользуемых лабораторий дальше по коридору. Он стянул пыльные простыни, обнажив покрытые шрамами рабочие столы, токарные станки и тиски. Это было похоже на мастерскую по дизайну и технологии, слегка устаревшую. Под последней простынёй оказалась чёрная железная наковальня из тех, что я видел только падающими на головы мультяшных персонажей.

        – Ты думаешь о том же, о чём и я? – спросил я Лесли.

        – Думаю, да. Но как мы доставим сюда пони?

        – Подковать лошадь – очень полезное умение. В детстве во дворе была кузница. Именно здесь превращают мальчиков в мужчин, – Найтингейл сделал паузу, чтобы посмотреть на Лесли. – И я полагаю, что молодые женщины превращаются в женщин.

        – Мы скуём одно кольцо? – спросил я.

        Найтингейл поднял трость. “Узнаёшь это?”

        Я узнал. Это была трость джентльмена с серебряным и слегка потускневшим набалдашником. “Это ваша трость”.

        – А что ещё?

        – Это ваш посох мага, – подала голос Лесли.

        – Уже лучше.

        – Кэдволлопер, – сказал я и, когда Лесли приподняла остаток брови, добавил: – Палка для воспитания хамов.

        – И источник магической силы.

        Использование магии имеет очень специфическое ограничение. Если переусердствовать, то мозг превратится в швейцарский сыр. Доктор Валид называет это гипертауматургической деградацией, и у него есть несколько мозгов в ящике стола, которые он достаёт при малейшем предлоге, чтобы показать молодым ученикам.

        Правило большого пальца при травмах мозга заключается в том, что когда вы что-то почувствуете – ущерб уже нанесён. Поэтому практикующий склонен к осторожности. Чтобы быть героем “Boy’s Own Weekly” и всё ещё иметь неповрежденный мозг, благоразумный маг ходит с посохом, в который лично вложил много силы.

        Не спрашивайте меня, что это за сила, потому что единственное, что у меня есть, способное её обнаружить, – это Тоби. Я бы с удовольствием вставил в масс-спектрометр какое-нибудь вещество с высоким содержанием вестигия, но увы – нет ни масс-спектрометра, ни достаточных знаний, чтобы интерпретировать результаты.

        Найтингейл подошёл с тростью к одному из верстаков, отвинтил крышку и зажал часть трости в тисках. Затем, взяв молоток и долото, он расколол её по всей длине, обнажив сердцевину толщиной с карандаш цвета тускло-голубой металлик.

        – Это сердце посоха, – Найтингейл выудил увеличительное стекло из ближайшего ящика. – Посмотрите поближе.

        Мы проделали это по очереди. Слабая, но отчётливая волнистость спиралью поднималась по ядру.

        – Из чего это сделано? – спросила Лесли.

        – Сталь.

        – Многослойная сталь, – уточнил я. – Как у самурайского меча.

        – Это называется сварка по шаблону, – сказал Найтингейл. – Различные стальные сплавы, скрученные и сваренные кузнечным способом в определённом порядке. Сделанная правильно, она создаёт матрицу, которая сохраняет магию, чтобы мастер мог использовать её позже.

        И экономить на износе мозга, подумал я.

        – А как вы помещаете в неё магию? – спросила Лесли.

        – Пока ты куёшь, – Найтингейл изобразил, как бьёт молотком. – Ты используешь заклинание третьего уровня, чтобы поднять температуру ковки, и ещё одно, чтобы поддерживать её, пока работаешь.

        – А как насчёт магии? – спросил я.

        – Меня учили, что это происходит от заклинаний, которые ты используешь во время ковки.

        Лесли потёрла лицо. “Сколько времени это займёт?” – устало спросила она.

        – На этот посох уйдёт больше трёх месяцев, – он увидел выражения наших скуксившихся лиц. – Работая, скажем, час или два в день. Нужно избегать чрезмерного использования магии, иначе назначение посоха становится спорным.

        – И мы собираемся сделать каждому по посоху? – обречённость в голосе Лесли росла.

        – В конце концов, да. Но сначала ты будешь смотреть и учиться.

        – Это был день рождения Габриэллы, – начал Вольфи. – Она моя внучка. Прелестное дитя, но, будучи шестилетней, немного проказлива. У вас есть дети?

        – Пока нет.

        – Комната, полная шестилетних девочек, – пугающая перспектива, и возможно, я подкрепился хересом чуть больше, чем хотел. С тортом возникла проблема…

        А свет уже был выключен в ожидании его входа и зажжены свечи, сопровождаемые хором “С Днём Рождения тебя ". И потому дедушке Нольфи поручили развлекать детей, пока проблема с тортом не будет решена.

        – … И я вспомнил один трюк, который проделывал в детстве, – продолжил он. – Привлёк внимание детей, что было нелегко, засучил рукава и произнёс волшебное слово.

        – Что за волшебное слово?

        – Лакс! По-латыни – свет.

        Конечно, я знал. Это же первая форма, которую изучает классически обученный ученик мага. Я спросил, чего он ожидал.

        – Раньше я умел делать волшебный свет. Это забавляло мою сестру.

        Выяснилось, что он знал только одно заклинание и что перестал выполнять его, как только его отправили в школу. “Католическая школа. Они смутно представляли себе, что занимаются оккультизмом — или даже просто занимаются, если честно. Директор считал, что если собираешься что-то делать, то делай это до конца,  – он подробно рассказал о школе, предупредив, что она закрылась из-за скандала в конце 1960-х. – Директор приложил руку к кассе".

        – Так у кого же вы научились этому фокусу? – спросил я.

        – От моей матери, конечно.

        …
        – От его матери, – повторил за мной Найтингейл.

        – Так он говорит, – подтвердил я.

        По традиции землевладельцы держали первого сына дома, чтобы он унаследовал поместье, второй уходил в солдаты, третий – в духовенство или в правоохранительные органы. Я спросил Найтингейла, где в этом списке стоит профессия мага.

        – “Безумие” никогда не было так популярно среди аристократии, – ответил он. – Все мы были гораздо более гордыми буржуа, чем они. Лучше думать о нас как о профессионалах – врачах или юристах. Для сына было обычным делом идти по стопам отца.

        – Но не дочь?

        Найтингейл пожал плечами: “Это был другой век”.

        – Ваш отец был магом?

        – Господи, нет. Мой дядя Стэнли продолжил эту традицию в том поколении – именно он предложил мне посетить Косгроув-Холл.

        – У него не было собственных сыновей? – не унимался я.

        – Он так и не женился. У меня было четыре брата и две сестры, так что, думаю, отец считал, что может пощадить меня. Мама всегда говорила, что я любопытный ребёнок, задаю слишком много вопросов в самый неподходящий момент. Уверен, что они были рады, что кто-то другой взял на себя ответственность отвечать на них.

        Он заметил, как мы с Лесли обменялись взглядами: “Я удивлён, что ты находишь это интересным”.

        – Вы никогда раньше не говорили о своей семье.

        – Уверен, что говорил.

        – Нет, – подтвердила мои слова Лесли.

        – О, – удивился Найтингейл и быстро сменил тему. – Хочу, чтобы завтра утром вы вдвоём попрактиковались на стрельбище. Тогда латынь во второй половине дня.

        – Пристрелите меня сейчас же, – взмолился я.

        – А разве мы не должны заняться какой-нибудь полицейской работой? – спросила Лесли.

        Молли принесла пудинг с джемом, красный и дымящийся. Поставила его перед нами с гораздо большей уверенностью, чем предлагала бараньи ножки.

        – Неужели каждый сделал свой собственный посох? – спросила Лесли.

        – Каждый кто? – уточнил Найтингейл.

        – В старые времена, – Лесли обвела рукой столовую. – Каждый, кто был членом этого клуба.

        – Нет. Во-первых, очень немногие из нас нуждались в нём для повседневного использования. А во-вторых, изготовление их стало чем-то вроде специальности. Группа магов в Манчестере, называющие себя сынами Вейланда, изготовила бы их на заказ. К счастью для вас, я считал себя современным человеком эпохи Возрождения – готовым протянуть руку к любому искусству и науке.

        Найтингейл уехал в Манчестер, где научился сверхъестественным странностям сыновей Вейланда, по крайней мере, тем из них, что подобают джентльмену. Когда я спросил, что случилось с людьми, обучавшими его, лицо Найтингейла омрачилось, и я знал ответ. Эттерсберг. Все лучшие британские маги отправились в Эттерсберг. И лишь немногие вернулись.

        – Обучался ли Джеффри Уиткрофт у Вейландов? – спросила Лесли.

        Найтингейл задумчиво посмотрел на нее: “Что ты подумала?”

        – Я думаю, сэр, что если Джеффри Уиткрофт не научился делать посох, то он не мог передать это знание Маленьким Крокодилам или Безликому.

        – Мы знаем, что его протеже умеют делать ловушки для демонов, – добавил я. – И ещё худшее.

        – Лесли права, – сказал Найтингейл. – Любой хороший маг может сделать ловушку для демона. Но были такие секреты, связанные с формированием посоха, которые старый Джеффри вряд ли мог узнать. Не знаю, как это нам поможет.

        До меня вдруг дошло: “Это значит, у нас есть то, чего Безликий действительно хочет для себя”.

        – Другими словами, сэр, – торжественно сказала Лесли. – У нас есть наживка.

        3
        “Прыгун”

        Незадолго до Рождества я участвовал в расследовании убийства на станции метро Бейкер-стрит. И там познакомился с неким сержантом Джагетом Кумаром, исследователем городов, экспертом по тайникам и ответом британской транспортной полиции Малдеру и Скалли.

        Вместе мы помогли поймать убийцу, обнаружили целую подземную цивилизацию, пусть и небольшую, и, к сожалению, разрушили одну из платформ на Оксфорд-Серкус. Во время этой неразберихи я на полдня оказался погребённым под землей, где мне приснился сон наяву, который до сих пор не даёт мне уснуть. Но это, как говорится, совсем другая история.

        Несмотря на то, что к концу января службы восстановили нормальную работу, я не был особенно популярен среди лондонских транспортников, включая метро и транспортную полицию. Возможно, именно поэтому, когда Джагет сказал, что у него есть кое-какая информация для меня, мы встретились не в штаб-квартире БТП в Кэмден-Тауне, а в кафе чуть дальше по дороге.

        Мы сидели за кофе, и Джагет достал свой "Самсунг", открыл несколько файлов. “На прошлой неделе у нас в Паддингтоне был “прыгун”. И он подходит под ваш список”.

        "Безумие" ведёт список потенциально интересных людей, сокращающегося числа выживших магов со Второй мировой войны, подозреваемых Маленьких Крокодилов и людей, которые общаются с фейри. Поднимается флажок, если кто-то обнаруживается Встроенной Разведывательной Платформой.

        Джагет повернул планшет, чтобы показать мне фотографию белого человека средних лет с редеющими светлыми волосами и тонкими бескровными губами. Судя по его бледности и остекленевшему взгляду, снимок был посмертным — такой показывают родственникам и потенциальным свидетелям, не пугая их до смерти. Это всегда имеет смысл, если пострадавший был членом общественности, бросившимся под поезд. Двести сорок тонн паровоза могут испортить вам весь день.

        – Ричард Льюис, – добавил Джагет. – Сорок шесть лет.

        Я поискал его в своей маленькой чёрной книжке, где все потенциальные Маленькие Крокодилы располагались по дате рождения. Увидев это, Джагет улыбнулся: “Приятно видеть, как ты осваиваешь потенциал современных технологий”.

        Но я проигнорировал его. Ричард Льюис действительно учился в Оксфорде с 1985 по 1987 год, но не был в основном списке подтверждённых Маленьких Крокодилов. Он входил во второй список, составленный из тех, кто был лично обучен Джеффри Уиткрофтом, бывшим официальным магом и достаточно глупым человеком, чтобы  преподавать магию неофициально. Найтингейл ругается не очень часто, но, говоря о Джеффри Уиткрофте, чертовски этого хочет.

        – Ты показываешь его только потому, что он есть в списке? – спросил я.

        – В этом самоубийстве было что-то не так.

        – Его толкнули?

        – Посмотри сам, – сказал Джагет и включил записи камер видеонаблюдения на своём планшете. Поскольку станции метро Лондона являются мишенью для всего, от случайного общественного мочеиспускания до массового убийства, камеры захватывают всё внутреннее пространство – буквально от стены до стены. – Вот он идёт.

        Джагет, очевидно, поработал с записями всех камер, комбинируя, чтобы увеличить наглядность. Показывалась целая история с довольно большим количеством ненужного таланта. Её можно было поставить на музыку, что-нибудь мрачное и немецкое, а потом продать в художественную галерею.

        – Насколько ты скучал, делая это? – не удержался я.

        – Не у всех работа полна тайн и волшебства. Смотри, он едет на эскалаторе до самого верха, но, прежде чем добраться до билетного барьера, поворачивается и снова спускается вниз.

        Я наблюдал, как Ричард Льюис терпеливо шаркает по коридору вместе с остальной толпой, спускается по лестнице и выходит на платформу. Он пробирался вперёд, пока не оказался на жёлтой линии, обозначавшей край. Там, глядя прямо перед собой, он ждал следующего поезда. Когда тот появился, Льюис повернул голову, наблюдая его  приближение, а затем в самый подходящий момент, как сказал Джагет, прыгнул прямо перед ним.

        Наверняка были ещё кадры столкновения, но, к счастью, Джагет не счёл нужным навязывать их мне.

        – Откуда он приехал?

       – Лондонский мост. Он работал в Совете Саутуорка.

        – Зачем он приехал с одной станции на другую, прежде чем покончить с собой?

        – О, в этом нет ничего необычного. Была одна женщина, которая остановилась, чтобы доесть чипсы, прежде чем прыгнуть, и один парень из Саут-Кена, который не делал этого, пока там были дети. Одетый в респектабельный костюм в тонкую полоску и держащий зонтик, он заметно волновался с каждой упущенной возможностью. Наконец оставшись на платформе один, он поправил манжеты и галстук. Будто хотел произвести хорошее впечатление, когда доберется “туда”. Но тут на платформу спустилась целая школьная компания. Видел бы ты его лицо. Он так расстроился.

        – Так ему это удалось?

        – Нет, к тому времени кто-то в диспетчерской заметил неладное и побежал вниз, чтобы вмешаться. Человека в полосатом костюме задержали и отправили в психиатрическое отделение для краткой беседы с дежурным психологом.

        – Интересно, он пытался ещё раз?

        – Пока нет.

        – Так чем же подозрителен наш мистер Льюис?

        – Местом прыжка. “Прыгуны”, как правило, вполне предсказуемы в выборе точки прыжка в небытие. Если они просто взывают о помощи, то идут в дальний конец платформы, так что поезд почти останавливается перед ними. Если настроены серьёзно, то идут в противоположный конец, где машинист не успевает среагировать и поезд идёт полным ходом. Чёрт, если ты там, то не обязательно прыгать — просто высунься, и поезд снесёт тебе голову.

        – А если они прыгнут с середины?

        – Это когда не уверены. Немного сомнений, и идут в одну сторону, а если уверены, то – в другую.

        – Мистер Льюис стоял в середине. То есть он был в раздумьях?

        – Мистер Льюис, – Джагет прокрутил запись на момент перед прыжком. – Вышел из пассажирского входа и остановился. Если бы поезд пришёл немедленно, я бы понял. Но ему пришлось ждать. Будто его положение на платформе не имело значения.

        Я пожал плечами: “И что?”

        – Твоя позиция всегда важна. Это последнее, что ты собираешься делать – смотреть на поезд. Он же просто бросил взгляд на поезд, чтобы правильно рассчитать время, и бах! ушёл. Посмотри на уверенность в этом прыжке, никаких колебаний.

        – Я преклоняюсь перед твоим превосходным знанием самоубийств под поездами. А что, по-твоему, могло случиться?

        Джагет задумчиво посмотрел на свой кофе, а потом спросил: “Разве можно заставить людей делать что-то против их воли?”

        – Имеешь в виду гипноз?

        – Больше, чем гипноз. Как мгновенное промывание мозгов.

        Я вспомнил, как впервые встретил Безликого, и как он небрежно приказал мне спрыгнуть с крыши. Я бы так и поступил, если бы не выработал сопротивление такого рода вещам. “Это называется чары”, – сказал я.

        Джагет некоторое время смотрел на меня и спросил: “Ты можешь это сделать?”

        – Я спрашивал Найтингейла о чарах, и он ответил, что даже самый простой тип чар – это заклинание седьмого уровня, и результаты его нельзя назвать надёжными. – Особенно когда ты считаешь, что не сложно защититься.

        – А твой босс сможет?

        – Он говорит, что знает теорию, но на самом деле никогда этого не делал. Думаю, для него это не джентльменский поступок.

        – Ты знаешь, как это работает?

        – Активируешь форму, а затем говоришь объекту, что делать. Доктор Валид считает, что при этом меняется химия мозга объекта, делая его необычайно внушаемым, но это всего лишь теория.

        Пока да. Только в планах моих и доктора набрать добровольцев и проверить кровь до и после. И это лишь начало. Список необходимого для проверки велик. Требуется получить одобрение Найтингейла и Совета по медицинским исследованиям.

        – Думаешь, мистер Льюис был вынужден покончить с собой? – спросил я. – На основании чего? Из-за места, откуда он прыгнул?

        – Не только это, – Джагет выбрал на планшете ещё одну запись. – Посмотри.

        Ричард Льюис крупным планом поднимался на эскалаторе в вестибюль. Разрешение на камерах видеонаблюдения быстро улучшается, и лондонское метро укомплектовано лучшими с тех пор, как актуальным стал терроризм. Но изображение ещё страдало от зернистости и внезапных изменений освещения.

        – Что мне искать? – поинтересовался я.

        – Посмотри на его лицо.

        Усталое лицо обычного пассажира, с редкими проблесками интереса, когда  что-то или кто-то привлекали его внимание. Поднимаясь по эскалатору, он по меньшей мере дважды взглянул на часы — ему не терпелось успеть на ранний поезд в Суиндон.

        – Он живёт на окраине, – сказал Джагет, и мы на мгновение разделили  непонимание необъяснимого жизненного выбора пассажиров.

        Изображение было достаточно хорошим, чтобы запечатлеть момент, когда он, сойдя с эскалатора наверху, оглядел турникеты, ещё раз взглянул на часы и решительно направился к избранному выходу. Затем он остановился и на мгновение заколебался, прежде чем повернулся на каблуках и направился к спускающемуся эскалатору на  свидание с торцом подвижного состава.

        Выглядело так, будто он только что вспомнил что-то.

        – Слишком быстро, – сказал Джагет. – Ты что-то вспоминаешь, останавливаешься, думаешь “О боже, я должен спуститься по эскалатору, неужели мне это так сильно нужно?” И только потом ты поворачиваешься.

        Он был прав. Ричард Льюис остановился и повернулся так резко, словно находился на плацу и получил приказ. Когда он ехал обратно, выражение его лица было рассеянным и сосредоточенным, будто он думал о чём-то важном.

        – Не знаю, чары ли это, – сказал я. – Но это определённо что-то. Думаю, мне нужно ещё одно мнение.

        Но я уже думал, что это проделки Безликого.

        – Хитро, – подытожил Найтингейл просмотр отснятого материала в нашем подземном зале. – Это очень ограниченная техника, и станция метро в час пик вряд ли является идеальной средой для её применения. Есть ли фильм с широким обзором зала ожидания?

        Мне потребовалось несколько минут, чтобы откопать нужные файлы среди  присланных Джагетом, не в последнюю очередь из-за его эксцентричной схемы их маркировки. Найтингейл удивился лёгкости и скорости манипуляций записями: “И это лента?”

        Я не сказал ему, что всё это хранится в виде двоичной информации на быстро вращающихся блестящих дисках, главным образом потому, что пока он поймёт технологию, она будет заменена другой.

        Около часа он прохаживался взад и вперёд по записям зала ожидания, пытаясь  высмотреть практикующего среди толпы пассажиров. Уровень концентрации Найтингейла может быть пугающим, но даже он не смог выделить никого подозрительного.

        – Он мог идти в двух шагах позади него, – сказал Найтингейл. – Но… никого похожего на представляемый нами его образ.

        Лесли, когда мы позже проинформировали её, хотела знать, почему мы вообще подумали на Безликого. “Это могла быть одна из речных подружек Питера, – сказала она. – Или что-то ещё столь же странное, с чем мы еще не сталкивались”.

        Я обратил её внимание на присутствие Ричарда Льюиса в списке потенциальных Маленьких Крокодилов. Она посчитала это возможной зацепкой и посоветовала проверить: “Тебе нужно съездить к нему домой и всё обнюхать. Если что-нибудь найдёшь, займёмся самоубийством”.

        – Хочешь поехать со мной?

        Но Лесли сказала, что хотя перспектива однодневной поездки в Суиндон и привлекательна, ей придётся отказаться от этого удовольствия. “Я должна закончить отчёт о Нольфи великолепном. Даже два отчёта, один для файлов “Безумия” и очищенная версия для отдела”, – Лесли особенно хорошо удавалось последнее.

        – Собираюсь обвинить его в попытке проделать трюк с жидкостью для зажигалок, но с использованием бренди, – уточнила она. – Таким образом, его официальное заявление о том, что он делал неудавшийся магический трюк, будет противоречить доказательствам.

        Естественно, мы не собирались предъявлять ему обвинение. Вместо этого – "лекция по безопасности" от доктора Валида. Получаса общения с добрым доктором и его демо-секциями мозгов достаточно, чтобы на всю жизнь отвадить любого от магии.

        Так что я забрался в "Асбо" и направился по шоссе М4 в просторы Долины Темзы. Большую часть пути шёл дождь, и радио угрожало наводнением.

        Ричард Льюис жил в коттедже второго класса с крытой соломой крышей,  собственной подъездной дорожкой и проглядывавшим сквозь пелену дождя садом. Безумно живописное место, которое покупают люди с деревенскими фантазиями и сараем, полным денег. Глядя на него, я пожалел, что не успел проверить финансы мистера Льюиса – он никак не мог позволить себе такое место, работая в Саутуоркском Совете. Подумалось нехорошее – не мошенничал ли он, или пожадничал, попросив немного больше у дурного человека. Или его зарегистрированный гражданский партнёр, некий мистер Филипп Оранте, был богат.

        Я припарковался рядом с зелёным "Рейндж Ровером", которому было меньше года и который, судя по колёсным аркам, никогда не съезжал с дороги и шуршал по мокрому гравию подъездной дорожки к входной двери. Несмотря на ранний полдень, из-за низкой  облачности и мороси было достаточно сумрачно и включён свет на первом этаже. Я почувствовал облегчение, так как решил не звонить заранее.

        Предпочитаю не звонить, если могу избежать этого, – лучше прийти на чей-то порог в качестве ужасного сюрприза. Обычно всё идёт гладко, если люди, с которыми ты разговариваешь, не имеют возможности отрепетировать своё алиби, подумать о том, что говорить, спрятать улики, похоронить части тела – что-то в этом роде.

        У дубовой входной двери был настоящий колокол, звучащий словно коровий колокольчик. Соломенная крыша, нависшая над крыльцом, пыталась закапать мне спину, поэтому я отступил в сторону, ожидая продолжения. Территория вокруг дома – слишком большая для сада – была влажна и тиха под лёгким дождиком. Откуда-то из-за угла доносился запах мокрого розового куста.

        Дверь открыла женщина средних лет с круглым смуглым лицом, чёрными глазами и короткими тёмными волосами – филиппинка, мелькнула мысль. В белом пластиковом фартуке поверх синей полиэстеровой туники и жёлтых перчатках для мытья посуды. Она не казалась взволнованной, увидев меня.

        – Могу вам помочь? – её акцент был мне не знаком.

        Я представился и попросил разрешения поговорить с мистером Оранте.

        – Это из-за бедного Ричарда?

        Я подтвердил и услышал в ответ, что сердце Филиппа разбито. “Какая жалость”, –  она пригласила меня войти и велела подождать в гостиной, пока сходит за Оранте.

        Интерьер коттеджа был удручающе безлик – кремовые диваны, стальная трубчатая мебель и белых оттенков стены. Только картины на стенах, в основном чёрные и белые  фото-принты, имели какой-то характер. Я рассматривал портрет пары новоорлеанских джазменов, когда женщина в фартуке вернулась с Филиппом Оранте.

        Невысокий худощавый мужчина лет тридцати пяти. Несмотря на худощавое лицо, чертами лица достаточно схож со смуглой женщиной. Старшая сестра, может тётя. Вряд ли мать, не кажется достаточно зрелой.

        – Вы родственник?

        – Филипп – мой сын, – ответила она за него. – Мой старший сын.

        – Она пришла, чтобы ... э-э ... помочь, – сказал Филипп. – Потом.

        Он жестом предложил мне сесть, и я машинально подождал, пока он выберет диван, прежде чем усесться на стул – чтобы сохранить преимущество в росте. Мы прошли наш путь в обычных дебютных разговорах – я сожалел о его потере, он сожалел, что я сожалею, и не хотел бы я выпить кофе.

        Всегда принимаешь кофе от скорбящих родственников, так же как всегда начинаешь с механического выражения соболезнований. Банальность этого обмена помогает успокоить свидетеля. Люди, чья жизнь была недавно разрушена, ищут порядка и предсказуемости – даже если это всего лишь мелочи. В это время наиболее полезно выглядеть флегматичным, говорить медленно, и в девяноста процентах случаев они расскажут тебе всё, что ты хочешь знать.

        Акцент Филиппа я принял за канадский, оказалось – калифорнийский. Сан-Франциско, если точнее. Мать была филиппинкой, переехала в Калифорнию в двадцать лет и познакомилась с отцом Филиппа, чьи родители тоже были филиппинцами, но сам он родился в Сиэтле. Поэтому мы немного сблизились, обсуждая радости взросления с расширенной диаспорой семей и матерями, необоснованно считающими приоритетами молодого человека школьную работу, домашние дела и семейные обязательства.

        – Мы работали над внуками, – сказал Филипп.

        Усыновление или суррогатное материнство, подумал я. Но не успел спросить. Его мама принесла нам кофе на эмалированном подносе с нарисованными на нём котятами. Дождавшись, когда она поспешила обратно, я спросил, как он переехал в Великобританию и познакомился с Ричардом Льюисом.

        – Я был интернетный миллионер, – просто ответил он. – Соучредитель компании, о которой вы никогда не слышали, которая была выкуплена более крупной компанией. С последней я подписал соглашение о неразглашении. Они дали мне огромный опцион на акции, который я обналичил как раз перед тем, как рынок обрушился.

        Он тонко улыбнулся мне. Очевидно, это было его стандартное разглагольствование,  с соответствующими паузами для печального смеха и самоуничижительного хихиканья – пожалуй, первое, рассказанное после смерти партнёра.

        – Я всегда волнуюсь, когда всё слишком хорошо, – сказал он.

        С заработанными миллионами он отправился в Лондон, чтобы познакомиться с культурой, ночной жизнью и прежде всего потому, что никто из его ближайших родственников там не жил.

        – Я люблю свою семью, – сказал он, глядя вслед матери. – Но вы же знаете, как это бывает.

        Он познакомился с Ричардом Льюисом в Королевской опере во время представления оперы Верди "Бал-маскарад". Он поддался внезапному порыву и оказался в секции для стоячих, когда хорошо одетый незнакомец повернулся к нему и сказал: "Боже, это чертовски ужасное представление”.

        – Он сказал, что знает минимум пять вещей, которые предпочёл бы сделать сейчас. Я спросил его, что находится в самом начале списка, и он ответил: “Ну, для начала неплохо бы выпить чего-нибудь покрепче, как ты думаешь?” – и мы пошли выпить, и всё, стрела Купидона попала прямо между глаз.

        Но это была не совсем любовь с первого взгляда. Филипп не для того перелетел через океан с большим состоянием, чтобы согласиться на первое приличное предложение. “Он работал над этим, был методичен, терпелив и ... – Филипп отвёл взгляд и некоторое время смотрел на пустой кусок стены, переводя дыхание. – Действительно чертовски смешно”.

        Через три месяца они поженились, или, точнее, вступили в Гражданский союз, с должной церемонией, торжеством и подобающим брачным контрактом. “Это была идея Ричарда”.

        Я решил, что сейчас самое подходящее время для анкеты. Она была составлена доктором Валидом и Найтингейлом, чтобы выявить доказательства реальной магической практики, а не просто интерес к оккультизму, историям о привидениях, фантастическим романам и той “религии старого времени”. Доктор Валид вставил несколько вопросов из установленных психометрических и социологических опросов, чтобы звучало достоверно. Я назвал это тестом Войта-Кампфа, хотя шутку понял только доктор Валид – и он нашёл её в Википедии.

        – Это для того, чтобы предоставить информацию об этих… трагических инцидентах, – пояснил я Филиппу. – И увидеть, что можно сделать, чтобы предотвратить их в будущем.

        До сих пор я в основном опрашивал потенциальных Маленьких Крокодилов,  делая вид, что делаю это на совершенно случайной основе. Наблюдая за выражением лица Филиппа, я решил, что нам придётся придумать совершенно новую стратегию обращения с родственниками, потерявшими близких. Либо это, либо пусть доктор Валид сам тестирует.

        Филипп кивнул, как будто всё это вполне разумно – возможно, он просто был доволен проявленному к нему интересу. Тест начинался с пары психологических вопросов в качестве разминки, и я чуть не пропустил номер пять: "Показал ли испытуемый  неудовлетворённость каким-либо аспектом своей жизни?” – доктор Валид подчёркивал обязательное соблюдение заданной последовательности вопросов.

        – Я так не думал, – сказал Филипп. – Нет, пока не увидел запись аварии.

       – Они позволили вам увидеть её?

        – О, я настаивал. Думал, что Ричард никогда не покончит с собой. Какие у него могли быть причины? Но трудно спорить с очевидным для твоих глаз.

        Я перешёл к “духовным” вопросам, которые показали, что Ричард был почти англиканцем, а Филипп – почти католиком. Филипп с гордостью сообщил, что его мать перестала быть практикующей католичкой на следующий день после его отъезда. “Она говорит, что вернётся в церковь в тот день, когда он попросит прощения”.

        Льюис не имел никакого интереса к оккультизму, кроме того, что нужно было ценить Вагнера или “Волшебную флейту”, и у него не было ни книг о магии, ни много книг вообще.

        – Он раздал большую часть своих старых книг, когда мы переехали сюда, – добавил Филипп. – И он говорил, что его "Киндл" гораздо удобнее для поездок в Лондон. Теперь я возмущён всеми часами, которые он провёл в поезде. Но он любил свой дом здесь и не хотел бросать работу.

        Филипп не мог понять, почему. “Я знаю, что он не получал ничего, кроме удовлетворения от работы”.

        Конечно, Филипп мог бы использовать его в своей собственной компании, занимающейся финансированием высокотехнологичных стартапов. Но “Ричард терпеть не мог работать в Лондоне, говорил, что ненавидит город. Я умолял его уволиться лет на пять, но он не захотел”.

        – Он не говорил, почему? – спросил я.

        – Нет. Он всегда менял тему.
 
        До этого момента я рисовал, но теперь начал делать заметки. Сохранение тайны всегда вызывает подозрения у полиции. Мы готовы поверить в возможность совершенно невинного объяснения, но никогда не делаем на это ставку.

        Я спросил, есть ли какие-то аспекты работы Ричарда в качестве градостроителя, о которых он говорил больше, чем о других, но Филипп этого не заметил. Ричард также не жаловался на случаи коррупции или на то, что на него оказывалось какое-либо давление, чтобы повлиять на его планы.

        – И что бы его здесь ни удерживало, он, очевидно, покончил с этим, потому что сказал мне, что уходит, – Филипп отвернулся, потянулся за чашкой чая, чтобы скрыть слёзы.

        Суетливо вернувшаяся мать увидела слёзы и бросила на меня ядовитый взгляд. Я быстро пролистал последние листы анкеты, ещё раз выразил свои соболезнования и ушёл.

        Что-то подозрительное и, возможно, сверхъестественное случилось с Ричардом Льюисом, но поскольку он явно не был практикующим, я не мог понять, как он связан с миром современной магии. Вернувшись в "Безумие", я написал и зарегистрировал необходимые два отчёта. Заранее не знаешь – либо сработает какая-то совершенно другая линия расследования, либо ты никогда не узнаешь, что, чёрт возьми, происходит.

        Интуиция подсказывала мне – мы никогда не узнаем, почему Ричард Льюис бросился под поезд, что только доказывает – никогда нельзя доверять своему чутью.
        
        4
        Сложные и неспецифические вопросы

        После инцидентов, связанных с автомобилем, ограбление и кража – наиболее распространённые преступления, при этом раскрываемость ограблений крайне низка.

        – Не знаю, зачем вы это записываете, – говорят потерпевшие, завышая стоимость  украденного ради страховки. – Вы же не собираетесь их ловить, правда? – На что у нас нет ответа, потому что они правы. Мы не собираемся ловить преступников за каждое конкретное ограбление, но мы часто ловим их позже, а затем возвращаем часть украденного – вещи, которые уже успели заменить лучшими за счёт страховки. Большая часть найденных товаров – хлам, но некоторые из них привлекают орлиный взор Отдела искусства и антиквариата, который оприходует их, фотографирует и помещает в базу данных LSAD – Лондонский Каталог украденного искусства.

        Они говорят, что сделают поиск доступным для общественности, но я бы не развешивал уши. Возможно, полицейский будет искать, если сможет убедить своего линейного менеджера втолкнуть информацию в OCU и потом получить доступ через их терминалы. Что нелегко, когда линейный менеджер туманно относится к понятиям баз данных, поисков в интернете и даже к самому понятию "линейного менеджера".
       
        Я получил доступ сразу после Нового года и теперь проверял вновь прибывшую почту и информацию. “Всё, что угодно, лишь бы избежать настоящей работы”, – таков был вердикт Лесли. Найтингейл же бросил на меня такой страдальческий взгляд, словно я случайно взорвал огнетушители, заснул во время его речи, или не спрягаю свои латинские глаголы.

        Так что можете себе представить, как я обрадовался, когда однажды холодным тёмным утром, через две недели после моего визита в Суиндон, обнаружил свою первую находку. Я всегда начинаю с редких книг, и я почти пропустил её, потому что она была на немецком языке: “Uber Die Grundlagen Dass Die Praxis Der Magie Zugrunde Leigen”, но к счастью, была переведена Гуглом как “Об основах практической магии”. На фронтисписе красовалась фотография автора, названного Рейнхардом Маллером, опубликовано в 1799 году в Веймаре. Я поискал Маллера в картотеке общей библиотеки, но ничего не нашел.

        Я записал номер кейса, распечатал описание и показал его Найтингейлу позже тем же утром во время тренировки. Он перевёл название как "Принципы, лежащие в основе практической магии".

        – Выпендрёж, – сказал я.

        – Лучше позаботься об этом. И попробуй выяснить, откуда это  взялось.

        – Это как-то связано с Эттерсбергом? – спросил я.

        – Господи, нет. Не всё немецкое имеет отношение к нацистам.

        – Перевод Ньютоновских Начал? – допытывался я.

        – Не могу сказать, не посмотрев.

        –  Займусь искусством и антиквариатом.

        – Позже, – сказал Найтингейл. – После тренировки.

        Мало кому известная часть Лондонской полиции – Отдел искусств и ремёсел –  иногда выставляет предмет настолько ценный, что даже шкаф для хранения доказательств в центре нового Скотленд-Ярда недостаточно безопасен. Для них арендуется помещение в аукционном доме Кристис, потешаясь над домушниками, и щекоча самолюбие  международных воров искусства, обеспечивая самые серьёзные и, по слухам, незаконные, меры безопасности в мире. Вот почему на следующее утро я оказался на Кинг-Стрит в Сент-Джеймсе, где даже жалкий ледяной дождик не мог смыть запаха денег.

        Зажигательная бомба в апреле 1941 года разрушила всё, кроме фасада дома номер восемь по Кинг-Стрит, лондонского дома "Кристис". После перестройки в 1950-х годах  фойе было разочаровывающе бесформенным и с низким потолком, хотя с дорогим кондиционером и мраморным полом.

        “Безумие” не генерирует гигабайты документов, как остальная часть Лондонской полиции, но производимое нами слишком эзотерично, чтобы быть переданным на аутсорсинг ИТ-компании в Инвернессе. Вместо этого у нас есть один старик в Оксфордском подвале, с маленькой оговоркой  – подвал находится под Бодлианской библиотекой, и этот старик – доктор философии и член Королевского общества.

        Я нашёл профессора Гарольда Постмартина склонившимся над книгой в смотровой комнате наверху. Комната была специально спроектирована нейтральной, чтобы не отвлекать от просматриваемого. Потому  – бежевый ковёр, белые стены, алюминиевые стулья Bauhaus с чёрным полотном. Постмартин рассматривал свой приз на ничем не примечательном аналое. Он был в белых перчатках и переворачивал страницы пластиковой лопаточкой.

        – Питер, – торжественно сказал он, когда я вошёл. – На этот раз ты превзошёл самого себя. Воистину превзошёл самого себя.
 
        – Это кошерно?

        – Я бы так и сказал. Настоящий немецкий гримуар. Я не видел ни одного из них с 1991 года, – Постмартин взглянул на меня поверх очков для чтения и ухмыльнулся. – Он, конечно, основан на ньютоновских "Принципах", но думаю, что это больше, чем копия. Мой немецкий немного поржавел, но скажу, что выглядит это, будто вышло из Белой библиотеки в Кёльне.

        Мой немецкий хуже, чем латынь, но даже я думал, что смогу перевести это. “Белая Библиотека?” – спросил я.

        – Также известная как Библиотека Альба и центр немецкой магической практики до 1798 года, когда французы, владевшие тогда этим районом Германии, закрыли университет.

        – Французы не любили магию?

        – Вряд ли. Они закрыли все университеты. Один из печальных побочных эффектов Французской революции.

        Согласно записям Постмартина, вся Белая Библиотека была тайно вывезена из Кёльна в Веймар. “Там, поддерживаемая растущей волной немецкого национализма, – продолжал Постмартин. – Она стала немецкой Академией высших идей о Веймаре или Веймарской Академией высшего озарения”.

        – Высшие озарения? – переспросил я.

        – Hoheren Einsichten можно перевести как “высшее понимание”. На самом деле и то и другое. Немецкий – прекрасный язык для обсуждения эзотерики.

        Это была не совсем немецкая версия “Безумия”. “Гораздо более строгая, гораздо менее самодовольная, – разъяснял Постмартин, полагая, что Академия была впереди “Безумия” на протяжении большей части девятнадцатого века. – Хотя хочется думать, что к 1920-м годам это было уже не так”.

        В 1930-х годах её поглотила гиммлеровская "Аненербе" – организация, призванная обеспечить как интеллектуальную основу нацизма, так и Индиану Джонса бесконечным запасом одноразовых плохих парней.

        И вот мы снова в Эттерсберге, подумал я. Что бы там ни делали Найтингейл и его обречённые приятели в 1945 году. Я спросил, есть ли у немцев современный эквивалент “Безумия”?

        – В Меккенхайме есть отделение федерального Управления уголовной полиции ФРГ, которое называется Управление KDA (Департамент по сложным и неспецифическим вопросам).

        Придав чудесное название, Федеральное правительство сохраняло самую негерманскую неопределённость в отношении того, в чём заключаются обязанности Департамента. “Позиция, до странности похожая на ту, что занимают их коллеги в Уайтхолле в отношении “Безумия”, – сказал Постмартин. – Это само по себе весьма характерно”.

        – Полагаю, вам и в голову не приходило просто позвонить им и спросить? – поинтересовался я.

        – Это оперативный вопрос, так что, боюсь, я тут ни при чём, – ответил Постмартин. – И, кроме того, мы не считали это необходимым.

        Среди выживших после войны британских магов существовала вера в то, что магия уходит из мира. Не нужно устанавливать двусторонние связи с родственными организациями, если ваш смысл таял, как арктический ледник.

        – И кроме того, Питер, если эта книга действительно из Белой Библиотеки, то вполне вероятно, что немцы захотят её вернуть, а я не намерен выпускать её из рук, – Постмартин осторожно положил свою руку в белой перчатке на обложку, как бы подчёркивая сказанное. – В первую очередь, каким образом появились “Искусство и Антиквариат”?

        – Книга была передана уважаемым книготорговцем.

        – Насколько уважаемым?

        – Очевидно, достаточно уважаемый. “Колин и Лич” в Сесил Корт.

        – Вор, должно быть, пребывал в блаженном неведении относительно того, что у него было. Это всё равно, что пытаться загнать, – Постмартин покатал это слово, явно наслаждаясь его звучанием. – Пикассо в Портобелло. Как им удалось вырвать у него книгу?

        Я сказал, что подробностей не знаю и что прослежу за этим, как только мы закончим.

        – Почему это ещё не сделано? – с негодованием спросил Постмартин. – Даже без учёта его эзотерических качеств, это очень ценный предмет. Наверняка расследование уже началось?

        – О краже книги не сообщалось. Что касается “Искусства и Антиквариата”, то здесь нет никакого преступления, которое следовало бы расследовать.
 
        Кроме того, Met (Лондонская полиция – Metropolitan Police Service) в настоящее время серьёзно озабочен сокращением расходов, никто не спешил искать предлог для дополнительной работы.

        – Любопытно, – сказал Постмартин. – Возможно, владелец не понимает, что книгу украли.

        – Возможно, владелец – тот самый парень, который пытался продать его, – предположил я. – Возможно, он захочет её вернуть.

        Постмартин бросил на меня испуганный взгляд. “Это невозможно, – сказал он. – Ко мне едет фургон службы безопасности, чтобы увезти эту книгу и меня в Оксфорд, в безопасное место. Кроме того, если он владелец, он не заслуживает того, что у него есть.  Каждому по способностям, и всё такое”.

        – Вы наняли фургон для перевозки ценностей?

        – Для этого? – Постмартин с любовью посмотрел на книгу. – Конечно. Я даже подумывал о том, чтобы сопровождать с револьвером. – Он проследил, что я действительно в ужасе. – Не беспокойся. В своё время я был отличным стрелком.

        – Что это был за день?

        – Корея, Национальная служба. У меня всё ещё есть служебный револьвер.

        – Разве армия тогда не перешла на Браунинг? – спросил я.

        Расчистка арсенала "Безумия" за год до этого обучила противопехотному оружию двадцатого века, и оно могло бы ржаветь десятилетия, прежде чем стало бы опасно нестабильным.

        Постмартин покачал головой: “Мой верный Энфилд второго типа”.

        – И всё-таки вы этого не сделали? Принести его?

        – В конце концов, нет. Я не смог найти запасные патроны.

        – Хорошо.

        – Наверное, я оставил его где-нибудь в сарае.

        Чаринг Кросс Роуд когда-то была центром книготорговли Лондона и пользовалась достаточно сомнительной репутацией, избегая многонациональных сетей. Сесил Корт представляла собой пешеходную аллею, соединяющую Чаринг Кросс с Сент-Мартинс Лейн. Если не обращать внимания на шикарный ресторан с бургерами в одном конце и мексиканскую франшизу в другом, можно было увидеть, на что это похоже. Хотя, по словам моего старика, здесь намного чище, чем когда-то.

        Среди специализированных книжных магазинов и галерей был “Колин и Лич”, основанный в 1897 году. Нынешний владелец Гэвин Хедли оказался невысоким дородным белым мужчиной с тем типом средиземноморского загара, что приходит к владельцу  второго дома в солнечных местах и средиземноморских генов, предотвращающих оранжевый цвет кожи. Внутри магазина было достаточно тепло, чтобы выращивать гранаты, и пахло новыми книгами.

        – Мы специализируемся на подписанных первых изданиях, – сказал Хедли и объяснил, что авторов убеждают расписываться на своих свежеизданных книгах: “Они пишут строчку из своей книги в верхней части титульного листа,  а затем клиенты покупают их и раскладывают, как хорошее вино”.

        Магазин был высоким, узким и уставленным современными книгами в твёрдом переплёте на дорогих лакированных деревянных полках.

        – В качестве инвестиции? – уточнил я. Объяснение показалось мне  немного странным.

        Хедли нашёл это забавным: “Вы не разбогатеете, вкладывая деньги в новые книги в твёрдом переплете. Ваши дети – может быть, но не вы”.

        – А как вы зарабатываете деньги?

        – Мы же книжный магазин, – пожал плечами Хедли. – Мы продаём книги.

        Постмартин был прав. Вор должен был быть невероятно глуп, чтобы попытаться продать действительно ценный антиквариат на Сесил Корт, особенно в "Колин и Лич". Хедли он не впечатлил.

        – Во-первых, это было в мешке для мусора, – сказал он. – Как только он развернул его, я подумал: “Ни хрена себе!" Хотя я нахожусь только на современном конце рынка, но  знаю настоящую вещь, когда она передо мной. “Как ты думаешь, она ценная?” – спрашивает он. Ценно ли это? Как он мог быть кошерным и не знать? Ладно,  положим, он мог найти её на чердаке своего дедушки, но разве это возможно, когда она в таком хорошем состоянии?

        Я согласился, что это маловероятный сценарий, и спросил, как ему удалось отделить книгу от джентльмена, о котором идёт речь.

        – Сказал ему, что хочу оставить её на ночь, чтобы найти кого-то, кто сделает точную оценку.

        – И он на это клюнул?

        Хедли пожал плечами: “Я протянул ему квитанцию и спросил его контактные данные, но он тут вспомнил, что припарковался на двойном жёлтом и сейчас вернётся”.

        И он ушёл, оставив книгу.

        – Наверное, понял, что облажался, – сказал Хедли. – И запаниковал.

        Я спросил, может ли он дать мне описание.

        – Могу сделать кое-что получше, – он достал флэшку. – Я сохранил запись.

        Это тяжёлая работа – пытаться отслеживать чьи-то передвижения с помощью видеонаблюдения, особенно если снимающие идут пешком. Часть проблемы заключается в том, что камеры принадлежат разным людям по разным причинам. Вестминстерский Совет имеет сеть для нарушений правил дорожного движения, торговая ассоциация Оксфорд-стрит имеет огромную сеть, направленную на магазинных лифтёров и карманников, отдельные магазины имеют свои собственные системы, а также пабы, клубы и автобусы. Когда вы гуляете по Лондону, важно помнить, что Большой Брат может наблюдать за вами, и не только за вами.

        В настоящей крупной следственной группе есть констебли или сержанты, чья работа заключается в том, чтобы прибыть на место преступления, найти все потенциальные камеры, собрать все кадры, а затем просмотреть несколько тысяч часов, ища что-нибудь важное. У простака же будет он сам, Тоби и упорная решимость добиться справедливости.

        Книга была передана в Отдел искусства и антиквариата в конце января, а большинство частных помещений хранят видеозаписи менее сорока восьми часов, но мне удалось наскрести немного из дорожной камеры и паба, который недавно установил свою систему и еще не придумал, как удалить старые вещи. В прежние времена, когда гигабайт был большим объёмом памяти, я был бы обременён большой сумкой, полной кассет VHS, но теперь всё это закончилось размещением на флэшке, которую предоставил Хедли.

        Посещение ресторанчиков Gaby’s  и “Солёная говядина с маринадом” заняло у меня добрых три часа, и я вернулся в "Безумие" поздним вечером. Я хотел направиться прямиком вниз в техническое помещение, чтобы проверить записи, но Найтингейл настоял на нашей с Лесли практике в метании теннисного мяча по атриуму, используя только форму Импелло. Найтингейл утверждал, что это было популярно в дождливые дни, в школьную его бытность, и называлось комнатным теннисом. Мы с Лесли, к его большому неудовольствию, называли это карманным квиддичом (вымышленная игра из Гарри Поттера).

        Правила были просты и подходили подростковым группам в агрессивной бисексуальной среде. Игроки стояли в обоих концах атриума, обязанные оставаться в пределах двухметрового круга, нарисованного мелом на полу. Судья, в данном случае Найтингейл, вводил теннисный мяч в середине поля, и игроки пытались, используя Импелло и любые другие связанные заклинания, метнуть его в своего противника. Очки начислялись за удары по корпусу между шеей и поясницей и терялись за потерю контроля над мячом на своей половине корта. Как только доктор Валид пронюхал об этом спорте, он настоял, чтобы мы носили крикетные шлемы и защитные маски во время игры.

        Найтингейл ворчал  – в его время им бы и в голову не пришло надеть защиту, даже в шестом классе, когда играли с мячами для крикета. И, кроме того, это уменьшало стимул игрока поддерживать хорошую форму и не быть поражённым. Лесли и вовсе ненавидела носить шлем вплоть до того момента, когда обнаружила, что получается забавный звук во время отскока мяча от моего шлема.

        Когда-то в Кастербруке мальчишки делали ставки на эту игру. Это были времена развитой дедовщины в шикарных школах. Мы с Лесли, принадлежавшие к желанному рабочему классу, вместо этого делали ставки в пабе. Моё семимесячное преимущество в качестве ученика над Лесли, вероятно, было единственной причиной, по которой ей приходилось иногда платить за свои напитки.

        В конце концов случилась ничья с одним моим попаданием в тело Лесли и одним забавным щелчком Лесли в мой шлем. Одно очко пришлось переиграть  – Тоби подпрыгнул и поймал мяч в воздухе. Мы пошли на обед, как называли мы с Лесли, или ужин – по Найтингейлу. А для Молли, как мы давно подозревали, – полевые испытания своих кулинарных экспериментов.

        – У этой картошки немного другой вкус, – сказала Лесли, тыча пальцем в аккуратную коническую горку пюре, подпираемую поджаренным стейком из тунца, по версии шефа.

        – Потому, что это ямс, – Найтингейл удивил меня. – Не похожий на большой ямс в традиционном английском меню. Хотя, будь это так, его, вероятно, размяли бы, а затем покрыли луковым соусом. Моя мама варит его как маниоку, толчёт с маслом и бульоном, достаточно острым, чтобы прижечь кончик языка.

        Я посмотрел на Молли, наблюдающую за нами, она подняла подбородок и встретилась со мной взглядом.

        – Очень мило, – сказал я.

        Мы услышали отдалённый звон, который смутил, пока не узнали звонок входной двери “Безумия”. Мы обменялись взглядами и, поскольку я не был крутым магом, старшим инспектором и не нуждался в маске перед встречей с публикой, то был назначен главным открывателем дверей.

        Это оказался курьер-велосипедист, передавший посылку в обмен на мою подпись. Завёрнутый в картон конверт формата А4 был адресован эсквайру Томасу Найтингейлу.

        Найтингейл воспользовался зазубренным ножом для стейка, вскрывая конверт с другого конца. “Чтобы избежать неприятных сюрпризов”, – объяснил он и извлёк лист дорогой бумаги. Он показал его мне и Лесли – написано от руки и на латыни. Найтингейл перевёл:

        “Лорд и Леди Реки уведомляют вас, что проведут совместный Весенний Двор в саду Бернадетты Испанской, – Найтингейл сделал паузу и перечитал последний абзац. – В саду Берни Спейна, и что вы, будто по древнему обычаю, возглавите охрану ярмарки от всех врагов”.

        – Запечатано и подписано: "Повешенная Тайберн" и "Водяное колесо Оксли", – он показал нам печати.

        – Кто-то насмотрелся "Игры престолов", – прокомментировала Лесли. – А что такое Весенний Двор?

        Найтингейл объяснил, что когда-то Отец Темзы по традиции устраивал Весенний Двор выше по реке, в основном около Лечлейда, куда его подданные могли приходить и выражать своё почтение. Обычно это происходило во время весеннего равноденствия, но бала не было с тех пор, как Отец покинул русло в 1850-х годах.

        – Да и “Безумие”, если я правильно помню историю, не принимало активного участия, – добавил Найтингейл. – Только послать представителя и выразить своё почтение.

        – Здесь написано “будто по древнему обычаю", – заметил я.

        – Да, – усмехнулся Найтингейл. – Полагаю, и Тайберн, и Оксли наслаждались двусмысленностью этого заявления.

        – Возможно, они не принимают это всерьёз, – сказал я.

        – Если только это правда.

        После ужина я отправился в техническое помещение выпить пива и посмотреть что-нибудь по кабелю. Думал, что Лесли присоединится ко мне, но она сослалась на  усталость и пошла спать. Я вытащил “Ред Стрип” из холодильника и тщетно пролистывал каналы в течение пяти минут, прежде чем решил, что лучше обработаю дневные записи камер видеонаблюдения.

        Я начал с магазина. Судя по углу обзора, камера была установлена над прилавком и смотрела вдоль длинного узкого прохода  на входную дверь. Я запустил с того момента, как наш подозреваемый вошёл внутрь, сжимая свой чёрный мешок с пожитками, и быстро приблизился к стойке.

        Белый, бледнолицый, с тонким носом, лет сорока пяти, тёмные волосы с проседью, мешки под тёмно-синими глазами. Он был одет в коричневую куртку на молнии поверх светлой рубашки и хлопчатобумажные брюки цвета хаки.

        Я наблюдал, как совершается сделка, описанная Хедли. Момент, когда вор понял, что совершил ошибку, был совершенно очевиден. Он невольно глянул на камеру видеонаблюдения, понял, что натворил, и меньше чем через минуту уже был за дверью.

        Ровно тридцать шесть секунд – по тайм-коду в углу экрана.

        Камера видеонаблюдения из магазина была последней модели. Я прокрутил запись назад и получил снимок лица, когда он смотрел на камеру. Используя графический редактор, увеличил изображение и распечатал пару копий. Несмотря на плохой угол обзора, я был почти уверен, что книжный вор повернул направо, выйдя из магазина – направляясь в сторону Сент-Мартинс Лейн, но на всякий случай проверил запись из филиала "Барклайз" на Чаринг Кросс Роуд. Банки в центре Лондона имеют первоклассное видеонаблюдение, и одна из пятнадцати камер филиала зафиксировала вход в Сесил Корт. Я просмотрел двадцать минут по обе стороны от времени ухода и убедился, что он определённо не выходил на Чаринг Кросс Роуд.

        В самом Сесил Корте было несколько хороших камер, но запись не сохранилась. Так что лучшее на стороне Сент-Мартин Лейн было от “Ангела и Короны”. Несмотря на низкое качество их камеры, было возможно разглядеть коричневый джемпер на молнии и брюки цвета хаки вора, выходящего на Сент-Мартин Лейн, сворачивающего налево и забирающегося в грязно-белый "Мондео Эстейт-Марк 2".

        Это вселяло надежду. Если это была его собственная машина, то через базы данных DVLA (Агентство по лицензированию водителей и транспортных средств) и Национального Страхования у меня будет его имя, дата рождения и зарегистрированный адрес.

        Чёрт, я не видел номер. Даже выехав, “Мондео” был под слишком косым углом, а изображение слишком низкого качества, чтобы разглядеть номерной знак. Я прокрутил запись туда-сюда пару раз, но ничего не прояснилось. Предстояло уговорить Вестминстерский Совет предоставить некоторые записи с камер наблюдения и посмотреть, смогу ли я увидеть "Мондео", когда он свернёт на Чаринг-Кросс Роуд.

        До шести утра делать было нечего, я выпил ещё одну баночку “Ред Стрип” и лёг спать.

        После завтрака и прогулки с Тоби я вернулся в технический этаж и продолжил поиски чёткого снимка номера машины книжного вора. Я уже собирался сделать глубокий вдох и начать пробираться через болотистую глубинку бюрократического интерфейса Вестминстерского Совета, когда мне вдруг пришло в голову, что я упустил более лёгкий вариант. Вытащив кадры с Сент-Мартин Лейн, я щёлкнул по ним, чтобы посмотреть, как парковался “Мондео”. Книжный вор не был блестящим парковщиком, и со второй его попытки отрегулировать угол я получил хороший обзор его номера.

        Вскоре я знал его имя – Патрик Малкерн. Его лицо соответствовало записям камер видеонаблюдения, а полицейское досье – профилю профессионального взломщика сейфов. Хорошего и осторожного, судя по отсутствию приговоров в настоящей половине его карьеры. Тонны интереса к "подозреваемой персоне" и несколько арестов, но никаких обвинительных приговоров. Согласно прилагаемым разведывательным записям, Малкерн был специалистом, нанимаемым отдельными лицами или бригадами для взлома любых проблемных сейфов, с которыми они могли столкнуться в ходе своей работы. У него даже был законный слесарный бизнес на Бромли, что делало его более "оснащённым", так как он использовал одни и те же инструменты для обеих работ. В записках также говорилось, что он недавно "отошёл" от взлома сейфов, но не от слесарного дела.

        Его последний известный домашний адрес совпадал и с тем, что на водительских правах, и с его зарегистрированным деловым адресом. Я решил, что его можно брать.

        5
        Слесарь

        Снова шёл дождь, и мне потребовалось примерно столько же времени, чтобы пересечь реку и доехать до лондонского района Бромли, сколько и до Брайтона месяц назад. Большую часть времени пришлось потратить на прояснение дорожной системы в районе Элефант и Кастл, и ползти по старой Кентской дороге.

        К югу от Гроув-парка всё меньше викторианских застроек, и оказываешься в малоэтажных Тюдоровских землях последнего большого пригородного расширения Лондона. Такие места, как Бромли – не то, что люди вроде меня и моего отца думают о Лондоне, они напоминают родственников жены или мужа – нравится вам это или нет, но вы застряли с ними.

        Адрес Патрика Малкерна представлял собой странный мутантный гибрид, который выглядел так, будто застройщику надоело строить псевдотюдоровские полуприцепы и он протаранил одним другой, создав мини-террасу из четырёх домов. Как и большинство домов на улице, его большой палисадник был вымощен, что увеличивало места для парковки и риск наводнения.

        Снаружи был припаркован грязновато-белый "Форд Мондео", блестевший под дождём, я проверил номер – он совпадал с тем, что был на камере видеонаблюдения. Движок хилый, 1.6 литра. Какова бы ни была плата за преступление, Малкерн определённо не тратил её на колёса.

        Я сидел на улице с выключенным двигателем и уже минут пять наблюдал за домом. День был пасмурный, окна без света, никто не сдвигал занавески, чтобы рассмотреть меня. Я вышел из машины и заторопился в укрытие на крыльце. Задумавшись, приложил руку к стене. Дом вдруг ощетинился толстым слоем злобных кремневых камешков, которые чуть не содрали кожу с моей ладони.

        Я позвонил в дверь и стал ждать.

        Сквозь матовые стёкла по обе стороны двери виднелись белые и коричневые пятна на полу коридора  – заброшенная почта. Двух-трёхдневная, судя по количеству. Я ещё раз позвонил, удерживая палец на кнопке звонка, но по-прежнему безответно.

        Я подумал, не вернуться ли к машине и подождать там – c “Георгиками” Вергилия и сумкой с припасами, в которых я был совершенно уверен, без каких-либо страшных кулинарных сюрпризов Молли. Отворачиваясь, я случайно коснулся пальцами замка и  что-то почувствовал.

        Найтингейл однажды описал мне вестигию как остаточное изображение, оставленное в глазах ярким светом. Сошедшее с замка было подобно фотовспышке. В глаз словно вонзилось что-то твёрдое, острое и опасное, как лезвие бритвы.

        Найтингейл утверждает, что может идентифицировать заклинателя по его вестигии – словно это подпись на правильном английском. Я думал, что он меня разыгрывает, но совсем недавно мне стало казаться, что я чувствую чьё-то присутствие. И вестигия с дверного замка вернула меня на крышу Сохо и к ублюдку с аристократическим акцентом, без лица.

        Я проверил окна гостиной – никого. Сквозь сетчатые занавески виднелись старомодная, но аккуратно прибранная мебель, старенький телевизор.

        Учитывая, что книга на самом деле не была украдена, я не собирался получать ордер на обыск. Если бы я ворвался, мне пришлось бы полагаться на старый добрый раздел 17 закона “О полиции и уголовных доказательствах” (1984), в котором чётко говорится, что офицер может войти в помещение, чтобы спасти "жизнь и части тела", что даже не требует от вас услышать что-либо подозрительное. Потому что даже самый закоренелый член Либерти не хочет, чтобы полиция слонялась рядом с  дверью, пока их душат внутри.

        Что если я ворвусь, а Безликий всё ещё там?

        Я не так опытен, как Найтингейл, но был почти полностью уверен, что вестигия на замке появилась более двадцати четырех часов назад, и что Безликий давно ушёл.

        Почти полностью уверен.

        Я пережил нашу последнюю встречу только потому, что он недооценил меня, и “кавалерия” появилась в самый последний момент. Я не думал, что он снова  недооценит меня, в то время как “кавалерия” в данный момент находилась на другом берегу реки.

        И не фургон спецназа имел бы большое значение. Найтингейл уверен, что только он может победить Безликого в честном бою.

        Я не мог вызывать шефа к каждому подозрительному дому, да и я-то зачем? И не мог торчать на улице, пока кто-нибудь из соседей не заподозрит неладное и не наберёт номер 999.
 
        Поэтому я решился на взлом. Но на всякий случай позвоню Лесли – где и что делаю.
 
        Это и есть "оценка риска".

        Её телефон сразу переключился на голосовую почту, и я оставил сообщение. Затем выключил телефон, проверил, что никто не смотрит, и вышиб замок из двери огненным шаром. У Найтингейла есть заклинание, выбивающее замок гораздо аккуратнее, но я вынужден обходиться тем, что есть.

        В дверях задержался, прислушиваясь.

        Передо мной поднималась лестница, справа открытые двери вели в гостиную, ещё одна дверь в задней части дома, а за бисерной занавеской в дальнем конце, как я полагал, кухня.

        – Полиция! – крикнул я. – В доме есть кто?

        Я ждал – одному и так следовало быть осторожным, и плюс вестигия – горелое мясо, прогорклый запах шашлыка, перекрываемый скрежетом точильного камня о лезвие, вспышка жара.

        Нельзя торчать в дверях весь день. Я метнулся через холл и проверил, что в гостиной никого нет. Затем, стараясь ступать как можно тише, выскользнул обратно в заднюю комнату.

        Когда-то, видимо, столовая была превращена в рабочую комнату. На старинном столе с откидными створками располагались станок для изготовления ключей и коробки с заготовками. Французские окна выходили во внутренний дворик с мокрой лентой газона. Над столом старомодный буфет красного дерева, обрамлённый пейзажем восемнадцатого века с лошадьми  – имитация Стаббса.

        Пахло металлической пылью, но я не мог сказать, виновата ли вестигия или мой файербол. Тихий коридор сзади заставлял нервничать, поэтому я быстро прошёл на кухню.

        Чисто, старомодно, пара кружек и одна синяя фарфоровая тарелка на жёлтой пластиковой сушилке.

        Запах горелого мяса чувствовался заметно слабее. В битком забитых шкафах и холодильнике ничего не испортилось.

        Я начинал чувствовать дом. Одинокий мужчина, шатающийся по огромному семейному дому – его родителей? Или у него были разлучённые жена и дети? Моя мама, будь это её дом, заполнила бы его родственниками или сдала комнаты, а скорее, и то и другое.

        Вернувшись в холл, остановился у подножия лестницы.

        Прогорклый запах барбекю усилился, и я понял, что это вовсе не вестигия, а настоящий запах.

        – Мистер Малкерн, – позвал я, предотвращая возможный в будущем вопрос адвоката защиты. – Это полиция. Вам нужна помощь?

        Господи, пусть он сейчас навещает больную мать, или ходит по магазинам, или покупает карри!

        На верхней площадке лестницы я увидел полуоткрытую дверь, которая в нарушение запрета радикальных отклонений от типичного дизайна вела в ванную комнату.

        Поставив ногу на ступеньку, я раздвинул дубинку на всю длину. Дело не в недоверии своим способностям, особенно с Импелло, но ничто так не говорит о длинной руке закона, как подпружиненная дубинка.

        Медленно двинулся по лестнице, запах становился всё хуже, медные нотки с чем-то вроде горелой печени. Ужасное чувство знакомости этого запаха.

        Я был на полпути вверх по лестнице, когда увидел его, лежащего на спине в ванной. Ногами ко мне, чёрные кожаные туфли хорошего качества, но потёртые на каблуках. Они были вывернуты в лодыжке невозможным для непрофессионального танцора образом.

        На последних ступеньках я увидел, что он смотрит вверх. Кожа на его лице, шее и руках была ужасного розовато-коричневого цвета, словно хорошо прожаренная свинина. Рот в чёрных пятнах сажи широко раскрыт, глаза – отвратительно белые, будто сваренные. Но даже с такого близкого расстояния зловоние оставалось вполне терпимым — должно быть, умер не так давно. Максимум несколько дней. Я не пытался проверить его пульс.

        Хорошо обученный полицейский должен сделать две вещи, найдя тело – доложить и обезопасить место преступления.

        Я сделал то и другое, стоя на улице под дождём.

        Убийство – большое дело в Мет. Расследование убийства действительно чертовски дорого, начав его, очень неприятно обнаружить, что жертва просто разозлилась и прилегла. Со мной такое случилось однажды. Пока старшие офицеры все в своих важных бумагах, по Лондону кружат патрульные машины, группы по оценке убийств, готовые делом доказать, что любые мёртвые люди стоят времени и денег.

        Они, должно быть, были близко, потому что команда подъехала меньше чем через пять минут – в кирпично-красной Шкоде, в которой не позавидуешь сидящим сзади.

        Инспектор, старший в команде, оказался толстеньким сикхом с Брумминским акцентом и аккуратной, преждевременно поседевшей бородкой. Он поднялся наверх, спустившись меньше, чем через пять минут.

        – Мертвее мёртвого, – сказал он и послал инспекторов всё отснять и приготовиться к переезду из дома в дом. Потом он долго сидел на телефоне, видимо отчитываясь,  прежде чем подозвать меня.

        – Вы действительно из СКД-9? – спросил он.

        – Ага. Но теперь нас называют САУ – специальная группа оценки.

        – С каких это пор?

        – С ноября.

        – Но вы всё ещё служите в оккультном отделе?

        – Это мы, – подтвердил я, хотя сочетание “оккультный отдел” слышал впервые.

        Инспектор передал это по телефону, выслушал, бросил на меня странный взгляд и повесил трубку. “Останьтесь здесь, – сказал он. – Мой начальник хочет поговорить с вами”.

        Поэтому я ждал на крыльце и писал свои заметки. У меня их два набора – те, что в  личном фирменном блокноте Moleskine, и слегка отредактированные, что заносятся в мой официальный полицейский журнал. Это очень плохая процедура, но санкционированная, потому что есть некоторые вещи, о которых Мет не хочет знать официально. На случай, если это их расстроит.

        Старший инспектор Морин Даффи подъехала на кабриолете Мерседес бизнес-класса, кажущимся немного мужским для вышедшей из машины стройной белой женщины в чёрном габардиновом тренче. Бледное узкое лицо, длинный нос и то, что я принял за акцент Глазго, но позже узнал – Файфовский диалект. Она заметила меня в дверях, но прежде чем я успел заговорить, подняла руку, призывая к молчанию.

        – Минутку, – сказала она и вошла в дом.

        Ожидая к себе внимания, я позвонил Лесли во второй раз и снова попал на автоответчик. Найтингейлу звонить на мобильный, который подарил ему на Рождество, не стал – он включал его только когда хотел кому-то позвонить, новая технология была создана исключительно для его удобства, а не для чьего-то ещё.

        Криминалисты уже прибыли, когда меня вызвали наверх. Старший инспектор Даффи встретила меня на верхней площадке лестницы, достаточно высоко, чтобы видеть тело, но и достаточно далеко, чтобы не мешать паре криминалистов в синих бумажных костюмах.

        – Вы знаете, что его убило? – спросила она.

        – Нет, мэм.

        – Но причина смерти – нечто "необычное"?

        Я посмотрел на подобное вареному омару лицо Патрика Малкерна, собираясь сказать что-нибудь легкомысленное, но передумал.

        – Да, мэм, – ответил я. – Определённо необычно.

        Даффи кивнула. Я, очевидно, прошёл самый важный тест на держание языка за зубами. “Я слышала, что у вас есть специальный патологоанатом для таких случаев”, – продолжила она.

        – Да, мэм.

        – Тогда вам лучше сообщить ему, что у нас есть для него работа. И я бы хотела видеть здесь вашего босса тоже.

        – Он немного занят.

        – Не поймите меня неправильно, Питер, но мне неинтересно разговаривать с обезьяной – только с шарманщиком.

        – Можно мне взглянуть на его вещи внизу? – осмелился спросить я.

        Даффи пристально посмотрела на меня. “Зачем?”

        – Просто посмотреть, есть ли что-нибудь... странное, – сказал я, и Даффи нахмурилась. – Мой шеф захочет, чтобы это было сделано до его приезда.

        – Вот как?

        – Да, мэм.

        – Хорошо. Но держите свои руки при себе, и всё, что найдёте, сначала предъявляйте мне.

        – Да, мэм, – кротко ответил я и направился вниз – позвонить доктору Валиду. Он был очень доволен, что следует осмотреть новое тело, и пообещал явиться как можно скорее. Я оставил ещё одно сообщение на автоответчике Лесли, засунул руки в карманы и принялся за работу.

        Мой папа считает, что он может отличить одного трубача от другого, прослушав три ноты, и речь не об отличии Диззи Гиллеспи от Луи Армстронга. Он может отличить раннего Фредди Хаббарда от позднего Клиффорда Брауна. А это нелегко, скажу я вам. Папа может сделать это не только потому, что потратил годы, слушая этих парней, но и потому, что он сделал это своим бизнесом – знать разницу.

        Большинство людей не видят и половины того, что перед ними. Зрительная кора подвергается офигенной нагрузке, обрабатывая изображения, прежде чем сигнал даже попадает в мозг, в чьих приоритетах всё ещё проверка родовой саванны на наличие опасных хищников, съедобных ягод и преодолимых деревьев. Вот почему внезапная кошка в ночи может заставить вас прыгнуть, зато некоторые люди, отвлёкшись, могут выйти прямо перед автобусом. Ваш мозг просто не интересуют эти большие движущиеся куски металла или статические кучи ярко окрашенного материала в сугробах вокруг нас. Не обращай внимания на всё это – говорит твой мозг, а тихих покрытых мехом торговцев смертью остерегайся.

        Если вы действительно хотите видеть то, что смотрит вам в лицо, если хотите быть хотя бы наполовину приличным полицейским, то должны сделать это своим делом. Это единственный способ обнаружить его – ключ, который приведёт к следующей зацепке. Особенно, когда вы понятия не имеете, что это за ключ.

        Я прикинул, что это, скорее всего, будет располагаться в импровизированной мастерской-столовой. Тем не менее, сначала проверил переднюю комнату и кухню, потому что нет ничего хуже – узнать позже, что ты прошёл мимо главной зацепки. Я был на работе всего неделю, когда такое случилось, с подозреваемым.

        Лесли поймала его – вдруг вам интересно.

        Кем бы ни был недавно умерший Питер Малкерн, он не был неряхой. И кухня, и гостиная были опрятны и убраны по соответствующим, хотя и непрофессиональным стандартам. Это означало, что надев перчатки и отодвинув диван от стены, я обнаружил там набор ручек, клочки бумаги, пух, вареную конфету и тридцать шесть пенсов мелочи.

        Это был один из клочков бумаги, но я понял его значение только позже.

        Задняя комната была единственной частью дома, где имелись какие-либо книги, две отдельные книжные полки 1970-х годов, заполненные чем-то вроде технических руководств и торговых журналов с названиями вроде "Журнал свободного слесаря" и "Слесарь". С тех пор как я присоединился к "Безумию", мне пришлось изучить множество подозрительных книжных полок, и фокус в том, чтобы не разглядывать. Вы методично прокладываете себе путь вдоль каждой полки, начиная с верхней и продвигаясь вниз.

        Улов составили два выпуска журнала Loaded magazine за 2010 год, рождественский каталог Argos, копия книги Тинтина "Destination Moon" в мягкой обложке, папка, полная счетов, датированных 1990-ми годами, и буклет “Национального Траста” об отеле “Вест-Хилл-Хаус” в Хайгейте. Я оставил буклет наполовину выдвинутым на полке, чтобы его было легко найти, и вернулся в гостиную – снова проверить один из клочков бумаги.

        Он всё ещё был там, старомодный бумажный билет, который отрывают от конца рулона, скажем, проводники-добровольцы в одном из небольших особняков “Национального Траста”. Особняк типа “Вест-Хилл-Хаус” в Хайгейте. Я сделал пометки, но оставил билет там, где нашёл. Мет становится довольно фанатичным в отношении цепочки доказательств в делах об убийствах – это не только помогает предотвратить любые аномалии, которые могут быть использованы адвокатом защиты, но и устраняет любой соблазн "улучшить" дело следователями. Или хотя бы делает намного сложнее, чем раньше.

        Я проверил буфеты в рабочей комнате и, с разрешения старшего инспектора Даффи, проверил комнаты наверху – на случай, если Питер Малкерн был восторженным посетителем объектов "Национального Траста" и у его кровати была припрятана стопка путеводителей. Ничего. Хотя на прикроватном столике лежала копия Атласа погоды.

        Я уговорил одного из банды Даффи запросить базу о преступлениях в лондонском "Нэшнл Траст Пропертиз". Ответ был почти мгновенным – взлом в “Вест-Хилл-Хаус” в Хайгейте, необычный взлом, поскольку хранители не знали, что было украдено. Я как раз записывал номер преступления, когда подъехал Найтингейл в "Ягуаре". Я вышел ему навстречу и, пока мы шли к дому, рассказал, как сюда попал.

        Он остановился, чтобы осмотреть обгоревшую дыру во входной двери.

        – Это твоя работа, Питер? – спросил он.

        – Да, сэр.

        – Ну, по крайней мере, на этот раз ты не поджёг дверь, – сказал он. Но в холле его улыбка исчезла. Он принюхался, на лице промелькнуло воспоминание – быстро подавленное.

        – Я знаю этот запах, – сказал он и пошёл вверх по лестнице.

        Переговоры о взаимодействии между “Безумием” и остальной частью полиции всегда сложны, особенно с отделом убийств. Вы не можете быть старшим следователем, если у вас нет диплома в скептицизме и степени магистра в недоверии. Найтингейл говорит, что в старые добрые времена, то есть до войны, существовало прямое и беспрекословное сотрудничество.

        Но в наше время нужно использовать определённое количество такта и обаяния, чтобы старший следователь  сопоставил конкретных злодеев с конкретными преступлениями при столкновении с внешней оценкой дела. Старший инспектор полиции по определению более обаятелен, чем констебль. Вот почему Найтингейл поднялся по лестнице, чтобы поговорить с Даффи. Его не было так долго, что я подумал – из-за её шикарного акцента.

        Я спросил его, точно ли это один из наших.

        – Никогда не видел ничего подобного. Судя по запаху, его поджарили.

        – Вы можете это сделать? То есть, знаете как?

        – Я могу поджарить,  – Найтингейл оглянулся на лестницу. – Но одежда тоже сгорела бы.

        – Это была магия?

        – Без доктора Валида не определить. Я не почувствовал никакой вестигии на теле.

        – А как ещё это могло случиться?

        Найтингейл мрачно улыбнулся мне: “Питер, ты лучше всех должен знать, что опасно рассуждать, опережая факты. Говоришь, почувствовал вестигию у двери?”

        Я описал своё ощущение – беспощадный, как бритва, ужас.

        – И ты уверен, что узнал его?

        – Вы эксперт, – сказал я. – Вы мне скажите. Это возможно?

        – Вполне возможно. На твоей стадии ученичества я бы этого не понял. Но мне тогда было всего двенадцать, и я легко отвлекался.

        – Легко отвлекался на что?

        – Питер!

        – Извините, – сказал я и рассказал о взломе Вест-Хилл-Хауса в Хайгейте.

        – Довольно тонкая нить.

        – Да, – кивнул я. – А что, если я скажу вам, что Вест-Хилл-Хаус был домом знаменитого архитектора и немецкого эмигранта Эрика Стромберга?

        Глаза Найтингейла сузились. “Думаешь, книга могла принадлежать Стромбергу?”

        – Он ушёл ещё до прихода Гитлера к власти. А что, если он привёз с собой какие-то секреты? Что, если он был членом Веймарской Академии?

        – Лондон был полон эмигрантами в преддверии войны, – сказал Найтингейл. – Немецкими или какими-нибудь другими. Ты удивишься, как мало из них оказалось практикующих.

        – Эта книга должна была откуда-то взяться.

        – Верно, – согласился Найтингейл. – Но Уайтхолл был одержим идеей немецкого проникновения, и поэтому большая часть наших человеческих ресурсов была направлена на их обнаружение и поимку.

        – Они были интернированы?

        – У них был выбор, – пожал плечами Найтингейл. – Они могли присоединиться к военным усилиям или быть отправлены в Канаду на время. Удивительно, но многие из них остались. Большинство евреев и цыган, конечно.

        – Но вы могли что-то пропустить?

        – Вполне, если они молчали.

        – Возможно, именно там мать мистера Нольфи научилась своим партийным трюкам, – подумал я вслух. – Она могла быть эмигранткой. В голову не пришло спрашивать в больнице. – Расследование прошлого взорвавшегося деда было ещё одной вещью в куче дел с низким приоритетом. Возможно, придется заняться им.

        – Пожалуй, – Найтингейл явно что-то обдумывал. – Я бы хотел, чтобы ты осмотрел дом.

        – Сегодня?

        – Если возможно, – ответ Найтингейла означал: "да, именно сегодня". – Я свяжусь со старшим инспектором и доктором Валидом, когда он приедет. Как только ты закончишь, вы с Лесли сможете присоединиться к нам на вскрытии, которое, подозреваю, будет поучительным.

        – О, радость! – воскликнул я.

        6

        Стиль "Интернешнл"

        Я чувствовал себя немного странно по дороге на север, и мне пришлось остановиться на Олд-Кент-Роуд и передохнуть.

        Некоторое время я сидел в машине, слушая, как дождь стучит по крыше "Асбо", и смотрел на красные металлические двери пожарной части.

        Когда ты молодой полицейский, старики любят пугать тебя ужасами своей работы. Выпотрошенные автомобилисты, раздутые утопленники и маленькие старушки, закончившие свои дни в качестве белковой добавки для домашних кошек, были общими темами, как и запах горелой человеческой плоти.

        Как это бывает, я чувствовал себя немного голодным, но воспоминание о запахе определённо снимало остроту моего аппетита. Тем не менее, я плохо работаю на пустой желудок, поэтому подрулил к известным коттеджам трактира “Bricklayers Arms” и нашёл место, где продавались самосы с овощами, достаточно ароматные, чтобы нейтрализовать носовые пазухи, и съел парочку.

        Одновременно я провёл забавные десять минут, перебрасываясь коммутатором Национального Траста от одного оператора к другому – они хотели быть полезными, но никто не представлял, что делать с вызовом от случайного полицейского. Я сказал им, что буду в Вест-Хилл-Хаусе через час, оставив их разбираться.

        Дожёвывая остатки самосы, я вырулил на мокрую дорогу. Продвигаясь через Элефант и Кастл, понял, что нахожусь рядом с одним из шедевров Эрика Стромберга – поместьем Скайгарден. Бетонный шпиль доминировал в этом районе, пока не построили здание Страты (известной также как Электробритва) по соседству. В 1980-х годах собирались снести Скайгарден, но он был необъяснимо занесён в Список. Я где-то читал, что Совет Саутуорка пытается отменить это решение, чтобы наконец взорвать этого ублюдка.

        Скайгарден был известен своей частной пиратской радиостанцией, считаясь запретной зоной, где полиция когда-то отважилась на стычку с толпой, а также лидировал по самоубийствам. Об архитекторе ходили самые разные слухи, в том числе – он сошёл с ума от чувства вины за созданное и бросился с крыши. Чушь всё это собачья. Эрик Стромберг жил в роскоши в специально построенной вилле в стиле “Интернешнл” на вершине Хайгейтского Холма вплоть до смерти.

        Я поднялся по крутому склону Хайгейт-Уэст-Хилл, где дома выглядывали из подъездных дорожек и огороженных аллей, прибавляя примерно четверть миллиона фунтов на каждые двадцать метров высоты. Потом свернул направо, на вершину Хайгейтского Холма, усеянную зданиями, построенными ещё в бытность Хайгейт-Виллидж сельской общиной, вдали от вони и шума Лондона.

        Ужасно скромный логотип Национального траста отмечал въезд и открытое пространство за ним с запретом парковки, где я бросил Асбо. Выбравшись наружу, сразу увидел дом, что построил Стромберг.

        Он возвышался над георгианскими домами, как летающий мостик эсэсовца Корбюзье. Несомненно, в ярком Средиземноморском солнечном свете белая штукатурка блестела бы, но под холодным дождём она казалась грязной и серой. Верхний этаж был окаймлён полосами зелёного цвета – цена за избавление от таких буржуазных излишеств, как горгульи, декоративные карнизы и нависающие ветви деревьев.

        Приверженец стиля “Интернешнл”, Стромберг, вероятно, хотел возвести весь дом на колоннах, чтобы подчеркнуть его кубистскую простоту. Но земля в Лондоне дорога, поэтому подняли только переднюю треть. Крытого пространства не хватало для гаража, что заставило меня подумать об автобусной остановке, но Национальный Траст счёл его полезным для вечеринок, извещая это прикреплёнными к стенам знаками.

        У входной двери меня встретила худощавая белая женщина с короткими седыми волосами и в очках-полумесяцах. Она была одета в лиловые тона в непритязательном стиле хиппи времён 1970-х годов. Увидев меня, она заколебалась: “Констебль Грант?”

        Я представился и показал ей удостоверение – это успокаивает некоторых людей. Она облегчённо улыбнулась и пожала мне руку.

        – Маргарет Шапиро, – сказала она. – Управляющая недвижимостью в Вест-Хилл-Хаусе. Так понимаю, что вас заинтересовал наш взлом.

        – Думаю, это может быть связано с другим делом. Мы нашли книгу, которая предположительно  украдена из этого дома. Насколько я понимаю, ваши записи украденного неполны.

        – Неполны? – подняла бровь Шапиро. – Можно и так сказать. Вам лучше подняться и посмотреть.

        Она провела меня через парадную дверь в коридор с белыми оштукатуренными стенами и светлым деревянным полом. Слева и справа по две двери, странно маленькие,  будто уменьшились во время стирки.

        – Комнаты для прислуги, – отреагировала Маргарет на выражение моего лица. – И то, что должно было стать главной кухней.

        Но после Второй мировой войны полная занятость положила конец культуре обслуживания, и семье Стромберг пришлось довольствоваться женщиной, которая приходила и убиралась три раза в неделю. Помещения для прислуги превратили в квартиры, а миссис Стромберг была вынуждена готовить сама.

        К основному дому вела красивая железная винтовая лестница со ступенями красного дерева.

        – Немного узковата, не так ли? – Шапиро словно проводила со мной экскурсию. – Для переноса в дом большей части мебели своей жены Стромбергу пришлось разработать хитроумную систему шкивов на первом этаже, чтобы поднять её наверх.

        Я бы не потащил шкаф вверх по этой лестнице, даже не распакованный.

        Наверху было удивительно похоже на вход в муниципальную квартиру, только больше и дороже обставленную. Те же низкие потолки и комнаты странных  пропорций –   длинная и хорошо освещённая столовая, но такая узкая, что едва хватало места расставить   неудобные стулья Марселя Брейера вокруг обеденного стола. Плюс крошечная неосновная  кухня и узкие бежевые коридоры.

        Кабинет Стромберга был обставлен гораздо лучше. “Всё сохранено, – поведала мисс Шапиро. – Точно так же, как утром 1981 года, когда он отправился в больницу на обычную операцию и больше не вернулся... Рак кишечника, – добавила она. – Потом осложнения, потом пневмония”.

        Стена позади большого тикового стола уставлена простыми металлическими кронштейнами и сосновыми книжными полками. На них папки-регистраторы с надписью "RIBA", фотоальбомы в кожаном переплёте, стопки экземпляров "Архитектурного обозрения" и удивительное количество чего-то похожего на учебники по материаловедению. Большие толстые книги формата А4 с синими и фиолетовыми обложками и академическими логотипами на потрескавшихся корешках. Я указал на них мисс Шапиро.

        – Он был известен своим новаторским использованием материалов, – сказала она.

        Чертёжный стол в стиле пятидесятых – из стали и дуба, покрытый эмалью –  расположен так, чтобы ловить свет из окна на юг. Внимание привлекла картина на стене над столом, акварель и карандашный набросок обнажённой негритянки. Согбенная женщина, руки на коленях, тяжёлая грудь свисает меж рук. Грубой лепки лицо с огромными глазами и пухлыми губами, смотрящее за кадр. Немного тяжело и эскизно для  места над столом.

        – Подлинник Ле Корбюзье, – отреагировала мисс Шапиро на мой взгляд. – Джозефина Бейкер, знаменитая танцовщица.

        Она не очень-то походила на Джозефину Бейкер, как по мне – огромные карикатурные губы, плоский нос и вытянутая голова. Выглядело как быстрый набросок, и, возможно, старый Корбюзье был слишком занят разглядыванием её груди. Хотя ножки хороши, может, ему не очень удавались лица.

        – Насколько ценно? – спросил я.

        – Примерно три тысячи фунтов.

        Я узнал картину рядом с Джозефиной – архитектурный набросок стеклянного павильона Бруно Таута в рамке. Как и все другие архитекторы его поколения, Таут верил, что с помощью архитектуры можно морально поднять массы. Но в отличие от большинства своих современников он не хотел делать этого втискиванием их в бетонные блоки.

        Таут предпочитал стекло, обладающее на его взгляд духовными качествами. Он хотел построить Stadtkrones, буквально "городские короны", светские соборы, которые вытягивали бы духовную энергию города вверх. Его стеклянный павильон на Кёльнской выставке в 1914 году представлял собой вытянутый купол, построенный из стеклянных панелей со ступенчатым фонтаном внутри. Корнишон в Сент-Мэри Экс – увеличенная версия, но набитая множеством офисов. Как образец архитектуры, он был таким же красивым и нефункциональным, как велосипед в стиле модерн. Странная картина для такого убеждённого бруталиста, как Стромберг, чтобы висеть на стене.

        – Это Бруно Таут, – продолжила просвещать меня мисс Шапиро. – Современник Стромберга, немного бунтарь, судя по всему. Можете ли вы сказать, на какое знаменитое Лондонское здание это повлияло?

        – Это тоже ценно? – спросил я.

        – Конечно, – она явно разочаровалась моим нежеланием играть. – Большинство здешних работ оригинальные, довольно известных имён, пусть и незначительные. Страховая оценка одних только произведений искусства – свыше двух миллионов фунтов стерлингов. Отсюда и дорогостоящая система безопасности.

        Ещё дороже после взлома, подумал я. И при том ни одно из произведений искусства не украдено. “Если ничего не было украдено, – спросил я. – То как вы узнали, что был взлом?”

        – Потому что мы нашли дыру, –  нотка торжества прозвучала в её голосе.

        На самом деле я знал всё о дыре из отчета, но всегда хорошо разогреть  потенциального свидетеля на чём-то, что можно проверить.

        Мисс Шапиро грациозно наклонилась и откинула уродливый чёрно-белый полосатый ковёр, чтобы показать, где аккуратный прямоугольный участок паркетного пола недавно был заменён простым деревянным листом. Она просунула палец в кольцевую ручку на одном конце и подняла доску, чтобы открыть сейф.

        Изготовленный на заказ, возможно, Чаббом в 1950-х годах, хотя Национальный Траст ещё не смог проверить производителя.

        – Он и сам по себе интересный предмет, – сказала мисс Шапиро. – Мы думаем, что можно оставить его открытым для публики.

        На корпусе сейфа никаких следов от инструментов, так что он либо не был заперт, что вполне возможно, либо взломан Малкерном по старинке.

        – Как думаете, это часть первоначальной постройки?  – поинтересовался я. Сейф был достаточно неглубоким, чтобы поместиться на бетонном полу, не выдаваясь из перекрытия, но вполне глубоким, чтобы вместить Die Praxis Der Magie плюс несколько других книг – возможно, ещё три или четыре.

        Мисс Шапиро покачала головой: “Это прекрасный вопрос, на который я хотела бы знать ответ”.

        Я прилёг на пол и опустил лицо в сейф. Пахло чистым металлом и чем-то вроде старой бумаги – никаких вестигий я не заметил. Найтингейл предупреждал, что гримуар не оставит следа: "Книги по магии – не обязательно магические книги”.

        И всё же я надеялся на прикосновение бритвы, что начал ассоциировать с Безликим.

        Но здесь ничего не было. Малкерн (если  это был он) работал либо в одиночку, либо с гипотетическими неизвестными лицами, без использования магии. Кроме барбекю в Бромли, у нас не было ничего, что связывало бы Безликого с Die Praxis Der Magie или кражей со взломом. Так всегда с доказательствами – либо они у вас есть, либо нет.

        В отчёте говорилось, что страховая компания нашла доказательства того, что дверь на крыше была взломана недавно. Я спросил мисс Шапиро о замке и не хочет ли она показать мне его.

        – Мы точно не знаем, когда это произошло, – сказала она, ведя меня обратно к винтовой лестнице. – Откровенно говоря, страховая компания просто пыталась произвести на нас впечатление своим энтузиазмом.

        – Они что, назначили вам премиальные?

        – А вы как думаете?

        На площадке второго этажа висела фотография башни Скайгарден плакатного размера. Снимок ночной, основание освещалось цветными прожекторами, а окна горели. Я спросил, сам ли Стромберг повесил его.

        – Нет. Но он считал Скайгарден своей лучшей работой, и мы решили, что это  уместно отметить. Снято в 1969 году, как раз перед въездом первых жильцов.

        Это объясняло, почему он не был похож на муниципальное жильё, а выглядел словно из будущего.

        Единственное преимущество плоской крыши – по ней можно ходить. Но возможен и сад на крыше, гораздо выше всей этой природной грязи. Растения могут содержаться в аккуратных квадратных кадках с острыми углами, и вашу садовую мебель  никто не украдёт.

        Винтовая лестница вела к застеклённой лестничной клетке. В отчёте страховой компании говорилось, что есть признаки взлома двери снаружи. “Стромберг всегда оставлял ключ в замке, – сказала мисс Шапиро. – Мы тоже так думали, но когда эксперт попытался вынуть его из замка, то обнаружили, что он застрял”.

        Ключ частично слился с механизмом замка. Но было ли это вызвано внешним вмешательством или просто старением, они не могли определить.

        – Вы поменяли замок?

        – Нет, конечно, – сказала она. – Мы его отремонтировали.

        Можно попробовать, подумал я и наклонился, словно рассматривая его. И  почувствовал это, хотя вестигия была самая слабая из ощущаемых мною. Безликий применил магию к замку. Но когда именно? И почему? Я спросил, могу ли выйти на крышу.

        – Да, пожалуйста, – она широко улыбнулась.

        Я понял почему, выйдя в сад на крыше. Это было потрясающе. Над головой небо всё ещё было серым, но на юго-западе разрыв в облаках позволил солнцу заливать светом  город подо мной.

        Хайгейт-Хилл возвышается на 130 метров над лондонской поймой. Прямо подо мной по южному склону выстроились дома комплекса Holy Lodge Estate, построенные для размещения почтенных старых дев, оставшихся без средств к существованию после Первой мировой войны. Дальше простиралось серо-зелёное болото Северного Лондона, изрезанное железнодорожными путями, что сходились на краснокирпичных и железных сваях Кингс-Кросс и Сент-Панкрас. За ними Холборн, Сити, Сент-Полс и Шад – осколок серебра и золота в угасающем свете солнца.

        У парапета стоял весьма незатейливый белый эмалированный садовый столик, со складными стульями вокруг. Я представил себе, как герр Стромберг сидит здесь, пьёт кофе, наслаждается видом и мнит себя королём Сити.

        – Жаль, что мы больше не можем держать здесь телескоп, – вдруг сказала мисс Шапиро.

        – Телескоп?

        Она показала мне фотографию в глянцевом путеводителе по вилле – цветной снимок Стромберга, высокого худого мужчины в свободной красной рубашке и коричневых брюках, сидящего именно так, как я и представлял. Только, помимо кофе, у него был окантованный латунью телескоп, установленный на треноге, на удобной высоте для сидячего наблюдения.

        – У асессора чуть не случился припадок от моих слов, что обычно в погожие дни мы его не трогаем, – добавила мисс Шапиро. – В конце концов мы сняли его и отдали в Научный музей.

        – Интересно, на что он смотрел? – я постучал пальцем по фотографии Стромберга в путеводителе.

        – Мы подумали об одном и том же, – сказала она. – Если вы хотите присесть…

        Я сел на складной стул и, забыв про недавний дождь, получил мокрую задницу. Мисс Шапиро попросила меня повернуть немного влево: “Он всегда указывал примерно на юго-восток. К Саутуорку или, может быть, к Биггин-Хиллу за ним. У нас, конечно, нет никаких записей о том, что он использовал прибор, чтобы смотреть на звёзды”.

        – Не могли бы вы оказать мне огромную услугу? – спросил я.

        – Если смогу.

        – Есть ли у вас список всех книг Стромберга? Тех, что принадлежали ему.

        – Составили ещё в прошлом месяце, – сказала она. – Для страхования.

        Так и думал, что они это сделали. “Не могли бы вы распечатать для меня? Можно и по электронной почте, но тогда мне придётся сначала возвращаться в участок”, – я встал и мягко направил её к лестнице.

        – Почему бы и нет. Хотя мне очень интересно, для чего он вам может понадобиться.

        – Я бы сверил его с двумя списками Интерпола, – пришлось солгать. – Может есть какая-нибудь закономерность.

        Мы подошли к лестнице, и я сделал вид, что вспомнил что-то, и сказал, что хочу быстро осмотреть периметр крыши: “Прикину возможную точка доступа”.

        Мисс Шапиро предложила подождать, но я сказал, что задержусь всего на пару минут и догоню её внизу в офисе. Она явно не хотела оставлять меня одного, и я скрипнул зубами, стараясь не столкнуть её с лестницы, когда она вдруг согласилась и ушла.

        Я бросился назад, сел обратно на мокрое сиденье, посмотрел на Лондон и глубоко вздохнул.

        Постигая магию, творишь формы в голове. Каждую из них ассоциируешь со словом на латыни, потому что так делал сэр Исаак Ньютон. И делаешь это так, что слово и форма становятся одним целым в твоём уме. Первая разучиваемая форма – Люкс,  создаёт свет. Вторая – Импелло, толкает вещи вокруг.

        Связывая формы вместе в определённой последовательности, создаёшь заклинание – я всё ещё улыбаюсь каждый раз, произнося это слово. Заклинание с одной формой – заклинание первого порядка, с двумя формами – второго, с тремя – третьего, идея понятна.

        В январе Найтингейл научил меня моему первому заклинанию четвёртого порядка, созданному самим Исааком Ньютоном. Я несколько раз пробежался по компонентам и проверил, что мисс Шапиро благополучно ушла.

        В прежние времена, думаю, было вполне нормально петь на латыни и размахивать руками, но современный магический практик любит быть чуть сдержаннее, бормоча себе под нос, слегка смахивая на сумасшедшего. Лесли носит Bluetooth-наушники и притворяется, что говорит по-итальянски, но Найтингейл не одобряет этого – вот она разница поколений.

        Заклинание Ньютона использовало форму aer (* воздух), чтобы превратить воздух перед твоим лицом в две линзы, действующие как телескоп. Великий человек назвал его телескопиумом, что характеризует его подход к брендингу. Помимо обычных недостатков – например, риска превратить свой мозг в больную цветную капусту (если линзы неправильной формы), получаешь всё в радугах лицо. А если хватит ума глянуть на солнце, то и вовсе ослепнешь.

        Этим можно объяснить, почему Ньютон продолжал изобретать отражательный телескоп для всех своих обычных потребностей в наблюдении за звёздами.

        Лондон прыгнул мне навстречу: Кингс-Кросс, зелёный прямоугольник Линкольнс-Инн, река, за ней – намеренная тусклость башни Кингс-Рич, и дальше, в центре моего поля зрения, – зловещий палец башни Скайгарден.

        Неужели Стромберг был не только архитектором, но и практикующим магом? Он назвал башню Скайгарден своей величайшей работой...

        Облака закрыли заходящее солнце, и город потускнел до грязно-серого цвета.

        – Когда в твоём районе происходит что-то странное... –  произнёс я вслух.

        Если вас убивают при подозрительных обстоятельствах, то назначается патологоанатом, чтобы хорошенько покопался в ваших внутренностях и определил, что именно с вами сделали. Патологоанатом же решает, где произведёт вскрытие, и раз старший инспектор Даффи по глупости решила пригласить доктора Валида, пришлось тащиться через реку в Вестминстерский морг на Хорсферри-Роуд.

        Нам с Лесли это оказалось на руку – знаменитый судебно-медицинский комплекс "Йенский Западный Мемориал" мог похвастаться самыми современными удобствами, в том числе удалённым обзором. Здесь младшие офицеры могли пить кофе и наблюдать за процедурой на экранах, в то время как их начальники находились рядом с трупом. Ну и если младшим  хватало ума, то щёлкали выключателем на своём конце интеркома, чтобы старшие не могли слышать их.

        – Какого хрена он это сделал? – спросила Лесли, услышав мои подозрения об объединении Эриком Стромбергом магии и архитектуры. Я заметил, что архитекторы в те дни искренне верили, что могут улучшить людей с помощью архитектуры.

        – Что делает людей лучше?

        – Лучшие люди, – пояснил я. – Значит лучшие граждане.

        – У стромбергов не очень хорошо получилось, не так ли? – грустно улыбнулась Лесли, проведшая детство, как и я, в муниципальной квартире.

        На нашем экране старший инспектор Даффи в зелёном фартуке, маске и защитных очках склонилась над телом Патрика Малкерна, чтобы внимательнее рассмотреть все ужасные детали, которые доктор Валид считал важными.

        – Сгорел изнутри, – голос Даффи звучал странно гнусаво из-за, как полагала Лесли, благоразумного применения тайского бальзама Vicks VapoRub под ноздрями. Она повернулась и спросила в камеру: “А вы могли бы это сделать?”

        Найтингейл шагнул в поле зрения камеры. “Не могу ответить, пока не узнаю, что именно было сделано, – он говорил так, словно вообще избегал дышать через нос. – Но, вероятно, нет”.

        – Но вы же не думаете, что это произошло естественным путём? – спросила Даффи.

        – Да уж, – покачала головой Лесли.

        Доктор Валид выразил серьёзное сомнение в естественности. Даффи кивнула. Похоже, она легче принимала всё от соотечественника шотландца, поэтому Найтингейл доверил доктору большую часть разговора.

        – Не спускай глаз с двери, – сказала Лесли и сняла маску. На шее оказались свежие швы с воспалённой кожей вокруг. Достав из сумки на плече небольшой тюбик с мазью, она принялась смазывать шею и челюсть.

        Её лицо всё ещё шокировало. Я уже не вздрагивал, но боялся, что никогда не привыкну к этому.

        – Патрик Малкерн выкрал магическую книгу из дома знаменитого сумасшедшего архитектора Эрика Стромберга, величайшей работой которого была башня Скайгарден в Саутуорке, – сказал я. – В отделе планирования этого самого района работал Ричард Льюис. Ты уже смотрела отредактированные Джагетом основные моменты?

        – У него было слишком много свободного времени, – сказала она и втёрла крем в скрученный розовый огрызок, остаток её носа.

        – Значит, наш планировщик, который вдруг ни с того ни с сего прыгнул под поезд, оказывается в списке Маленьких Крокодилов, – вслух размышлял я. – А потом появляется Патрик Малкерн, волшебным образом зажаренный на гриле.

        – Ты же не знаешь, что это была магия, – Лесли снова надела маску.

        – Сделай мне одолжение, – чуть повысил голос я. – Магический, жестокий и очень неприятный способ умереть – это Безликий. Это практически его фирменная мелодия.

        – Это совсем не тонко, – спокойно возразила Лесли. – Теперь, когда он знает, что мы охотимся за ним, можно ожидать его более тонких действий.

        – Он создал человека-тигра. Как думаешь, насколько он хитёр? Может быть, он не так умён, как ты думаешь?

        – Вполне. Или не считает нас угрозой.

        – Это ошибка, – сказал я. – Разве нет?

        Лесли снова посмотрела на экран, где доктор Валид извлекал длинную почерневшую кость из бедра Патрика Малкерна. “Судя по обугливанию, – комментировал доктор. – Горела сама кость”.

        – О да, – Лесли оглянулась на меня. – Он совершает большую ошибку.

        7

        Ярко-жёлтый

        Есть инструкция размером со старомодный телефонный справочник по охране правопорядка на крупных общественных мероприятиях, но Найтингейл велел её убрать. Учитывая особый характер участников – чем меньше будет полиции, тем лучше.

        – Не стоит беспокоиться о нарушениях общественного порядка в пределах Двора, – добавил он.

        – Значит, проблемы не ожидаются?

        – Представь, что будет футбольный матч, – ответил он. – Нам нужно заботиться только о зрителях, а не об игроках. Происходящее на поле нас не касается. – Что ж, я лишний раз убедился, как давно Найтингейл не следил за порядком на футбольном матче.

        Он разрешил организовать развёртывание в этом районе резервной бригады, хотя и ворчал: это отнимет значительную часть нашего оперативного бюджета.

        – Зачем нам целых три фургона? – недоумевал он.

        Я объяснил, что тактическая группа поддержки (TSG) всегда развёртывается в полном комплекте, и это три фургона. В любом случае, в этом её особенность – она нужна только тогда, когда с вашим делом – полная труба. Больше вам нужно или меньше, но их будет три фургона.

        TSG нужно было бы припарковать поблизости, как и сводящее с ума количество грузовиков, фургонов и аттракционов. Но их требовалось развести как можно дальше от TSG. Парковка на Южном берегу – это переплетение юрисдикций, в которое вовлечены все: от девелоперского фонда Coin Street Community Builders до муниципалитета Саутуорк. Организовать это было бы сущим кошмаром. Я не стал бы сваливать его на своего злейшего врага, поэтому, в лучших полицейских традициях мы передали проблему богине реки Тайберн.

        Она была не в восторге, но что могла сказать? Как самозваной помощнице своей мамы, ей необходимо было доказать свое превосходство.

        – Предоставь это мне, Питер, – услышал я, позвонив ей. – И позволь заметить, что с нетерпением жду возможности послушать музгруппу твоего отца.

        – Мы знали, что ты не будешь возражать, – сказала мама, когда я позвонил ей и прождал обязательные полтора часа, пока она закончит болтать с кем-то в Сьерра-Леоне и вновь соединится со мной. Это стоило больших денег.

        Что я мог сказать? Конечно, это большие деньги. Но платят Бог и Богиня реки Темзы, не имеющие к ней никакого отношения, зато распространяющие влияние и мягкую силу так же естественно, как вдыхали и выдыхали, и, предположу, регулировали воду в реке. Весьма вероятно, что они просто использовали отца, чтобы надавить на меня или привлечь моё внимание.
 
        – Хорошо, – лишь сказал я маме. – Только не говори Эбигейл, куда идёшь.

        – Почему ты не хочешь, чтобы Эбигейл пришла? – спросила мама тоном, характерным для наших разговоров типа "Но я думала, тебе не понравилась эта куртка, и что ж, я уже оплатила доставку". – Разве она не состоит в вашем полицейском клубе?

        Я добавил в свой список дел: "Предупредить Эбигейл, чтобы вела себя хорошо". Это был длинный список.

        Единственным человеком, о котором мне не стоило беспокоиться, оказалась Молли, отказавшаяся покидать "Безумие" в типичной для неё манере.

        – Почему бы тебе не присоединиться к нам? – спросил её Найтингейл, пока она отряхивала ворсинки с плечиков его костюма. – Тебе не мешало бы иногда выбираться отсюда.

        Молли замерла, а затем отскочила назад, словно желая убедиться, что надёжно избавилась от его рук.

        – Там ты будешь в полной безопасности", – мягко заметил шеф. – Реки провозгласили свой мир во всем мире, и ни одна сила на земле не позволит себе глупости бросить им вызов, видя, как они выстроились на берегах Темзы во всём своём величии.

        Молли поколебалась, затем решительно покачала головой и направилась к задней лестнице. Она пряталась до тех пор, пока мы сами не сварили себе кофе тем утром и не отправились на Южный берег.

        – Чего она так боится? – спросила Лесли.

        – Хотел бы я знать, – пожал плечами Найтингейл.

        В 1666 году в результате несчастного случая на производстве сгорел дотла Лондонский сити. Сразу после этого Джон Эвелин, Кристофер Рен и вся остальная королевская рать с криками ликования вошли в разрушенный город. У них были такие большие надежды, такие планы убрать извилистые (словно ослиные тропы) лондонские улицы, и заменить их бульварами и сетями дорог, такими же официальными и ухоженными, словно сад в загородном поместье. Город должен был стать удобным для джентльменов эпохи просвещения, торговцам их содержащих, и слугам, им прислуживающих. Предполагалось, что все остальные будут бродяжничать и умирать никому не нужными бедняками.

        Но увы, этому не суждено было сбыться. Потому что, прежде чем пепел остыл, жители города вернулись в свои дома и восстановили контуры своих старых владений. Лондон превратился в город-тень, окруженный лачугами и наскоро сколоченными заборами. Здания, возможно, и сгорели дотла, но люди выжили и не собирались отказываться от своих прав без борьбы. Или, по крайней мере, от солидной суммы наличных. Поскольку Карл II, любивший шиковать, как известно, испытывал нехватку людей и уже вёл войну с голландцами, Лондон отстроили заново, сохранив в целости улочки-ослиные тропы. И знаменитому Рену, перестраивавшему центр Лондона, пришлось довольствоваться странными церквушками, разбросанными по всему этому месту.

        В 1970-х годах группа девелоперов вынашивала аналогичные грандиозные планы в отношении участка на Южном берегу между Лондонскими Студиями и Оксо-Тауэром. Но, в отличие от Рена и его веселой банды в париках социальных реформаторов, их планы были амбициозными только финансово. Лучшее, что они смогли придумать с архитектурной точки зрения – это пара стеклянных коробок посреди бетонных площадей, продуваемых ветром. Это ничем не отличалось от сотен подобных проектов, предложенных жителям Лондона по окончании войны. В этот раз местные жители были не в восторге, но вы по-настоящему не увидите настоящую агрессию, пока не разозлите сообщество рабочего класса в южном Лондоне. Они боролись с планами в течение многих лет, пока, наконец, не одолели застройщиков с помощью организованного протеста, грамотного общения со СМИ и рифмованного кокни-сленга. Так родилось сообщество Coin Street Builders с неофициальным девизом "Строим дома, в которых люди действительно захотят жить". Это было действительно революционно.

        Другая радикальная идея была о том, что живущие рядом с рекой люди могут хотеть гулять по берегу реки. Поэтому на Стэнфорд-стрит до Темзы был разбит прямоугольный парк. Именно в этом парке имени местного активиста Берни Спейна Бог и Богиня Темзы планировали провести свой весенний суд.

        – Почему именно там? – полюбопытствовала Лесли.

        Даже целый день, проведённый Найтингейлом в библиотеке, не помог ему ответить на этот вопрос.

        Нанятые нами нескольких сотрудников полиции из местной команды по обеспечению безопасности в районе уже перекрывали Верхнюю улицу, когда мы прибыли поздно утром. Накануне был сильный дождь, прекратившийся к утру. Наступивший яркий перламутровый день был бы прекрасен, если б не знающая конца морось, затекающая за воротник. Я даже подумал о том, чтобы надеть форму, но Лесли возразила: со своей маской и прочим она станет пластмассовым полицейским-монстром из "Доктора Кто". Мне удалось сдержаться и не назвать ей их настоящие имена.

        Как самый высокопоставленный полицейский, Найтингейл отправился расставлять местную безопасность, а мы с Лесли разбирались с владельцами киосков, начавшими прибывать с Верхней площадки. Рядом с парком находилась пристань Габриэля – что-то вроде постоянно действующей торговой ярмарки с кафе, пиццериями и парой элитных ресторанов. Лесли занялась этой стороной, пока я проверял правильность расстановки кабинок, отмечая их на своей слегка влажной планшетке.

        Я как раз спускался по тропинке к Темзе, когда заметил приближающегося белого скинхеда с тяжелым электроинструментом на плече. Я зашагал быстрее, чтобы перехватить его, но обнаружил, сблизившись, что это всего лишь дядя Бейлиф, подрабатывающий у мамы Темзы и несущий угловую шлифовальную машину.

        – Привет, – сказал он. Был он коренаст, средних лет, но крепкий, как каменная глыба. На шее имел татуировку в виде паутины. Если верить слухам, он приехал в дом мамы Темзы для взыскания непогашенного банковского долга, но так и не ушел. Лесли попыталась узнать про него всё. Но кем он был до прихода к маме Темзе, так и не смогла выяснить.

        – Всё в порядке, – сказал я и кивнул на шлифовальную машину. – А это для чего?

        – Нужен доступ, не так ли? – вопросом ответил он. – Для торжественной высадки.

        В этом месте в реку вдавался деревянный пирс, оставшийся с тех времен, когда эта часть Южного берега еще могла похвастаться складами и промышленностью. Он был построен прочно, так что даже мои кроссовки одиннадцатого размера не стучали по доскам, когда я шёл за дядей Бейлифом вдоль него до конца. Был отлив, и я посмотрел через перила на блестящую грязь. Годом ранее я смог выбраться на берег после аварии метрах в пятидесяти ниже по течению. Я заметил, что на пирсе установлены металлические перила, предположительно, для того, чтобы туристы и маленькие дети не ныряли в воду. В ограждении вообще не было никаких зазоров для подъёма пассажиров на борт или схода с него.

        – Эй, – обратился я к дяде Бейлифу. – Что значит “доступ”?

        – Не волнуйся, – пробурчал он, наклоняясь и дёргая за пусковой шнур. Шлифовальная машина с рычанием заработала. – Это всего лишь небольшая настройка.

        Ближе к вечеру начался отлив. А вместе с ним с востока наплыл речной туман. Все киоски были на своих местах, но с опущенными тентами, а их владельцы стояли вокруг, болтая и обмениваясь свертками, или, по крайней мере, вещами, которые я решил пока отнести к категории свертков. Это и есть знаменитая "оперативная осторожность" на службе. Появились балаганщики, пока дядя Бейлиф приводил в порядок пирс. Парк не подходил для проведения полноценной ярмарки развлечений, так что это было чисто символическое мероприятие – единственная старинная пародвижимая карусель и стенд, приглашающий вас проиграть три обруча за раз. Карусель и стенд тоже были тихи и закрыты ставнями, их владельцы пили кофе из картонных стаканчиков, обмениваясь сообщениями в чате.

        Лесли и я встретились с Найтингейлом у киоска, который мы установили там, где Верхняя Граунд-стрит делит парк пополам, чтобы он служил командным пунктом и местом сбора потерянных детей. У нас даже был бело-голубой плакат с эмблемой столичной полиции и надписью под ним: "Работаем вместе  ради более безопасного Лондона". Неподалёку я заметил несколько знакомых в джазовой палатке, настраивающих свои инструменты. Подумалось – это будет популярное место, если погода не подведет. Барабанщик поднял голову и помахал мне рукой, это оказался низкорослый шотландец Джеймс Лохрейн.

        – Питер, – произнёс он и сжал мою руку. – Твой папа ждет вас с мамой в BFI-кафе.

        Я пожал руки басисту Максу Харвуду и гитаристу Дэниелу Хоссаку – они втроем, плюс мой отец, составляли нерегулярную команду Лорда Гранта. Мой отец предпринимал замечательную третью, или, быть может, четвертую, попытку сделать карьеру джазмена. Дэниел познакомил меня с худым нервным молодым белым парнем в дорогом пальто – рекламистом Джоном, которого мне так не хватало. Я уж подумал, не он ли последняя попытка группы набрать духовую секцию, пока Джеймс одними губами не произнёс за его спиной "бойфренд". Все стало ясно.

        – Где Эбигейл? – поинтересовался я.

        – У тебя за спиной, – раздался голос Эбигейл.

        Из-за ряда досадных ошибок, в основном моих собственных, я был вынужден создать младшую кадетскую ветвь "Безумия" – только из одной Эбигейл Камары, надеясь уберечь ее от неприятностей. Найтингейл отнёсся ко всему этому более оптимистично, чем я ожидал, что лишь усилило мои подозрения. Учитывая его отношение, я отвел Эбигейл в нашу маленькую полицейскую кабинку – пусть теперь будет его проблемой.

        Она была худенькой девушкой смешанной расы, имеющей прекрасный набор подозрительных взглядов, один из которых она с радостью устремила на Найтингейла.

        – Вы собираетесь немного поколдовать? – спросила она.

        – Юная леди, – сказал он. – Это полностью зависит от вашего поведения в ближайшие часы.

        Взгляд Эбигейл явно означал – она не напугана. Даже добавила: “Справедливо”.

        Сквозь туман колеблющийся диск солнца касался тёмных арок моста Ватерлоо. Я заметил, что среди затемнённых киосков бродило довольно много гражданских лиц, в основном туристов и работников близлежащих офисов. Всё это было частью нашего плана на случай непредвиденных обстоятельств. Пока ещё не прибыло ожидаемое их количество. Лесли отметила, что многие из них остановились в районе Габриэлевской набережной, где ещё работали кафе и магазины.

        Когда солнце скрылось за горизонтом, и сгустился туман, я задался вопросом, когда же балаганщики включат свет.

        – Думаете, это нормально? – спросила Лесли Найтингейла.

        – Вряд ли, – Найтингейл глянул на часы. – Закат и прилив начнутся примерно в половине седьмого – думаю, что к этому времени прибудут наши руководители.

        В общем, мы отослали Эбигейл за кофе и принялись ждать.

        Мы услышали их раньше, чем увидели. А почувствовали раньше, чем услышали — как предвкушение, как пробуждение в свой день рождения, запах бутербродов с беконом, кофе на завтрак и эта восхитительная глубокая затяжка первой сигареты за день – из последнего я понял, что на самом деле это не мои чувства, но что-то внешнее.

        И тут из темноты донеёся настоящий звук. Внезапно заработали большие, тяжёлые судовые дизели, когда из тумана показались тупые носы двух больших речных катеров, по одному с каждой стороны пирса. Они одновременно коснулись набережной и остановились. Надстройки за ними казались тёмными тенями во мраке.

        И тогда Бог и Богиня Темзы объявили о своем присутствии.

        Их сила накатила волной, смешав образы и запахи. Угольный дым и кирпичная пыль, кардамон и имбирь, влажная солома и тёплый хмель, пианино в пабе, мокрая вата и терновый джин, тоник и лепестки роз, пот и кровь. Ожидающие зрители опустились на колени вокруг нас, балаганщики медленно, с уважением, туристы с выражением крайнего удивления на лицах. Даже Эбигейл опустилась на колени, пока не осознала, что Найтингейл, Лесли и я всё ещё стоим. Я увидел, как на её лице появилось выражение, словно она  обсуждает что-то вполголоса на сборище учителей и соцработников. Она с трудом поднялась на ноги и посмотрела на меня так, словно это была моя вина.

        Дизельные двигатели остановились, и наступила тишина — даже Эбигейл не произнесла ни слова. Неудивительно, что балаганщики преклонили колени в знак уважения. Констебль Барнум от восхищения готов был дважды стукнуться головой о землю.

        Леди Тай появилась из тумана первой. Рядом с ней стоял жилистый мужчина с худым лицом и копной каштановых волос – Оксли, правая рука, хитрый Старец Реки.

        Они остановились в месте, где пирс переходил в набережную, и Оксли, запрокинув голову, прокричал что-то похожее на валлийское, но, вероятно, гораздо, гораздо более древнее.

        – Королева и Король Реки стоят у ваших ворот, – проревела леди Тай своим лучшим устрашающим голосом из шоу Логово Дракона.

        Оксли вновь прокричал или пропел (трудно сказать, учитывая эти кельтские языки) еще одну фразу, и леди Тай снова перевела.

        – Королева и Король Реки стоят у ваших ворот, выйдите вперёд, чтобы встретить их.

        Я почувствовал тепло на затылке, словно от неожиданного солнечного луча и, обернувшись, увидел маленькую девочку лет девяти, в старинном шелковом жакете ярко-жёлтого цвета (императорского жёлтого, как она с гордостью сказала мне позже). И с волосами из настоящего китайского шёлка, закрученными в пучок серебряных и золотых нитей на круглом смуглом лице с большим ртом, растянутым в улыбке Чеширского кота.

        Она вприпрыжку бежала по центральной дорожке, неся с собой солнечное тепло. Жёлтый шёлк сиял, разгоняя туман, а вместе с ней доносились запах соли, взрыв пороха и хлопанье натянутой парусины.

        – Кто это? – прошептала Лесли.

        – Некингер, – сказал Найтингейл.

        И я вспомнил, как изучал свои формуляры, латынь и "Руководство по процедурам" Блэкстоуна.  И всё это время среди нас были такие божественные силы, как эта девочка, что могла принести в мир весну одним своим присутствием.

        С другой стороны, эффект немного ослабляли чёрные хлопковые леггинсы и пара ботинок-ботфортов на ней.

        Она протанцевала к Оксли и леди Тай, раскинула руки и низко поклонилась. Затем снова выпрямилась, нетерпеливо переступая с ноги на ногу, как обычный ребенок, играющий главную роль в своей первой рождественской пьесе.

        – Мы приветствуем короля и королеву Реки, – провозгласила она, встала между двумя взрослыми и, схватив их за руки, потянула на набережную. Даже леди Тай, доселе сохраняющая невозмутимое достоинство, улыбнулась.

        – Питер, Лесли, – настойчиво прошептал Найтингейл. – Проверьте периметр. И возьмите с собой Эбигейл.

        Найтингейл настаивал на осмотре периметра еще на стадии планирования, но мне не хотелось пропускать саму высадку. Учитывая, что наши настоящие боги собирались пройти среди нас, мне казалось неуважительным не остаться и не засвидетельствовать своё почтение. И, может быть, немного поаплодировать и, знаете, преклонить колени, просто чтобы показать готовность.

        – Прочесать периметр, – приказал Найтингейл своим лучшим командным голосом. – Все трое, живо!

        – Я хотела посмотреть представление, – прошипела Эбигейл, когда мы оттаскивали её, но за её обычной воинственностью угадывался страх. Я быстрым шагом направился к Оксо-тауэр, исходя из того, что Найтингейл явно волновался, а всё беспокоящее Найтингейла, не могло не волновать меня.

        Мы прошли около десяти метров, когда позади нас раздался оглушительный рёв. Так бывает, когда хозяева забивают в компенсированное время и все болельщики знают: теперь все кончено. Свет пробился сквозь туман у нас за спиной. Вероятно, не следовало этого делать, но мы обернулись, чтобы посмотреть.

        Это было словно из позднего рока или раннего Спилберга — лучи золотого света, пробивающиеся сквозь деревья и просветы между киосками. Волна ликования, ещё один рёв толпы и сокрушительное разочарование от того, что нас там не было, чтоб видеть это. Было невозможно отделить реальность от волшебства. Я слышал трубные фанфары, которые довели бы моего отца до слёз, а затем увидел белые вспышки и услышал свист, треск старинных фотовспышек. Толпа взревела в последний раз, и по изменившемуся положению огней я увидел, что процессия покинула набережную и направляется в парк.

        Золото постепенно исчезало из огней над торговыми рядами, пока они не превратились в обычные вольфрамовые лампы. Слева от нас закашлялся дизель, рассмеялась женщина, и включилась газовая горелка. Прислушайся я повнимательнее, то услышал бы успокаивающий гул машин на Блэкфрайарз-роуд.

        Лесли коротко рассмеялась: “Я больше никогда не назову кого-либо манипулирующим эмоционально, – сказала она. – Это было на высшем уровне”.

        – Ха, – хмыкнула Эбигейл. – Ничего особенного. Тебе стоит познакомиться с моим братом.

        – А я каждый раз думаю, что знаю, с чем имею дело. – Встрял и я.

        – Тем хуже для тебя, – сказала Лесли. – Да ладно, этот периметр сам проверять не будет, пошли.

        Поскольку мы всё равно были там, то потратили пару минут на проверку, накормлены ли и напоены ли сотрудники полиции безопасности, находящиеся в трёх снаряженных для защиты от беспорядков фургонах "Спринтер", и с электрошокерами наготове.

        На Стэмфорд-стрит, окаймляющей наш район операций, было странно тихо – из-за перекрытого движения транспорта. Грузовики владельцев киосков и балаганщиков казались в тумане размытыми силуэтами. Мы проверили, что у сотрудников службы безопасности дорожного движения была нормально организована смена, и ответственный за нее капитан был доволен.

        – У меня никогда не было такой лёгкой сверхурочной работы, – сказал один из их сотрудников. Он казался странно спокойным, что меня несколько встревожило.

        Туман был заметно гуще по ту сторону красной кирпичной стены, отмечавшей конец парка. Заглянув через вход, я разглядел разноцветный вихрь, бывший, возможно, каруселью. Слышались приглушённые механические звуки органа.

        Я как раз собирался спросить Лесли – не вернуться ли нам, когда мимо нас прошла европейская семья, очевидно туристы, судя по их одинаковым синим рюкзакам Swiss Air. Мы не успели их остановить, как они скрылись в глубине парка.

        – Чёрт, – удивлённо произнесла Лесли. – Нам лучше вернуться туда, пока с ними не случилось что-нибудь странное.

        – Может быть, мы уже запоздали, – сказал я, но мы всё равно последовали за ними.

        8
        
        Соревнование по писанью

        Улица Аппер-Граунд-роуд аккуратно делила парк Берни Спейна пополам. Южнее этой линии балаганщики установили свою карусель. Туман сгустился настолько, что разглядеть выражение морд лошадей на ней можно было разве что с одной из них. Но пульсирующие разноцветные огоньки освещали лица детей, ожидавших своей очереди. Я решил понаблюдать за аттракционом минут десять, просто чтобы убедиться, что никто обратно не стареет.

        Неподалеку был киоск, где я купил глазированное яблоко для Эбигейл в надежде, что оно на какое-то время склеит ей губы. Мы пробирались по узким тёмным проходам между прилавками, пока не добрались до палатки "Джаз" и киоска столичной полиции, где нас ждал Найтингейл.

        – Так что всё это значило? – спросила Лесли.

        – Это было заседание объединенного суда Темзы, первое с 1857 года, – сказал Найтингейл. – Боюсь, они немного увлеклись в своём энтузиазме.

        Я посмотрел на северную часть парка, где располагался корт. В тумане виднелись только тени и огни, и выглядел он так же, как и южная часть. Но я чувствовал, что он зовёт меня. Маленькое неотвязчивое искушение, типа дурной привычки после долгого скучного дня. Я оглянулся на Лесли. Заметив, что я смотрю на неё, она подмигнула и добавила: “Мы могли бы держаться вместе, как альпинисты”.

        Оперативный план состоял в том, чтобы один из нас остался с Эбигейл у полицейского киоска, а двое других расхаживали по ярмарке и во всём величии закона пресекали любые выходки, не давая им выйти из-под контроля.

        Мы с Лесли решили начать с джазовой палатки, потому что джазмены по натуре своей могли выпить немного пива. А у меня возникла теория, что алкоголь, как депрессант, может нейтрализовать всё волшебство, витающее вокруг нас. А если и нет, то всё равно можно опьянеть. Лесли была настроена скептически, но против практических экспериментов в этой области не возражала. Когда мы нырнули в палатку, то обнаружили, что она уже наполовину заполнена посетителями и полностью – моей матерью.

        Ради выступающего на концерте отца она надела модный костюм битника: узкие джинсы, чёрный джемпер с круглым вырезом и серебряные побрякушки – всё это снова вошло в моду среди знатоков, как и мой дорогой стареющий папа. Я заметил, что она была без берета. Некоторые события из шестидесятых остаются в шестидесятых, даже если часть из них (как в случае с мамой) произошла в конце семидесятых. Мама подбежала ко мне и, обняв, поприветствовала Лесли, спросила, как дела.

        – Намного лучше, – буркнула Лесли.

        Мама с сомнением посмотрела на меня и повернулась за подтверждением. “Как дела?” – спросила она на крио (языке в Сьерра-Леоне).

        – Чуть-чуть лучше, – сказал я ей.

        Мама кивнула, огляделась  и спросила: "Это день твоей подружки?"

        Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, о ком она говорит. Девушка? На самом деле я никогда не заходил так далеко с Беверли Брук, пока она не переехала вверх по течению в рамках обмена заложниками. Это была моя идея, часть хитроумного способа остановить войну Бога и Богини Темзы друг с другом. У меня было много веских причин предложить Беверли для обмена, хотя Лесли считала, что повлияло моё подсознательное желание предотвратить переход наших с Беверли отношений в серьёзные. Лесли говорит, что книга о моих проблемах в отношениях была бы длинной, скучной и очень похожей на все подобные книги на рынке.

        – Она не моя девушка, – сказал я, но мама проигнорировала меня и спросила:

        – Это не семейный бизнес?

        –  Что-то вроде, – ответил я.

        – Эти люди очень странные и непохожие друг на друга, – сказала мама. Лесли фыркнула.

        – Согласен, – улыбнулся я.

        – Она точно не ведьма? – продолжила пытать меня мама. Мою последнюю подругу, кстати, она подозревала в том же. Мама вздохнула. – У неё отличная подготовка.

        – Как папа? – попытался я отвлечь внимание мамы.

        – Он отлично справляется. Каждый день слышу, что он много выступает.

        Как рассказывали мне члены его группы, было много концертов, как и слухов об эксклюзивном выпуске только на виниле, тщательно разработанном для истинных поклонников "настоящего" джаза – каким он был в те дни.

        Мама оглянулась на отца в отглаженных хлопчатобумажных брюках и зелёном кашемировом джемпере с v-образным вырезом поверх белой хлопчатобумажной рубашки с воротником на пуговицах. Он обсуждал технические вопросы с остальными участниками группы. Жестами он указывал, где должно звучать соло, поскольку считал, что великого исполнителя всегда отличает  спонтанная импровизация остальных участников группы – такая, как ему нужно. При этом он часто говорил, что импровизация и спонтанность – отличительные черты великого джаза.

        – Нам надо поговорить с тобой наедине, – сказала мама.

        – Сейчас?

        – Сейчас, сейчас.

        Я помахал рукой Лесли и последовал за мамой в туман.

        – Знаю, что твой папочка Саби играет на пианино, – сказала она. – Но с трубой у него лучше получалось, хотя труба не успела сделать его знаменитым.

        Несмотря на все мамины усилия, героин доконал зубы отца, и он "потерял губу".

        – Если он когда-нибудь сыграет на трубе, то сможет продать гораздо больше пластинок, – сказала мама таким вкрадчивым тоном, что можно было подумать, что со мной вот-вот случится что-то необычайное.

        – Сколько ты хочешь? – спросил я прямо.

        – Не знаю ни одного дантиста, который смог бы починить зубы твоему папочке, – сказала она. – Четыре тысячи фунтов стерлингов.

        – У меня столько нет, – признался я.

        – Чувствую, однажды ты сэкономишь достаточно денег, – сказала мама.

        У меня было, но пришлось как-то спустить всё, чтобы умилостивить Богиню Темзы. Она как раз в этот момент вершила суд метрах в десяти от нас. Мама нахмурилась, глядя мне в глаза спросила: “Ты хорошо тратишь свои деньги?”

        – Ты же знаешь, мам, – серьёзно отвечал я. – Вино, женщины и песни.

        У неё был такой вид, словно хотела спросить: какие именно женщины и что за песни исполняют. Хотя я никогда не старался быть слишком большим, чтобы меня можно было победить, я больше не жил дома, так что не было возможности бить меня.

        – Что ж, мы соберём немного денег, продавая пластинки, но позаботимся, чтобы и ты получил немного денег, – сказала она.

        Я чуть было не спросил, пробовала ли она пользоваться Kickstarter (сайтом по сбору денег на разные проекты), но промолчал, зная, что мама так и сделает. Вместо этого я сбивчиво произнёс стандартный набор извинений и обещаний взрослого мужчины, столкнувшегося со сверхъестественной способностью своей мамы видеть его лет на десять младше.

        – Подумаю, что смогу сделать, – сказал я, и мы вернулись в палатку, где обнаружили, что Лесли действительно купила пинту пива, не меньше, и с удовольствием пьёт его через соломинку, которую носит с собой как раз для таких случаев.

        – Где добыла? – поинтересовался я.

        Лесли лукаво посмотрела на меня. “Помнится,  ты читал мне лекцию о научном методе, – сказала она. – И чтобы этот эксперимент был успешным, один из нас должен воздержаться от выпивки – для контроля. Верно?”

        Я глубокомысленно кивнул. “Ты права, нам нужен контроль".

        – Серьезно? – удивилась она.

        – Ну а, как ты ещё узнаешь, что меняемая тобой переменная дала эффект?

        Лесли достала ещё одну пинту с полки позади нее. “Так ты не понимаешь этого?”

        – Нет, нет, – возразил я. – На самом деле, нужно выпить и то, и другое, чтобы уровень алкоголя в крови был достаточно высоким, если мы хотим получить измеримый результат.

        Лесли уставилась на меня. Её маска имела ужасный бледно-розовый цвет, даже по меркам белых людей с трудом напоминающий цвет кожи, и в значительной степени скрывала выражение лица Лесли. Но я научился распознавать форму её глаз и  движение челюсти под гипоаллергенным пластиком. На мгновение она полностью поверила мне. Затем расслабилась и передала мне пинту, сказав: “Смешно”.

        – Так и думал, – быстро ответил я.

        – Выпей свою чёртову пинту.

        Я так и сделал и поболтал с отцом, хотя концерт был так близок, что обычно в это время он никогда не прислушивался к тому, что я говорил. Но он, казалось, был очень рад мне и спросил, собираюсь ли я посмотреть их выступление.

        – Сколько смогу, – не стал я врать.

        Пиво закончилось, мы вышли из палатки. Там стало многолюдно – появилось ещё больше туристов и любопытных местных жителей. Пара лет патрулирования Вест-Энда и Сохо – и привыкаешь к толпе, но туман приглушал голоса, вокруг было неестественно тихо. Тихая толпа немного беспокоит копа, поскольку не понять, что она собирается делать дальше, в отличие от шумной толпы. В тихой толпе люди наблюдают и думают. А это всегда опасно, ведь можно и такое подумать: "Интересно, что будет, если я запущу этой половинкой кирпича вон в того особо красивого молодого полицейского?"

        – Не прекратить ли нам это? – Лесли кивнула на полицейскую будку.

        Там Эбигейл была загнана в угол стройным белым парнем в красной охотничьей куртке, камуфляжных брюках и ботинках фирмы "Доктор Мартен". Он навис над ней в классической школьно-дискотечной манере, а Эбигейл стояла, скрестив руки на груди и отвернув от него лицо с выражением дипломатичным и сдержанно-хитрым. Она заметила меня раньше, чем он, и её усмешка стала ещё самодовольнее.

        – Эй, ты, – сказал я. – Проваливай.

        Парень развернулся достаточно быстро, вынуждая меня автоматически сделать шаг назад и принять стойку. Не назвал бы его высоким – всего на десяток сантиметров выше Эбигейл, но определённо лет на десять старше. Имел он треугольное лицо с копной волос цвета ржавчины, карие глаза с золотыми крапинками, белые и острые зубы.

        – Вы меня напугали, офицер, – произнёс он тем шикарным голосом, который используют аристократы, желающие произвести впечатление своим голосом. – Что-то не так?

        На его белой футболке под расстёгнутой курткой было изображено нечто похожее на средневековую гравюру на дереве: человек, разрываемый на части гончими собаками. Над картинкой современным шрифтом было напечатано: Но они почти не пострадали. Я серьёзно сомневался, что его именем будет что-то вроде мистер Бэджер.

        – Да, – сказал я. – Это называется Закон о сексуальных преступлениях 2003 года. В данном случае для вас – пожизненное заключение, если её отец не догонит вас первым.

        – Уверяю вас, офицер, – учтиво произнёс этот тип. – Мои намерения – абсолютно благородные.

        – За углом в припаркованном фургоне полно сильно скучающих полицейских, – сказал я. – Они провели большую часть своей карьеры в морально непростом мире современной полиции и будут рады познакомиться с вами – столь понятным и презренным.

        – Вы меня обижаете, офицер, – сказал парень, неосознанно попятившись от Эбигейл и киоска.

        – Ничего такого, что не позволило бы Отделу профессиональных стандартов оправдать меня.

        – Хорошо, – неуверенно сказал мужчина. – Приятно было познакомиться, Эбигейл, офицеры. – Он повернулся и убежал.

        – И что смешного? – спросил я Лесли, сдерживающуюся от смеха из последних сил.

        – Питер, – она с трудом сохраняла серьёзность. – Когда ты угрожаешь людям, то получается эффективнее, если им не приходится обдумывать пять минут сказанное тобой, чтоб просто понять.

        Эбигейл скрестила руки на груди и бросила на меня недобрый взгляд, промолвив: “Привет, у меня тут был разговор”.

        – Так вот что это было? – округлила глаза Лесли, мне так показалось. И я добавил: “Через пять лет договоришь с ним”.

        – Если не передумаешь, – всё же хихикнула Лесли.

        Эбигейл не успела ответить, как чей-то голос окликнул Лесли по имени. Пока та поворачивалась в нужном направлении, молодая женщина с гривой дредов вынырнула из тумана и обняла её. Это была Беверли Брук.

        Она отодвинула Лесли на расстояние вытянутой руки и уставилась на неё – маска и всё такое.

        – Мне сказали, что ты разгуливаешь, но не сказали, что ты в хорошей форме. Я беспокоилась о тебе, но застряла в верховьях реки с жителями графства и студентами.

        Лесли была слишком ошеломлена, чтобы говорить, и на это стоило посмотреть.

        Беверли взглянула на меня. Её глаза были такими же чёрными, как я помнил, по форме как у кошки. Нос гладкий и приплюснутый, рот широкий, губы полные, а кожа, несмотря на зиму, гладкая, безупречная и смуглая.

        – Привет, Питер, – сказала она и повернулась к Лесли. – Я подумала, это Питер Грант с Южного берега. Глаза, как всегда, широко раскрыты, а яйца горят огнём.

        Беверли наклонилась и, к большому неудовольствию Лесли, понюхала её шею, но обратилась ко мне: ‘Это правда. У тебя плохие манеры, как у мистера, который никогда не пишет, – она сердито смотрела на меня. – Ни одного звонка за девять месяцев, ни одного письмеца в мейле".

        Я знал, что не стоит оправдываться.

        – На берегу реки живут люди, которые всё ещё ждут выплаты по страховке из-за тебя, и я не шучу по этому поводу, – она снова повернулась к Лесли. – Вам двоим лучше обязательно заглянуть и засвидетельствовать своё почтение Маме и Старику, пока они не начали думать, что вы принимаете их как должное.

        Маленькая фигурка в ярко-жёлтом шёлковом жакете влетела в нашу гущу, как маленькая солнечная граната.

        – Бев-Бев-Бев, – крикнула девочка. – Ты должна пойти со мной, ты ж обещала.

        – Подожди чуток, Ники, – сказала Беверли. – Я разговариваю.

        Ники, как я догадался, произошло от Некингер, ещё одной затерянной реки из верхней части Саутуорка. Девочка, временно сбитая с толку, повернулась ко мне и широко, лучезарно улыбнулась.

        – Волшебники, – она ткнула пальцем и рассмеялась, будто это было забавно.

        Низкий голос позвал Ники по имени. Я узнал его.

        – О-о-о, – отреагировала она и скорчила мне рожицу.

        Оберон шагнул к нам из тумана. Высокий мужчина с квадратным красивым лицом. Одет в старинную военную куртку (когда-то красную, но выцветшую до грязно-коричневого), чёрные армейские брюки и ботинки. На поясе у него висело нечто, напомнившее настоящий старинный британский армейский меч, причем не парадный. Одна рука покоилась на рукояти, чтобы меч не путался в камзоле. Он вежливо кивнул мне и Лесли.

        – Констебли, – обратился он. – Я верю, что всё так, как и должно быть.

        – Насколько это возможно, – уклончиво ответил я.

        Он протянул руку Ники. Та театрально вздохнула, прежде чем подскочила и схватила её.

        – Ты обязательно придёшь навестить меня, – сказала мне она, уводимая Обероном. – Не забудь захватить подарки.

        – Это её отец? – спросила Лесли.

        Беверли покачала головой. “Оберон – мужчина Эффры, но они оба вынуждены присматривать за Ники. Кстати, мне пора идти. Но нам нужен девичник. Так что напиши мне, ладно?”

        Я кашлянул и спросил её, можно ли с ней поговорить позже. Она лукаво улыбнулась: "Конечно, позже”.

        Лесли ударила меня кулаком в плечо, предлагая: “Давай навестим её маму, пока твой мозг еще работает?"

        Многих удивляет, что у лондонских рек есть свои богини. Даже люди, официально воспитанные в вере в речных духов (а это, кстати, около трети населения земного шара), не могут смириться с мыслью, что у Темзы могут быть божества. Нигер – безусловно. Амазонка – конечно. Миссисипи – само собой. Но Темза?

        На самом деле их два. Старейшина реки старше второго на пару тысячелетий. Тиберий Клавдий Верика, возможно, британец римского происхождения правил Темзой от истока до устья до 1858 года, когда превращение реки Лондоном в открытую канализацию заставило его в гневе сдвинуться вышне по течению. Так что город обходился без его помощи до конца пятидесятых, когда убитая горем медсестра-стажёр из Нигерии бросилась с Лондонского моста и обнаружила, что вакансия богини открыта. Во всяком случае, она так это рассказывает.

        Старейшина реки считает, что его владения должны быть признаны как изначальные. А она, в свою очередь, говорит, что, раз он не удосужился выступить на Фестивале Британии, не говоря уже о Блице (бомбардировке Великобритании в 1940-41 гг), он не может просто прийти и требовать, чтобы его усадили во главе стола. Этот конфликт между поколениями и этническими группами делает жизнь в большом городе стоящей того, чтобы жить. Тот факт, что мы полицейские и должны защищать наше драгоценное физическое "я" от таких потенциальных конфликтов, объясняет, почему мы с Лесли взяли за правило быть вежливыми и уважительными, имея дело с ними.

        Итак, мы направились туда, где сидели они, блистая в своих лучших воскресных нарядах. Отец Темза был одет в чёрный двубортный костюм в тонкую полоску, пёстрый жилет и шляпу в тон, которая изо всех сил старалась держать под контролем его спутанные седые волосы. В честь такого случая он был чисто выбрит, что выделяло его тонкие губы, крючковатый нос и мрачные серые глаза.

        Рядом с этим унылым человеком блистала Мама Темза – в блузке и сандалиях золотого, серебряного и чёрного цветов. Её лицо было столь же гладким и смуглым, как у дочери Беверли, но круглее, хотя глаза были так же чуть приподняты. Волосы были заплетены в нечто, прошитое золотой нитью – в стиле, занимающем её подружек часами, если не днями.

        Следуя инструкциям Найтингейла, мы постарались проскользнуть внутрь и выйти обратно как можно незаметнее. Услышали что-то вроде: “И как давно вы офицеры полиции? Это замечательно”. Когда я уходил, Леди Тай, стоявшая за правым плечом Мамы Темзы, одарила меня едва заметной, но опасно жизнерадостной улыбкой. У меня даже зачесалось между лопатками.

        Затем мы вернулись в джазовый шатёр на выступление папы, где нашли Найтингейла, обсуждавшего эволюцию биг-бэнда Теда Хита из оркестра Джеральдо с парнем, специально приехавшим из Ноттингема на концерт. Я пробыл там достаточно долго. Убедившись, что отец заметил меня, отправился обратно. В конце концов, мы не могли держать все силы правопорядка в одном месте – кто знает, что может случиться, пока мы будем славно проводить весенний вечер.

        Подойдя к Эбигейл, одиноко стоявшей под плакатом "Работаем вместе для безопасности Лондона", я услышал, как группа отца заиграла эксцентричную аранжировку "Мисти". “Можешь осмотреть ярмарку, если не будешь разговаривать с незнакомцами,” – предложил ей.

        –Хорошо.

        – Или со странными вещами, – добавил я.

        – Как скажешь, – сказала она и ускакала.

        – Или со странными существами, которые тоже люди, – крикнул ей вслед.

        Ни одна из перечисленных мною категорий, похоже, не захотела остановиться у полицейского киоска и поболтать. Лишь пара бразильских студентов поинтересовалась, в чём цель ярмарки.

        – Это праздник весеннего равноденствия, – разъяснил я.

        Они оглянулись на голые, окутанные туманом деревья и вздрогнули, потом музыка увлекла их к джазовой палатке. Они обогнали Лесли, шедшую в другую сторону, и с любопытством уставились на её маску. Лишь когда Лесли остановилась и спросила, не нужно ли им чего-нибудь – они осознали нетактичность своего поведения, покачали головами и поспешили прочь.

        Лесли несла ещё одну пинту пива, и вручила её мне, подойдя к ларьку и сказав: “Привет от Оберона, говорит, Питеру это точно понадобится до конца рабочего дня”.

        – Объяснил, зачем?

        Лесли сказала "нет", но я всё равно выпил пиво. Это было настоящее пиво, а не шипучее светлое из бочки. Подумалось: наверное, из какого-нибудь ларька.

        Я услышал, как Эбигейл смеётся где-то в тумане – звучало странно. Подумал, не пойти ли и позвать ее.

        – Привет, красавица, – раздался голос позади нас.

        – Привет, Зак, – ответила Лесли. – Я думала, ты персона нон грата.

        – Так и было, – с улыбкой подтвердил Зак – худощавый белый парень с влажными каштановыми волосами и большим ртом на худом лице. На нём были по-настоящему нестиранные выцветшие джинсы и серая толстовка с капюшоном до локтей. Он театрально поклонился. – Но сейчас Весенний Двор. Времена года сменились, жестокая зима прошла. Ягнята резвятся, птицы вьют гнезда, а самые зимостойкие банкиры получают свои премии. Это время прощения и второго шанса.

        – Ага, – Лесли, выудила из кармана куртки десятку и помахала ею перед ним. – Тогда иди и приготовь нам что-нибудь на ужин.

        Зак выхватил десятку у неё из рук. “Какой суровый приказ”, – крикнул он и убежал.

        – У него и в самом деле нет чувства собственного достоинства, – не удержался я.

        – Абсолютно никакого, – поддержала меня Лесли.

        Пока мы ждали, я предложил проверить периметр.

        – Заодно поймаешь Эбигейл, – добавила она.

        Мой отец начал с аранжировки "Темы любви из "Спартака"”, ставшей недавно его коронным произведением. Остальные участники группы практически не играли, в то время как он старательно подражал Биллу Эвансу. Надеюсь, это не касалось неизлечимого гепатита. Его пианино словно преследовало меня в тумане, то появляясь, то исчезая за разносчиками и механическим органом на карусели. Это раздражало, как обычно бывало с нравящейся мне музыкой отца, если она вдруг пропадала при моём передвижении.

        Я нашёл Эбигейл стоящей перед высоким узким прилавком, напоминающим  формой огромную будку Панча и Джуди. Края арки авансцены украшали резные совы, четверть луны и оккультные символы. Должно быть, когда-то она была очень красивой. Теперь золотая и голубая краска облупились, а жёлтая занавеска, скрывавшая интерьер, выцвела и стала тонкой. Резная вывеска в верхней части арки гласила: "Артемис Вэнс: Поставщик настоящих талисманов, заговоров, волшебных приманок и заклинаний". Чуть ниже была приколота визитная карточка с написанными фломастером словами: "Возврату не подлежит!"

        – Одолжи нам пятёрку, – попросила Эбигейл.

        Было любопытно посмотреть, что есть в ларьке, поэтому дал деньги. Эбигейл постучала по его задрожавшей стенке. Распахнулся занавес, перед нами предстал парень с крючковатым носом и серебристо-седыми волосами, торчащими во все стороны, словно сахарная вата. На нём был тёмно-бордовый бархатный пиджак с высоким воротником – поверх сиреневой рубашки с оборками.

        Он подозрительно посмотрел на меня, и ещё более подозрительно – на Эбигейл. По крайней мере приоритеты он расставил правильно. После чего поинтересовался: “Чего вам?”

        Эбигейл спросила приманку для фей. Но парень развёл руки в стороны: “Извините, мы больше не занимаемся ими”.

        – Почему? – продолжила докапываться Эбигейл, склонив голову набок.

        – Потому что Европейский суд признал её незаконной, – сомнение парня в нашей покупательной привлекательности возросло, но он разъяснил. – Никакой охоты на фей, никаких приманок для фей. Хотя технически я мог бы продать вам приманку, при условии, что вы не будете приманивать ею фей. Это если бы я мог их делать ещё.

        – И почему вы не больше не можете их делать?

        – Потому что у вас должна быть настоящая фея. Иначе приманка не сработает.

        – Но если мне нужна приманка не для охоты на фей, почему бы вам всё равно  не сделать такую приманку? – спросила Эбигейл. – Поддельную приманку для фей.

        – Не говорите глупостей, юная леди, – сказал продавец. – Только шарлатану могло прийти в голову изготовить волшебную приманку, которая не оправдает ожиданий в самом главном. Даже предположить такое – абсурдно до наглости.

        – А как насчет заклинания? – спросил я, заинтересованный таким подходом.

        – Увы, – сказал парень, – я опозорю себя, предлагая жалкие потуги собственного мастерства такому человеку, как вы, джентльмену, а я никогда не ошибаюсь, уже обученному высокому и могущественному искусству ньютоновского практика.

        – А мне приманку? – спросила Эбигейл.

        – Несовершеннолетняя, – продавец не сомневался.

        – А заклинание? – не отступала Эбигейл.

        – Увы, моё заклинание – всего лишь синоним настоящего заклинания. Моего предыдущего ответа должно хватить, – Замолчав, продавец взглянул на вывеску. – Это название добавлено лишь для придания нашей рекламе большей привлекательности и таким образом привлечь внимание пресыщенной публики.

        – Вы хоть что-нибудь продаете? – нагло спросила Эбигейл.

        – Могу сделать для вас амулет.

        – Можете сделать мне амулет против учителей географии?

        – Увы, дитя моё, – сказал мужчина. — Как, легко объяснит тебе твой большой и грозный брат, никто не выбирает талисман, скорее, талисман выбирает тебя. Всё это часть великого и изнурительного космического цикла Вселенной.

        – Хорошо, – Эбигейл не отставала. – Какие амулеты мне можно взять?

        – Поищу, – продавец окинул её быстрым взглядом и, пригнувшись, скрылся из виду.

        Мы с Эбигейл обменялись взглядами. Я уже открывал рот, предлагая уйти, как появился парень и продемонстрировал нам маленький кулон. Маленький жёлтый полудрагоценный камень грубой огранки, вставленный в серебряную корзиночку на кожаном шнурке длиной до колена. Эбигейл с сомнением посмотрела на него.

        – Для чего он? – спросила она.

        Продавец на мгновение задумался. Потом продолжил, помогая себе руками, описывающими в воздухе круг: “Это твой основной защитный амулет, для защиты от…” он замялся.

        – Оболочка? – подсказала Эбигейл.

        – Сверхъестественное, – сказал он серьёзно и добавил: – Таинственное и зловещее.

        – Сколько с меня тогда?

        – Пять фунтов.

        – Держи, – она протянула деньги. Когда она потянулась за амулетом, я взял его первым. Сжал в кулаке и сосредоточился, но ничего не почувствовал. Камень был холодным и неактивным. Он показался мне безвредным, поэтому я передал его ей.

        Эбигейл вопросительно посмотрела на меня, надевая амулет через голову. Он зацепился за огромный африканский шар, который она носила на затылке. Она замешкалась, прежде чем смогла спрятать его под джемпер. Я подождал, пока она снимет резинки для волос, уложил её волосы на место и закрепил их парой привычных поворотов.

        – Тебе лучше вернуться в нашу кабинку, – посоветовал я. Эбигейл кивнула и затрусила прочь. – И ты должна мне пятёрку, – крикнул ей вслед.

        Я оглянулся на продавца, который благосклонно кивнул мне. Прошёл вдоль ряда киосков и повернул направо, где в киоске продавались традиционные сыры, пиво и крысоловки. Скрывшись из виду, я остановился, сосчитал до шестидесяти, а затем быстро повернул обратно за угол, пока не увидел киоск Артемиса Вэнса.

        Продавец тоже просматривался, он опирался локтями о стойку и, увидев меня, помахал рукой. Я не ответил, решив, что, вряд ли это таинственный волшебный киоск, и отправился осматривать оставшуюся часть периметра.

        Беверли ждала меня напротив входа в гавань Габриэля, подпирая садовую ограду, имитирующую террасу в стиле регентства, любимом, как ни странно, стиле местных жителей. На ней была чёрная вельветовая куртка поверх джинсовой майки, оставлявшей обнаженной полоску кожи над красными обтягивающими джинсами с высокой талией. Туман украшал бисером её локоны и плечи куртки, и я подумал: похоже, долго так простояла.

        – Ты хотел поговорить, – произнесла она, когда я подошёл.

        Она пахла какао-маслом и дождевой водой, поцелуями на диване под "Новости в десять" с выключенным звуком и песню Трейси Чепмен "Быстрая машина" на родительской стереосистеме. Пахнущие краской воскресные мастер-классы и нагретые солнцем автомобильные сиденья, шумные вечеринки, на которых в спальнях громоздится мебель, а в гостиной стоят встроенные в шкаф колонки, отдающиеся в грудной клетке, в то время как чья-то мать устраивает приём на кухне, раздавая ром и кока-колу. Мне так сильно захотелось обнять Беверли за талию и ощутить пальцами тёплую кожу. Это походило на воспоминание о чём-то, уже деланном мною. Рука моя вздрогнула.

        Я глубоко вздохнул. “Мне нужно спросить тебя кое о чём важном”.

        – Да?

        – Пока ты поднималась вверх по реке… – начал я.

        – Слишком далеко, – прервала она, теребя лацкан моего пиджака. – Целый час на машине или сорок минут на поезде. От Паддингтонского вокзала. Они отправляются каждые пятнадцать минут.

        – Пока тебя не было, – продолжил я. – Эш поранился железными перилами.

        – Слышал бы ты крики, что раздавались с нашей стороны, – она улыбнулась.

        – Да, но я опустил его в реку, и он выздоровел. Как это сработало?

        Беверли прикусила губу. Звуки эксцентричной аранжировки ‘The Way You Look Tonight’ в исполнении моего отца пробивались сквозь туман и окружали нас.

        – Ты об этом хотел меня спросить?

        – Я подумал о лице Лесли. Могли бы мы сделать то же самое?

        Беверли c изумлением уставилась на меня, а затем сказала, что не знает.

        – У Эша это сработало, – настаивал я.

        – Но Темза – это его река, – возразила она.

        – А я думал, что это твоей мамы река.

        – Да. Но это еще и река его отца.

        – Разве это не может быть обоюдным? – спросил я.

        – Да, это возможно, Питер, – рассердилась почему-то она. – Вещи могут быть двумя вещами одновременно, они могут быть даже тремя вещами одновременно. Мы не такие, как вы. Для нас мир устроен по-другому. Мне жаль, что у Лесли такое лицо, но если вы окунёте её в реку, то всё, что она получит, – это заражение крови. – Беверли отступила на шаг. – И тебе не должно быть дела до того, есть у неё лицо или нет.

        – Ей не всё равно. А тебе?

        – Ничем не могу помочь тебе, Питер, – сказала она. – Я бы сделала это, если б могла, честно.

        Мой запасной телефон, которым я готов рисковать в случае неожиданной магии, выдал сообщение с предупреждением.

        – Мне нужно возвращаться, – сказал я. – Ты идёшь?

        Беверли уставилась на меня, как на сумасшедшего. “Нет. Я собираюсь затопить Ротерхит или что-то в этом роде”.

        – Увидимся позже, – попрощался я.

        – Конечно, – она повернулась, пошла прочь. И не оглянулась.

        Я знаю, о чём ты думаешь. Но, оглядываясь назад, можно сказать, что это было всего лишь небольшое наводнение, а материальный ущерб составил максимум пару миллионов фунтов стерлингов. И, кроме того, страховые компании покрыли большую часть ущерба.

        Я вернулся в джазовую палатку как раз вовремя, успев попрощаться с родителями, собиравшимися домой после концерта, и Эбигейл, которая должна была подвезти их обратно.

        После их ухода что-то заметно изменилось. И не только потому, что молчавшая в знак уважения к моему отцу звуковая система рядом с "Тропой к Темзе" включила динамики со звуком будто взлетающего аэробуса A380. Семьи туристов с детьми постепенно расходились, и промежутки между прилавками внезапно заполнились парнями и девушками, пьющими из банок и пластиковых стаканчиков или открыто передающими друг другу косяки.

        Мы с Лесли знали эту толпу с давних времен, или, по крайней мере, её версию в Вест-Энде по субботним вечерам. Пришлось вернуться в Asbo и облачиться в защищающую от ударов и бросающуюся в глаза форму современного констебля. Не говоря уже о рыцарском снаряжении – удлиняемой дубинке, перцовом баллончике и быстрых наручниках. Я включил свою радиоволну и проверил, находится ли разорительно дорогая вторая смена гражданской обороны (TSG) на дежурстве.

        Звуковая система исполняла исключительно плейлист BBC iXtra. Достаточно грубый для собравшейся в верховьях реки публики, с достаточным количеством правильных ритмов, чтобы не раздражать лондонцев. Лесли это нравилось, и я справлялся, но пару раз, когда мы сталкивались с Найтингейлом, было видно, что он едва терпит. Мы по очереди отправлялись на импровизированную танцплощадку в конце парка у реки, хотя по тепловым свойствам защитный комплект Metvest оказался не идеальной клубной одеждой.

        В какой-то момент я оказался один на берегу реки, наблюдая, как луна в три четверти касается крыши вокзала Чаринг-Кросс. Сквозь туман пробивался шум машин, но небо было достаточно ясным, чтобы почти разглядеть звезды. Мне показалось, что я услышал возмущённый крик со стороны Лондонского моста. Он был длинный, низкий и тонкий, но в то же время пронизанный каким-то безумным ликованием, и я мог бы его узнать. Но думаю, что это  сработало моё воображение.

        Соревнование по писанью проходило в три или четыре часа утра. Я уже потерял счет времени, когда даже сверхъестественное среди нас начало угасать. Впервые я узнал о нём, когда Оберон схватил меня за руку и потащил в восточную часть парка.

        – Это конкурс, – ответил он на мой вопрос: что происходит. – И нам нужно, чтобы ты выступал, представляя нас.

        – Представлял что? – уточнил я.

        – Честь столицы.

        – Доверьте это леди Тай, – попробовал я перевести стрелки. – Она достаточно проницательна.

        – Но не для этого, – уверенно сказал Оберон.

        Мы подобрали группу поддержки, в которую вошли Олимпия и Челси, богини Каунтерс-Крик и Уэстборна, а также победительницы лондонских соревнований "Я шикарный подросток". Дайте мне возможность участвовать в них пять лет подряд – так вдохновила эта поддержка.

        – Сделай это для Лондона, – призвала меня Челси.

        – Целься прямо, – крикнула Олимпия.

        – Что, чёрт возьми, мы должны делать? – схватил я Оберона за руку.

        Он сказал, я возмутился: “Ты шутишь?”

        Итак, мы выстроились в ряд: я и Оксли в центре, Отец Темза справа от нас с Эшем и парой его последователей за ним. Слева от меня были Оберон, дядя Бейлиф и ещё несколько парней, которых я не узнал.

        Женщины – слава богу, все девочки спали, укутанные одеялом, – выстроились в линию в трёх-четырёх метрах позади нас, что позволило нам не краснеть.

        – Ладно, парни, вынимайте оружие из ножен, – скомандовал Оксли, и послышался звук расстёгивающихся молний и ругательств, пока кто-то возился с пуговицами. – Только по моему сигналу. Ждите продолжения. Ждите! – крикнул Оксли под стоны и свист.

        – Разойдитесь, – крикнул Оксли, и мы разошлись.

        Мне неловко говорить, какое место я занял в этой группе. Все мы ранее успели выпить пива, поэтому перед нами поднялась стена пара. Последними оставались Оксли, Оберон и сам Отец Темза. Последний, непринужденный, как джентльмен в писсуаре паба, посмотрел налево и направо вдоль шеренги, чтобы убедиться, что всё внимание на нём, прежде чем закончить и спокойно застегнуться на все пуговицы.

        – Ну, а чего вы ожидали, ребята? – невозмутимо произнёс он в наступившей тишине. – В конце концов, я хозяин источника.

        Я проснулся на заднем сиденье Asbo и, несмотря на это, почувствовал себя на удивление хорошо. На самом деле, это было чертовски здорово. Я вышел из машины и был встречен тёплым утренним солнцем. Сразу же заподозрив неладное, я включил свой мобильный и с его помощью проверил дату. Убедился в ожидаемом – я не провёл пятьдесят лет в волшебном веселье фей. Но в моей профессии нельзя быть слишком осторожным.

        И всё же волшебная ярмарка исчезла вместе с утренним солнцем, оставив после себя груды мусора и грязные прямоугольные следы на газонах. Будто большая грязная река вышла из берегов, оставив свой след на сухой земле. Ситуация плачевная, но, к счастью, моя мама знала даму, управляющую компанией, специализирующейся на уборке после рок-фестивалей. Эта дама сказала, что после уборки в Гластонбери, вас больше ничто, кроме ядерных отходов, не испугает.

        Прибыли её люди, разместились в районах, недавно освобожденных силами гражданской обороны. В основном это были молодые сомалийцы, центральноафриканцы, албанцы и румыны, а также поляки, турки и курды. Они были в комбинезонах, ботинках со стальными набойками, а в руках держали лопаты, грабли и другие орудия разрушения.

        Лесли, свернувшаяся калачиком на переднем сиденье, выглядела жизнерадостно забытой, так что я оставил её в покое и отправился на поиски кофе и сэндвичей с беконом. Когда я вернулся, она уже встала и махала мне с восточного края парка, где мы проводили соревнование по писанью.

        – Что, чёрт возьми, здесь произошло? – спросила она.

        Перед местом, где стоял Отец Пензы, расцвели цветы. Найтингейл назвал их, подъехав к нам, чтобы присоединиться: дикий дягиль, красный клевер, жёлтый донник, дикая резеда, чесночная горчица, вдовушки, синец луговой и высокие заросли красной валерианы. Он выглядел восхищённым и сказал, что чуть позже отвлечётся: “Надо нарвать букет для Молли. Но сначала разберёмся с этими перилами”.

        Несмотря на солнечную погоду, дул сильный ветер с востока. Дядя Бейлиф аккуратно сложил отрезанные части поручней и закрепил их пластиковыми стяжками. Мы с Найтингейлом взялись за концы первой секции и просунули их в щель. Найтингейл положил руку на перекладину и произнёс довольно длинное заклинание, пятого или шестого порядка, как мне показалось. Я почувствовал вибрацию, как будто по трубчатому колоколу аккуратно ударили молотком, и покалывание в руках, которыми я держал поручень, а затем тепло.
      
        – Давно я этого не делал, – признался шеф.

        – Это что, часть странного способа Вейландов? – спросил я. Было не совсем похоже на изготовление посоха волшебника, но направление такое же. Металл нагревался, и я уже пожалел, что не в рабочих перчатках, когда Найтингейл отпустил свой конец. Я передвинул руку, чтобы он мог взяться за мой конец, и внимательно наблюдал, как он повторяет заклинание. Оно содержало Люкс, но также формы и модификаторы, не узнанные мной.

        –  Хорошо, что я вспомнил, – сказал Найтингейл. – Мы должны продолжить наше собственное кузнечное дело. –  Он разжал пальцы, и на металле остался оранжевый отблеск, постепенно исчезнувший и не оставивший никаких следов соединения.

        –  У нас есть время? – спросил я, когда мы перешли к следующему ограждению. –  Что с делом Малкерна и Безликим?

        – Я слишком долго прожил, не помня прошлого – сказал он. – Прошлое не поможет мне найти этого безликого ублюдка. – Перила под его руками засияли белым, а затем погасли, – если только вы с Лесли не будете готовы исполнить свой долг.

        Порыв ветра обдал меня холодом, я вдруг понял, что Найтингейл всё спланировал на случай, если не выживет в этой схватке.

        – Эта практика пойдёт мне на пользу, – добавил он.

        Закончив, мы подошли к Лесли, собиравшей вещи в нашем ларьке. Ларёк, заметил я, следует убрать.

        – Заметил что-нибудь странное? – спросила она.

        Я огляделся по сторонам. Уборщики почти закончили, и на дорожках стояли чистые пластиковые мешки, готовые к приёму мусора. Мужчина выгуливал свою собаку, а пара любопытных подростков в толстовках наблюдали за происходящим в надежде, что произойдёт что-нибудь достаточно интересное, чтобы выложить это на Ютуб.

        – Ничего особенного, – сказал я.

        Лесли хлопнула меня по плечу, указывая на официальный герб столичной полиции с написанным на нём ободряющим слоганом. Только кто-то изменил его, пока мы спали. Кто-то с соответствующими навыками, потому что, если бы я не знал, что название изменилось, то подумал бы, что оно всегда гласило: "Столичная полиция: Работаем вместе для незнакомого Лондона".

        9

        Ночная ведьма

        Только Лондон не стал ещё более странным. Следующую неделю или около того всё оставалось как обычно – по крайней мере, на первый взгляд.

        Операцией "Тинкер", расследованием убийства Патрика Малкерна руководила убойная группа в Бромли под руководством старшего инспектора Даффи, хотя Найтингейл взял за правило присутствовать на каждом утреннем брифинге – вдруг произойдёт что-то необычное. Моё или Леслино присутствие, видимо, не требовалось.
   
        – У вас близкие отношения с командой из Белгравии", – объяснил Найтингейл . – А в Вестминстере принято расследовать необычные дела, которые не традиционны для Бромли. Инспектор Даффи хочет, чтобы кто-то из начальства брал на себя вину, когда что-то пойдёт не так.

        Тем не менее, холостые полицейские никогда не испытывают недостатка в работе, особенно те, кто по совместительству работает подмастерьями, поэтому мы с Лесли занялись бумажной работой, отслеживая следы, оставленные нашими подозреваемыми Маленькими крокодильчиками, параллельно готовясь к экзаменам на детектива, которые предстояло сдать к концу года. По крайней мере, я надеялся сдать их к концу года. Лесли частенько находилась в отпуске по болезни, что её огорчало.

        Профессор Постмартин в своём письме благодарил меня за список книг, хранящихся на Хайгейтской вилле Стромберга, и приложил список текстов на английском, немецком и латыни, относящихся к 1920-м годам. Я послушно передал это филиалу Массачусетского технологического института в Бромли, чтобы они добавили флажки в свою базу данных запросов – для связи со мной, если что-то обнаружится.

        Несмотря на все усилия Весеннего Двора, в те выходные выпал снег. Но территорию лондонского городского острова тепла он миновал. Что, конечно, не остановило Эбигейл, приехавшую в воскресенье утром на занятия, которые Лесли упорно называла "Младший ученик". Затем я (по еженедельной привычке) пытался найти новые способы занять Эбигейл и уберечь её от неприятностей. Часто это включало в себя отслеживание того, что она записывала в свой блокнот, просмотр книг по поиску привидений, Игры в драгоценности (как называл её Найтингейл), или, в крайнем случае – обучение её латыни. Завершалось всё обычно чаепитием внизу, в атриуме, особенно после того, как Молли дошла до раздела Торты в книге Джейми Оливера.

        – Что такое Оберон? – спросила Эбигейл в то воскресенье.

        – Не знаю, – ответил я и посмотрел на Найтингейла.

        – Полагаю, это какая-то разновидность фейри, – сказал он, помешивая чай.

        – Возможно, – почесала нос Эбигейл. – Но "фейри" означает совсем другое, не так ли?

        Найтингейл кивнул.

        – Он король фейри? – логически пришла Эбигейл к интересной версии.

        – Королевская власть у фейри – нечто весьма непостоянное, – задумчиво произнёс Найтингейл. – Почему ты спрашиваешь?

        – Один мальчик-азиат потерялся, и Оберон поссорился с Эффрой из-за того, кто должен его содержать, – Эбигейл показала мне его фотографию в телефоне.

        Это был очень красивый смуглый ребенок с чёрными кудряшками и глазами цвета красного дерева. Из тех парней, которых до подросткового возраста принимают за девчонок, и после которых остаётся след из разбитых сердец.

        – Что ты имеешь в виду, говоря, что Эффра хотел оставить его у себя? – подозрительно спросила Лесли.

        Я подумал, что у неё никогда не было такого милого подменыша. Когда мне было двенадцать, мы в школе ставили "Сон в летнюю ночь" – я был третьим волшебным деревом слева. А хотел играть Боттома, но и все остальные тоже.

        – Не волнуйся, – сказала Эбигейл. – Я узнала у него имя, а потом попросила Рейнарда разузнать о его родителях.

        – Кто такой Рэймонд? – поинтересовался я.

        – Рейнард, – уточнила Эбигейл. – Просто парень. Вы знаете…

        – Нет, мы не знаем, – уверенно заметил я.

        – Ты встречался с ним. Раньше.

        – Имеешь в виду лиса? – уточнила Лесли. – Того, что пытался с тобой заговорить?

        – Погоди-ка, – недоумённо сказал я. – Тот самый лис, который разговаривал с тобой на Рождество?

        – Нет, если только он не сбросил много шерсти. К тому же начал ходить прямо, да прибавил в весе килограммов пятьдесят. Думаешь, это возможно?

        Я не был уверен, что и говорить. В библиотеке Фолли имелись сообщения о существах-оборотнях и тех, кто меняет облик, но после девятнадцатого века информации о них не было. Найтингейл научил меня с осторожностью относиться к ранним источникам. “Многое из этого соответствует действительности, – говорил он. – Но многое – в меньшей степени. И трудно бывает определить, что есть что”.

        – Маловероятно, – сказал Найтингейл Эбигейл. – Но в последнее время я перестал верить в слово "невозможно".

        Но "невозможно", по-прежнему, казалось, подходило для любого из наших дел. В понедельник Найтингейл вернулся с утреннего брифинга и сообщил, что настроение у всех было не слишком оптимистичное.

        – С такими темпами, – заметила Лесли. – Никто не захочет с нами работать. Мы отравляем раскрываемость.

        Найтингейл, пришедший из эпохи, когда для уборщиц существовали ставки уборки, решил осуществить сказанное после Весеннего суда: научить нас немного кузнечному делу. И мы отправились в класс с кузницей (как он это называл), где надели тяжёлые кожаные фартуки и защитные очки.

        Сама кузница выглядела так, словно была сколочена из отдельных листов чернёной стали. Имелась вытяжка, с чем-то похожим на двигатель газонокосилки, а на уровне паха тянулась полка, заполненная коксом, к которой вёл подозрительно хитро смонтированный газопровод.

        – Сыны Вейланда утверждают, – говорил Найтингейл, открывая газ. – Что кузнецы были первыми, кто по-настоящему овладел магией. – Он разжёг кузницу отработанным движением пальца и заклинанием Люкс.

        Для суровых северян алхимики и астрологи, предшествующие ньютоновской революции, были сборищем мошенников. "Как вверху, так и внизу" – полная чушь. Найтингейл  не сказал "чушь". Мастерство, преданность делу, упорный труд и очень усердные удары молотком по кускам металла – вот истинный путь к мудрости. Так он считал. И я.

        – В этом есть правда, – подытожил шеф. – Всегда можно определить место нахождения кузницы – по магическим остаткам вестигия, которые она оставляет после себя.

        –А как насчёт больниц? – спросила Лесли. – В старых больницах можно найти массу остатков.

        – Но не в новых, – уточнил Найтингейл. – Вы это заметили?

        Я, к примеру, не обращал внимания, пока он не указал.

        – Внезапная смерть, кажется, придаёт местности особую силу, люди не умирают в больницах в таком количестве, как раньше, – он сделал паузу и нахмурился. – Или, возможно, технология приглушает эффект. В любом случае, это совсем не то, что ощущение того света в кузнице.

        – На кладбищах мало что увидишь, – высказал я только что пришедшую мысль.

        – В момент смерти магия высвобождается, – сказал Найтингейл. – Несмотря на привязанность духов к своим телам, меня учили, что в этих земных останках остаётся немного магии.

        – А как насчёт мест массовых убийств? – спросил я. – Знаете, это когда жертв заставляют копать яму, а потом...

        – Это невероятно магично и крайне неприятно, – развил мысль Найтингейл. – Советую тебе избегать таких мест, если хочешь крепко спать. Хотя, думаю, привыкать к этому ещё хуже.

        Он вытащил стальной стержень длиной в десять сантиметров из коробки c ближайшей рабочей поверхности. “Это наше сырьё, – сказал он. – Один стержень из пружинной стали, шесть – из мягкой".

        Но сначала их пришлось чистить проволочной мочалкой, что было довольно болезненно, при неосторожной работе. К тому времени, как мы закончили, кузница хорошо разогрелась – две тысячи градусов по Фаренгейту, если верить шефу, или чуть больше тысячи по Цельсию.

        – Вам нужно научиться определять цвет пламени, – сказал он. И, связав семь прутьев проволокой, сунул один конец в раскалённое жерло горна.

        – А здесь нужно быть осторожным, – он протянул руку к горну и тихо произнёс заклинание. Я уловил то странное эхо, что возникает, когда при тебе занимаются серьёзной магией. От горна пошёл жар, настоящий жар, а не остаточный. Волосы у меня на предплечье встали дыбом, и мы с Лесли быстро шагнули назад. Найтингейл столь же резко отдёрнул руку и, взяв щипцы, пару раз повернул пучок прутьев, прежде чем вынуть их из горна.

        Раскалённый конец на мгновение вспыхнул как магний, и я добавил маску для дуговой сварки в свой список вещей, необходимых к следующему уроку. Когда Найтингейл повернулся и положил пучок на наковальню, сияние померкло, стало просто ярко.

        – Что теперь? – поинтересовалась Лесли.

        – Сейчас? – спросил Найтингейл. – Пора ударить молотком.

        На следующее утро за завтраком Лесли изложила свой план по использованию странного способа Сынов Вейланда и сделанных ими жезлов, чтобы выманить Безликого. “Он наверняка захочет узнать, как это делается”, – добавила она в конце.

        Найтингейл дожевал яичницу-болтунью, прежде чем заговорить: “Я понимаю принцип, но не уверен в практических аспектах”.

        – Например? – уточнила Лесли.

        – Куда мы забросим приманку?

        – Думаю начать с ярмарки гоблинов.

        Найтингейл лишь кивнул.

        – В любом случае, следует позаботиться о сохранении нашего присутствия на ярмарках, – заметил я. – Нужно, чтобы жители привыкли видеть нас.

        – Сообщество? – спросил Найтингейл.

        – Ага, – я нащупывал слово, но не мог найти другой термин, подходящий для магического сообщества. Нам нужно наладить каналы общения, чтобы привлечь заинтересованные стороны. Нам прочитали по крайней мере одну лекцию об этом в Гендоне, хотя, возможно, я был единственным, кто не спал.

        Лесли переглянулась с Найтингейлом, тот пожал плечами: “Возможно, нам не помешало бы немного поработать в этом направлении”. Я собрался уточнить, но он успел первым спросить у Лесли про детали.

        – Мы входим так, будто хотим заполучить все жезлы, имеющиеся на открытом рынке, – начала она и объяснила, что, обозначив свой интерес, мы затем подразумеваем, что ищем материалы для создания новых жезлов. – Мы хотим, – она склонила голову ко мне. – Чтобы сообщество связало наше присутствие с жезлами. Этого может хватить для привлечения внимания Безликого. А может также стать нашей долгосрочной стратегией.

        Найтингейл отхлебнул кофе и немного подумал.

        – Стоит попробовать, – чуть  погодя выдал он. – И кто знает? Возможно, в придачу мы получим несколько настоящих жезлов. Известно ли нам, когда будет следующая ярмарка?

        – Мы знаем человека, этим занимающимся, – сказал я.

        – Полагаю, это и есть наш мистер Зак Тейлор? – спросил Найтингейл.

        – Ну да, если вы хотите знать, где гоблины, – подтвердила Лесли.

        Ярмарка гоблинов, насколько мы могли судить, представляла собой сочетание мобильного социального клуба, шабина и распродажи автомобильных ботинок для сверхъестественного сообщества Лондона. На самом деле я покопался в мирской библиотеке и нашёл упоминания о празднике гоблинов и о тайном рынке, приуроченном к великому празднику Святого Варфоломея, как блоха к собаке. Самое раннее упоминание о нём зафиксировано в 1534 году, что означало, что оно появилось задолго до Исаака Ньютона и основания "Фолли".

        Найтингейл как-то говорил, что на больших конных ярмарках и традиционных рынках всегда присутствовал сверхъестественный полусвет, но сам он никогда не имел к ним никакого отношения. “Это не по моей части”, – заметил он тогда.

        Не то чтобы в "Фолли" были отделы, вы понимаете, это было дитя эпохи, когда джентльмен мог служить своей стране любым способом, независимо от предыдущего опыта, честности или таланта. И если в то же время он имел некоторое влияние, определенный статус и огромное поместье в Уорикшире – тем лучше. Так, Найтингейл работал за границей по заданию Министерства иностранных дел и по делам колоний, в то время как другие сотрудничали с Министерством внутренних дел, предлагая помощь гражданским властям и полиции. Некоторые из них занимались, пожалуй, научными исследованиями, а другие изучали классику или собирали фольклор. Многие просто использовали "Фолли" в качестве лондонского клуба, когда приезжали в город из своих приходов, поместий или университетов,  Найтингейл называл их "Тайными волшебниками ".

        По крайней мере, парочка из них, вероятно, проявляла интерес к ярмаркам гоблинов и, возможно, написала полезную книгу на эту тему. Вполне возможно, что однажды я наткнусь на это в библиотеке или Оксфаме в Туикенхеме – кто знает.

        Однако, как сказала Лесли, зачем усложнять задачу, если можно просто позвонить Заку.
  
        По словам Зака, следующая ярмарка проходила завтра в северном Лондоне. Этлон-стрит – рядом с моим домом, так уж получилось. Одна из моих первых подружек жила на другом конце улицы, так что я много раз ходил по ней.

        – У тебя кто-то есть здесь? – спросила Лесли, когда мы припарковали Asbo. На нас лил обычный серый лондонский дождик, из тех, что может лить весь день.

        – Мне было двенадцать, – ответил я.

        – Держу пари, что ты был не по годам развит. Она была старше, не так ли?

        Это было правдой. Её звали Кэтрин, и она училась в той же школе годом старше.

        – Всё дело в твоих больших карих глазах, да же?

        Я не знал, что сказать. В двенадцать самоанализ не был моей главной чертой. И я признался: “Мы вместе ходили в плавательный клуб”.

        По этому адресу располагалось странное викторианское здание в форме клина, примыкавшее к железнодорожному виадуку. Первый этаж был отдан под типографию, и, по сведениям Лесли, там была вывеска, рекламирующая это место. Cведения она получила от Зака Палмера, наполовину человека, а  кем он был в другой половине – мы не знали точно. Не исключалась возможность того, что вторая половина была тоже человеческая. Но в любом случае он был представителем слоя, упорно называемого Найтингейлом демимондом, то есть не замкнутого только на светских, аристократических кругах.

        Говоря об этом...

        – Ты же знаешь, что под ним пролегает парк, – сказал я.

        Лесли застонала: “Думаешь, она там?”

        – Верь в это, – посоветовал я.

        – По крайней мере, дождя не будет.

        Там была табличка – унылый кусок сырого картона, вырезанный в форме стрелы, с надписью "ВЕНЕРА", написанной от руки и указывающей на боковую дверь. Лесли постучала.

        – Пароль? – крикнул кто-то изнутри.

        – Скользкий склон, – крикнул я в ответ.

        – Что? – переспросил голос.

        – Скользкий склон, – я крикнул громче.

        – Какой склон? – не унимался голос.

        – Долбануто скользкий, – заорала Лесли. – Открывай эту чёртову дверь, пока не вышибли.

        Дверь открылась, за ней оказался крошечный коридор и лестничный пролёт, ведущий наверх. Из-за двери осторожно выглядывал маленький белый мальчик лет десяти, одетый в чёрно-белую шапочку с помпоном, перчатки без пальцев и кардиган из овечьей шерсти цвета лайма, накинутый как дождевик.

        – Вы Исааки, – сказал он. – Что вам надо?

        – Почему ты не в школе? – спросила Лесли.

        – Я занимаюсь дома.

        – В самом деле? – засомневалась Лесли. – Что учишь сейчас?

        – Нельзя говорить с чужими.

        Я сказал ему, что нам не надо с ним разговаривать. “Наоборот, – добавила Лесли. – Мы просто хотим укрыться от дождя".

        – Вас ничто не останавливает, – сказал мальчик.

        Мы вошли внутрь, но прежде чем успели подняться по лестнице, мальчик похлопал Лесли по руке: “Мисс", вы не можете...”

        – Знаю, – улыбнулась она и сняла маску.

        – О, – мальчик удивлённо уставился на неё снизу вверх. – Вы та самая?

        – Ну да, – шепнула ему на ухо, а затем, когда мы благополучно поднялись по лестнице, также шёпотом спросила меня: “Какая та самая?”

        Я ответил, что без понятия.

        Наверху унылой лестницы был коридор без окон, освещённый сорокаваттной лампочкой в красном китайском бумажном абажуре, из-за чего он выглядел ещё темнее. У нас был выбор: подняться ещё на один лестничный пролёт или выйти через дверь. Пока мы сомневались, дверь распахнулась, и перед нами предстала молодая белая женщина в розовом спортивном костюме с логотипом Adidas. Я узнал в ней одну из официанток с ярмарки гоблинов, которую мы посещали в декабре.

        – Чем могу вам помочь? – спросила она.

        – Мы пришли кое-что купить, – ответила Лесли.

        – Да? И что это?

        – Кое-что из далёкой страны, вряд ли это вас касается.

        – Металлолом, – уточнил я. – Штуки, которые немного... ну, вы понимаете. – Я шевельнул пальцами.

        Лесли одарила меня театральным взглядом. “Вы уже закончили рассказывать о нашем бизнесе всем и каждому?” – спросила она меня.

        Женщина сочувственно посмотрела на меня. “Наверх, – показала она рукой. – Вам надо поговорить с джентри”.

        – Спасибо, – поблагодарил я, задумавшись – кто же такие, чёрт возьми, джентри, и похожи ли они на Тихих людей или на Бледную леди? Что за полное отсутствие личных местоимений? Почему-то вспомнил, что Найтингейла иногда называли "Соловьём", и засомневался, что это его настоящее имя. Хотя Соловей было одним из значений слова Найтингейл.

        Лесли уже поднималась вверх по узкой лестнице, с трудом сдерживая смех. Я последовал за ней, прошептав: “В далёкую страну, и это не всех касается”.

        – Не хотела показаться слишком очевидной, – прошептала она ответно, обернувшись ко мне.

        – Нет, это совсем не было очевидно.

        Мы преодолели две трети лестницы, когда дверь наверху открылась и на площадку вышла ещё одна белая женщина – средних лет, русая, с волосами собранными в аккуратный деловой пучок, блекло-голубыми глазами. На ней был дорогой тёмно-серый костюм с юбкой консервативного покроя, в руке она держала тонкий бордовый кейс.

        Распознавание лиц – ключевой навык полицейского, и, хотя она выглядела моложе и счастливее, чем когда мы видели её в последний раз, я сразу же вспомнил её – Вареньку Деброслову (вероятно, псевдоним), бывшую сиделку некоего Джеффри Уиткрофта, также известного как Человек без лица (по первой версии).

        Она узнала нас одновременно – что ж, Лесли очень характерная девушка – и автоматически сделала шаг назад. Лесли не колебалась. Она преодолела последние пару ступенек, я за ней.

        Естественным для Вареньки было бы выскочить за дверь. Но вместо этого она обеими руками схватила свой дипломат и сунула его Лесли в лицо. Лесли отпрянула назад, врезавшись в меня, а Варенька практически кубарем скатилась по лестнице в нашу сторону. Лесли отбросило назад, и у меня не было другого выбора, кроме как подхватить её и попытаться вывернуть нас обоих, когда Варенька приземлилась на нас. Она, очевидно, планировала проскочить прямо над нами, но я в эту игру не играл. Перегнулся через Лесли и позволил Вареньке перекатиться через мою спину, чтобы избежать жесткого приземления.

        По крайней мере, так было задумано. К сожалению, лестница была слишком узкой и крутой, так что мы спустились по ней все вместе. Лестница эта – настоящий кошмар, и все бы мы переломали рёбра и ноги, если бы нас не зажало так сильно, что мы спускались словно в замедленной съёмке. Несмотря на это, мое плечо врезалось в выступ с такой силой, что у меня клацнули зубы, чьё-то колено врезалось мне в спину, и в какой-то момент я определённо ударился головой о грубую гипсокартонную стену.

        Лесли в ярости закричала, когда мы вывалились на лестничную площадку. В драке, если хочешь остаться на ногах последним, важно первым встать на ноги. Поэтому я оторвался от спины Вареньки и попытался схватить её за руку. Но у неё были другие планы. Она вскочила на ноги и, воспользовавшись тем, что я схватил её за руку, прижала меня к стене. Мне пришлось бы гораздо тяжелее, если бы Лесли не ухватилась за край дорогого пиджака и не вскарабкалась Вареньке на спину.

        – Эй, – крикнула девушка в розовом спортивном костюме. – Всё не так. Здесь, чёрт возьми, Дом Мира.

        Я заметил, что она делает ударение не на том слоге. “Это Дом мииира “, – подумал я и мог бы продолжить, если бы Варенька не ткнула меня локтем в живот, лишив всякого желания обсуждать тонкости латинского произношения.

        Я отвёл ногу в сторону от удара, который мог бы сломать мне колено, но вместо этого почувствовал, что он сломал мне бедренную кость, и понял, что Варенька не произнесла ни единого слова с тех пор, как встретила нас на лестнице. Было что-то пугающее в той свирепости и молчании, с которыми она сражалась. Внезапно я понял, что эта женщина по-настоящему боролась с людьми, которые по её мнению хотели её убить. Мы просто пытались сдержать её, а она пыталась покалечить нас – если мы быстро не остановим её, она постарается разрезать нас на куски.

        Варенька резко развернулась и толкнула ошеломлённую Лесли через весь коридор прямо на девушку в розовом спортивном костюме. Та, ругаясь, упала на пол. Затем Варенька обернулась ко мне. Лесли была права – появился шанс продемонстрировать сочетание Импелло и Пальмы, мой личный вклад в работу правоохранительных органов.

        Варенька среагировала ещё до того, как я закончил заклинание, и вскинула руку, защищая лицо. Заклинание врезалось, словно в невидимый щит. Она покачнулась на каблуках, и я успел вовремя почувствовать, как она создаёт контрзаклинание. На лестничной площадке мне некуда было податься, кроме как обратно вверх по лестнице, поэтому я сначала пошёл к двери на лестничную площадку, и тут же бросился вверх по ступенькам.

        Я почувствовал прикосновение холодного металла, уловил запах алкоголя и мокрой псины. Что-то пронеслось мимо меня со скоростью грузовика, скользящего по тротуару, раскололось дерево, кто-то закричал, и лестничную площадку заполнили клубы удушливой белой гипсовой пыли. Часть дверного косяка шириной в метр и стена рядом с ним были выломаны. Сквозь дыру я видел стулья, столы и испуганные бледные лица.

        – Всё! – закричала девушка. – Вам троим вход воспрещён!

        Но наверху были только мы, Варенька убежала.

        – Осторожно! – воскликнул я, когда Лесли внимательно заглянула вниз по лестнице к выходу. – Она практикующая.

        – Ни хрена себе, – пробормотала Лесли, исчезая вниз по лестнице.

        Я последовал за ней, балансируя руками и перепрыгивая через три ступеньки за раз. Когда я оказался внизу, впустившего нас мальчика нигде не было видно, и я понадеялся, что ему хватило ума сбежать.

        Лесли была достаточно опытным полицейским, чтобы просто так прыгнуть в наружную дверь. Прежде чем выскользнуть, она остановилась, убеждаясь, что Варенька не поджидает её в засаде. На выходе она взяла влево, а я – направо.

        Варенька на другой стороне Графтон-роуд рывком открывала водительскую дверцу серебристой "Ауди". Увидев нас, она раздражённо зарычала и вскинула руку в моём направлении. Я нырнул за ближайшую машину, шлёпнулся на тротуар, и в тот же момент что-то ударилось о борт машины со звоном бьющегося стекла. Сработала автомобильная сигнализация, но за бесконечным электро-гудком я услышал, как отъезжает "Ауди". Нажав на кнопку подзарядки на мобильнике, рискнул выглянуть из-за капота. Повезло, успел прочитать номер на задней панели "Ауди", набиравшей скорость на юг по Графтон-роуд.

        Другая сторона красного "Фольксвагена Гольф", за которым я прятался, была разбита вдребезги и побелела от чего-то, напоминающего иней. С трудом удержался и не коснулся её, зато оглянулся. Лесли была цела и невредима и направлялась ко мне.

        Мой телефон зазвонил, сообщая, что всё, наконец, готово. Я позвонил в Metcall, полицейское подразделение, назвал свое звание, имя и попросил соединить меня с администратором. Ожидая соединения, записал номер на своей руке с помощью шариковой ручки, позаимствованной у Лесли. Когда к телефону подошёл диспетчер, я попросил срочно остановить автомобиль и назвал его номер.

        – Надеюсь, вы заметили, что его нужно остановить при помощи Фалькона, – уточнил я. – Повторите: "Помощь Фалькона".

        Фалькон – совершенно новый позывной для особо опасных магических дел, и я повторил его дважды, чтобы какой-нибудь бедолага из службы IRV не попал в беду, нарвавшись на столь очевидно опасную Вареньку. Я сослался на полномочия Найтингейла, оглянувшись, убедился, что Лесли разговаривает по телефону с Найтингейлом. Она кивнула мне и просигналила: десять минут. Всё шло своим чередом, я повесил трубку и побежал к Asbo за нашими радиоприёмниками.

        – Знаешь, если бы ты первым вышел в эфир, то мог бы распространить репортаж по местному каналу, – сказала Лесли, когда я передал ей аппарат. – Просто скажи.

        Я заметил, что моя рука дрожит, но не обычной дрожью, как вы понимаете, это определенно реакция. Лесли взглянула на мою руку, а затем искоса – на меня. Мы одновременно оглянулись на красный "Фольксваген Гольф". Дверь со стороны водителя была вдавлена внутрь, будто по ней ударили концом балки. Под содранной краской виднелись полосы серебристого металла.

        – Хорошо,  что ты не стоял перед ним, да же? – спросила Лесли.

        Зрители начали прибывать в большом количестве, и Лесли шагнула вперед, чтобы отогнать их. В толпе раздались пара вздохов и полукрик.

        Что теперь? Я подумал и огляделся – нет ли новой угрозы, трупа или столь же неприятного. Вспомнил о мальчике у двери, но увидел, что он вернулся на свой пост. Толпа на что-то смотрела – это была Лесли.

        Она вышла с ярмарки без маски. Посмотрела на меня, и по выражению её лица понял, что до неё это только что дошло. Две белые девочки-подростка подняли свои телефоны и направили их на Лесли. Третья девушка была настолько ошеломлена этим зрелищем, что лишь прикрыла рот рукой.

        – Чёрт, – тихо сказала Лесли. – Должно быть, я оставила это внутри.

        – Эй! – Я повернулся к собравшейся толпе. – Расходимся. Вы же смотрите телик и знаете, что нам нужно обеспечить порядок на этой территории. – Лесли позади меня быстро шла обратно к Ярмарке гоблинов. – Все назад, уходим, – продолжил я. – Здесь больше не на что смотреть.

        10

        Удовольствие от игры

        Варенька бросила "Ауди" в пяти минутах езды от отеля на Чок-Фарм-роуд и, предположительно, нырнула прямиком в Камден-Лок, где могла затеряться в толпе и покинуть этот район не менее чем на пяти видах транспорта, включая лодку по каналу. Желательно было просмотреть все окрестные камеры видеонаблюдения, но у нас не было ни людей, ни бюджета, ни выносливости, чтобы просмотреть такое количество записей.

        Кроме того, как отметила Лесли, это был Камден-Лок, где она могла купить полную смену одежды, покрасить волосы, выпить свежий латте и сделать красивую татуировку хной ручной работы до отъезда.

        Это не помешало Найтингейлу остановиться с визжащими тормозами на улице в истинно суини-стиле и ворваться на Рынок, вышибая двери и наводя страх на местных жителей какими-то выразительными латинскими надписями. По крайней мере, я подумал, что именно так он и сделал. Но меня там не было, потому что у нас с Лесли были строгие инструкции оцепить место преступления вокруг Ярмарки гоблинов и попытаться найти свидетелей. Только все, включая парнишку из подъезда и девушку в розовом спортивном костюме, исчезли – все, кроме Закари Палмера.

        – Они воспользовались запасным выходом, – сказал Зак.

        Я нашёл его на крыше, сидящим в кафе за круглым столиком со скатертью в красно-белую клетку и накрытым для ужина на двоих. В центре стояла рифлёная стеклянная ваза с одинокой жёлтой розой, а на отдельной подставке у локтя – бутылка шампанского в матовом латунном ведёрке для льда.

        Крыша была треугольной формы и завалена кусками пластика, брошенными белыми стаканчиками из полистирола, катаемыми ветром, и бесплатными экземплярами "Метро". Они забрали с собой все свои запасы, так что паники могло и не быть.

        – Знаешь, – сказал Зак. – Пока ты не появился, я был местным хулиганом. Теперь уже меня люди начали предупреждать об опасности общения с тобой.

        Мимо нас прогрохотал поезд лондонской подземки. Рельсы находились менее чем в метре от края крыши, а окна вагона были на уровне наших колен. Я показал на ожидающее кого-то шампанское: “Мы ведь не помешали вашему ужину, не так ли?”

        – Не-а, – сказал Зак и постучал ногой по плетёной корзине с буквами "Ф" и "М" на боку. – Я просто жду вашего коллегу. Это часть сделки.

        Я спустился вниз, где Лесли обыскивала комнату в нижней части лестничной площадки – ту самую, в которой Варенька проделала дыру. Она была полна мягкой мебели, ситца и белой гипсовой пыли. Я связался с Найтингейлом по рации, чтобы узнать, нужны ли мы ему, но он сказал, что нет.

        – Она давно уехала, – добавил шеф. – Я сейчас распоряжусь отбуксировать её машину и буду у вас через час. Есть успехи?

        Я сказал, что никого, кроме Зака, не осталось.

        – Ну, его-то разговорить будет не так уж сложно, – и Найтингейл отключился.

        – Это не Питер О'Тул? – спросила Лесли, указывая на ряд фотографий в рамках на стене. Это было похоже на рекламные кадры из "Лоуренса Аравийского" и было подписано. На других фотографиях также были чёрно-белые портреты старинных актёров, большинство из которых, знаменитых ещё до моего рождения, я узнал.

        – Если у тебя есть время поболтать, – сказал я. – То твой Зак ждёт тебя наверху.

        – Я ему обещала.

        – Оставь немного мне, – крикнул я, когда она уже поднималась по лестнице.

        Лесли ещё была наверху, когда приехал Найтингейл, я встретил его у повреждённого "Фольксвагена Гольф". Он присел на корточки, разглядывая боковые панели и поглаживая подбородок.

        – Всё было покрыто инеем, – подсказал я. – Сразу после этого. Как будто всё было заморожено.

        – Это тревожный момент, – отреагировал он.

        Я постучал по искорёженному металлу, сказав: “Так и думал. Момент подходящий. Есть идеи, кто её обучал?”

        – Не наш человек в маске, это точно, – он кивнул на машину. – Это не его заклинание.

        Лесли вышла из дома и присоединилась к нам, снова надев маску. Увидев её, Найтингейл выпрямился и спросил: “Мистер Палмер сказал что-нибудь полезное?”

        – Вряд ли, – ответила Лесли. – Он сказал, что совсем недавно видел Вареньку на ярмарке и что она, похоже, пришла туда по тем же причинам, что и все остальные: прогуляться по магазинам, пропустить рюмочку и посплетничать.

        – Она с кем-нибудь особенно сплетничала?

        – Он не заметил.

        – Полагаю, вы попросили его присмотреть за ней.

        – Конечно, – и она показала большую банку со старомодной оранжевой этикеткой. – А это для Вас.

        Найтингейл взял банку и улыбнулся, прочитав этикетку: “Вкусная дичь. Отлично, посмотрим, что Молли сможет с этим сделать”.

        Банка исчезла в кармане пальто, и его лицо помрачнело. “Когда она произносила заклинание, вы уловили её магический аромат?”

        – Как ни странно, да, – ответил я. – Хлеб, крупы, что-то дрожжевое.

        – Голодная собака, – сказала Лесли.

        – Собака или волк? – уточнил Найтингейл.

        Лесли пожала плечами. “Честно говоря, не думаю, что поняла бы разницу”.

        – Ночные колдуны, – в раздумье, словно вспоминая, сказал Найтингейл. – Ночная ведьма.

        – Это похоже на человека или на что-то другое? – спросила Лесли. – Типа "Бледной леди" Питера?

        – Это тип русского практикующего мага, – пояснил Найтингейл. – Набранный во время войны курс обучения был очень узким. И почти полностью сосредоточен на боевых действиях. До нас доходили слухи, что таким образом обучались целые полки женщин. Отсюда и прозвище.

        Мне идея понравилась, о чём и сказал.

        – Мы сами пробовали нечто подобное в 1939 году, – продолжил вспоминать Найтингейл. – К сожалению, из этого ничего хорошего не вышло, и от всего проекта пришлось отказаться.

        – Почему? – спросила Лесли.

        – Половина из того, чему я пытаюсь вас научить, – не дать вам покончить с собой. Если экономить на этом аспекте обучения, то погибнет гораздо больше ваших учеников. Мы чувствовали, что из-за изменения подготовки число жертв оказалось слишком велико. Подозреваю, что русские были готовы идти на большие жертвы. Наша война была довольно отчаянной, но их война была и вовсе войной на уничтожение – победа или смерть не были пустым лозунгом.

        – Подождите, это происходило семьдесят лет назад, она должна быть уже старой женщиной. – Лесли сделала паузу, прищурившись глядя на Найтингейла. – Если только не стареет задом наперёд, как вы.

        – А может, её обучала мать, – допустил я. Тут же пришла другая мысль. – Или, возможно, у русских всё ещё есть программа военной магии.

        – Может, она нелегальный агент, – предположила Лесли. – Тогда не стоит ли рассказать про неё русским?

        – Тогда сначала, – сказал Найтингейл. – Нужно решить, кому из русских сообщить об этом. Надо бы проконсультироваться об этом с профессором.

        – Если сможем оторвать его от нового немецкого Гримуара, – улыбнулся я.

        – Тем не менее, – строго начал Найтингейл. – Независимо от её происхождения, факт в том, что теперь в Лондоне есть минимум два подтверждённых практикующих мага, прошедшие полную подготовку. Вам придётся действовать ещё более осторожно, если будете без меня. Не хочу, чтобы кто-то из вас действовал в одиночку или, не сообщая мне о месте нахождения, считайте это приказом.

        – Значит, будем регулярно ходить только с электрошокером, – кивнула головой Лесли. – Это лучший выход для нас – обезвредить их, пока они не заметили нашего присутствия. Хотела бы я посмотреть, как у кого-то получится сосредоточиться на устройстве, выдающем полсотни тысяч вольт.

        – Без предупреждения, – медленно произнёс я. – То, что надо.

        Лесли не сводила с меня глаз, я понял, что она говорит серьёзно.

        Найтингейл тоже кивнул. “Я должен обсудить это с комиссаром. И нужно, чтобы вы оба продемонстрировали мне, что попадёте в цель, в которую целитесь”.

        – А сейчас? – полюбопытствовал я.

        – А пока давайте посмотрим, удастся ли нам сбить с толку Вареньку, прежде чем у неё появится шанс залечь на дно, – ответил шеф.

        Даже профессиональные преступники не являются шпионами. Они могут быть осторожными, но они не практикуют то, что профессиональные агенты называют "ремеслом", особенно в нерабочее время. В качестве примера можно привести "Ауди" Вареньки, зарегистрированную на некую Варвару Тамонину шестидесяти двух лет. Это вызвало насмешливое фырканье Лесли, но фотография соответствовала лицу, пытавшемуся убить нас тем утром. В лицензии был указан адрес в Уимблдоне, но когда Найтингейл и Лесли пришли с ордером и постучали, то не обнаружили никаких признаков проживания там Вареньки или Варвары Тамониной в течение многих лет. Они начали обходить соседей от двери к двери, потому что никогда не знаешь, где и что найдёшь.

        Тем временем я застрял в составлении разведотчёта, то есть просматривал массу ответов из IIP и проверял, не засвечен ли автомобиль госпожи Варвары Тамониной в других запросах. Это привело меня к DAFT, саутворкской команде по борьбе с наркотиками и огнестрельным оружием, отличившейся при наблюдении за наркосетью в лондонском районе “Элефант и Касл”. Я связался с ними, чтобы узнать, приняли ли они какие-либо меры, и обнаружил, что вскоре после того случая расследование было прекращено.

        – Главный подозреваемый скончался, – сказал услужливый констебль.

        – Подозрительно?

        – Нет, – уверенно сказал констебль. – Умер от сердечного приступа.

        Двадцать шесть лет, скорее всего, врожденный порок сердца, незамечаемый до тех пор, пока однажды он не упал лицом в свои хлопья на завтрак.

        – С более приятным парнем подобное бы не случилось, – добавил констебль.

        Ещё пятнадцатилетним Ричард Дьюсбери был активно вовлечён в торговлю наркотиками в районе "Элефант и Касл". Скорее всего, именно он руководил большей частью этого бизнеса в течение минимум пяти лет, прежде чем потерял сознание за кухонным столом своей матери.

        – Угадай, где стоял кухонный стол его мамы? – обратился я к Лесли.

        – Скайгарден? – ответила она вопросом.

        Я рассказывал Найтингейлу и Лесли о происходящем за чашечкой кофе в атриуме, всё еще самом тёплом месте "Безумия". Через пару дней после Весеннего суда выпал снег, и, несмотря на последовавший далее солнечный день, погода оставалась не по сезону холодной.

        – Именно, – сказал я.

        Лесли сидела без маски, и я видел побелевшие от холода участки кожи на её лице – почти до синевы. Доктор Валид предупреждал, что нарушение кровообращения в повреждённой коже вокруг рта и щёк сделает их восприимчивыми к обморожению и/или некрозу тканей, что так же ужасно, как и звучит.

        – Если мы объединим всё это с мнением архитектора и неудачливого планировщика, то окажется, что все дороги ведут в "Элефант и Касл", – сказал Найтингейл.

        – По косвенным признакам, – заметила Лесли.

        К ней подошла Молли со сложенным полотенцем на подносе, предлагая его. Полотенце было небесно-голубым, пушистым, от него исходил лёгкий пар. Лесли поблагодарила Молли, проверила температуру тыльной стороной ладони, а затем с довольным вздохом прикрыла им лицо.

        Молли посмотрела на Найтингейла и склонила голову набок. Тот поблагодарил её. Молли молча направилась к задней лестнице.

        – Боже, как это приятно, – голос Лесли едва звучал из-под толстого слоя полотенца.

        – Улики косвенные, но их достаточно, чтобы я решил: к ним стоит присмотреться повнимательнее, – сказал Найтингейл, возвращаясь к "Элефанту и Каслу".

        – Можно поговорить с местной командой "Безопасных соседей", – предложил я.

        Лесли что-то пробормотала под полотенцем.

        – Что? – не расслышал я.

        Она отняла полотенце ото рта ровно настолько, чтобы сказать: "Это команда из Ист-Уолворта. Они работают в Уолворт-Нике".

        – Питер может поехать завтра и повидаться с ними, – подытожил Найтингейл. – Лесли, ты можешь оставаться в тепле и проверить, не появился ли наш русский друг в поле зрения где-нибудь ещё. А я тем временем посмотрю, жив ли кто-нибудь из моих знакомых в министерстве иностранных дел.

        С задней лестницы донёсся шорох, а затем Тоби ворвался в атриум и помчался к нам, цокая когтями по мраморному полу. Добравшись до нашего столика, он обнюхал стулья, прежде чем встать рядом с Лесли и дважды гавкнуть. Затем присел на корточки и выжидающе посмотрел на неё. Предложенное ему печенье он проигнорировал и повернул морду к месту, куда она положила использованное полотенце для лица.

        – Ты этого хочешь? – Лесли помахала полотенцем перед ним.

        Тоби гавкнул, схватил зубами полотенце и умчался, виляя коротеньким хвостиком. Мы все посмотрели ему вслед.

        – Как вы думаете, Молли научила его...? – все отвлеклись и я поддержал трёп.

        –Я не уверен, что мы хотим поощрять такой союз, – шеф вернул нас с  Лесли к делу.

        Ну и я включился в обсуждение, внезапно вспомнив свой визит в DAFT: "Мы должны попросить доктора Валида ознакомиться с отчетом Ричарда Дьюсбери о работе с ПМ. На всякий случай, вдруг было что-то другое, а не сердечный приступ”.

        – Не слишком ли тонко допускать сердечные приступы у Безликого? – спросила Лесли.

        – У двух способов нападения есть свои преимущества, – сказал Найтингейл. – Если вы известны тем, что поджигаете своих врагов, то вполне можете избежать подозрений, отравив одного из них.

        – А если Варенька...

        – Варвара, – оборвала меня Лесли.

        – Если это дело рук Варвары Сидоровны Тамониной, – медленно произнёс я, – то, возможно, сердечные приступы – её специализация. Насколько сложно довести кого-нибудь до сердечного приступа?

        – С помощью магии? – уточнил Найтингейл.

        – Ну да.

        – Не так уж и трудно. Но сложно и кропотливо. Для этого мне пришлось бы находиться в одной комнате с моей целью. Намного лучше отравить их или с помощью магии заставить самих отравиться.

        – Почему всё так сложно? –  Лесли внезапно наклонилась вперёд, не сводя глаз с Найтингейла.

        – Человеческое тело сопротивляется магии. Особенно если вы пытаетесь произвести серьёзные физические изменения.

        Лесли неосознанно поднесла руку к лицу.

        – Остановить чьё-то сердце с помощью магии – это заклинание пятого или шестого порядка, в зависимости от того, как его использовать, и даже тогда успешный результат будет менее вероятным, чем сжигание костей жертвы.

        Я подумал о тушёном трупе Патрика Малкерна и пожалел, что Найтингейл не привёл другой пример.

        – У Абдула есть теория на этот счёт, – сказал Найтингейл. – Можете спросить его об этом, когда увидите в следующий раз.

        Лесли отняла руку от лица и медленно кивнула. “Думаю, я могла бы так и поступить”.

        ***
        – Ричард Дьюсбери, – сказал сержант Даверк. – Слава богу, он был один на миллион.

        Сержанту Уильяму Даверку было чуть за пятьдесят, и имел он правильный лондонский акцент, соответствующий его настоящей гугенотской фамилии, звучащей как Д'Аверк. Он патрулировал Саутуорк с момента своего испытательного срока, что было тридцать лет назад, ещё в те времена, когда это просто называлось “полицейским обслуживанием”.

        – Его звали Рики, когда был моложе, – сказал Даверк, встретивший меня в офисе своей команды в Уолворт-Ник. – У мистера Дьюсбери, когда он только стал менеджером среднего звена, не было уличного прозвища, и это выделяло его с самого начала.

        – Жестокий? – поинтересовался я.

        – Не особенно. Целеустремлённый. Понимаете, он был мальчиком из башни.

        Имеется в виду, что он родился и вырос в центральной башне Скайгардена, а не в соседних кварталах. Местный фольклор гласил, что люди из башни никогда ничего не делали наполовину, никогда не соглашались на заурядность или управление средним звеном – даже в торговле наркотиками. В "Тауэре" родились футболист, две поп-звезды, стендап-комик, судья верховного суда, полуфиналист конкурса Britain's Got Talent (британский телеконкурс талантов) и самый безжалостный наркобарон южного Лондона.

        – Когда он раскрыл свои карты, можно было услышать, как дилеры вздохнули с облегчением от Ротерхита до Уимблдона, – сказал Даверк про наркобарона. – Без него это была обычная история – его организация развалилась, борьба за сферы влияния – обычная агрессия. Но ваши люди не обращают внимания на наркотики. А вы?

        Я сказал ему, что у нас есть основания полагать, что внутри башни могут происходить действия, способные привести к нарушениям общественного порядка более эзотерического характера.

        – Например, что? – спросил Даверк, слишком долго проработавший оперативным копом, чтобы отделаться общими фразами.

        Я старался быть честным, говоря: “Мы понятия не имеем, чёрт возьми. У нас есть информация о взломе и убийстве, связанных с настоящим архитектором, у нас есть очевидное самоубийство сотрудника отдела планирования в Саутуорке, который частично отвечал за поместье, и у нас есть связь с Ричардом Дьюсбери, местным жителем и фармацевтическим предпринимателем. Мы как бы надеялись, что у вас что-нибудь найдётся”.

        – Например, что? – повторил он.

        – Что-нибудь странное.

        – Башня всегда была странной. Особенно сейчас, когда они закрыли близлежащие кварталы.

        – Я слышал об этом, – сказал я. – Так они её сносят или нет?

        – Я уже не пытаюсь понять, что делает совет в Скайгардене, – пожал плечами Даверк. – Знаю, что они хотят выровнять её и передать разработчикам в обмен на какую-нибудь новую постройку. Они представили все планы, и мы даже провели предварительные исследования воздействия, а потом всё это, кажется, заглохло.

        – Ты поддерживаешь какие-нибудь контакты в башне? – поинтересовался я.

        – Регулярно туда хожу. Есть знакомые в сообществе, которые рассказывают о том, что дети крадут вещи, а люди мочатся в лифтах, – он сделал паузу и прищурился. – Если хочешь знать о происходящем в башне, тогда тебе лучше всего переехать туда.

        – Не знаю, – засомневался я. – Слышал, что квартиры не так-то просто найти.

        – У меня есть доступ к одному из них, – сказал Даверк. – Я подготовил его для DAFT, они хотели внедрить кого-то внутрь и собирались поделиться со мной своими разведданными. Но Ричард Дьюсбери отпал, и DAFT потерял интерес. Только скажите, и я доставлю вас туда меньше чем за двадцать четыре часа. – Во время паузы он бросил на меня ещё один проницательный взгляд.

        – Ну, если тебе интересно.

        Выделю два подхода к работе с большими бюрократическими структурами. Есть и третий, но он доступен только офицерам ранга ACPO (Ассоциации начальников полиции) и людям, прошедшим соответствующую школу. Можно, конечно, позвонить заранее, сказать, что вы из полиции, кратко и во многом неточно описав своё расследование, и записаться на приём к соответствующему руководителю или линейному менеджеру. Но если вы спешите, то можно сунуть под нос охранникам своё удостоверение, быстро пройти мимо стойки регистрации и посмотреть, как высоко по служебной лестнице вас поднимет классическая кокни-болтовня.

        В этот раз это привело меня через прямоугольный, облицованный мрамором атриум ратуши Саутуорка к Грейс на стойке регистрации. Оказалось, что, хотя мы и не были родственниками, но имели таковых в одной части Фритауна. Далее меня пронесло к лифтам и (прежде чем кто-либо успел сказать “Эй, ты, что ты здесь делаешь?”) в рабочее пространство некоей Луизы Талакр, работавшей в том же офисе, что и покойный Ричард Льюис.

        Она оказалась до смешного жизнерадостной молодой женщиной итальянской внешности и с акцентом жительницы Мидленда. Была рада помочь полиции всем, чем могла. Вы удивились бы, узнав, как много людей готовы это сделать.

        Она была знакома с реконструкцией Скайгардена и знала, что Ричард принимал особое участие в попытках исключить башню из списка.

        – Он сказал, что её вообще не следовало включать в список, – щебетала Луиза. – Но я не сомневалась, что Ричард знал, кто именно присвоил ей второй класс, чтобы её не снесли в конце 80-х. Муниципальному совету пришлось потратить миллионы на реконструкцию и ремонтные работы, и он был недоволен каждым израсходованным пенни. Они установили систему консьержей и всё такое, – щебетанье сменилось ужасом в голосе. – Но вы всё ещё слышите истории о происходящем в той башне.

        – В самом деле?

        – Я слышала, что в одном из кварталов обосновалась группа друидов Нью Эйдж, которые поклоняются деревьям, – добавила Луиза.

        Друиды. А я ведь спрашивал о них, поэтому решил уточнить: “Но он так и не внёс башню в список?”

        – Он не был доволен этим. Но ближе к концу он, похоже, вообще ничему не радовался. Я рассказала вам всё, когда они пришли в себя в первый раз.

        Должно быть, это были расследования транспортной полиции. Люди Джагета. “Не то чтобы я рассчитывал на его согласие,  ну вы понимаете”.

        Наверное,  Лесли может утверждать, что иногда мне не хватает профессионализма в полицейской работе, но даже я могу найти зацепку, если свидетель машет ею у меня перед носом. И потому спросил Луизу: “Не показалось ли вам, что на него оказывали давление?”

        – Ну, мы все находимся под давлением, не так ли? Из-за сокращений и всего остального.

        Я объяснил, что имел в виду давление извне – скажем, со стороны недобросовестных застройщиков и тому подобного.

        – Не говорите глупостей, – резко возразила она. – Они никогда не обращают внимания на таких как мы. Всегда выбирают генеральных директоров или советников. – Тут она скривилась. – Мы никогда не получаем чаевые. И всё же, знаете, раз уж вы об этом заговорили...  нет, это звучит глупо.

        – Что именно?

        – Примерно год назад, когда мы думали, что башни в списке не будет, пришёл он, такой счастливый и улыбающийся. Конечно, я спросила, чему он так радуется, и он сказал, что скоро уедет из этого ужасного города навсегда. А потом, когда они объявили, что башня останется в списке, у него был такой вид, будто вот-вот расплачется. Но возможно, это была аллергия на пыльцу – он никогда не выглядел демонстративно, если так можно сказать. Он заявил, что не может уйти, пока башня не рухнет.

        – Я хочу, чтобы вы хорошенько подумали, – сказал я. – Каковы были его точные слова?

        – Подождите минутку, – Луиза прижала пальцы к вискам и пошевелила ими. – Ричард сказал: "Он не отпустит меня, пока башня не рухнет”.

        – Кто этот “он”?

        – Возможно, это был не “он”, – засомневалась Луиза. – Возможно, это были “они”.

        – Понятно.

        – Знаешь, я бы спросила его, но он был не слишком общителен. Я даже не знала, что он женат, хотя слышала, что он заказал невесту по почте – из Таиланда или откуда-то в этом роде.

        Ладно, я умираю от желания быть полезным. Но на самом деле не особо помог, разве что снова указал пальцем на Скайгарден. Кое-что я сообщил в "Фолли" во время ежедневного брифинга в семь тридцать, также известного как "вечерний приём пищи". Найтингейл, руководствуясь каким-то внутренним календарём майя, объявил, что этот вечер должен быть торжественным. Итак, мы с Лесли облачились в свои лучшие наряды, в то время как Найтингейл предстал в изысканном тёмно-синем вечернем пиджаке и кроваво-красном полковом галстуке.

        Молли всегда надевала для таких случаев свой самый что ни на есть эдвардианский наряд служанки и передвигалась по столовой так бесшумно, что даже Найтингейл встревожился, когда она внезапно материализовалась у него под боком со следующим блюдом.

        К счастью, следующим блюдом были тортеллини из шпината с рикоттой, зеленью и пармезаном, что свидетельствовало о том, что Молли добралась до раздела макаронных изделий в "Голом поваре" и, судя по отсутствию тех экзотических продуктов животного происхождения, приводящих в восторг приверженцев традиций, стала лучше разбираться в современных рецептах. Лесли и Найтингейл подумывали о том, чтобы приготовить чернушку, но я уже начал скучать по пудингам с салом.

        – Мне кажется, что идея сержанта Д'Аверка не лишена смысла, – неожиданно сказал Найтингейл. – Даже если бы мы пробыли там недолго, то получили бы более лёгкий доступ ко всему зданию.

        Я замер, не донеся вилку с зелёными макаронами до рта. Потом спросил: “Мы, сэр?”

        – Если башня действительно является точкой опоры в этом деле, – продолжил Найтингейл. – То это значит, что Безликий проявляет к ней такой же интерес, как и мы. Теперь, когда мы знаем, что он работает с обученной Ночной Ведьмой, нам было бы крайне неразумно не действовать как единое целое, поддерживая друг друга.

        Я понял это так, что мне нужно быть достаточно близко, чтобы вмешаться, прежде чем нас убьют.

        Мы с Лесли обменялись взглядами.

        – Думаешь, я не способен раствориться в толпе? – спросил шеф.

        – Молли отлично справляется с пармезаном, – вежливо заметила Лесли.

        – Да, возможно, вы правы, – подумав, согласился Найтингейл. – Однако я планирую расположиться поблизости на тот случай, если вам понадобится подкрепление.

        Лесли посмотрела вниз, где Тоби свернулся калачиком и заснул, убедившись, что на ужин не будет сосисок.

        – Мы собираемся взять собаку? – спросила она.

        – Конечно, – высказался я. – Это удачное сочетание предлога для прогулки в неурочное время и магического детектора.

        Лесли кивнула и снова посмотрела на Найтингейла, спросив: “Как вы узнаете, что нам нужно подкрепление?”

        – Думаю, вы убедитесь, что я прекрасно обращаюсь с рацией, – сказал он. – А если это не сработает, то уверен, что на Питера можно положиться, он что-нибудь взорвёт.

        11

        Машина для жизни

        Мы выехали в начале рассвета – в утренний рейд, исходя из такого соображения: если бы местные жители проснулись, а мы были уже на месте, то они приняли бы нас словно барсуки, увидевшие камеру натуралиста в своем логове в полутьме. Другая причина, вынудившая нас приехать засветло, заключалась в том, что мы одолжили фургон у одного из моих родственников, и вернуть его следовало пораньше.

        Фургон для вывоза мусора не подходил, так как у нас было маловато вещей, чтобы не вызывать лишних вопросов, но их оказалось больше, чем мы могли бы унести сами, иначе мы выглядели бы скваттерами или даже – полицейскими под прикрытием.

        Дело не в том, что мы были полицейскими под прикрытием – Секретные операции подчиняются строгим инструкциям и оперативному надзору со стороны старших офицеров. То, что мы делали, на самом деле было чрезвычайно деликатной формой поддержания общественного порядка. Настолько деликатной, что, в случае нашей успешной работы сообщество сможет жить, пребывая в блаженном неведении о том, что за ним следят. На всякий случай Лесли надела свою вторую маску. Она утверждала, что именно оливково-коричневая, а не хирургически-розовая, предназначалась для случаев, не связанных с дежурством. Тоби сидел у неё на коленях.

        Когда вы подъезжаете по дороге, то не имеете хорошего вида на поместье Скайгарден. Стромберг окружил центральную башню пятью длинными тонкими блоками, каждый высотой в девять этажей – довольно традиционный дизайн, скрывающий, как жаловался один архитектурный критик, масштабность замысла Стромберга по центральной башне. Построенные в традиционном небрежном стиле они, безусловно, скрывали богатство большинства людей, живших там и составлявших основную часть населения поместья.

        Подъезжая со стороны Элефант-и-Касл, вы появляетесь из-под железнодорожного моста, чтобы мельком увидеть башню, а затем сворачиваете на территорию усадьбы и спускаетесь вниз мимо закрытых к тому времени гаражей к узкой водопропускной трубе, расположенной на шесть метров ниже уровня земли. Её ширина как раз позволяла разъехаться "Фольксваген-жуку" и "Мини". А тротуары были лишь немногим шире бордюров, и движение пешеходов теоретически направлялось на пешеходную дорожку, подвешенную над головами.

        Во время беспорядков 1981 года жители соорудили баррикаду поперёк водопропускной трубы и ждали с бутылками бензина и камнями, но полиция отказалась явиться – я их не виню. В те времена Скайгарден был настолько близок к тому, чтобы стать настоящим запретным поместьем, насколько это могло когда-либо возникнуть в воспалённом сознании журналиста, но сержант Даверк сказал, что дни его славы давно прошли, и теперь там вы в такой же безопасности, как и в Чиппинг-Нортоне. Конечно, здесь было меньше профессиональных преступников.

        Подъездная дорога вела к заасфальтированной площадке, окружавшей основание башни, по внешнему периметру которой располагались гаражные ворота. Нынешние гаражи, несколько маленькие для современных автомобилей, были углублены в почву окружающего ландшафта. Над воротами было ещё полтора метра бетонной облицовки, увенчанной сетчатым забором. За ним я видел пучки травы и верхушки далёких деревьев, хотя стоял фактически на дне широкой ямы. Я мог поспорить на большие деньги, что этого забора не было в первоначальных планах, и мне стало интересно, сколько детей поранились, прыгая с горки в парке, прежде чем городской совет установил его.

        Мы попросили Фрэнка Кэффри повести фургон вместо нас, так как без формы лондонской пожарной команды он выглядел как Человек в Белом Фургоне. Он, безусловно, превратился в этого персонажа, решив остаться в кабине и почитать "Сан", пока мы с Лесли разгружали наши вещи.

        Как его герой Корбюзье и многие современники, Стромберг боялся квартир на первом этаже. В Скайгардене нижний цокольный этаж предназначался исключительно для погрузочно-разгрузочных работ и на чертежах всегда обозначался как “цех”. “Первый этаж”, где сходились надземные переходы, предназначался для входа пешеходов, общественных зон и складских помещений. Таким образом, независимо от того, как далеко в конце квартала муниципальный совет припарковал вашу бабушку, она всё равно имела шанс заняться столь полезными ей физическими упражнениями, если лифты вдруг перестанут работать.

        После того как мы вытащили диван-кровать из задней части фургона и решили передохнуть, я поднял глаза и увидел белого подростка в тёмно-синей толстовке с капюшоном, который смотрел на нас с ближайшей дорожки. Я знаю возможные неприятности, если он не достиг ещё возраста уголовной ответственности, и, хотя моим первым побуждением было арестовать его родителей на общих основаниях, вместо этого я ободряюще помахал ему рукой. Он бросил на меня подозрительный взгляд, прежде чем скрыться из виду.

        – Местные уже знают, что мы здесь, – сказал я.

        Двери в атриум были сделаны из тяжёлого металла и стекла, армированного проволочной сеткой. Мы использовали один из наших более тяжёлых ящиков, чтобы заклинить их, пока поднимали диван-кровать к лифту.

        – С тобой всё в порядке, Фрэнк? – Лесли пыталась приподнять свой конец. Вернувшийся в фургон Фрэнк ободряюще поднял большой палец.

        В атриуме были бетонный пол и бриз-блоковые стены, похоже, недавно оштукатуренные и перекрашенные. Слева располагалась лестница, справа – двери, ведущие в "цех", а перед нашим входом – пара успокаивающе знакомых дверей лифта, устойчивых к граффити. Я нажал на кнопку вызова. В стену над дверью был вделан красный пластиковый квадрат, довольно тёмный.

        – Может, нам хотя бы перенести сюда остальные вещи? – спросила Лесли.

        – Хочу сначала проверить состояние лифта, – ответил я. Приложил ухо к холодному металлу двери и прислушался – сверху доносился успокаивающий грохот и лязг. Я отступил, и двери открылись.

        В лифте не было мочи и граффити – хороший знак для лифта, но он был небольшим, словно выражая веру архитектора в необременённость пролетариата такими буржуазными изысками, как прочная массивная мебель. Мы с Лесли с трудом втиснули диван-кровать по диагонали, чтобы забраться внутрь. Оставив остальные вещи на попечение Фрэнка, мы поднялись в наш новый дом.

        Квартиры в башне были двух видов: с двумя и четырьмя спальнями. Большие квартиры располагались на двух этажах, соединенных внутренней лестницей, а двуспальные находились одна над другой, и внешняя лестница вела на верхний этаж. Таким образом, лифты поднимались только на каждый второй этаж, и Стромбергу удалось хитроумно совместить некоторые недостатки улицы с террасами со всеми недостатками высотного здания.

        На двадцать первом этаже нам удалось вытащить диван-кровать, лишь слегка поцарапав подлокотники и лишь незначительно повредив двери лифта.

        По какой-то причине Стромберг спроектировал шестиугольную центральную шахту, проходящую посередине башни, и в течение первых нескольких лет можно было наклониться и заглянуть вниз, на цокольный этаж. Поскольку она не функционировала как световой колодец и была в десять раз шире, чем требовалось гасителю массы здания, то  выглядела причудливой архитектурной причудой даже для конца 1960-х годов. Жильцы вскоре нашли ей достойное применение в качестве места для сбора мусора и аварийного писсуара, а после двух самоубийств и печально известного убийства муниципальный совет установил прочную проволочную сетку, чтобы отгородить её от пешеходных дорожек.

        Наша квартира, конечно же, находилась на другой стороне шахты. Когда мы тащили по коридору наш всё тяжелеющий диван-кровать, я заметил, что половина квартир на этаже защищена стальными бронированными дверями. На уровне глаз была аккуратно выведена надпись ОКРУЖНОЕ ХОЗЯЙСТВО, а ниже прикреплено юридическое предупреждение для всех скваттеров о том, что это преступление карается шестью месяцами тюремного заключения или штрафом в размере 5000 фунтов стерлингов.

        – Или и тем, и другим, – с удовлетворением отметила Лесли.

        Входная дверь в нашу новую квартиру была выполнена в незатейливом современном стиле, без традиционных панелей из матового стекла, пропускающих свет и позволяющих предприимчивым соседям определить, занято помещение или нет – на случай, если у вас завалялись какие-нибудь ценные ненужные вещи.

        Внутри квартира была выкрашена в основном в белый цвет с яблочным оттенком, чтобы стены были чистыми, и достаточно недавно. Правда, мы оставили царапину в прихожей (на уровне талии), когда втаскивали диван-кровать. Расположились (как я предположил) в гостиной, и первым делом присели, чтобы прийти в себя.
   
        Должен сказать, что Стромберг был последователен в своих архитектурных принципах. Коридоры были узкими, комнаты – слишком длинными, а потолки – низкими. Кроме того, в здании были раздвижные двери, ведущие на огромный балкон размером с небольшой городской сад. Вы могли бы пристроить к квартире дополнительную спальню, и у вас ещё осталось бы достаточно балкона, чтобы кормить голубей, развешивать белье и выбрасывать все те вещи, которые не хотелось бы тащить вниз по лестнице.

        – Хорошо, – сказала Лесли. – Нам лучше спуститься вниз, пока Фрэнк не отправился искать поджаренное мясо.

        К счастью, он всё ещё был там, когда мы подъехали к нему, запертый в своём такси грозной белой женщиной, которая склонилась к его уху. Одетая в блузку от  Marks & Spencer и бюджетные брюки с павлинами, она была из тех крупных возрастных белых женщин, которые с подросткового возраста готовятся к роли дерзкой бабули. Судя по всему, выпускницей она попадала в два лучших процентиля.

        Она сказала, что её зовут Бетси, и спросила: “Вы только что переехали?"

        Казалось, что она обрадовалась нашему “да”. Потом представила мальчика в толстовке с капюшоном, как своего сына Сашу, и отправила его за Кевином –  старшим сыном, более полезным в поднятии тяжёлых предметов.

        – Что у вас с лицом? – обратилась она к Лесли. – Не возражаете, если я спрошу? Ну, конечно, вы не возражаете. Но я любопытная, простите. Это была кислотная атака? Я слышала, что в Бромли было несколько таких случаев, но там было дело чести. Знаете, что-то вроде убийства в защиту чести, только кислотой. Вы мусульманка? Вы не похожи на мусульманку, но как тогда выглядят мусульманки?

        – Сковородка для чипсов, – быстро проговорила Лесли. – Несчастный случай со сковородкой для чипсов.

        Бетси бросила на меня такой недружелюбный взгляд, что я отступил на шаг. Она спросила: “Это ведь не он сделал, не так ли? Только мы здесь не одобряем подобные вещи”.

        Лесли заверила Бетси, что это был несчастный случай на производстве, а не домашнее насилие, но я всё равно обрадовался появлению Кевина – можно было заняться "мужской работой". Кевин оказался крупным мужчиной с волосами песочного цвета и рельефными мышцами под складками жира. Он с лёгкостью приподнял свой край Леслиной кровати, в то время как Саша нёс одну из коробок поменьше.

        – А чем вы потом будете заниматься? – спросил Кевин.

        – Всем, чем смогу, – ответил я.

        Кевин глубокомысленно кивнул. Он был мастером запихивать вещи в лифт, так что нам хватило всего двух поездок. Этот добрососедский жест демонстрировал, что дух товарищества ещё жив, либо Кевин выяснял, есть ли у нас что-нибудь стоящее. А может, и то, и другое.

        Лесли вернула должок, проведя проверку этой семьи по служебной программе, как только наша входная дверь надёжно закрылась. Пока она это делала, я надел поводок на Тоби, и мы отправилась по магазинам.

        Два из трёх надземных переходов, ведущих с первого этажа, вели на Олд-Кент-роуд и Хейгейт-стрит соответственно, пронизывая кварталы перед ними словно монорельсовые дороги в старомодных картинах будущего. Оба они были перекрыты в конце квартала советом Саутуорка, чтобы ограничить доступ и предотвратить вандализм. Третий проход был построен на столбах над подъездной дорогой и заканчивался в промежутке между двумя кварталами на углу Элефант-роуд.

        Я подумал о водопропускной трубе. Но отойдя от башни и оглядевшись по сторонам, понял, что вообще не вижу ни дорог, ни признаков транспортного движения. Подумалось, что Стромберг, будь у него достаточно средств, сделал всё что можно, но зарыл бы дорогу под землю.

        Дойдя до эстакады в дальнем конце, я обернулся и увидел, что каменные блоки служат гигантскими садовыми стенами и придают форму зелёной чаши высоченным платанам, которые я когда-либо видел. Некоторые из них достигали высоты тридцати метров и нависали над аллеей, будучи в полном весеннем цвету. А в центре возвышался пыльно-коричневый зубчатый шпиль башни Скайгарден.

        – Чёрт возьми, – сказал я Тоби. – Мы живем в Айзенгарде – Толкинской крепости.

        Едва я покинул поместье, начался дождь. Но что хорошо в Скайгардене –оттуда удобно добираться до магазинов. На обратном пути я отпустил Тоби, но он не бросился исследовать окрестности, а держался рядом со мной и, казалось, был рад дойти до лифтов.

        Перебирая пакеты с покупками в поисках ключей, я заметил, что из квартиры справа на меня смотрит нервная белая женщина. Невысокая, худощавая, с длинными прямыми каштановыми волосами, одета в выцветшие джинсы и красную толстовку. Похоже, джинсы покупались, когда она ещё не похудела. Я заметил смесь надежды и волнения на её лице и понял, что она была местной падшей принцессой.

        В каждом квартале есть, по крайней мере, по одной такой. Девушки из среднего класса, сумевшие лишиться преимуществ своего рождения и в конечном итоге оказавшиеся в муниципальном приюте с ребёнком или зависимостью, а то и с обоими. Их легко заметить – они всегда выглядят озадаченными, будто не могут понять, почему вселенная перестала работать в их пользу. Они не вызывают особого сочувствия в обществе – уверен, что вам понятно почему.

        Я приветствовал её, она ответила и поинтересовалась: “Вы только что переехали?” – Она не замечала, что тихо движется ко мне, но на полпути заколебалась. Босые ноги она ставила как балерина.

        – Только сегодня утром, – сказал я. – Можете что-нибудь посоветовать?

        – Не совсем, – она ещё приблизилась.

        Я поставил сумки на пол и протянул руку. “Питер Грант”, – представился я полным именем в надежде, что она ответит взаимностью. Она слабо пожала мне руку.

        – Эмма Уолл, – всё же сказала она. Гораздо проще провести кого-то через систему, если у тебя есть его полное имя. Вблизи от неё пахло сигаретным дымом, и она вздрагивала, как наркоманка, но я бы сказал, что она выздоравливает.

        – Как долго вы здесь живете? – спросил я.

        – Почему вы спрашиваете?

        – Просто ищу местного гида.

        Эмма прикусила губу, а затем, после долгой паузы, издала фальшивый смешок. “Конечно, – сказала она. – Не могли бы вы...”

        Я так и не узнал, что мог сделать, потому что дверь открылась и в проёме показалась Лесли.

        – Привет, – весело сказала она. – Есть ли новости о доставке покупок?

        Я вздохнул, взял сумки и сказал Эмме, что увидимся позже.

        – Конечно, – она кивнула и убежала обратно в свою квартиру.

        – Кто это был? – спросила Лесли, когда я распаковывал продукты на кухне.

        Судя по стилю и степени износа кухонной фурнитуры, устанавливалась она в начале 2000-х годов. Верхние края были помяты и обесцвечены, при открытии настенного шкафа дверцы чуть не отвалились. Стили могут меняться, но под ними всегда ламинированная древесно-стружечная плита.

        Я назвал Лесли полное имя Эммы и номер квартиры, чтобы она могла позже проверить и её. Заодно спросил, не было ли чего-нибудь о Бетси и её семье.

        – Нарушения общественного порядка, угрожающее поведение, нападение, нарушение правил дорожного движения, пьянство и хулиганство.

        – Кевин?

        – Бетси. Или, скорее, Элизабет Танкридж, урождённая Таттл, большая часть этих сведений накапливалась в течение последних двадцати лет или около того, за исключением угрожающего поведения, имеющего место на прошлой неделе.

        – О поведении спроси сержанта Даверка, – посоветовал я.

        – Зато Кевину никогда ни в чём не предъявляли обвинений, хотя его имя всплывает в связи с тридцатью шестью расследованиями краж со взломом и получения денег. Почему ты взял так много сухих завтраков "Витабикса"?

        – Акция была: купи один, второй бесплатно.

        Закрылок на почтовом ящике задребезжал, и мы оба высунулись из кухонной двери глянуть, в чём дело. Он снова задребезжал, и было невозможно понять: кто-то что-то проталкивает или использует его вместо дверного молотка.

        Я тихо подошёл к двери и,  подождав пока Лесли заняла надёжное место в дверном проёме гостиной, вне поля зрения, повернул круглую ручку и распахнул дверь.

        Какой-то мужчина наклонился к нашему почтовому ящику, и то ли подглядывал, то ли проталкивал листовку.

        – Здравствуйте, – я был вежлив. – Чем могу помочь?

        Мужчина продолжал стоять, согнувшись, но повернул голову, чтобы видеть меня краем глаза.

        – Так уж получилось, – сказал он и протянул руку.

        Я взял его за руку, кожа была мягкой, морщинистой, но пожатие оказалось довольно крепким. Он глубоко вздохнул и с трудом выпрямился. Это был белый мужчина среднего роста с простым честным лицом. Оно могло бы принести ему состояние, если бы он продавал подержанные автомобили. Его густые и длинные седые волосы были собраны сзади в конский хвост.

        – О, это спина рабочего человека, – сказал он, ещё раз сжав мою руку. – Джейк Филлипс, местный активист, любитель совать нос не в своё дело и заноза в заднице поздней стадии капитализма.

        – Питер Грант, – представился я. – Недавно прибывший, бездельник и человек малоизвестный.

        Джейк Филлипс сунул мне в руку рекламную брошюру. “Раз в месяц я предлагаю возможность посетить собрание Скайгарден TRA. Добро пожаловать всем”.

        – Увидимся там, – сказал я.

        Это заставило Джейка замолчать. После небольшой паузы он спросил: “Правда?”

        – Да, почему бы и нет?

        – О…  Хорошо. Кстати, я здесь председатель.

        Конечно, это ты, подумал я. Мы попрощались ещё пару раз, прежде чем Джейк направился к лестнице, а я закрыл дверь.

        – Человек с очень небольшой известностью? – спросила Лесли.

        – Первое, что пришло в голову.

        Мы вернулись на кухню, где обнаружили, что Тоби всё ещё сидит и пристально смотрит на пакеты с покупками. Я достал жестяную банку и показал ему. “Смотри, мясные кусочки”. Тоби залаял.

        – Мы ведь взяли консервный нож, не так ли? – спросила Лесли.

        Что ж, эта тренировка, вероятно, пошла нам с Тоби на пользу. И, как я уже говорил, магазины были милыми и близкими.

        ***
        Каждый, кто когда-либо рос в поместье, и о ком родители заботились достаточно, чтобы устроить вечеринку по случаю дня рождения, знал об общей комнате. Комната, предназначенная для того, по мнению молодых архитекторов-идеалистов, для чего она могла понадобиться рабочему классу – для рабочих советов, как я полагаю.

        На самом деле их используют для проведения собраний арендаторов и местных ассоциаций, а также для вечеринок по случаю дня рождения. Как правило, это большие комнаты с низкими потолками на первом этаже, к которым, если повезёт, примыкают кухня и туалеты. Обычно они такие же неприветливые и гостеприимные, как Центры трудоустройства, но у меня остались приятные воспоминания о том, что было в поместье моих родителей.

        Особенно о моём тринадцатом дне рождения, когда я впервые по-настоящему поцеловался с Самантой Пил, бывшей на год старше меня и, как ни странно, мной увлечённой. Кто знает, чем бы всё это закончилось, если бы моя мама не обрушилась на нас подобно гневу божьему и не разрушила всё это. Когда мама поссорилась с моей последней девушкой, то многозначительно сообщила мне, что Саманта теперь квалифицированная медсестра-стоматолог, замужем, у неё двое детей, и она живёт на террасе в Палмерс-Грин. Вряд ли когда-нибудь узнаю о том, что должен был сделать с этой информацией.

        Собрание Скайгарден TRA было настолько захватывающим, насколько можно было представить, хотя присутствовало гораздо больше людей, чем я ожидал. По меньшей мере, двадцать-тридцать человек сидели на пластиковых стульях, образовав большой неровный круг. Присутствие там Бетси и Кевина меня удивило, а председательство Джейка Филлипса  – нет. Он оказался хорошим председателем, быстро разобрался с повесткой дня. Нас представили как новых арендаторов, поприветствовали и с любопытством осмотрели, особенно Лесли. Заметно нервничающий сомалиец сообщил о честном обещании жилищной службы Саутуорка осмотреть сломанный лифт на следующей неделе. В зале раздались стоны и свист.

        – Помните, что важно фиксировать все эти проблемы, – сказал Джейк. – Тогда мы сможем напомнить их им, когда они попытаются затянуть время.

        Несколько человек кивнули – очевидно, это был знакомый совет. Было несколько сообщений о сборе мусора, но ничего о главном – о сохранении самой башни. Мы с Лесли внимательно слушали и записывали имена и лица, чтобы потом отправить их на перевоспитание. На этапе планирования этой операции (после того ужина в "Фолли") мы рассматривали возможность внедрения Безликим своих агентов в башню.

        – Вряд ли мы с Лесли будем такими уж незаметными, – сказал тогда я. Найтингейл ещё поморщился, когда я неправильно употребил местоимение,  кажется, я начинаю его утомлять.

        – На самом деле мы ничего не скрываем, – сказала Лесли. – Если они заметят нас и отреагируют, тогда и мы засечём их. Если они не запаникуют, им всё равно придётся менять свои планы на ходу, и это также облегчит их обнаружение. А мы будем совать нос в их дела, и они ничего не смогут с этим поделать.

        Я не мог не думать о Патрике Малкерне, поджарившимся изнутри, когда его кости загорелись. “А если они придут за нами?” – спросил я.

        – Тогда мы с Фрэнком разберёмся с ними, – решительно сказал Найтингейл.

        Если у Безликого действительно были люди на месте, то им следовало присутствовать на собраниях TRA, чтобы жители случайно не нарушили их планы. Но они не хотели быть заметными. Поэтому я сосредоточил внимание на людях, которым удалось не заснуть во время собрания, но и не внёсших свой вклад.

        Я мысленно выделил несколько кандидатов, особенно двоих. Первым в моём списке был бледный молодой человек с небрежной стрижкой, похожий на гота, отдыхающего на работе. Второй – белый парень средних лет с короткими каштановыми волосами, в твидовом пиджаке с кожаной отделкой и выглядевший, словно коллекционер марок или строитель соборов из спичек. Маловероятно, чтобы гот, работающий в свободное от работы время, пришёл на собрание без скрытого мотива, и чтобы коллекционер марок просидел всё собрание, не высказавшись ни разу.

        Последним пунктом повестки дня было – мы, то есть TRA, должны обратить внимание средств массовой информации к странному факту: ремонт пустующих квартир для новых жильцов стоит дешевле, чем платит муниципальный совет окружной охране за их охрану.

        Решение приняли единогласно, и собрание закрыли.

        Поскольку у нас была только одна удобная мебель, мы с Лесли устроились на диване, пили специальное пиво и смотрели телевизор. На самом деле это был наш ноутбук, стоящий на кухонном стуле и воспроизводящий Би-Би-Си-плеер. Работал он довольно хорошо, если не считать частых остановок для буферизации, из-за нашего пиратского подключения к Wi-Fi, и сигнал был слабоват.

        – Может, я из маленького городка, – сказала Лесли. – Но не показалось ли тебе, что это слишком общительно для старого района города?

        Я знал большинство жителей своего поместья. Хотя, как бы то ни было, оно было немного меньше  Скайгардена.

        – Это необычное поместье, – сказал я. – Совет, вероятно, предложил переселить всех желающих уехать. Остались те, которым  здесь понравилось, либо они слишком упрямы, чтобы что-то менять.

        – Я слышала, в Америке угощают пирогами, – сказала Лесли.

        – Готов поспорить, в Нью-Йорке этого не делают.

        В оконные стёкла ударил шквал дождя.

        – Как думаешь, что сказал бы Джейк, узнав, что мы записываем имена?

        – Ему бы это понравилось, – улыбнулся я. – После стольких лет тайная полиция наконец-то проявила интерес.

        Тоби, казалось, быстро свыкшийся с мыслью, что домой не едем, запрыгнул между нами и устроился поудобнее.

        – Так что мы будем делать завтра? – спросила Лесли.

        – Завтра мы хорошенько всё разнюхаем, – сказал я, почёсывая Тоби в затылке.

        12

        Скайгарден

        Я проснулся рано, когда яркий солнечный свет лился сквозь двери патио. Приготовил себе чашечку растворимого кофе и вышел с ним на балкон. Наш 21-й этаж позволял обозревать кварталы и видеть всю серо-зелёную окраину юго-восточного Лондона до зелёного пояса за Кройдоном. Балкон был до смешного огромен – с неоправданно толстыми парапетами, имеющими на верхушках загадочные корытообразные углубления. В конце концов я решил, что это встроенные оконные коробки. На этой высоте воздух был настолько свежим, насколько это возможно в Лондоне, издалека приглушённо доносилось уличное движение, а где-то поблизости пела птица.

        Несмотря на солнце, было слишком свежо, чтобы стоять на улице в нижнем белье, поэтому я вернулся в комнату и направился в ванную, в которую был переоборудован крошечный душ. Оттуда добрался до двери Лесли и, заглянув внутрь, спросил, не хочет ли она прогуляться со мной по саду, но она запустила мне в голову подушкой.

        Я прокричал Тоби, что пора на прогулку, но он уже ждал у входной двери.

        Ландшафтный дизайн – главный грех современной архитектуры. Это не ваш сад, и не парк – это бесформенный участок с травой, кустарником и редкими деревьями, который существует лишь для того, чтобы не дать первоначальным планам застройщика превратиться в вопиющую бетонную пустыню. Кроме того, в случае со Скайгарденом доступ к нему был на удивление труднодоступным.

        Сначала мы с Тоби спустились на нижний этаж, где накануне распаковали фургон, и обошли весь цоколь башни, прежде чем поняли, что оттуда нет выхода. По всей окружности были выстроены гаражи, обнесённые забором, и не было даже лестницы, чтобы добраться до зелени. На половине гаражей блестели новые стальные двери County Gard – нежелание совета Саутуорка перераспределять запертые гаражи между жителями было главной причиной недовольства на собрании TRA.

        Я вспомнил, как въезжал через водопропускную трубу, и прикинул, что  придётся пройти пешком практически всё расстояние до Уолворт-роуд, прежде чем достигну уровня земли. Вместо этого мы с Тоби взбежали по первому лестничному пролёту на первый этаж и проверили надземные переходы. Примерно на трети пути по переходу, что вёл к Хейгейт-роуд, был спуск, спиралью уходящий в зелень. Я чуть не пропустил его, потому что он был затенён одним из больших платанов. Спускаясь по нему, пришлось практически пригибаться под ветками.

        Тоби осторожно следовал за мной по пятам, пока мы спускались. Там была гравийная дорожка, петлявшая между кочками и случайными склонами, которыми ландшафтные дизайнеры любят усеивать свои проекты. Она пришла в плохое состояние, гравий рассыпался и истончился. Пару раз мне пришлось перешагивать через гигантские корни, стёршие тропинку с лица земли. Солнце уже поднялось высоко над верхушками жилых кварталов, зелёный свет падал на поросль высоких тощих деревьев с серебристой корой и кустарниковых зарослей, которые Найтингейл смог бы подробно описать, будь здесь.

        Но даже я могу распознать вишнёвые деревья в цвету, когда они белые и розовые, как сахарная вата. Если, конечно, это не персиковые цветы.

        Вероятно, вишнёвые деревья росли по одной стороне того, что было детской игровой площадкой, пока городской совет не убрал всё игровое оборудование – очевидно, чтобы дети не играли здесь.

        Тоби зарычал, и я остановился, пытаясь понять, на что он смотрит.

        Белая девушка наблюдала за нами с другого конца заброшенной игровой площадки. На ней было вышедшее из моды жёлто-зелёное платье от Мэри Куант, а светлые волосы уложены в причёску "пикси боб" под потрёпанной соломенной шляпкой от солнца. Лицо и конечности были длинными и худыми, странно непропорциональными по отношению к туловищу. Она стояла в тени одного из маленьких платанов, такая неподвижная, что могла незаметно стоять ещё, когда я поднимался.

        Из-за ближайшего дерева раздался детский смех, и девушка одарила меня улыбкой, похожей на выглянувшее из-за облака солнце. Затем она развернулась и убежала так быстро, что я едва уследил за её движением. Мгновение спустя маленький коричневый чертёнок, похожий на девочку, выскочил из-за своего дерева и бросился за старшей девочкой. Я узнал её – это была Ники, последний раз я видел её в Императорском жёлтом костюме на Весеннем дворе. Её река Некингер протекала практически прямо под поместьем.

        Тоби бросился в погоню, непрерывно тявкая и виляя коротким хвостом, и скрылся в тени. Я последовал за ним в своём темпе, позволяя звуку лая Тоби вести меня в нужном направлении. Я прошёл десяток метров, когда Ники выскочила из-за дерева, и крикнул: “Бу!”

        Я сделал вид, что прыгаю прыжок, который у меня хорошо получается, потому что часто действовал  против игрового центра из младших кузенов, и знаю эту игру.

        – Сзади, – крикнула Ники.

        Я театрально обернулся и ничего не обнаружил за собой. “Там ничего нет”, – недоумённо сказал я, вызвав ещё больший смех. Снова повернулся к Никки и на этот раз подпрыгнул, вернее, вздрогнул.

        Девушка в зелёном платье стояла прямо передо мной, её лицо – в нескольких сантиметрах от моего. Большие, карие глаза с золотистыми крапинками вокруг радужной оболочки. От неё пахло шершавой корой и измельчёнными листьями. Я видел, что она взрослая женщина, лет двадцати с небольшим.  Её телу удалось обмануть меня, заставив подумать, что она моложе.

        – Бу! – крикнула она и рассмеялась, когда я отшатнулся.

        – Ты что, старик? – закричала Ники.

        Я обернулся на её голос, а когда повернулся обратно, женщины в зелёном уже не было, как и Ники.

        Тоби подбежал ко мне, сунул нос в траву у моих ног и принялся обнюхивать всё вокруг. Ничего не обнаружив, он поднял на меня глаза и разочарованно тявкнул. Я попросил его помолчать – кто-то приближался. Оказалось – Филлипс, общественный активист.

        – Я вижу, вы открыли истинный секрет Скайгардена, – сказал он, и на мгновение я подумал, что он, возможно, ещё один сверхъестественный персонаж, но он продолжил, сказав, что деревья – одни из лучших образцов Лондона в своём роде.

        – Они – настоящая причина, по которой совет не смог исключить башню из списка, – добавил он.

        Позади него я увидел две озорные хихикающие физиономии, выглядывающие из-за ствола дерева.

        – Но здесь никого нет, – сказал я. – Всё было бы по-другому, если бы люди ещё жили в этих кварталах.

        – Вы так считаете?

        – Я знаю это. Днём это будет центр собачьего дерьма, а ночью – пушер-парк.

        Он сощурился, глядя на меня. “Вы работаете на муниципальный совет?”

        – Шанс был бы кстати", – улыбнулся я.

        – Или СМИ, или полиция графства? – не унимался Филлипс.

        – Что вы знаете о полиции графства? – Это самый простой способ отвести подозрения – направить собеседника на тему, о которой он любит поговорить. Конечно же, Джейк Филлипс разразился длинной обличительной речью, которую я оборвал, потому что не мог следить за ходом событий, не делая заметок, а это было бы подозрительно.

        – Послушайте, – сказал я. – Я ещё не закончил закончить выгуливать собаку, но мне интересно послушать больше.

        – Не втюхивайте мне это, – огрызнулся он.

        – Нет, серьёзно. Я не считаю, что нужно уклоняться от драки. Кроме того, я только что приехал сюда, и не такой придурок, чтобы снова переезжать.

        Возможно, я показался чересчур настойчивым, но такие персонажи, как Джейк Филлипс, слишком долго терпели поражения, чтобы отказаться от любой возможной помощи.

        – Вот что я тебе скажу. Почему бы тебе и твоей напарнице не зайти ко мне на чай? – и он дал мне номер своей квартиры. Я сказал, что приду, и мы расстались.

        Тоби нигде не было видно. Я нашёл его дальше по исчезающей тропинке, на поляне, залитой солнечным светом и сверкающими пылинками. На траве было расстелено шерстяное одеяло в алых и зелёных тонах, а на нём, в общепринятой манере французских импрессионистов, растянулись Оберон, Эффра и Беверли Брук. К сожалению, Беверли была полностью одета.

        Тоби сидел на краю одеяла, изо всех сил изображая маленькую собачку, прямо сейчас умирающую от голода, а Эффра дразнила его сосисками в виде рулета. Увидев меня, она улыбнулась и бросила рулет Тоби, который поймал его в воздухе. Оберон величественным жестом указал на свободное место на одеяле, и я присоединился к ним.

        Эффра предложила мне бокал белого вина. Ее ногти удлинились по меньшей мере на два сантиметра и были расписаны замысловатыми узорами чёрного, золотого и красного цветов. Я взял вино, для меня было ещё рановато, но я не поэтому колебался выпить.

        – Прими этот искренний дар, – произнесла Эффра. – Пей без обязательств.

        Я выпил. Но если это и был удачный урожай, то на меня его потратили впустую.

        – Так что привело тебя на юг от реки? – спросила Беверли. На ней был ярко-синий джемпер с достаточно широким вырезом, в котором виднелось обнажённое смуглое плечо. – По делам или просто для отдыха?

        – Просто по работе, – ответил я.

        – Мы можем чем-нибудь помочь? – спросил Оберон.

        Краем глаза я заметил что-то зелёное и желтое. Но повернув голову, увидел только Ники, которая, смеясь, гналась за исчезнувшей молодой женщиной.

        – Можете сказать, кто это? – попросил я.

        – Ты мог бы звать её Скай, – предложила Эффра, а Беверли поперхнулась вином.

        – Нет? – спросил я Беверли.

        – Сокращенно "Скай", – она посмотрела мне в глаза. – Может быть.

        – И кто она такая? Только без лапши на уши под умные слова.

        – Я полагаю, ты бы назвал её дриадой, – сказала Эффра и, ожидая подтверждения, посмотрела на Оберона. – Да?

        – Дрис – если буквально, то дуб, и дерево, – выдал Оберон, что заставило Беверли закатить глаза. – Но древесная нимфа будет точнее, хотя я сомневаюсь, что древние люди имели в виду Лондонский парк, давая им названия.

        – Разве не этим ты занималась в университете? – спросил я Эффру, имеющую высшее образование по истории искусств.

        – Я избегала прерафаэлитов, – сказала она. – Все эти девственницы в воде – слишком похоже на мою домашнюю жизнь.

        – Могу я с ней поговорить?

        Эффра нахмурилась. “Думаю, сначала я должна спросить, почему?”

        Пришлось рассказать им, что в последнее время вокруг башни наблюдалась подозрительная активность и что мы просто проверяем это. Лесли была бы в бешенстве, если бы узнала. Она считает, что, несмотря на нашу вежливость, полиция никогда ни в чём не должна уступать никому, кроме имеющего право на полное публичное расследование. И даже тогда мы должны лгать как проклятые, руководствуясь общими принципами. Что поделаешь – Лесли принадлежит к школе полиции, где утверждают: “Вы не можете справиться с правдой”.

        Я же, будучи опытным современным полицейским, учитывал специализацию, в которой работал, и предпочитал активно содействовать взаимодействию полиции и магического сообщества с заинтересованными сторонами, чтобы облегчить сбор разведданных. И я знал, что лучше не связываться с Эффрой.

        Эффра кивнула и произнесла имя Ники таким тоном, что я даже виновато вздрогнул. Оберон заметил мою реакцию и поднял бокал в знак приветствия.

        Ники выбежала из-за деревьев и бросилась мне на спину, чуть не задушив меня своими маленькими ручонками, прижавшись щекой к моей щеке. Я чувствовал, как она улыбается. Скай, возможно, древесная нимфа, хотя была ростом с взрослого человека, запрыгнула на спину Оберона. Он даже не заворчал. Скай склонилась над его головой и схватила бутылку "Хайленд Спринг" с покрывала для пикника, но с крышкой не справилась. Эффра помогла ей, отвинтила крышку и вернула бутылку обратно. И добавила: “Питер хотел бы задать тебе несколько вопросов. Но ты можешь не отвечать, если не хочешь”.

        – Привет, Скай, – сказал я.

        – Смотри-ка! – воскликнула Скай, покачивая из стороны в сторону бутылкой "Хайленд Спринг".

        – Ты постоянно живёшь здесь?

        – У меня есть дерево, – гордо сказала она.

        – Это мило. Ты живёшь со своим деревом?

        Скай бросила на меня странный взгляд, а затем наклонила голову, чтобы прошептать что-то на ухо Оберону.

        – Нет, дерево живёт в большом доме на другом берегу реки, – сказал он.

        – Это самое красивое дерево в мире, – сказала Скай, вроде отвечая на мой вопрос.

        – Я в этом не сомневаюсь, – заверил я, и Скай улыбнулась мне. – Но мне интересно, не замечала ли ты чего-нибудь странного возле башни?

        – Башня тоже красивая, – сказала Скай. – Там много огней, и звучит музыка.

        – Что за музыка?

        Лицо задумавшейся Скай скривилось. "Весёлая музыка", – она  указала

        вверх. – На самом верху.

        Раньше Скайгарден был известен сайтом пиратской радиостанции Sanction FM, которую я слушал подростком, хотя сигнал то включался, то выключался. По крайней мере, два диджея радиостанции стали популярными в мейнстриме — у одного из них теперь был двухчасовой эфир на Радио iXtra. Но не ожидал, что Скай слушает своё FM-радио. Я попытался расспросить её, что за музыку она слышала, но описанное ею могло быть отдалённой вечеринкой или звуками ветра вокруг странных углов башни.

        Скай свалилась с плеч Оберона и мелодраматично растянулась на спине. Я терял свидетеля, и знал, что интервью с детьми или свидетелями с низким ментальным возрастом могут занять несколько дней. Потому что, как только они перестают с тобой разговаривать, они действительно перестают с тобой разговаривать. Я спросил, видела ли она, что происходит у подножия башни.

        – Грузовики, – ответила она.

        – Ты видела грузовики?

        – Много грузовиков, – сказав, она вздохнула.

        – Когда ты видела грузовики?

        – Несколько дней назад.

        – Сколько дней назад?

        – Было холодно, – сказала она, и это могло случиться в любой день за последние четыре месяца. – Я собираюсь пойти поиграть. – Одним плавным движением Скай вскочила на ноги и исчезла, прежде чем я успел открыть рот. Ники вскрикнула и, оттолкнувшись коленом от моей спины, бросилась в погоню.

        – Есть какой-нибудь толк? – спросила Беверли.

        – Не знаю, – я поднялся на ноги. – Возможно, придется поговорить с ней ещё раз.

        – Один из нас, – Эффра указала на себя и Оберона. – Должен быть рядом.

        – Почему так?

        – Её нельзя допрашивать без присутствия ответственного взрослого.

        – Эти платаны были посажены в 1970-х годах, – недоумевая, сказал я. – Она старше меня. Так почему?

        –  И ещё – весной она не в состоянии отвечать на вопросы.

        – Может, мне следует позвонить в социальную службу?

        – Не говори глупостей, – сердито сказала Эффра. – Как думаешь, у неё есть свидетельство о рождении?

        – У вас не может быть и того, и другого, Эффра, – возразил я. – Вы не можете пользоваться защитой закона, а когда вам надо, то делать вид, что его не существует.

        – Технически можем, – гнула свою линию Эффра. – Права человека не зависят от поведения отдельного человека.

        Этот аргумент не нужно использовать в разговоре с полицией, но прежде я приведу традиционное опровержение, основанное на конкурирующих понятиях гражданства, и на таком, например, факте: в морге находилось моё тело, выжженное изнутри, не хотите поговорить о моём праве на то, чтобы русская ведьма-психопатка не проломила мне голову?

        – И в любом случае, я не видел, чтобы твоя семья помогала с уборкой на днях, – произнёс Оберон. – Это дух закона, которому вы должны следовать. В данном случае у неё разум ребенка, и никакой негодяй не воспользуется её невинностью ради своего дела, каким бы благородным оно ни было.

        На самом деле у меня не было на это никаких возражений, хотя у Лесли они наверняка были бы, поэтому я поднялся на ноги со всем достоинством, на какое был способен. Беверли подошла ко мне и сказала, что я могу быть полезен и проводить её до машины. Пока мы шли по направлению к Уолворт-роуд, Никки и Скай по очереди подкрадывались к нам сзади и издавали весёлые пукающие звуки.

        – Скай всегда такая ребячливая? – поинтересовался я.

        – Нет,  просто сейчас весна. Летом она ходит по клубам, а осенью посещает вечерние занятия.

        – А зимой?

        – Зимой она сворачивается калачиком с хорошей книгой и мечтает о том, чтобы исчез холод.

        – Где же она тогда это делает?

        – Есть вопросы, которые задавать невежливо. И есть вопросы, которые не стоит задавать, если не уверен, что хочешь получить ответ.

        Мы подошли к её машине, оказавшейся ещё одним двухместным мини-Родстером, немного похожим на тот, что подожгли в Ковент-Гардене, только выкрашенным в красный цвет, как у пожарной машины, и с гудящим 2-х литровым дизельным движком.

        – Что у тебя с Мини?

        – Долина Темзы, – сказала она, садясь за руль. – Это, знаешь ли, не только коттеджи и университеты. Кое-что ещё осталось от промышленности. – Затем она перебросила свои дреды через плечо и уехала.

        Когда она благополучно скрылась из виду, я позвонил Лесли: “Думаю, нам пора проверить подвал. Возьми сумку с собой”.

        Лесли встретила нас с Тоби в лифтовом холле на нижнем этаже. Я рассказал ей о лесной нимфе Скай. Кажется, появление Беверли показалось ей забавным: “И она просто случайно оказалась там, не так ли? Полное совпадение”.

        У нас было две серые металлические двери на выбор, по одной с каждой стороны от входа.

        – Какую? – спросила Лесли и бросила чёрную нейлоновую сумку к моим ногам.

        – Любую, – ответила я. – Здесь круговой план, мы должны суметь обойти его весь.

        Лесли наугад выбрала дверь и, воспользовавшись отмычкой от сержанта Даверка, открыла её. Она быстро нашла выключатель и вошла внутрь, я схватил сумку и последовал за ней. После секундного колебания Тоби потрусил за мной.

        Внутри пахло кирпичной кладкой и влажным цементом. Вдоль внешней и внутренней стен тянулся ряд металлических шкафчиков. Дверь в дальнем конце была помечена жёлтым треугольником "Опасно, электричество". Подумалось, что запах влажного цемента исходит от недавних каких-то работ на полу, которые были видны в виде полосы тёмного цвета, пересекающей комнату. Я открыл сумку, и мы с Лесли в течение пары минут привели в порядок инструменты.

        – Чувствуешь что-нибудь? – спросила Лесли, когда я надевал свой "Метвест", бежевый вариант бронежилета без карманов, теоретически надеваемый под куртку.

        – Ничего.

        – Я тоже. Думаешь, это нормально?

        – Слишком рано говорить, – сказал я, осматриваясь.

        Надев жилеты под куртки, мы отключили наши основные телефоны и включили пару радиотелефонов, более дорогих, но из полицейского бюджета, как расходные материалы. Они крепились к нашим тактическим поясам, как и выдвижные дубинки, наручники, перцовый баллончик, но увы, без электрошокера.

        – Они, вероятно, ждут, когда кого-то из нас подвергнут сублимированной сушке, – сказала Лесли, чьё отношение к использованию электрошокеров заключалось в том, что люди с заболеваниями сердца, эпилепсией и отвращением к поражению электрическим током вообще не должны нарушать общественный порядок.

        Мы снарядились всем необходимым, не хватало только датчика движения, издающего зловещие гудки. Пришлось обойтись Тоби. На всякий случай я взял его на руки, когда Лесли открывала отмычкой соседнюю дверь.

        – В этот раз хочу чистый фон, – сказал я, и мы вошли.

        Чтобы распознать вестигию или любые другие необычные сенсорные ощущения, получаемые при общении с магией или магами, нужно отделить их от всех воспоминаний, грёз наяву и случайных сбоев в работе нейронов, которые являются фоновым шумом мозга. Вы начинаете с того, что замечаете вещи, которые никак не могут быть связаны с вашей текущей ситуацией – например, когда вы думаете о лающей собаке, осматривая человека с оторванной головой. Ваш учитель усиливает ваше восприятие, подтверждая, что вы правы. Чем больше вы практикуетесь, тем лучше у вас получается. И вскоре вы задаёте вопрос: это то, что вызывает шизофрению?

        Что ж, на моём месте вы бы задали этот вопрос. Кажется, Найтингейлу это вообще никогда не приходило в голову.

        Когда я обсудил это с доктором Валидом, он сказал, что в качестве одного из тестов мне нужно принять антипсихотические препараты и посмотреть, пройдут ли симптомы. Я отказался, но не знаю, что меня больше беспокоило: то, что это может сработать, или что не сработает.

        В Лондоне существует фоновый уровень вестигия, который, как я считаю, присутствует практически везде. В сельской местности он заметно снижается, но можно обнаружить несколько очень сильных "горячих точек" и то, что Найтингейл называет "лакунами" – остатки недавней магии. Потому что если вы обнаруживаете высокий уровень вестигия, там, как правило, обнаруживаете и то странное дерьмо, с которым по идее должен справляться "Фолли".

        Итак, у нас с Лесли вошло в привычку проверять любую новую сцену, прежде чем делать что-то еще. Эта процедура, если бы мы были более интегрированы в собственно Мет, называлась бы первоначальной оценкой Вестигия, или IVA.

        Насколько я могу судить, остаточные явления накапливаются со временем. Поэтому современные здания, такие как Скайгарден, обычно имеют низкий фоновый уровень.

        В следующей комнате находился источник питания здания, электрическая подстанция, недавно модернизированная, судя по чистым и компактным серым коробкам, выстроившимся вдоль одной из стен. Освещение было хорошим, что позволило лучше разглядеть множество предупреждающих символов, особенно тот, что изображал лежащее на земле тело со стилизованной молнией в груди.

        – Смертельная опасность, – прочитала Лесли.

        – Двигаемся дальше, – сказал я.

        Следующая дверь привела нас к основанию северного пожарного выхода. В отличие от всего остального в поместье оно было хорошо спроектировано. Спасающихся жильцов предполагалось аккуратно выводить с нижнего лестничного пролёта через двойные противопожарные двери.

        – Чем это пахнет? – сморщилась Лесли.

        – Застарелой мочой, – предположил я. – И отбеливателем. Почти с самого первого дня люди использовали лестничный колодец как удобное место для хитрых ухищрений, и каждые два-три года муниципальный совет привозил шланги высокого давления и вычищал его.

        – Животные?

        – Думаю, собаки делали это снаружи, – скорректировал я версию Лесли. – Странно, но двери надёжно закрыты.

        – Они встревожены, – Лесли показала на набор датчиков в верхней части дверей.

        – Этот квартал внесён муниципальным советом в список неблагополучных, – объяснил  я. – Ответной реакцией на неоднократные злоупотребления было бы отключить сигнализацию навсегда. Двери должны быть заложены кирпичами, а по всему полу – разбросаны иглы и презервативы.

        – Таинственно, да, – Лесли кивнула на зевающего Тоби. – Магия, нет. А что по соседству?

        В соседней комнате мы нашли лестницу, ведущую вниз. Насколько можно судить, мы прошли по периметру нижнего этажа и теперь находились напротив главного входа в вестибюль. Стены в "бризблоке" были голыми, но на полу здесь тоже кое-что сделали – от внутренней стены к внешней тянулась полоса свежеуложенного цемента. Новая гидроизоляция? Я был озадачен.

        Широкая лестница вела к знакомо блестящей двери с логотипом Окружная полиция, и не одним, а двумя серьёзными на вид висячими замками в дополнение к собственному замку в двери. Все трое не поддавались отмычке.

        – Это нарушение правил охраны труда и техники безопасности, – возмутился я. – У нас такой же ключ, как у пожарников.

        – Как думаешь, что там за дверью?

        – Во-первых, основание центральной шахты. Хотел бы я знать, о чём, чёрт возьми, думал Стромберг, когда строил это.

        – Мы можем сжечь замки, – неожиданно предложила Лесли.

        – Тонко. Мне нравится.

        – Нет, ты прав, – разум Лесли возобладал. – Пусть Фрэнк попросит окружную полицию выдать ключи.

        Фрэнк Кэффри, как официальный следователь по пожарным делам, мог просто потребовать доступа. После того, как Саутуорк обвинили в шести смертельных случаях при пожаре в Лаканал-хаусе, ни они, ни их подрядчики не собирались связываться с пожарной командой. Жаль, что я сразу не подумал об этом.

        – Давай закончим с остальной частью этого этажа, – сказала Лесли, мы так и поступили. Прошли через южный аварийный выход, такой же подозрительно чистый, как и северный, через систему подачи воды и ещё одну комнату со шкафчиками. Если не считать ставшего уже привычным свежего цемента на полу, они были решительно неинтересны. Тоби даже не зарычал, что, по словам Лесли, означало, что он не чувствовал даже фоновой магии.

        Наш IVA завершилась, мы сложили наши принадлежности обратно в сумку и вышли в холл.

        – Что ж, это было полезно, – сказала Лесли в лифте.

        – Не думаю, что это место построено для людей, – высказал я сложившееся впечатление.

        – Ты говоришь так обо всей современной архитектуре. Хочешь, чтобы мы все жили в пирамидах.

        –А знала ли ты, что террасы изобрели египтяне?

        – В самом деле?

        – Да, летом они спали на крыше.

        –Наверное, это было здорово.

        – Думаю, что Стромберг построил это место в качестве магического эксперимента, – сказал я.

        Дверь лифта открылась, и мы вышли.

        – Почему ты так думаешь?

        – Сколько ты знаешь поместий, в центре которых живут лесные нимфы?

        – Совсем не знаю, Питер, – со вздохом сказала Лесли. – Может быть, они все так делают. Конечно, куда бы мы ни пошли, мне кажется, что натыкаемся на этих сверхъестественных шельмецов. Она внезапно остановилась перед нашей дверью и указала на дверной косяк – отсутствовала полоска бумаги, которую мы оставили прикреплённой к нему. Я расстегнул молнию на сумке, достал наши дубинки и передал одну Лесли. Они тихо шуршали, когда мы раскрывали их.

        Лесли как можно тише повернула ключ в замке и начала обратный отсчёт с цифры три. На нуле она распахнула дверь и ворвалась внутрь, я двигался в метре позади, избегая кучи, если Лесли о что-то споткнётся, скажем, о скейтборд. Трудно будет демонстрировать всё величие и авторитет закона, когда Лесли окажется у тебя на спине и обзовёт куклой-маппет.

        Раздался возмущённый крик Лесли с кухни: "Сюда!" И я ввалился следом за ней.

        – Сдаюсь, – прошамкал Зак с набитым хлопьями ртом. Он сидел за нашим крошечным кухонным столом, а перед ним стояли упаковка "Витабикса", начатая буханка хлеба, уже почти пустая литровая бутылка молока и открытые банки с малиновым джемом и мёдом с воткнутыми ножами.

        – Как ты сюда попал?

        – Умение обращаться с замками – наше семейное дело.

        – Должно быть, это воровская сторона твоей семьи, – ехидно сказала Лесли.

        – А  другая сторона есть у его семьи? – спросил я.

        – Эй, не впутывай в это мою семью, – Зак выудил из пакета два последних "Витабикса" и протянул руку за молоком.

        – У тебя была причина зайти, или просто закончились продукты?

        Лесли поставила чайник и выхватила молоко у Зака, прежде чем он успел его допить.

        – На западе есть паб, о котором Лесли хотела узнать, – не смущаясь, сказал Зак. – Могу провести сегодня днём.

        Я посмотрел на Лесли, она пожала плечами: “Нам так и не удалось подготовить приманку для Безликого”.

        – Что такого особенного в этом пабе? 

        – Там полно фейри, – сказал Зак, с сожалением глядя на остатки пиршества.

        – Пойду с тобой, – сказал я.

        – Лучше тебе этого не делать, – Зак начал, намазывать хлопья мёдом. – Слишком тесно ты связан с "девушками из Темзы", понимаешь, что я имею в виду? Это заставит джентри немного нервничать.

        – Кроме того, если мы пойдём с тобой, то будем выглядеть как Старина Билл с необитаемого острова. Если я пойду с Заком, то будет более естественно, – улыбнулась мне Лесли.

        – Ну да: я и ещё одна жертва моего легендарного обаяния, – сказал Зак.

        – А если наша Ночная ведьма потребляет там ром с чёрным? Что  собираешься делать потом?

        – Поверь, брат, это не такое место, не так ли?

        – Не так ли?

        – Вашего босса на порог не пустят, хотя уважают, – сказал Зак. – Там строгий порядок: фейри плюс один и никаких волшебников.

        – Кроме Лесли?

        – Лесли – исключение, подтверждающее правило, не так ли? – Зак был убедителен, и я не смог с этим поспорить. Оставалось только уточнить у Лесли: “Ты собираешься обсудить это с Найтингейлом?”

        – Да! – Лесли улыбнулась и протянула мне чашку растворимого.

        – В таком случае, я собираюсь воспользоваться приглашением мистера Филлипса. Держу пари, он внимательно следит за каждым приходящим и уходящим. – А пока вас не будет, можете купить немного "Витабикса. – Я заглянул в холодильник. – И хлеба, и сыра, и... Зак, ты ел собачий корм?

        – Конечно, нет. Я покормил собаку.

        Я заглянул в миску Тоби и увидел, что тот уже проложил к ней дорожку, и она пуста.

        – Хотя я бы с удовольствием съел немного его печенья, – ухмыляясь, сказал Зак.

        13

        Кузов грузовика

        В Берлине, во времена Веймарской республики, был принят указ о создании огромного рабочего поместья. И они передали эту работу, в частности, Бруно Тауту, построившему это поместье в форме огромной подковы. Как только Лесли и Зак ушли, я воспользовался нашим постоянно работающим вай-фай, чтобы поискать его в Гугл Планета Земля. Насколько я помнил, Хуфейсенсидлунг Таута окружал парк с прудом в центре.

        Стромберг восхищался Таутом настолько, что поместил его гравюры на стене своего кабинета. Я достаточно хорошо разбирался в самолюбии архитекторов и понимал, что они не развешивают на стенах своих домов работы потенциальных конкурентов, если те их не восхищают. Хотя, возможно, их связывали профессиональные отношения, выходящие за рамки архитектуры, может они были коллегами? Члены Веймарской академии научных исследований, немецкого эквивалента Фолли? Мог ли Стромберг быть протеже Таута?

        Когда нацисты пришли к власти, Таут бежал в Стамбул, а Стромберг – в Лондон. Найтингейл говорил, что немецкие маги-эмигранты либо с энтузиазмом присоединились к борьбе, либо были отправлены в Канаду. Скрывал ли Стромберг свои секретные навыки, чтобы избежать участия в сражении? Учитывая последующее количество жертв, не могу сказать, что винил его.

        Было ли поместье Скайгарден построено в подражание Хуфейзенсидлунгу, только в центре имело башню, а не пруд? Имело ли оно какое-то другое назначение, кроме неэффективного заселения большого количества лондонцев?

        Я действительно не ожидал, что Безликий проявит такой большой интерес, но это произошло.

        Вай-фай отключился, я больше не находил бесплатных подключений к добрым хозяевам из Элефант и Касл. Поблизости находилось множество интернет-кафе, но мне в тот вечер был нужен и телевизор. И я планировал придерживаться этой версии.

        Бетси Танкридж жила четырьмя этажами выше нас в квартире с четырьмя спальнями. Когда я позвонил в дверь, мне открыл Саша, смотревший на меня добрых пятнадцать секунд, прежде чем спросил, что мне нужно.

        – Мама дома? – спросил я.

        Ему потребовалось слишком много времени, чтобы ответить на простой вопрос, прежде чем он повернулся ко мне спиной. “Мама! – крикнул он, уходя. – Кто-то пришёл”.

        Пока он поднимался по внутренней лестнице, Бетси выглянула из-за кухонной двери и широко улыбнулась мне.

        – Питер, входи, – говорила она, заталкивая меня в гостиную, прежде чем вернуться на кухню, где готовила чай и печенье.

        Я сел на большой кожаный диван, который понравился бы моей маме, и осмотрел комнату. Буфеты, на мой взгляд, были из настоящего старинного дуба, но украшенные декоративными накладками шкафы оказались современной польской мебелью, зато изготовленной из высококачественного натурального дерева. Верхний ряд тарелок был с королевских свадеб, начиная с принцессы Анны и заканчивая Уиллом и Кейт. Нижняя полка представляла все королевские юбилеи, начиная с Серебряного юбилея 1977 года. С каждой тарелкой старушка Лиз II выглядела всё более недовольной.

        На стене напротив дивана висел 75-дюймовый экран Самсунг Лед, чётко подтверждающий, что я пришёл в нужное место.

        Там же располагались минимум полдюжины фотографий Кевина и вдвое больше фотографий Саши, на них он был моложе и не такой угрюмый. С ними соседствовали старые фотографии приятного на вид белого мужчины с квадратным лицом и прямыми каштановыми волосами, в том числе пара снимков, где он в костюме с широкими лацканами и цилиндре женится на потрясающе привлекательной Бетси. Полагаю – мистер Танкридж.

        Бетси вернулась и поймала мой взгляд, но вместо того, чтобы рассказать о своём муже, поставила поднос с чаем на кофейный столик и спросила, пью ли я с сахаром. Она налила из пузатого чайника, спрятанного под чехлом, явно ручной вязки, в две разные, но чистые кружки. Бросила два кусочка сахара из красной вазы с зелёным фризом в виде пасхального яйца по краю и протянула мне кружку.

        – Я только что переехал сюда и... – начал я.

        – О, а откуда вы?

        – Из Кентиш-Тауна.

        – Это в Кэмдене, не так ли?

        Я согласился, и это, похоже, удовлетворило Бетси, которая поднесла кружку к губам, сделала большой глоток и окинула меня оценивающим взглядом.

        – Так чем  могу помочь вам? – спросила она.

        – Я не знаю этого района и хотел узнать, не подскажете мне, где находится надёжный магазин подержанных вещей?

        – Что вы ищете? – спросила Бетси.

        – Пока только телевизор.

        Бетси одарила меня счастливой улыбкой. “Вам повезло, вы обратились по адресу”.

        ***
        – Ты сошёл с ума, если переезжаешь именно сейчас, – сказал Кевин в лифте, опускающемся вниз.

        – Да?

        – Конечно. Муниципальный совет хочет, чтобы все ушли, и это только вопрос времени, когда они начнут отключать электричество, воду или "забудут" прислать мусорщиков.

        Я спросил, почему он всё ещё там.

        – Не могу же я оставить Сашу и маму одних, так ведь? Одному богу известно, что с ними могло бы случиться.

        Подумалось – скорее твоя дорогая старушка-матушка достанет кого-нибудь другого, чем наоборот. Но я держал рот на замке. Спросил другое: “А как Cаша, он хочет переехать?”

        – Он живёт в собственном маленьком мирке своей комнаты, не так ли? И почти не выходит из неё. Он здесь надолго не задержится.

        Я прикинул, что Саше лет четырнадцать, максимум пятнадцать, поинтересовался, куда он собирается.

        – В Оксфорд, – с явным удовольствием ответил Кевин. – Или в Кембридж, что-то в этом роде.

        – Дай угадаю. Компьютеры?

        Кевин издал короткий смешок. “Компьютеры? Я бы хотел. Боже, это так полезно. Нет. Я купил ему компьютер, самый современный, он использует его только для домашних заданий. Чистая математика – вот чем Саша занимается, он получает только высшие баллы в этом году”.

        Господи, он был горд, я его не винил. И сам бы гордился.

        Мы вышли на уровне гаража, и Кевин повёл меня в один из двух своих служебных гаражей, в обоих он хранил что угодно, кроме автомобиля.

        – Заканчиваю строить одноквартирный дом в Торнтон-Хит, готовясь к моменту, когда нас вышвырнут, – сказал Кевин. – Убирайтесь подальше от этой дыры. – Он отпер висячий гаражный замок и распахнул дверь, показывая штабеля коробок. – Что-нибудь нравится?

        В большинстве коробок были мелкие потребительские товары, но я нашёл компактный телевизор с плоским экраном и встроенной цифровой системой, который Кевин продал мне за тонну (100 фунтов стерлингов) сейчас и ещё за тонну к концу недели – экономия на розничной продаже составила около пятидесяти процентов, не считая НДС. Я не спрашивал его, откуда всё это взялось, потому что он бы просто сказал мне, что это тайна.

        Кевин закрыл гараж, и я заметил следы укладки свежего асфальта за последнюю пару месяцев. Похоже, что от основания башни до гаражей была вырыта узкая траншея, которую затем засыпали и выровняли. На самом деле, таких траншей было много. Я был почти уверен, что они соответствовали линиям свежего цемента, которые я видел внутри.

        – Что всё это значит? – спросил я Кевина.

        – Не знаю. Думаю, это как-то связано с электричеством.

        ***
        Послеобеденный чай в моей семье не очень-то практиковался. После школы меня обычно кормили по маминому расписанию, а не по моему, хотя папа, если время поджимало, мог намазать тосты с сыром. В "Фолли" чай был доступен по запросу для всех жильцов по имени Томас Найтингейл. Нам с Лесли пришлось самим его готовить. Итак, без каких-либо чётких указаний я появился у входной двери Джейка Филлипса в семь минут шестого.

        – Входи, входи, – сказал Джейк, открывая дверь. – Лесли с тобой?

        – Она ищет работу.
  
        – Это убивает меня, – посочувствовал Джейк. – Видеть, как таких молодых людей выбрасывают на свалку.

        Джейк жил в квартире с двумя спальнями, с такой же планировкой, как у нас с Лесли. Но едва я вошёл, стало очевидно – живёт он здесь не одно десятилетие, и что единственный способ, которым совет Саутуорка мог его выдворить, – вынести ногами вперёд.

        Узкий коридор был увешан фотографиями в рамках. В дальнем конце красовалась фальшивая афиша фильма "Унесенные ветром" с Роном Рейганом в главной роли. Он сбил Маргарет Тэтчер с ног, а за ними расцвело грибовидное облако. Она пообещала следовать за ним на край света, он – всё организовать.

        – Мы можем выпить чаю, или ты предпочитаешь пиво? – спросил Джейк.

        Я взял пиво, которое, как оказалось, называлось "Особый лондонский эль Янга". Мы чокнулись бутылками на кухне и прошли в гостиную. В отличие от всех остальных, кого я когда-либо встречал, в квартире Джейка всё ещё лежал толстый ворсистый ковер. На мой профессиональный взгляд, натренированный мамой, он выглядел потрёпанным, но безупречно чистым – здесь жил человек, регулярно моющий ковёр шампунем. Редкий человек.

        Две стены от пола до потолка были заставлены книжными полками из сосны и стальных кронштейнов. Несмотря на то, что они были плотно заставлены, книги были везде: они рассыпались по антикварному столу на ножках и громоздились на боковых столиках, примостившихся рядом с парой старых зелёных кожаных кресел, которые отлично вписались бы в интерьер "Фолли". На третьей стене висела огромная репродукция "Герники" Пикассо. Если вам интересно, то мы сделали такую же в девятом классе в рамках комплексного проекта, посвящённого гражданской войне в Испании.

        – Раз уж сегодня такой чудесный день, – небрежно сказал Джейк. – Почему бы нам не выйти в сад?

        Так что мы вышли с пивом через патио в его сад. Первое, что я заметил, была чёртова пальма, растущая в дальнем углу. Её ствол высотой не менее трёх метров изгибался над краем балкона так, что ветви обрамляли вид на "Элефант и Касл" и поддельные ветряные турбины в небоскрёбе Страта напротив. Углубления в верхней части стен были засажены розовыми и жёлтыми цветами, а также каскадом жимолости, ниспадающим до невероятного газона, покрывающего пол балкона.

        Я присел на корточки и запустил пальцы в траву и почву под ней.

        – Добро пожаловать в то, каким должен быть Скайгарден, – сказал Джейк. – Вот что на самом деле задумал старина Стромберг.

        Два шезлонга в красную, синюю и белую полоску подпирали двери патио. Мы разложили их на лужайке и, свалившись пару раз, уселись.

        – Все балконы изначально были построены с зазором в фут, специально для того, чтобы уложить верхний слой почвы, – продолжил рассказ Джейк. – Они водонепроницаемы и предназначены для медленного осушения, смотрите, – он указал на нижнюю часть балкона прямо над нами. – Видны дренажные каналы.

        Это были три выступа в бетоне, которые расходились веером от того места, где по всей длине башни проходила основная труба для отвода сточных вод, примыкая к опорной колонне толщиной в два метра.

        – Полагаю, это газон, – удивился я. – А как насчет деревьев? – Я указал своим пивом на трёхметровую пальму и на что-то в другом углу, похожее на какое-то декоративное фруктовое дерево.

        – В конце есть дополнительный слой почвы глубиной в фут – для посадки деревьев. Стромберг знал, что деревья понадобятся для защиты остальной части сада от ветра.

        – Но этот балкон просто бетонный, – заметил я.

        –Да, но у них сдали нервы. "Они" – это совет Большого Лондона, городское управление Лондона, каким оно было до того, как его упразднили в 1980-х годах. Некоторые из первых арендаторов пожаловались, и они забетонировали участок.

        – Кроме вашего?

        – Нет,  мне пришлось всё делать самому, шаг за шагом. Это заняло почти шесть лет. Затем проверял, работает ли ещё дренажная система, не говоря уже о том, что пришлось перекапывать весь грунт.

        – О, боже, – воскликнул я. – Неудивительно, что вы не хотите, чтобы это место снесли.

        – Это – пустая трата времени. Видите эти дома? Муниципальный совет сказал, что они собираются предоставить этим жильцам жилье, построенное Жилищной ассоциацией, но те кинули их. Жильцам дали шесть месяцев на поиск среди имеющихся квартир в системе, иначе их потом не будет, поэтому они взяли то, что смогли.

        – Хотя эти дома были, по сути, хламом, – пробормотал я.

        – Они были ничуть не хуже любого универсально-сборного дома. Ведь не похоже, что они собираются заменить их загородными коттеджами, не так ли? Проблема людей в их романтическом взгляде на прошлое.

        Я сомневался, что это так, но это не мешало наслаждаться садом и пивом, да и невежливо мешать человеку говорить.

        – Я прожил здесь более сорока лет, но до сих пор помню, как было раньше, – продолжил Джейк, рассказывая в мельчайших подробностях (даже статистические данные) о туалетах на улице, сырости, перенаселённости, местах, где были заложены бомбы, о том, насколько отвратительной может быть аренда с террасами, когда вас много в одной ванной комнате. Это когда на кухне есть отдельная ванная комната, а не ванна, которая служит столом, если не используется по назначению.

        Ванна на кухне? Я помню, как говорила об этом моя мама. Роскошь! В Сьерра-Леоне мы мечтали о ванной на кухне. Только, конечно, не с йоркширским акцентом.

        Для Джейка проблема была не в дизайне, а в людях. И он рассказывал:

        – Они гордились тем, что имеют квартиру. Ценили все современные удобства. Это был настоящий рабочий класс, выполняющий повседневную работу своими руками и моющий крыльцо. Эти люди понимали важность образования.

        В те дни, если вы заходили в библиотеку, там было полно людей, только что вернувшихся с утренней смены. Вы могли бы услышать звук упавшей булавки. И все они усердно совершенствовали свои знания, а на выходе время от времени покупали "Дейли уоркер".

        Раньше я продавал половину своих экземпляров за пределами библиотеки. Именно таким рабочим людям раньше выделяли муниципальную квартиру. Тогда это была привилегия, а не право. Это не значит, что достойное жильё не должно быть правом человека, понимаете? Но в те дни люди ценили то, что у них было, – он допил своё пиво.

        А я думал: всё, что у них было, – это улицы до неба с водопроводом внутри. Высоко над шумом и запахом уличного движения, где вытянутые художником фигуры молодых белых матерей с колясками махали своим друзьям с невероятно чистых бетонных дорожек под голубым небом Битвы за Британию. А Джейк продолжал рассказывать:

        – Если бы у нас были правильные политические структуры, надлежащая местная демократия, мы могли бы сохранить общины в целости и сохранности. Сейчас всё решается на расстоянии вытянутой руки через подрядчиков и агентства – он практически выплюнул последнее слово. – Когда-то здесь жили люди, которых можно было привлечь к ответственности. Но теперь все колл-центры объясняют, что ваша работа отсутствует в системе. Никто больше не несёт ответственности.

        – Подрядчики вроде “Каунти Гард”? – спросил я. Обычно я стараюсь не задавать такого прямого вопроса, чтобы не вызвать подозрений, но Джейк был слишком увлечён, чтобы заметить. Он, кажется, привык постоянно разговаривать с кем-то другим, а не с тем, с кем на самом деле говорил, с кем-то гораздо более политически преданным. И заинтересованным.

        – Лакеи капиталистов, – ответил он. – Хотя надо сказать, что они лакеи с полным спектром услуг и широким ассортиментом продуктов, удерживая этим рабочий класс на его месте. Они не просто охраняли квартиры от поселенцев, а также были агентством по взысканию долгов по арендной плате и подушному налогу. Хотя об этом можно узнать, только если вы готовы провести некоторое время в Регистрационной палате. Существует целый ряд корпораций-однодневок, чтобы разобраться с ними, нужная вечность.

        – Подозрительно, – вставил я.

        – На самом деле, в порядке вещей. Всё это часть карусели с уклонением от уплаты налогов.

        "Каунти Гард" и стоящие за ними компании отчаянно пытались ускорить застройку. "Так близко к городу все земли, находящиеся в коммерческой собственности, стоили достаточно дорого. Поэтому вместо этого они решили выманить дешёвую землю у местных советов, отчаянно нуждающихся в наличных деньгах.

        – Зачем платить полную цену, если можно купить землю задёшево? – продолжал Джейк. – Муниципальная земля, по сути, дешёвая, потому что муниципалитеты отчаянно хотят увеличить свой жилищный фонд, но у них нет на это средств. Всё, что нужно сделать этим застройщикам, – пообещать построить так называемое доступное жилье и деньги на счёте.

        – И потому они разозлились, когда это место осталось в списке?

        – Всё дело в деревьях, – пояснил Джейк. – Потому что «Английское наследие», будучи оплотом привилегий среднего класса, гораздо больше заботилось о редких деревьях, чем о простых людях.

        – Но это всего лишь платаны.

        Вероятно, нет, потому что мы выпили ещё по кружке пива, обсуждая разнообразие местной растительности, прежде чем я смог извиниться и уйти. При этом думал, не связано ли это разнообразие как-то с присутствием нашей любимой лесной нимфы. Или наоборот.

        ***
        Вернувшись домой, я позвонил в группу внутреннего расследования в Бромли и предложил им проверить, имеет ли недавно разоблачённый Патрик Малкерн какое-либо отношение к “Каунти Гард”. Это была рискованная затея, но есть правило серьёзного расследования: всегда выкладывать всё в общий котёл. Возможно, вам этот кусочек тропической бамии покажется невкусным, но где-то в глубине расследования какому-нибудь констеблю на задании он может пригодиться.

        Я удалённо проверил сообщения в технической каморке и обнаружил, что их три. Два от мамы: про зубы папы, а другое от профессора Постмартина,  просмотревшего список книг Стромберга, предоставленный издательством "Английское наследие". Он нашёл запись, представляющую интерес.

        – Это называется на немецком  "Wege der industriellen Nutzung von Magie", – сказал Постмартин мне по телефону. – Я уже попросил их доставить это в "Фолли".

        – Как переводится?

        – Направления промышленного использования магии.

        – Вы читали это?

        – Никогда раньше о таком не слышал. По счастливой случайности у нас здесь есть копия – в полусекретных фондах Бодлеанской библиотеки. Могу потратить сегодняшний и завтрашний день на чтение, чтобы дать вам более точные сведения. Судя по названию, это трактат о промышленном применении магии.

        – Впечатляющая дедукция, – не удержался я.

        – Всего лишь результат моих безумных академических навыков, – рассмеялся профессор.

        – Несомненно.

        Когда Лесли не вернулась к вечеру, я решил, что мне стоит немного потренироваться. Но в квартире, с последующим воздействием магии на окружающую электронику, это делать не стоило. Поэтому я спустился вниз, в место, которое теперь называл садом Скай. Предполагалось, это будет комбинированная тренировка, прогулка с собакой и наблюдение за лесными нимфами.

        ***
        После лекции Джейка Филлипса о разнообразии древесных растений в садах я был совершенно уверен, что правильно определил низкорослые кустистые рябины, в том числе пару совсем небольших, выглядевших, будто недавно выросли из семян. А яблони-кислицы легко определялись по их пурпурной коре и опушенным почкам. Мне также было приятно отметить, что деревья, в прошлый раз принятые мною за серебристые берёзы, на самом деле ими и оказались. Найтингейл гордился бы мной.

        Я выбрал демонтированную детскую площадку, убедившись, что стою спиной к вишнёвым деревьям, чтобы следить за башней и случайно не растоптать цветы.

        Когда я только начинал свое магическое обучение, практика была тяжёлым испытанием. И хотя мои оценки и навыки улучшились, повторение этих формул снова и снова (для их совершенствования) никогда не доставит мне удовольствия.

        И при этом вы даже не сможете принять крутые позы боевых искусств. Хотя мы с доктором Валидом предположили, что заклинания представляют взаимодействие между нашей нервной системой, работающей на электрохимической энергии, и магическим полем. Многообразные подпространства? Молочный коктейль с банановым вкусом? Это взаимодействие создаёт наблюдаемые эффекты в материальном мире.

        Если это так, то наверняка можно добиться такого же эффекта с помощью жестов, поз и движения. Казалось естественным усилить действие заклинания с помощью жестов. Даже у Найтингейла были свои причуды: лёгкий взмах руки, обозначающий "импелло", предостерегающий жест пальцем, начинающий "аэр", и начальное движение рукой, сопровождавшее моё первое выученное заклинание – "люкс".

        Что меня расстраивало, так это мысль о том, что за три тысячи лет истории кто-то в Китае, какой-то монах в монастыре на полпути к вершине горы, должен был разработать магическое ката, физическое выражение формы. Или, по крайней мере, подобрался достаточно близко, чтобы объяснить всех этих легендарных воинов на мечах и их необъяснимое желание устраиваться на ночлег на верхушках бамбуковых деревьев.

        Тоби лежал на спине в траве, пока я разбирался с люкс, аэр и аква, но встрепенулся, когда я начал добавлять эффекты второго порядка с помощью импелло, яктус, пальма и моего любимого щиндере. Потом он вскочил и начал гоняться за моими маленькими шариками с водой по игровой площадке. Казалось, ему особенно нравилось, как они лопаются, когда он их кусал.

        Как я и ожидал, появилась Скай и погналась за Тоби и водяными шарами. Я добавил пару светочей (светящихся шаров) низкого уровня, чтобы следить за ними обоими – для развлечения и потому, что это была хорошая тренировка. Когда я остановился перевести дух, Скай подбежала ко мне и схватила за руку.

        – Следуй за мной, – велела она.

        – Куда?

        Она упёрла руки в боки и выпятила губу. “Просто следуй за мной, хорошо?”

        – ОК, – кивнул я и, когда она побежала, последовал за ней. Мы достигли края игровой площадки, она резко развернулась и пошла по периметру. Когда мы сделали круг и вернулись к тому месту, откуда начали, она обернулась и сердито посмотрела на меня.

        – Ты должен танцевать.

        Должен сказать, печальный факт современной жизни заключается в том, что рано или поздно ты окажешься на Ютубе делающим какую-нибудь глупость. По словам моего отца, хитрость в том, чтоб выставить себя дураком, насколько сможешь.

        Солнце заглянуло в тёмную щель между домами, и сад наполнился дисперсно-оранжевым светом. Скай танцевала вокруг разобранной игровой площадки, и мы с Тоби следовали за ней. Он скакал за мной по пятам, пока я пытался подстроиться под её повороты и растяжки. Внезапно я почувствовал это – уже знакомое изменение фазового состояния реальности, похожее на паузу в тишине в момент творения.

        А затем она подпрыгнула и, развернувшись боком, взмыла в воздух, как лист на ветру. Или как красотка Чжан Цзыи в “Крадущемся драконе”. Она приземлилась в нескольких метрах и, вращаясь, продолжила танцевать. Я двигался за ней и повторял шаг за шагом, движение за движением, а когда она прыгнула снова, то последовал за ней.

        И на секунду  почувствовал, как ветер поднимает меня, испытал прилив радости от того, что вырвался из постоянного притяжения земли, от своей свободы. А потом земля ударила меня по голове.

        Некоторое время я лежал лицом вниз, земля и трава смешивались у меня во рту с кровью. В двух метрах приземлилась Скай и захохотала взахлёб, барабаня каблуками по траве и останавливаясь лишь, чтобы сделать вдох и показать пальцем на меня.

        Я выплюнул траву изо рта и сел. Губа прикушена, не сильно, но ровно настолько, чтобы шла кровь.

        – Это не так уж и смешно, – сказал я, но, очевидно, Скай так не считала. Тоби совершал круг почета по игровой площадке, время от времени тявкая.

        Тень от домов лежала на садах, за исключением полоски солнечного света, в которой мы сидели. Я поднял глаза и увидел, что солнце придало грязно-коричневому бетону красновато-коричневый оттенок, который превращался в ярко-оранжевый отблеск на окнах. Зная, что искать, я без труда разглядел балкон Джейка Филлипса с его пальмами и зарослями жимолости и плюща.

        Я посмотрел ещё выше, на вершину башни, но под таким углом ничего разглядеть на самой крыше не смог.

        Я позвал Скай, переставшую смеяться, она перевернулась на живот, оказавшись рядом со мной. Если на её платье и остались пятна от травы, то они незаметно впитались в ткань.

        – Скай, – я дотронулся до её ладони.

        – Чего тебе?

        – С вершины башни ещё слышна музыка?

        Скай изогнулась, чтобы посмотреть на вершину башни, её лицо сосредоточенно скривилось. "Да", – небрежно сказала она и упала ничком.

        Я успокоил дыхание и подождал, пока Тоби заткнётся, затем тщательно прислушался. На Уолворт-роуд было оживлённое движение, за ним слышался шум города. Возможно, где-то у башни кто-то разговаривал. Но никакой музыки – по крайней мере, я ничего не слышал.

        – Это доносится с самого верха или этажом ниже? – уточнил я. Скай немного подумала.

        – Топ! – крикнула она и указала на небо. – Топ, топ, топ!

        – Не хочешь пойти и посмотреть вместе со мной? – спросил я, вставая.

        Скай вздрогнула. “Нет. Холодно, пора спать, – забормотала она, и я увидел, что солнце зашло у нас за спиной, тень проползла до самого основания башни. Скай шагнула ко мне, едва заметно помахала рукой. – Пока-пока”, – и исчезла в темноте.

        ***
        Я отвёл Тоби обратно в квартиру, где он радостно уткнулся мордочкой в тарелку с печеньем, а я спрашивал себя: что же происходило на вершине башни?

        В кармане всё ещё лежала отмычка, поэтому я надел свитер, поднялся на лифте на верхний этаж и взобрался по лестнице на крышу. По дороге отправил Лесли и Найтингейлу текст, объясняющий, куда я направляюсь. Иначе как ваши коллеги смогут прийти и спасти вас.

        Сколько же я повидал в городе за эти дни, подумалось мне уже на крыше. Можно было лучше разглядеть достопримечательности с такой высоты, если б не сгустившаяся темнота. Пришлось достать фонарик. Первым бросилось в глаза странное шестиугольное сооружение в центре, возвышавшееся подобно усеченной крыше беседки и увенчанное четырёхметровым бетонным цилиндром, трёх метров в поперечнике.

        Это не был резервуар для воды или насосная станция, потому что в Скайгардене над каждым из четырёх корпусов был установлен обычный резервуар. И не корпус для подъёмного оборудования, поскольку стояло точно по центру, прямо над полой центральной шахтой башни. Единственное, что пришло в голову: это могло быть частью настроенного гасителя массы здания.

        У высотных зданий есть такая проблема: они раскачиваются на ветру. Если раскачивание усиливается, то может быстро нарушить структурную целостность здания, и в системно построенном сооружении вы можете стать мягкой начинкой в бетонном сэндвиче. Даже самый идеалистичный архитектор старается свести количество жертв к минимуму, и стандартным решением является настраиваемый демпфер массы. По сути, это одна или несколько компенсирующих тяжестей, поворачивающиеся влево, когда здание поворачивается вправо, и наоборот, ослабляя колебания и таким образом избегая неприятных вопросов типа "Куда делся горизонт?"

        Для здания такого размера и высоты, как Скайгарден тяжёлый груз это как минимум пара тонн.

        В ребристой бетонной стенке таинственного цилиндра имелась единственная дверь. Её поверхность была металлической, но старой, с выбоинами и ржавчиной по краям – определённо не от “Каунти Гард”. Удивительно, но после небольшого творческого подёргивания отмычка сработала, что означало оригинальность дверной конструкции.

        Внутри было очень темно, но если я не мастер, то уж хотя бы ученик в тайных искусствах. И поэтому смеюсь в лицо темноте.

        Создание светоча было самым первым заклинанием, выученным мною. Я потратил на это больше года, потому вполне уверен в нём. Могу подключить вас к нему во время проливного дождя или для чтения газеты. При этом размер и интенсивность светового шара будут постоянными каждый раз.

        Так что представьте мое удивление, когда я раскрыл ладонь и получил ярко-жёлтый световой шар размером с футбольный мяч – словно воздушный шарик для вечеринки. Я закрыл заклинание и попробовал ещё раз, на этот раз добавив импелло, чтобы его можно было перемещать. Найтингейл говорил, что заклинания становятся стабильнее с каждым повышением сложности, поэтому я надеялся, что вторая форма всё уладит.

        Он всё равно получился слишком ярким, и когда ещё усилился, я внезапно понял, почему эскизы Бруно Таута висят на стене Стромберга. Внутри бетонного цилиндра находилась уменьшенная версия стеклянного павильона Таута, похожая на гигантский жёлудь, сделанный из переплетённых стеклянных панелей. В ярком свете моего светоча панели отражали зелёные, синие, пурпурные и индиго цвета. Я попытался представить, на что это похоже без скрывающего его бетонного цилиндра. С уровня земли его едва ли было видно. Но издали казалось, будто он освещён изнутри.

        Был даже центральный постамент, на котором, будь это маяк, стояла бы лампа. Метрового диаметра он был приподнят на высоту пояса и покрыт толстым слоем пыли. Протирая его рукой, я получил чувствительный удар статическим электрозарядом. Довольно неожиданно, потому что я мог бы поклясться – поверхность была пластиковой. Я вытер столешницу рукавом своей куртки. Это был пластик, гладкий чёрный ПВХ с вырезанным на поверхности рисунком – сложной серией переплетающихся кругов и пересекающихся линий. Рисунок не был похож ни на что из когда-либо мною прочитанного.

        Я понял, что это был маяк, или, точнее, Штадткроне, городская корона – развитая Бруно Таутом концепция городского планирования. Таут хотел создать город-сад. Но всегда считалось, что "дух" города – это в лучшем случае метафорическое понятие, а в худшем – толика метафизической ерунды.

        Не за этим ли Эрик Стромберг наблюдал в телескоп из своего сада на крыше Хайгейт-Хилл? Что именно он ожидал увидеть, разглядывая город? Волшебный маяк? Мистическую энергию мегаполиса?

        Я взглянул на свой неестественно яркий светоч, висящий в метре над моей головой. Магия, вестигия.  Что бы это ни было, оно придаёт силы тому, что мы делаем.

        Ждёте всплеска магии, похожего на огненный факел на верхушке сигнальной башни нефтеперерабатывающего завода?

        Что создаёт Скайгарден? Магический нефтеперерабатывающий завод, буровую установку, магическую шахту? И откуда извлекает магию? Из земли? Людей? Скайгардена?

        Поняв, что это было, я почувствовал, что могу определить это как маслянистое, заряженное статическим электричеством ощущение силы, витающее в воздухе. Будь Тоби здесь со мной, он бы залаял от восторга.

        «Способы промышленного использования магии», – вспомнил я. Вперёд к промышленному использованию магии – о да! Стало понятно, чем интересовался Безликий.

        14

        Чего-то не хватает

        “Произошли некоторые изменения. Пожалуйста, свяжитесь со мной при первой же возможности. Найтингейл”.

        – Он всё ещё не научился писать смс-ки, не так ли? – спросила Лесли.

        На следующее утро, проснувшись, я обнаружил её на кухне, где она варила кофе. На мой вопрос “как прошёл вечер” она ответила: “Мы оказались на Шепард-маркет, в одном из пабов, что прячутся в переулках”.

        – Хочешь знать, почему вышло так?

        Лесли протянула мне кофе: “Если я скажу “нет”, есть ли хоть малюсенький шанс, что ты мне не скажешь?

        – Конечно. Но тогда это не давало тебе покоя, пока не стало невыносимым.

        – Ты такой, какой есть. Я же чуточку больше сосредоточена на практических вещах.

        – Тебе нравятся фери?

        – Хочешь знать, случилось у нас или нет?

        Кофе оказался отвратительным. Так всегда бывает, когда Лесли готовит растворимый. “Спасибо”, – ответил я.

        Она села на другой край диван-кровати.

        – Обычный паб, –  мирно сказала она. – Немного традиционный, но ни телевизора, ни музыки не было Бармен-австралиец. Зато была сцена, наверняка они предпочитают выступать вживую. И это чувствуется, как в "Спринг Корт" – что-то особенное.

        Там были женщина в полосках меха и мужчина, такой красивый, что любой девичник впал бы в ступор, увидев его.

        – Ты не представляешь, каково это – снимать маску перед людьми. И знать, что им всё равно. – Должно быть, она уловила что-то в выражении моего лица, потому что быстро добавила: – Людям, которые не такие как ты и Найтингейл, всё равно, на самом деле они даже не замечают, в том числе и Беверли, знаешь ли. Что бы она в тебе ни нашла, так это не твоё лицо. Там тебе действительно повезло спастись, не так ли?

        – Забавно, – сказал я.

        – Итак, Зак познакомил меня с несколькими весьма сомнительного вида чудаками, о которых я напишу, вернувшись в "Фолли", – Лесли вернулась к основному разговору и неопределённо махнула рукой в сторону центра Лондона. – Я им всё разъяснила, и они сказали, что присмотрят за нужными нам материалами.

        – Они спрашивали, зачем тебе это нужно?

        – Сначала никто не обращал внимания, но потом незаметно подошла эта женщина и сказала, что невольно подслушала, бла-бла-бла. И сразу закричала: “Зачем, чёрт возьми, вам все это понадобилось? Ты просто должна рассказать мне, что вы планируете”.

        Лесли отказалась сообщить им какие-либо подробности, но намекнула, что мы сами набираем персонал.

        – Ты что-нибудь узнала о ней?

        – Всё это есть в моём блокноте. Она художница. Сделала батиковые принты и сбыла их в замке Камден.

        – Там, где затаилась наша Ночная ведьма. Совпадение?

        – После этого мы все напились. И я, и Зак... – она нахмурилась. – И несколько друзей, которые отрубились в переносном домике на строительной площадке железнодорожного проекта Кроссрэйл.

        – Как вы там оказались?

        – О, Зак теперь работает в Кроссрэйл. Стал полуофициальным связующим звеном между проектом и Тихими людьми. Без его опыта в прокладке туннелей, как я узнала, Кроссрэйл отстала бы от графика. Похоже, он зарабатывает серьёзные деньги.

        – Но недостаточно, чтобы купить собственное жильё.

        – Не думаю, что он сможет. Мне кажется, ему чего-то не хватает – он буквально не может успокоиться. Даже если поселить его в особняке, со слугами и бассейном, он всё равно не сможет ночевать там больше двух ночей, – она раздражённо потёрла морщинку между глаз. – Я думаю, это часть того, что делает Зака Заком. Наверное, они все такие, понимаешь? Ну может, не совсем все.

        И тогда мы получили сообщение от Найтингейла.

        Он встретил нас в колумбийском кафе, расположенном под одной из арок станции "Элефант энд Касл" национальной железной дороги. Оранжевые стены были увешаны связками плетёных корзин, а полки оказались заставлены загадочными бутылками с красными этикетками. Половина продуктового прилавка отводилась под труднодоступные лакомства для тоскующих по дому эмигрантов – тостадос "Ла Гитана" и вафли "Ноэль". Я заказал "арепа кон карне адада", что в двуязычном меню подавалось как "кукурузный хлеб с говядиной на гриле". Лесли заказала омлет с ветчиной, потому что его практически невозможно испортить.

        Найтингейл заметил, что кофе отменный, и я заказал двойной эспрессо с насадкой для капучино. Мы присоединились к нему за столиком, и он отложил свой бесплатный выпуск "Экспресс Ньюс", сказав: “Доктор Валид совершил тревожащий прорыв в расследовании дела Роберта Вейла. Он обнаружил признаки наличия химерных клеток на теле женщины, брошенной Вейлом”.

        – Вот дерьмо! – не сдержалась Лесли. – Значит, Безликий тоже в этом замешан.

        – Химера того, что скрестилось с чем? – спросил я потому что, столкнувшись с одним из творений Безликого, очень хотел знать, что же будет на этот раз.

        – Абдул сказал, что ты спросишь. Но ему не хватило образцов, чтобы определить это. Несмотря на приставленный к лицу жертвы дробовик, доктору Валиду удалось извлечь клетки ткани, вбитые в глазницы взрывной волной. Потребовалось много времени, чтобы упорядочить результаты.

        – Не похоже, чтобы старина Безликий допустил такую ошибку, – с сомнением заметила Лесли. – Он всегда был весьма сведущ в криминалистике.

        – Лесли, он просто ещё один преступник, – голос Найтингейла не допускал сомнений. – Его подготовка делает его опасным, но не неуязвимым. И он не профессор Мориарти – у него нет плана на каждый случай. Он допустил ошибку с Питером в Сохо и чуть не попался.

        Принесли кофе, и эспрессо был превосходным, как ароматный электро...

        – Роберт Вейл, несомненно, был сподвижником особого типа, – продолжил Найтингейл.

        – Разве мы не должны передать это в отдел по расследованию особо тяжких преступлений в Сассексе? – поинтересовался я.

        – Они нас не поблагодарят, – сказала Лесли. – У них есть жертва и достаточно денег, чтобы отправить Роберта Вейла на тот свет. Они считают это результатом и не заинтересованы в его расширении.

        – Сегодня утром позвоню в Сассекс, а после этого в Бромли, – подытожил Найтингейл. – Вы же оба часто внушали мне, что главное в современной полиции – информация.

        – Да, но мы не думали, что вы обращаете на это внимание, – я был в меру ироничен.

        К моему кукурузному хлебу подали кусок говядины на гриле. Мне показалось, что кукурузный хлеб немного суховат, но, по словам Найтингейла, именно таким он и должен быть. Я нанёс на него достаточное количество соуса чили, чтобы он пропитался. Судя по одобрительным взглядам официантки, это было то, что надо.

        – Ты действительно чувствуешь вкус именно мяса? – спрашивая, Лесли нарезала свой омлет на квадратики, достаточно маленькие, чтобы поместиться в прорези для рта в её маске.

        – Всё дело в правильном сочетании, – сказал я, демонстрируя всем своим видом, что не ошибся в пропорциях.

        – Одна вещь меня озадачивает, – Найтингейл отложил столовые приборы. – Зачем Стромбергу понадобилось построить Штадткроне, а затем залить его бетоном?

        – Я понял ещё там, – сказал я. – Прежде чем спуститься вниз, решил проверить ограждающий цилиндр. В Скайгардене всё построено либо из формованного бетона, либо из бризблоков. В случае с формованным бетоном, на готовой поверхности остаются выступы и неровности формы – это позволяет лучше подчеркнуть честность дизайна и сделать так, чтобы маленькие дети, играя в коридорах, могли получить действительно болезненные ссадины. Но цилиндр состоит из вертикальных полос с узким прямоугольным поперечным сечением, которые были скреплены цементом.

        Найтингейл и Лесли удивлённо посмотрели на меня.

        – Он достаточно прочный, чтобы выдержать непогоду на улице, – продолжал я. – Но при повышения давления внутри, думаю, он способен раскрыться, как шоколадный апельсин.

        Нам с Лесли пришлось объяснять Найтингейлу, что такое шоколадный апельсин Терри, состоящий из 20 долек и раскрывающийся при ударе о твёрдую поверхность.

        – Это похоже на то, как практикующий раскрывает ладонь, чтобы явить светоча, – Найтингейл растопырил ладонь.

        – В принципе похоже, – согласился я. – Да, именно так я и думал.

        – И что потом? – нетерпеливо спросила Лесли. – Что Стромберг ожидал от этого?

        – Вдохновленные светом разума, добрые люди Саутуорка рука об руку маршем двинули бы в утопическое будущее, – сказал Найтингейл с неожиданной для него иронией.

        – Думаю, ему нужно было больше бывать на людях, – вставила Лесли свои пять пенсов.

        Найтингейл, нахмурившись, отхлебнул кофе. “С учётом своего открытия, Питер вернётся в "Фолли" и просмотрит эту немецкую книгу, может быть, она прольёт свет на то, что сделал Стромберг”.

        – Мой немецкий не существует, – начал я, но Найтингейл поднял руку.

        – То, что вы двое обнаружили, ещё больше убеждает меня в том, что Безликий проявляет большой интерес к этому конкретному месту. Если есть хоть малейший шанс, что он или наш русский друг может появиться лично, то нельзя упустить такую возможность. Устранив хотя бы одного из них, мы уменьшим угрозу вдвое.

        – Значит, вы оставляете Лесли в качестве приманки?

        – Я гораздо больше верю в чувство самосохранения Лесли, чем в твоё, – сказал Найтингейл. – В любом случае, Безликий знает твои навыки, а Лесли ему неизвестна. Рассчитываю на его осмотрительность.

        Я не был уверен, что его доводы меня особенно обнадежили, но в случае нападения от меня было бы меньше пользы, чем от его: "О, простите, это был ваш танк "Тигр"?"

        Итак, после нашего завтрака, я сел в автобус № 168 и поехал обратно на Рассел-сквер.

        Войдя внутрь я, как и ожидал, увидел доставленную курьером посылку, лежащую поверх груды нежелательной почты, постоянно скапливающейся на столике в атриуме. Огляделся в поисках Молли,  она обычно появлялась, чтобы поприветствовать нас, когда мы возвращались домой, заодно давая понять, что живём здесь исключительно с её позволения. Мне показалось, что в атриуме странно тихо, что позабавило, учитывая ту бессмертную тишину, которая царила здесь при моём первом появлении.

        Её не было и на кухне с кладовкой. Сделав бутерброд с сыром и маринованными огурцами, сунул свёрток под мышку и направился через заднюю дверь к себе. Поднявшись по винтовой лестнице на первый этаж, я обнаружил незапертую дверь, поэтому не был сильно шокирован, застав Молли в технической комнате – отряхивающей пыль перьевой метёлкой.

        Она остановилась и повернула голову, посмотрев на меня.

        – Извините, – сказал я. – Не знал, что вы здесь.

        Она бросила на меня укоризненный взгляд, и метёлка с щелчком исчезла в её правом рукаве. Я вежливо отступил в сторону, когда она проходила мимо, и закрыл за ней дверь.

        Главный выключатель был в выключенном положении, но боковая панель ПК оказалась тёплой. Я запустил всё, но на синем экране увидел надпись «Ваш компьютер выключился некорректно», словно мне требовалось дополнительное подтверждение. Оставалось гадать, что делала Молли, но вряд ли это был пасьянс. Пока компьютер перезагружался, я развернул посылку: два слоя пузырчатой плёнки и обёрточной бумаги не меньше, и записка, в которой очень вежливо сообщалось, что я буду нести ответственность за любой ущерб.

        Было легко понять, почему на книгу могли не обратить внимания. Она была меньше обычных книг в мягкой обложке, в тусклом красном переплёте и на высококачественной бумаге, которая только слегка потемнела от времени. Качество чернил было хорошим, они были приятны глазу, и читать их было бы одно удовольствие, если бы я умел читать по-немецки.

        Что делало её по-настоящему ценной для исследования, так это инициалы Э.С., написанные карандашом в углу первой страницы, и то, что Эрик Стромберг отметил заинтересовавшие его части текста. Хорошо, что у Постмартина был свой экземпляр, потому что он относился к людям, которые делают аннотации к книгам, так же, как мой отец относился к людям, оставляющим свои отпечатки пальцев на поверхности проигрываемого винила. В честь Постмартина я надел пару тонких латексных перчаток. Если подумать, папа тоже был за такое обращение с пластинками.

        На одной из страниц был прикреплён кусочек картона, судя по запаху, крышка от сигаретной пачки – для отметки места. И немецкий текст здесь был дважды подчёркнут жирным карандашом. Гугл перевёл это так:

        “Итак, мой тезис заключается в том, что магия, заполняющая замкнутое пространство, ведёт себя как перенасыщенный раствор, и что любое вмешательство, естественного или искусственного происхождения, может привести к спонтанной кристаллизации магического эффекта”.

        Вскоре после этого отрывка был ещё один подчёркнутый фрагмент, переведённый Гуглом как:

        "Поэтому вполне возможно кристаллизовать магический потенциал в промышленных масштабах и сохранить его для дальнейшего использования".

        Я записал все страницы и отрывки, подчеркнутые или помеченные иным образом, и отправил по электронной почте Постмартину.

        Так что "Скайгарден" на самом деле был магической буровой установкой. Но оставалась проблема: откуда бралась магия. И было бы весьма кстати, имей мы рабочее определение того, что такое магия. Я вернулся к книге – в конце концов, коль собрались внедрить это в промышленность, то должны знать, как это работает.

        Я нашёл многообещающий раздел о типах вестигий – Стромберг тоже так думал, судя по его заметкам на полях. Они разделили его на четыре основных типа: todesvestigium, magievestigium, naturvestigium и Vestigium menschlicher Aktivitat. Для первых трёх (смерти, магии и природы) мне даже не понадобился Интернет. А четвёртый Гугл перевёл как деятельность человека. Стромберг написал карандашом nicht sinnvoll, «бесполезный», рядом со словами death и unwahrscheinlich, и «маловероятный» – рядом со словом natural. Так что, вероятно, это не старая больница или виселица.

        Стромберг, очевидно, был разочарован не меньше моего, потому что рядом с человеческой деятельностью он написал «Но что за деятельность?» Внизу,  другим (или просто более грубым) карандашом, будто написанные позже, были слова "Handwerk nicht flie?band!",  или в переводе: "Ремесло не конвейерное!’

        Так что же привело Стромберга в "Элефант и Касл"?

        После Лондонского сити Саутуорк был старейшим районом Лондона, начиная с первого специального поселения на южном конце Лондонского моста. Это также всегда было местом, где Лондон прятал за своими стенами ненужное ему внутри: кожевенные заводы, сукновальные мастерские, красильни и другие предприятия, использующие мочу в промышленных масштабах. Но там было и то, в чём Лондон нуждался, но не хотел находиться слишком близко – бани и коптильни, театры и карьеры. Две римские дороги, соединявшие большой мост с Кентербери и южным побережьем, были проложены по зловонным, пьяным, горланящим улицам. Шекспир регулярно напивался в Саутуорке. То же самое делал и Чосер или его вымышленные пилигримы.

        Но где был построен Скайгарден? Сначала болота, затем сельхоз. угодья, а далее жилые дома. Ни кузницы, ни сумасшедшего дома. Ни даже намёка на чумную яму или храм Митры.

        У меня было две теории. Либо Стромберг обнаружил что-то в этой местности – древний храм, каменный круг, место массового убийства или промышленную площадку железного века, либо он планировал извлекать магическую силу из повседневной жизни жильцов муниципальных квартир. Неудивительно, что до самой смерти он ждал на своей крыше с телескопом.

        Я решил, что на моём нынешнем месте я превзошел все свои возможности в любом полезном занятии, поэтому закрыл все дела в технической комнате, поместил наше новое немецкое приобретение в надёжное место в немагической библиотеке и поспешил на автобус обратно через реку.

        Молли наблюдала, как я ухожу, без сомнения, ей не терпелось, чтобы я ускорился, и она могла быстрее вернуться к компьютеру. Активированный мной трекер нажатия клавиш должен был подсказать мне, чем она занимается.

        Лесли ждала меня в гостиной, развалившись на диван-кровати и вертя в руках маску с прорезями для глаз, наблюдая за Деннисом и Гнашером на канале CBВC. Тоби сидел перед телевизором, склонив голову набок, словно оценивая выступление Гнашера на соревнованиях по фристайлу.

        – Я собираюсь навестить Зака, – заявила она без предисловий.

        – Зачем?

        – Потому что из него никогда не вытянешь всего с первого раза. Если мне придётся просидеть в этой квартире весь вечер, я не буду нести за это ответственности. Тебе немцы нравятся?

        Я выдвинул свою гипотезу о буровой установке, что, по её мнению, было притянуто за уши. “Если только просмотр телевизора не считать человеческой деятельностью. Кстати, я заглянула к нашей соседке”.

        – Эмма Уолл? Падшая принцесса?

        – Ты знаешь, как некоторые люди умудряются быть глупыми? – спросила она. – Если дашь им чёткий, основанный на здравом смысле выбор, они долго размышляют и выбирают глупость.

        – Думаю, мы прошли испытательный срок с парой таких людей.

        –Для некоторых людей глупость естественна, и Эмма Уолл одна из них, – Лесли встала, начала доставать одежду из чемодана.

        – То есть она не "крот" для Безликого?"

        – Нет, если у него не очень низкие стандарты найма.

        – Чёрт возьми. Этот ублюдок такой скользкий.

        Лесли прижала две маски к лицу. “Какая лучше? Отвратительно-розовая или цвета налогового конверта?”

        – Отвратительно-розовая, – сказал я в спину, почти скрывшуюся в спальне. – Ты действительно думаешь, что Зак расскажет тебе что-то полезное?

        – Да, есть что ещё рассказать, – крикнула она из спальни. – Полезное? Не знаю.

        Через десять минут она вышла в узких джинсах, кремовой блузке и кожаной куртке, специально переделанной для ношения дубинки и наручников. “Никогда не знаешь, когда они тебе понадобятся, – многозначительно сказала она, выворачивая карманы. – Да и пиджак так лучше держится”.

        Я написал Найтингейлу о перемене нашего расположения и прихватил с собой томик римского всезнайки Плиния.

        Дождь пошёл как раз, когда я вышел погулять с Тоби да понаблюдать за происходящим. Мы обошли всю разобранную детскую площадку, но Скай так и не появилась среди роняющих капли деревьев. Мы возвращались, шлёпая по надземному переходу, я услышал ворчание дизелей размером с фургон – двух, судя по звуку. Добравшись до башни, я перегнулся через парапет и всмотрелся в серую пелену дождя. Наполовину скрытый изгибом башни, я разглядел два "Транзита, Марк 7" с дизельным двигателем 2,2, сдающих назад перед каким-то гаражом.

        Один из фургонов был выкрашен в бело-жёлто-синие цвета County Gard, а тёмно-синий другой не имел каких-либо опознавательных знаков. Чтобы рассмотреть его получше, можно было привлечь магию, но я воспользовался телефонной функцией увеличения, заодно снимая их одновременно.

        За фургонами не виден был гараж, но я не сомневался, что из машин в него таскали вещи. Вспомнился тайник Кевина с сомнительными товарами, было ли здесь что-то похожее? Конечно, не всё связано с магическими силами зла – скорее попросту воровали.

        Тоби чихнул. Разгруженные фургоны уехали, и мы поднялись в квартиру, чтобы обсохнуть. Тоби готовил ужин, а я вернулся к Плинию.

        ***
        Проснулся от шума дождя, барабанящего по оконным стёклам, но Лесли нигде не было видно. Утром же я случайно наткнулся на гота, свободного от дежурства, а потом на мужчину в твидовом пиджаке. Обоих принял за возможных помощников Безликого. С парнем-готом всё было достаточно просто – с ним завязался разговор в лифте. Всегда удивляло, как легко разговорить белого парня, едущего с тобой в лифте. Спустившись на первый этаж, я уже знал его имя, номер квартиры и историю жизни больше, чем мне хотелось бы: Лайонел Робертс, живущий двумя этажами ниже нас, начинающий поэт, в настоящее время работает охранником в Ганнибал-Хаусе – офисном блоке, расположенном над торговым центром Элефан и Касл.

        У мужчины в твидовом пиджаке была десятилетняя дочь, которую Тоби быстро приучил есть из своих рук, или наоборот. Её звали Антония Бесвик, а его – Энтони, и в настоящее время он был безработным, но не терял оптимизма, верил, что экономический спад продлится недолго. Он сказал, что это была идея жены назвать дочь в его честь, но я не поверил. Решил, что могло быть и хуже, например, Найджелла.

        Я заказал Проверку расследования инцидентов на обоих, но интуиция подсказывала мне, что ни один из них не был человеком Безликого. К полудню дождь прекратился, так что я пообедал в торговом центре, а затем зашёл в сад – заняться некоторыми менее поддающимися частями своей практики. Мне показалось, что слышу хихиканье вдалеке, но других признаков Скай не заметил.

        Лесли вернулась, пока я отсутствовал, с целой тонной ненужных бумаг, с которыми мы добросовестно разобрались, прежде чем плюхнуться на диван-кровать с лазаньей, подогретой в микроволновке, и пивом Ред Стрип на каждого.

        – Почему ты не трахаешься с Беверли?  – неожиданно спросила она.

        Я расплескал своё пиво. “А почему ты не трахаешься с Заком?” – cпросил, наконец.

        – С чего ты решил, что не трахаюсь?

        – Даа?

        – Может быть. Чуть-чуть.

        – Как ты можешь с ним трахаться?
 
        Лесли ответила небрежно: "Ладно, наверное, больше, чем чуть-чуть".

        – Как давно?

        – Зачем тебе это?

        Это был хороший вопрос, я не нашёл ничего лучше, чем сказать: “Ты сама об этом заговорила”.

        – Но это был вопрос, на который ты так и не ответил.

        – Почему ты думаешь, что Беверли в этом заинтересована?

        – Так ты согласен? Да?

        Я встал, отнёс грязные тарелки обратно на кухню и принёс ещё пива. Мне не хотелось снова садиться, поэтому прислонился к дверному косяку.

        – Можно позвонить Беверли и узнать, – предложила Лесли. – Она быстро доедет  – с нашего балкона виден район Барнса.

        – Мне не к спеху.

        Лесли повернулась ко мне и ткнула пальцем в своё лицо, заставляя меня взглянуть на всё это безобразие. “Вот что произойдёт, если ты будешь ждать, Питер. Или ещё какая-нибудь хрень. Пойми это, пока можешь”.

        Подумалось – хорошо бы знать, что я хочу. Но промолчал, потому что возникла другая, совершенно не связанная с этим мысль. И я спросил: “Почему бы нам не позвонить Заку прямо сейчас?”

        Лесли бросила на меня раздраженный взгляд. “Зачем?”

        – Потому что в башне есть место, куда мы ещё не заглядывали. Оно внизу, в подвале.

        – А зачем нам Зак?

        – Он хорошо разбирается в замках. Помнишь?

        15

        Ландшафтный дизайн

        Что, как оказалось, было преуменьшением.

        – Это всего лишь навесной замок, – сказал Зак, небрежно бросая его мне, а затем взглянул на Лесли, чтобы убедиться, что она всё видела.

        Заку потребовалось менее получаса, чтобы появиться у нашей входной двери, на нём была на удивление чистая красная футболка с логотипом Clash на груди, и чувствовался запах антиперспиранта, который, как я предположил, он нанёс, поднимаясь в лифте. Он держал в руках пластиковый пакет с крышкой, в котором просматривалась трёхлитровая пластиковая бутыль сидра "Стронгбоу".

        – Где вечеринка? – весело спросил он.

        – Внизу, – отрезала Лесли.

        Осмотрев замок, брошенный Заком, я не обнаружил на нём опознавательных знаков. Уходя, мы могли вернуть его на место, и никто бы ничего не заметил.

        – Всё законно? – уточнил ставший  вдруг законопослушным Зак.

        – О да, – сказала Лесли. – Ты совершил явное нарушение правил охраны труда и техники безопасности.

        – Тогда всё в порядке, – Зак отступил в сторону, пропуская меня с Лесли к двери в подвал. – Не хотелось думать, что вы втягиваете меня во что-то незаконное.

        – Мы – закон, – строго сказала Лесли. – Помнишь?

        – Вы Isaacs, – сказал Зак. – А это не совсем одно и то же.

        Без навесного замка дверь в подвал легко открылась, и мы вошли внутрь. А я размышлял – кого имел в виду Зак?

        Мы оказались на дне невероятно широкой центральной шахты Скайгардена. Двумя этажами выше нас по всей ширине шахты была натянута проволочная сетка – чтобы люди, работающие внизу, не попадали под мусор, падающий сверху. За тридцать лет сетка обросла таким толстым слоем старых газет, коробок для бургеров, пустых банок из-под напитков и прочего хлама, что он блокировал большую часть падающего сверху света.

        – Это пожароопасно, – деловито сказал Зак.

        К счастью, на стенах горело достаточное количество ленточных светильников, и мы видели, что делаем. Я выглянул из-за скопившегося мусора, чтобы проследить спуск так называемого инерционного демпфера Стромберга по центру шахты, заканчивающегося в подвале, где мы стояли. Вблизи я разглядел, что этот цилиндр диаметром тридцать сантиметров не доходил до земли где-то на метр.

        – Что его удерживает? – спросил Зак.

        – До самого верха на каждом втором этаже есть поперечные кабели, – отвечал я. – На тех этажах, где нет переходов. И они прикреплены в верхней части этажа к плинтусу из ПВХ с оккультными символами, не меньше. – Я уже ранее понял, что это шахтный ствол Стромберга, или буровое долото, или что-то ещё – кристаллизующее магию, откуда бы она ни исходила, и соединяющее её со Штадткроне (городской Короной).

        – Это, должно быть, поддерживает часть веса, – Лесли показала вверх.

        В метре над нашими головами из четырёх стен выходило что-то похожее на отопительные трубы. Они сходились посередине в прямоугольный пояс, закрепленный вокруг поддельной заслонки.

        – Смотрите, какие они чистые, – обратил я внимание. – Практически новенькие. – Мысленно отметив, где с другой стороны стен будут выходить трубы, я выбежал обратно за дверь, поднялся по лестнице в оранжерею на нижнем цокольном этаже и обнаружил темноватую полоску, обозначавшую место укладки нового цемента.

        Пластик, подумал я.  Некоторые виды пластика сохраняют вестигий. Прав был Найтингейл. Я копировал работы 1920-х годов, но не членов Фолли и не британских исследователей, а немцев. Профессор Постмартин говорил, что до 1930-х годов они были развитее нас, в том числе и в химпроме. В школе миссис Лемвик рассказывала о промышленном превосходстве Германии в рамках курса "Истоки Первой мировой войны".

        – Что он задумал? – спросил Зак у Лесли, с которой следовал за мной и теперь странно на меня смотрел.

        – Изображает из себя Шерлока Холмса, – хихикнула Лесли.

        Выйдя через главные двери под дождь, я нашёл место, где от стены отходила свеженанесенная полоса асфальта, и направился к гаражам.

        – Мой дедушка говорил, что он был чокнутым, – сказал Зак.

        – Шерлок Холмс? – уточнила Лесли.

        – Артур Конан Дойл, – радостно выпалил Зак.

        Полоска исчезала под дверью гаража, закрытой стальной пластиной Каунтри Гард и ещё одним блестящим навесным замком.

        – Хочешь это забрать? – спросил я Зака.

        Зак достал из кармана джинсов отмычку и принялся за работу. “Начал видеть фейри и призраков, да с мертвецами разговаривать”, – он продолжил рассказывать о Конан Дойле, пока замок не развалился в его руках.

        – Но фейри и призраки существуют, – заметила Лесли. – Я встретила их в пабе — ты и познакомил.

        – Да, но он часто видел их, когда их там не было, – сказал Зак. – Что практически соответствует определению помешанных.

        Я наклонился, взялся за дверную ручку и со скрежетом потянул гаражную дверь на себя. Дождевая вода брызнула мне в лицо.

        – О кей, – пробурчала Лесли. – Но это ничего не проясняет, не так ли?

        Гараж был полностью заставлен штабелями чего-то, похожего на металлические лотки, укреплённые на деревянных рамах. Они были уложены так плотно, что внутрь невозможно было даже протиснуться, и я не мог разглядеть, всплыло ли лежащее под асфальтом на поверхность внутри гаража или шло под ним дальше.

        Наклонившись ближе, я увидел блеск опасной бритвы и рычащую собаку, что заставило меня шагнуть назад.

        – Знаете, что это мне напоминает? – обратился я к Лесли с Заком.

        – Да, – сказала Лесли так, что мы с ней отступили на шаг, а Зак – даже на два.

        – Надо попросить Найтингейла взглянуть на это, – я как можно осторожнее закрыл дверь гаража.

        Лесли и Зак вернулись наверх, потому что один человек, стоящий под дождём, выглядит менее подозрительно, чем трое, и спустились вниз вместе с Тоби. Потому что один человек, стоящий под дождём с собакой, практически незаметен. Найтингейл приехал через десять минут и провёл полчаса, разглядывая вещи в гараже.

        – Никогда раньше не видел ничего даже отдалеённо похожего, – сказал он наконец.

        – Есть какие-нибудь идеи, для чего это нужно?

        – Похоже на ловушки для демонов, – ответил Найтингейл. – Но не почувствовал той злобы, что исходит от настоящей ловушки. По крайней мере, не в ожидаемой концентрации от такого количества оружия в одном месте.

        – Технология та же? – поинтересовался я.

        – Технология? Да, полагаю, что это технология. Наверное, было б чересчур ожидать от нашего противника уважения к прекрасным ремесленным традициям, воплощённым в британской магии.

        – Возможно, – сказал я, закрывая дверь гаража.

        Дождь и пасмурная погода привели к тому, что вечер наступил рано, и казалось, что заброшенные здания, окружающие башню, нависли над садом.

        – Несомненно – вложив в это дело столько средств, они вряд ли откажутся от него сейчас, – задумчиво сказал Найтингейл.

        – Появилась Окружная стража. Возможно, пришло время сворачиваться и отправиться прямо за ними, – предложил я.

        – Заскучал по Молли? – усмехнулся шеф. – Давай дадим Бромли и Сассексу ещё двадцать четыре часа, чтобы посмотреть, найдут ли они какие-то связи, и тогда примем решение.

        Согласившись с этим, мы с Тоби вернулись в нашу квартиру без сада и обнаружили, что Зак и Лесли уже легли спать. К счастью, встроенные динамики нового телевизора оказались достаточно громкими.

        Мне приснился сон, в котором я лежал в постели между Беверли Брук и Лесли Мэй. Он снился мне каждые две-три недели в течение последнего года или около того, и это не так эротично, как кажется, даже если на Беверли гидрокостюм. Я никому не рассказывал о своём сне, не в последнюю очередь потому, что Лесли всегда являлась с нетронутым красивым лицом, и это казалось предательством.

        Постель, в которой мы лежим, меняется от сна к сну. Иногда это была моя кровать в "Фолли", иногда двуспальная кровать, принадлежавшая Люси Спрингфилд. Ей отчаянно хотелось выставить меня за завтраком напоказ перед богатыми родителями. Иногда это была моя старая кровать в родительской квартире, на ней едва помещался я, не говоря о ещё двух девушках. Мне бы с ними на невероятно широкую и мягкую гостиничную кровать, она являлась чаще всего, и на ней Джеймс Бонд мог бы легко резвиться с двумя красотками. И им не помешала бы форма, наручники и перцовый баллончик.

        И вот в моём сне они лежали рядом, выглядя прекрасными, как может выглядеть только тот, кого ты любишь. Находясь между ними, я смотрел в потолок. Глупость, конечно, ведь я спал и видел этот сон.

        Но сегодня ночью кто-то начал кричать за окном. Я проснулся, стоя посреди гостиной со сжатыми кулаками руками. В квартире царила тишина.

        Если вы полицейский, то быстро научитесь распознавать настоящий крик, и этот был именно такой, только я не знал, шёл ли он только из моего сна.

        Натянув джинсы, я выскочил на балкон. Сначала я слышал лишь шум города, доносившийся из-за пустых кварталов, но затем раздался шум двигателя гораздо ближе. Этот небольшой двигатель был не от машины, а от газонокосилки или электроинструмента, и звук шёл из сада внизу.

        Затем я услышал настоящий крик. Женский. Боль, отчаяние, страх.

        Лесли резко выпрямилась, когда я распахнул дверь спальни. Обнажённый Зак растянулся рядом с ней, по-хозяйски обхватив одной ногой её бедро.

        – В саду что-то случилось, – сказал я. – Поторопись.

        Схватив дорожную сумку, распахнул входную дверь и побежал к лифту. Когда он подъехал, я заблокировал дверь ногой в кроссовке и вытащил из сумки свой "Метвест". Защитный комплект  показался мне липким на голой коже груди и спины.

        Лесли подлетела в своей маске, леггинсах и красной футболке Clash, которая была Заку не по размеру. Мы мигом оказались в лифте, и я убрал ногу. Двери закрылись перед носом у Зака, подбежавшего полуголым.

        – Кажется, он слишком торопился забрать футболку, – я не смотрел на Лесли, пока она натягивала на себя "Метвест". А достал телефон и набрал номер Найтингейла – он ответил секунд через десять. Сообщил ему, что слышал  странные звуки, и мы спускаемся вниз, чтобы разобраться с ними.

        – Насколько странные? – уточнил он.

        – Работающий станок, возможно, крик.

        – Отправлюсь к периметру на Стейшн-роуд и буду там.

        Найтингейл был тяжёлой артиллерией, мы предпочитали, чтобы он не вмешивался, если преступление окажется обычным м. К тому же, не было уверенности, что нам стоит лезть в это дело – по крайней мере, не в полной экипировке и не с печатью полиции на лбу.

        Вот почему в настоящих операциях под прикрытием есть правила и процедуры, позволяющие справляться с такого рода д… сорри – проблемами.

        Лифт был слишком старым и разрушенным и не "звякнул", двери просто открылись на первом этаже, и мы с Лесли выскочили наружу, замедлив там шаг, чтобы прокрасться через двери фойе и осторожно выйти на дорожку.

        Мы услышали это, едва оказались на открытом воздухе: справа послышался скрежет электроинструмента, а снизу и слева – мужские голоса. Это были голоса двух мужчин, ведущих ожесточённый спор, отчаянно стараясь не повышать голоса.

        Затем я узнал звук, издаваемый электроинструментом, – скрежещущий звук бензопилы, режущей дерево. Меня бросило в жар, когда я понял, что происходит и каковы могут быть последствия.

        – Они охотятся за деревьями, – прошипел я. – Мы должны остановить их прямо сейчас.

        – Питер, это всего лишь деревья, – прошептала она в ответ. – Можно будет посадить новые деревья.

        Я не пытался объяснить, потому что невозможно убедительно объяснить реальность симбиотичесой связи лесной нимфы Скай как со своим собственным деревом, так и со всеми деревьями в саду, как я подозревал. По крайней мере, я не мог придумать в настоящий момент.

        Я позвонил Найтингейлу, предупредил его, что они идут за деревьями, и, прежде чем Лесли успела задать какие-либо вопросы, побежал к пандусу, ведущему в сад. Лесли последовала за мной.

        Я со всех ног сбежал с пандуса, направляясь прямо на шум бензопилы. Едва освещённый, сад казался переплетением теней. Но я достаточно часто прогуливался здесь с Тоби, чтобы не врезаться в дерево.

        Затем над головой вспыхнул яркий свет, и я в отчаянии подумал, что полицейский вертолёт по глупости направил свой прожектор не на того человека, когда понял, что свет был повсюду.

        Впереди меня стоял коренастый белый парень в джинсах и кожаной байкерской куртке, орудующий бензопилой на одном из вишнёвых деревьев рядом с разобранной детской площадкой. От вибрации сорвался цветок и в резком белом свете закружился, словно розовый снег.

        – Эй! – закричал я, бросаясь на него. – Отойди от дерева.

        Вздрогнув, он повернулся ко мне лицом и инстинктивно поднял бензопилу. Я резко затормозил и с опаской посмотрел на жужжащую цепь. Если вы зомби старой закалки или застряли в лифте, бензопила – грозное оружие. Но на улице с пространством для манёвра, ты больше беспокоишься о том, что эти тупицы могут сделать с собой, чем с тобой.

        – Полиция, – крикнул я. – Положи бензопилу, пока не поранился.

        Он помолчал, а затем нерешительно шагнул вперед, будто действительно собирался наброситься на меня с этой штукой, но потом, похоже, до него дошло, насколько это будет глупо.

        – Дэйв, – раздался голос где-то позади него. – Мы уходим?

        Дэйв секунду колебался, затем медленно снял ремень с плеча. У меня едва успела проскочить мысль, что он собирается швырнуть пилу в меня, как он сделал это и убежал.

        Я уклонился вправо, что было глупо, потому что тяжёлая бензопила пролетела не более полутора метров в мою сторону. Дэйв помчался в направлении Нью-Кент-роуд, получив начальное преимущество. Я погнался за ним, но он был совершенно безрассуден, а мне не повезло – не заметил срубленную березу поперёк тропинки. Падая, я вскинул руки, защищая лицо, и заскользил по траве. Затормозив, схватил телефон и сообщил Найтингейлу, что двое, а может, и больше подозреваемых направляются к Нью-Кент-роуд: один точно пешком, другой – бегом.

        – Понял тебя, – сказал Найтингейл.

        Я вскочил, чтобы преследовать Дэйва, но вдруг услышал, как Лесли зовёт меня: “Питер! Иди сюда, черт возьми!”

        Тон её голоса заставил меня замереть на месте – до этого я слышал его всего дважды: когда девочка из Коппертауна разбилась насмерть у нас на глазах, и ещё раз за несколько минут до того, как она потеряла лицо.

        Я крикнул в ответ и спешно двинулся за её голосом к подножию огромного платана, чётко очерченного, как я понял, магическим светочем, подвешенным Найтингейлом в воздухе над садом.

        Лесли склонилась над фигурой, распростёртой среди корней, я узнал жёлто-зелёное платье и стройные босые ноги. Это была Скай, лицо бледное, глаза открытые и неподвижные. Я потянулся к ее шее, но Лесли схватила меня за руку.

        – Она мертва, Питер, – голос Лесли был приглушенным и неразборчивым из-за рёва в моих ушах.

        Я попытался открыть рот, чтобы задать правильные вопросы, но ничего не произошло. Мысленно я видел, как встаю, отступаю от тела, предварительно осматриваю место происшествия, а затем огораживаю его, и мы ждём прибытия группы экспертов из Отдела по расследованию убийств. А произошло то, что я почувствовал потерю формы моим лицом.

        Позже было установлено, что у платана Скай, как и у всех взрослых деревьев в саду, по окружности ствола был вырезан клин глубиной в десять сантиметров. Это довольно распространённый приём, используемый недовольными землевладельцами или раздражёнными соседями для уничтожения мешающих им деревьев.

        Мне показалось, что я сидел там очень долго, сгорбившись над телом Скай, пытаясь дышать, пошевелиться, пока в моей голове не воцарилась тишина.  Лесли схватила меня за руку и не дала наделать глупостей. Магический светоч Найтингейла исчез, и темнота сомкнулась вокруг нас.

        Но на той работе нельзя быть человеком — по крайней мере, пока ты на работе.

        Ники пробралась сквозь умирающие деревья, освещённая, как трехмачтовый военный корабль в огне, и визжа, словно пикирующая "Штука" (Юнкерс -87). Я вскочил на ноги, когда маленькая фигурка в пиратской пижаме в красную полоску пересекла поляну и бросилась на землю рядом с телом Скай.

        – Скай! – закричала Ники. – Проснись! Проснись!

        Она потянулась, чтобы коснуться лица подруги, но замерла.

        – Скай, – тихо позвала она. – Скай?

        Я положил руку на её плечо и обнаружил, что оно промокло насквозь. Ники снова закричала, и этот звук ударил с такой силой, что я упал на колени.

        – Ники, прекрати, – попросил я.

        Она повернулась, её лицо исказилось от гнева, горя и ужасного предательства. Это было лицо из зоны боевых действий, мест преступлений, у обращающихся за неотложной помощью – наверное, такое выражение было у меня всего несколько мгновений назад.

        У неё перехватило дыхание, и я почувствовал, как земля задрожала у меня под ногами, и представил, как стонут, изгибаются и дрожат водопроводные трубы в "Элефант энд Касл". Лесли тоже это почувствовала — я увидел, как она отступает.

        Но тут появился Оберон.

        Клянусь, за мгновение до его появления я услышал топот лошадиных копыт, и вот он уже с нами лесу. Голый, если не считать боксёрских трусов от Кельвина Кляйна, он размахивал этим чёртовым пехотным мечом. От него исходили жар, пот, запах крови и удары плети.

        – Ники, – его голос раскатился гулко, как отдалённая канонада.

        Ники бросилась к нему в объятия, и он подхватил её левой рукой. Она обняла его за шею и завыла.

        – Тише, дитя, – ласково сказал Оберон, и вой прекратился.

        Оберон взглянул на нас с Лесли, на Скай, а затем быстро и умело обошёл вокруг, осматривая всё вокруг себя. Когда он это сделал, я увидел множество шрамов крест-накрест на его обнажённой спине.

        Убедившись, что поблизости нет никакой угрозы, он опустил меч и пересёк разделявший нас промежуток. Затем спросил: “Это всё из-за деревьев?”

        – Да, – сказал Найтингейл, выходя из темноты и становясь между Обероном и трупом. – Все они окольцованы или срублены.

        – Это вопиющий поступок, – говоря, Оберон оглядывал сад. Ники вывернулась из его рук: ”Я хочу, чтобы они умерли. Умерли, умерли, умерли”.

        – Нет, – сказал Найтингейл.

        – Таков закон! – закричала Ники, сжав свои маленькие руки в кулачки и наклонив голову вперед. – Жизнь за жизнь!

        – Мы найдём их и отдадим в руки правосудия, – твёрдо сказал Найтингейл. –Таково соглашение.

        – Я не участвую в подобном договоре, – заявил Оберон.

        – Тогда я прошу у вас терпения в этом вопросе, – Найтингейл был тих и максимально дипломатичен.

        – Моё терпение, – сплюнул Оберон. – Этот источник твой народ выпил досуха.

        – В этом деле восторжествует справедливость, – убеждённо произнёс Найтингейл. – Я клянусь как солдат.

        Оберон заколебался, и Ники, почувствовав перемену, повернулась к нему. “Нет, нет, нет!”– закричала она и сильно ударила его в живот своими маленькими кулачками.

        – Хватит, – сказал Оберон и нежно, но твёрдо взял её руки в свои. Он снова посмотрел на Найтингейла. – Ты принёс присягу солдата?

        – Да.

        Оберон кивнул, затем наклонился и взял Ники на руки. Она была не таким уж маленьким ребёнком, но, похоже, это ему ничего не стоило.

        – Найтингейл, – сказал он на прощание и исчез.

        Мы все немного подождали, а затем медленно выдохнули, включая Найтингейла.

        16

        Ферма для щенков

        Первым делом Найтингейл приказал нам снять с себя всё полицейское снаряжение, запихнуть его обратно в дорожную сумку и отправиться в нашу высотную квартиру. Местные подразделения быстрого реагирования уже были в пути, и он планировал переложить убийство Скай на плечи Бромли, что не обрадует старшего инспектора Даффи. Но это была стандартная процедура при расследовании инцидентов, связанных с программой Фалькон, то есть с Фолли: чем меньше задействовано различных подразделений спецов, тем легче сделать вид, что ничего необычного не происходит.

        Мы с Лесли, одетые в штатское, с Заком на буксире, спустились на лифте обратно к пешеходным дорожкам и присоединились к другим жителям, которые смотрели через парапеты и спрашивали друг друга о происходящем.

        – Грёбаные вандалы, – произнёс Кевин, нервно наблюдая, как пара полицейских внедорожников, вращая мигалками, въезжает на парковочный круг прямо под ними. Из машин вышла группа полицейских в форме, немного потопталась, поняла, что оттуда им не добраться до сада, села обратно в свои машины и уехала.

        – Не думаю, что они обеспокоены тем, чтобы посадить вас за решетку, – сказал я Кевину.

        Он подозрительно посмотрел на меня и спросил: “С чего ты взял?”

        Я указал на группу фигур в белых бумажных костюмах, мелькающих словно призраки, среди деревьев: “Для гаража, полного сомнительных товаров, таких не задействуют”.

        – Кому-то досталось, – увидев костюмы, Кевин расслабился.

        К нам присоединилась мама Кевина, успевшая надеть пальто. "Какая-то дьявольщина, – сказала она. – Там, внизу, убили девушку".

        Я старался выглядеть как можно более заинтригованным, но меня подташнивало.

        – Это был кто-то из башни? – спросил Кевин маму.

        – Не знаю.

        Справа от дорожки зажёгся свет прожекторов, и я разглядел белый пластиковый верх палатки криминалистов. Сквозь деревья донёсся женский голос, громко и раздраженно выкрикивающий приказы – старшая инспектор Даффи, очевидно, была недовольна.

        Кевин похлопал меня по плечу и, кивнув в сторону Лесли рядом с Заком, сказал: "Думал, это твоя птичка".

        – Нет, мы просто друзья.

        На границе между Баркингом и Ист-Хэмом Северная кольцевая дорога пересекается с автомагистралью А113 среди беспорядочного переплетения ритейл-парков, очистных сооружений и заросших кустарником пустырей. По словам очевидцев, потрёпанный Форд Транзит старой модели, неотличимый от миллиона других таких же белых фургонов, внезапно съехал на обочину, заросшую травой, с выпавшим там телом. Я узнал тело, как только увидел его, освещённое светом из палатки криминалистов – парень с бензопилой.

        Была середина утра, и поток машин проносился мимо, суженный дорожными полицейскими до одной полосы. Водители ещё больше сбавляли скорость, пытаясь разглядеть место преступления. Судебный патологоанатом уже прибыл, но больше никто из официальных лиц на месте происшествия пока не появился. Все представители обычной полиции изо всех сил старались не браться за выглядевшее очень запутанным дело Фалькона, особенно полиция  Бромли, ясно давшая понять, что им этого не надо. Вот почему меня, успевшего поспать три часа, подняли с дивана и отправили опознавать жертву. В Бромли вряд ли обрадуются, если я втяну их в это дело – вероятно, разумнее  было бы какое-то время избегать юго-восточного Лондона.

        – Могу прожить и без Бромли, – сказал я вслух.

        – Ты что-то сказал, Питер? – спросил доктор Валид, стоя на коленях у тела и светя фонариком ему в рот.

        – Просто бормочу, – пожал я плечами.

        Парень с бензопилой лежал на спине, всё ещё в своей расстёгнутой байкерской куртке, мокрой у шеи клетчатой рубашке. Я спросил доктора Валида, есть ли у него какие-либо предположения о причине смерти.

        – Я почти уверен, что он утонул.

        – Так здесь же свалка, – я удивился.

        – Нет, – сказал доктор Валид. – Думаю, он утонул прямо здесь.

        – На суше?

        – Его лёгкие, кажется, заполнены жидкостью – без анализов не скажу какой – и он утонул.

        – Изнутри наружу?

        – Это моя гипотеза, – доктор Валид выглядел уверенным в ней.

        Я подумал, что, наверное, было бы лучше мне год или два избегать южного Лондона, но спросил: “Вы будете проводить вскрытие Скай?”

        – Сегодня попозже. Это должно быть очень интересно, не хочешь присутствовать?

        Я вздрогнул: "Нет, спасибо. Я пропущу это”.

        Снаружи палатки ярко светило солнце, в воздухе пахло бензином. Я поднялся по заросшему травой склону к тому месту дороги, где была организована безопасная парковка для машин Скорой помощи. Лесли была там и крепко спала на пассажирском сиденье Асбо. Не беспокоя её, я позвонил Найтингейлу и подтвердил личность преступника, чтобы он при случае сообщил старшему инспектору Даффи. Он посоветовал мне подождать на месте – вдруг они найдут след фургона, поэтому я забрался на водительское сиденье и устроился поудобнее. Лесли открыла глаза и сняла маску, чтобы протереть лицо.

        – Ну как? – спросила она.

        – Парень с бензопилой, – сказал я, чуть приоткрыв глаза, и объяснил версию доктора Валида.

        – Это убийство, – убеждённо  сказала Лесли. – Совершено твоей маленькой подружкой.

        – Ты не можешь этого доказать.

        – Питер, проснись. Он утонул на обочине дороги. Помнишь, как она это сказала: “один за одного”, и Оберон не нашёл, что ей ответить. “Один за одного”, – Лесли указала вниз по склону на палатку судебно-медицинской экспертизы. – Один прямо там.

        – Ладно, ты хочешь вернуться и арестовать её? Ей сколько – девять?

        – В самом деле? – Лесли иронично улыбнулась, это впечатляло. – Я не знаю, кто она такая. Знаю одно – закон, похоже, неприменим ни к ней, ни к её маме, ни к кому-либо из этих грёбаных людей. –  Лесли закрыла глаза и вздохнула. – И если это не относится к ним, то почему это относится к нам?

        – Потому что мы полиция.

        – А Найтингейл – это полиция? Ведь он не гнушается случайными нарушениями прав человека, когда ему это выгодно.

        – Ну что ж, это выделяет его из толпы, не так ли?

        – Вряд ли мы когда-нибудь докажем, что это она.

        – Это мог быть Безликий, – предположила я. – У него склонность к странным смертям.

        – Зачем Безликому убивать парня с бензопилой? – недоумевающе спросила Лесли.

        – А почему он убил Патрика Малкерна?

        – Патрик Малкерн облажался. Он пожадничал и попытался продать книгу, которую не должен был продавать. Поджог его костей был специальным заявлением. Типа: будете приставать ко мне, с вами произойдут по-настоящему ужасные вещи, как с отрубленной головой Ларри-Жаворонка и с парнями, которым откусили члены.

        – То был Безликий-старший, – заметил я.

        – Да, но принцип тот же. А когда он просто хочет убрать кого-то с дороги, он делает это очень тихо, как в случае с Ричардом Льюисом. Если бы Джагет не заметил этого, то был бы просто ещё один “человек, попавший под поезд”, не так ли? Или он использует кого-то вроде Роберта Вейла, чтобы приставить дуло дробовика к лицу.

        – Не думаю, что он убийца, – сказал я. – Его, наверное, привезли, чтобы избавиться от тела.

        – Можешь это доказать?

        – Нет.

        На заднем сиденье стояла бутылка "Эвиан". Я попробовал, но вода оказалась тёплой.

        – Дай мне немного этого, – попросила Лесли, и я протянул ей бутылку, сказав: “Мы оставили Зака одного в нашей квартире. Как думаешь, есть ли шансы, что там что-нибудь останется, когда мы вернёмся?”
 
        – Это не наша квартира, – Лесли допила остатки воды.

        – Это мой телевизор, – возразил я. – Обошёлся мне в двести фунтов.

        – Это лишь делает тебя торговцем краденого товара.

        – Только не я, шеф. Был уверен, что этот телевизор – абсолютно кошерный товар. И искренне верил, что он выпал из кузова грузовика.

        – Зак не собирается прятаться от нас, – Лесли впрямую защищала дружка. – Кроме того, я велела ему присмотреть за Тоби. Усилила наше прикрытие.

        Это было правильно. Если бы кто-нибудь из наших соседей заподозрил, что мы – старина Билл, подразумевая копов, то, проведя пять минут с Заком, они бы разуверились в этом.

        – У тебя осталось приложение, которое находит кофейни? – миролюбиво спросил я.

        – Мне это не нужно. На другой стороне перекрёстка стоит торговый центр, – похоже, Лесли ещё не отошла. Но мне это было нужно, и я только собрался предложить подъехать туда, как один из сотрудников дорожной полиции постучал в моё окошко.

        – У меня кое-что есть для вас, – сказал он, протягивая мне номер, записанный на клочке бумаги. Оказалось – номер белого фургона. Свидетели, наблюдавшие захоронение тела, сообщили дорожникам временной диапазон, так что оставалось только проверять автоматические камеры, пока что-нибудь не всплывёт. Я поблагодарил его и позвонил в контору. Ожидая ответа, мы отправились в ритейл-парк, где в течение получаса набивали сумки водой, закусками и сэндвичами в магазине Sainsbury's размером с авиазавод.

        Затем мы сидели в Асбо с картонными стаканчиками размером с ведёрко, наполненными кофе, который вполне можно пить, если положить в него достаточно сахара, и обсуждали результаты IIP, которые нам сообщали по телефону.

        Наш белый фургон принадлежал компании с ограниченной ответственностью, торговый адрес которой на картах Гугл выглядел фермой в богом забытом месте. Владельцы сообщили, что обнаружили его угон в девять пятнадцать утра, но он мог отсутствовать два дня или больше.

        – Удобно, – сказала Лесли.

        Хитроумные преступники угоняют машины до совершения крупного дела, но если вы просто заскакиваете в город поживиться чем-то мелким, то можете воспользоваться машиной своей или приятельской. Проблема возникнет, если ситуация немного выйдет из-под контроля, и скажем, ваш приятель, гипотетически, начнёт таинственным образом тонуть на заднем сиденье, вынуждая вас высадить его на перекрёстке. Тогда вам придётся придумать что-то правдоподобное. Не для нас, как вы понимаете, потому что мы от природы подозрительные ублюдки, а судьям, присяжным и прочим. Итак, вы заявляете об угоне, а сами сжигаете его в каком-нибудь отдалённом месте, если имеете здравый смысл.

        Очевидно, что иногда, просто из соображений новизны, автомобиль действительно угоняют.

        Мы решили, что стоит проверить ферму в Эссексе, поэтому позвонили Найтингейлу и сообщили ему об этом. Он напомнил про осторожность.

        – Да, папа, – сказала Лесли, но уже после того, как Найтингейл повесил трубку.

        Итак, в сопровождении нашего надёжного гида-туземца я завёл мотор и взял курс на мрачное сердце Эссекса,

        Мы съехали с М11 на перекрестке 7 и около получаса плелись за фургоном. Этого оказалось достаточно, чтобы подтолкнуть даже меня к рискованному обгону, из-за которого Лесли вцепилась в поручень и выругалась себе под нос.

        – Что ты ожидаешь найти? – спросила она, едва ослабила хватку.

        – Не знаю. Найтингейл прав, Безликий просто преступник. И тоже совершает ошибки. Нам нужно продолжать разрушать созданную им сеть. Рано или поздно мы найдём лазейку, которую сможем использовать, и тогда всё это рухнет.

        – Или у какого-нибудь фермера угонят фургон, – фыркнула Лесли.

        – Или что-нибудь в этом роде.

        Что я больше всего ненавижу в этой стране, так это то, что так трудно определить, что там находится, пока не попадёшь туда. Послушно следуя навигатору, мы направились по ряду сужающихся просёлочных дорог, пока внезапно не остановились перед металлическими воротами с пятью перекладинами. За ними был грязный двор, окружённый с трёх сторон старым кирпичным сараем, похожим на склад из постапокалиптической антиутопии, и одновременно – на муниципальное бунгало, занесённое случайным торнадо из какого-то северного жилого района в дикую местность Эссекса. Насколько я знал, это могло быть что угодно – от свинофермы до центра активного отдыха на открытом воздухе.

        – Ты сельчанка, – сказал я Лесли. – Мы припаркуемся здесь и зайдём внутрь или откроем ворота и заедем на машине?

        – Припаркуйся здесь. Так никто не сбежит, пока думает, что мы их не видим.

        – Фермеру не понравится, если он подъедет на тракторе и не сможет забраться внутрь, – предположил я.

        – Он это переживёт. Фермеры всегда злятся из-за чего-нибудь.

        Я оглядел двор фермы. На мне всё ещё были мои ботинки DM 1461, не самые лучшие, но не хотелось испачкать их сельхозотходами. Но иногда в полиции приходится чем-то жертвовать.

        Мы выбрались из "Асбо" на палящее солнце. В воздухе стоял запах засохшего дерьма, который, как я знал, указывал либо на разбросанный навоз, либо на музыкальный фестиваль. Но только не на этой ферме. Даже я смог заметить, что во дворе маловато следов домашнего скота.

        – А если он выращивает зерновые? – тут же отреагировала Лесли, когда я обратил на это внимание.

        Обветшалый серый бетонный сарай был открыт для непогоды с обеих сторон. Внутри стоял наполовину припаркованный старый "Лендровер" с открытым капотом, выставляя напоказ ржавый двигатель. За ним виднелись странные бетонные желоба и остроконечное сельскохозяйственное оборудование, похожее на камеру пыток. Дальше – прямоугольник бледно-голубого неба. Кирпичный амбар был старше, прочнее и содержался в лучшем состоянии, его главная входная дверь была плотно закрыта на висячий замок.

        Бунгало было глухим, с грязными тюлевыми занавесками. Торнадо поставил его под углом ко двору и задом наперёд, так что к нам была обращена задняя дверь. Лесли сказала, что это стандарт для ферм. “Никто не пользуется парадной дверью, кроме как развесить белье”.

        Я постучал в заднюю дверь, затем в кухонное окно. "Здравствуйте, это полиция, есть кто-нибудь дома?" Показалось, что издалека доносится собачий лай.

        В серой пыли виднелись две изрытые колеи, ведущие со двора налево и направо. Мы выбрали правую – она огибала бунгало сбоку. Неровный квадратный газон был огорожен металлическими перилами высотой по колено. На самом газоне красовалась вращающаяся бельевая веревка, валялись выцветшие на солнце пластиковые игрушки. В другом углу стояли ржаво-зелёные металлические качели. Будь сиденье, они бы жалобно скрипели на ветру. Наверное, кому-то надоел скрип, и сиденье убрали. Я попробовал толкнуть синюю входную дверь, но её заклинило.

        – Может они в поле? – я спросил скорее себя, чем Лесли, но она ответила: “Во дворе стояла бы машина. Хотя фермер, возможно, работает, а жена в городе”.

        – Если есть жена.

        – Фургона "Транзит" не видно. Хочешь вломиться в дом? – Лесли приподняла бровь, или мне показалось.

        В её голосе отсутствовал энтузиазм. Фермеры имели дробовики, легальные и нелегальные, а также вольное толкование общего права, когда речь заходила о самообороне.

        Виднелись свежие следы шин, уходящие  вдаль по трассе. Я посмотрел в том направлении, показалось, что вижу что-то похожее на край крыши, выглядывающей из-за возвышения.

        – Давай сначала проверим здесь, – я показал на выглядывающий из-за холма край крыши.

        Мы двинулись по тропинке, поднялись на вершину холма и увидели внизу пару деревянных складских помещений, достаточно новых, чтобы сосновые доски были ещё ярко-жёлтыми и пахли "Ронсилом". Они были без окон, с остроконечными крышами, покрытыми чёрным войлоком.

        – Слышал? 

        – Что?

        – Собаки.

        Я прислушался, но слышал лишь ветер и пронзительный крик, предположительно, птицы. Развёл руками: “Не слышу”.

        Мы пошли по тропинке вниз по склону, пока не добрались до первого сарая. Самое близкое, что я когда-либо делал в "Сделай сам" – арестовывал магазинных воров в магазинах B&Q, но даже я узнаю сырую древесину, когда подхожу вплотную и вижу, где она деформирована. Некоторые доски в стенах отслоились от каркаса. Присмотревшись, я обнаружил, что гвоздей нет – доски крепились деревянными дюбелями. У двери петли оказались тоже деревянными, замки отсутствовали, только грубая деревянная щеколда.
       
        Лесли протянула руку, чтобы открыть дверь.

        – Подожди, – сказал я ей, и она заколебалась. – Собаки.

        – Собаки? – удивилась Лесли.

        Я повернулся на сто восемьдесят градусов и нашёл, что искал, позади себя на противоположной стороне дорожки – стройное голое дерево с тонкими ветками. Подойдя к нему, попытался отломить ветку толщиной и длиной с бильярдный кий. Это далось мне нелегко, холодная кора оцарапала руки.

        Найтингейл сказал как-то, что чем моложе и зеленее палка, тем лучше. Я помахал ею перед Лесли, сказав: “Собаки”.

        Вернувшись к сараю, я дальним концом палки приподнял щеколду, а с помощью раздвоившейся верхушки зацепил ручку и открыл её.

        – О, – сказала Лесли. – Собаки!

        Она пропустила меня в сарай первым. Покоробившиеся доски пропускали сквозь стены длинные узкие лучики дневного света. Вдоль пустых полок стояли стеллажи с оборудованием, сделанные из того же сырого дерева и расставленные, как двухъярусные кровати в казарме. Судя по глубине, полки предназначались для хранения предметов толщиной менее полуметра. Такое же расстояние разделяло полки. Они были прочными и массивными – что бы там ни хранилось, было тяжёлым,

        Лесли присоединилась ко мне и осветила фонариком пол, тоже сделанный из толстых досок сырого дерева. Воздух был густо насыщен запахом сосны с сыростью – хуже, чем на складе Икеа.

        – Шведские собаки, – хмыкнул я.

        – Найтингейл говорил, что это изобрели викинги, – сказала Лесли. – Если ты думаешь о том же, о чём и я.

        – Я могу ошибаться, – сказав, я замолчал. Потому что как раз в этот момент обнаружил единственную не пустую полку.

        – Да пошло оно всё к черту. Ненавижу, когда ты прав.

        По словам Найтингейла, ловушки для демонов – это своего рода магические мины, разработанные викингами для защиты своих длинных домов от сверхъестественных угроз в течение долгих зим. Когда я спросил, что это за угрозы, Найтингейл пожал плечами: "Другие викинги, ужасные волки, тролли".

        – Муми-тролли, – добавила Лесли, а потом ей пришлось объяснять, кто это – мне и Найтингейлу.

        Ловушка для демонов, которую Найтингейл обезвредил на Рождество, представляла собой круглый лист нержавеющей стали, размером и формой напоминающий крышку мусорного бака, но найденное в сарае было другим. Комплект ловушки включал две квадратные пластины из нержавеющей стали размерами шестьдесят на полсантиметра. Пластины удерживались на расстоянии семи-восьми сантиметров друг от друга деревянными столбиками, закрепленными по углам через отверстия в листах. Древесина была сырой, с корой грубой формы на срезах. Они были в два раза толще посередине и напомнили мне керамические изоляторы на высоковольтных линиях электропередач.

        На демонической ловушке, обезвреженной Найтингейлом, были вырезаны два круга в центре – там хранился "полезный груз". Традиционно это был призрак человека, которого медленно пытали до смерти, а его сущность переносилась в ловушку в момент смерти. Мы обнаружили, что Безликий научился заменять их собаками – с тем же эффектом. Скорее, эффектами. Потому что измученный призрак, демон в ловушке, мог быть использован для достижения самых разных результатов, как то: сбить с ног вызвавшего его беднягу, и заканчивая тем, чтоб вывернуть его с товарищами наизнанку. Можно понять, почему мы с Лесли подошли к ловушке с определённой осторожностью.

        Потом я понял, на что мы смотрели, и спросил у Лесли: “Помнишь металлические пластины в гараже?”

        – Точно. Одно и то же. Думаешь, они хранились здесь?

        – Может быть, их здесь изготови…" – сработавшая автомобильная сигнализация Асбо прервала меня. У Асбо был мощный сигнал: по-настоящему раздражающее "ву-ву-ву", за которым следовал крик кастрируемого ржавой пилой осла, а затем снова "ву-ву-ву". На середине третьего цикла запись оборвалась.

        – Кто-то знает, как угнать машину, – спокойно заметила Лесли.

        Я достал мобильный и увидел, что мы живём в стране, где нет баров, во всяком случае, поблизости. “Чёрт, будем ждать здесь или как?” – спросил я.

        Лесли рассмеялась, закончив, сказала: “Давай пройдёмся по двору и устроим им выволочку за то, что они взломали нашу машину”.

        – А если это те парни, которые вырубили деревья?

        – Ну, мы их арестуем, и Бромли будет меньше злиться на нас.

        Не слушайте всякое про полицию – она работает по согласию.

        Даже закоренелые профессиональные негодяи соглашаются на их охрану полицией. Легко  убедиться в этом, послушав, как они жалуются на меньшие сроки заключения, получаемые мошенниками, насильниками и банкирами по сравнению с обычными преступниками. Да и все остальные, когда их вещи выходят из строя, или повреждается их машина, когда их дети пропадают без вести, а портфели крадут, довольно единодушно относятся к полиции, согласны с ней.

        Вот почему в девяноста девяти процентах случаев пара полицейских может рассчитывать на полную безопасность, приближаясь к банде головорезов, защищённая только величием закона, общественным договором и чётким пониманием того, что любой, кто с вами свяжется, поимеет беспрецедентный уровень горя в самом ближайшем будущем.

        Но оставшийся процент каждый раз выводит вас из себя. Всё началось довольно хорошо, когда мы с Лесли, беззаботно улыбаясь, вошли во двор фермы.

        – Здравствуйте, – бодрым голосом поздоровалась Лесли. – Мы из полиции, кто-нибудь может нам помочь?

        Во дворе их было двое, белые, лет под тридцать, одеты в армейские брюки и куртки цвета хаки. Один – косоглазый, в широкополой шляпе, другой – с круглым розовым лицом и распущенными светлыми волосами.

        Косоглазый вылезал из "Асбо", очевидно, только что завёл его и загнал во двор фермы. Розоволицый придерживал ворота для невероятно заляпанного грязью "Рейндж ровера". Я подумал, что внутри могло быть более одного человека, рассмотреть мешали блики от ветрового стекла.

        – Что вам нужно? – спросил Розоволицый.

        – У кого-нибудь из вас есть белый фургон "Транзит"? – Лесли по памяти продиктовала номерной знак.

        Розоволицый посмотрел на Косоглазого, тот глянул на кого-то в "Рейнджровере", а затем – на что-то позади меня. Этого предупреждения мне было достаточно. Из задней двери бунгало вышел третий парень в армейских брюках и куртке, только направляясь к нам, он поднял к плечу двуствольное ружьё.

        Есть два стандартных способа справиться с огнестрельным оружием – находиться за пределами оперативного периметра, предоставив разборку вооружённому подразделению столичной полиции SCO19. Второй лучший способ – разобраться с оружием до того, как его направят на вас.

        Я наложил на дробовик простое импелло и резко дёрнул оба ствола вверх, прежде чем он успел прицелиться. Раздался двойной выстрел – он непроизвольно нажал на оба спусковых крючка, а затем я приложил его прикладом в лицо. Парень взвизгнул, выпустил приклад и отшатнулся, держась за нос.

        Я оглянулся, чтобы посмотреть, как дела у Лесли, и заметил стройную фигуру в тёмно-сером брючном костюме, вылезающую из "Рейндж ровера". Найтингейл учил нас произносить некоторые заклинания практически рефлекторно, и едва я узнал её – поднял щит. Это спасло мне жизнь, потому что в следующее мгновение меня сбил товарный поезд, полный сосулек.

        Я летел и видел, как небесно-голубые и морозно-белые вихри кружатся над головой, а затем – удар о землю спиной с такой силой, что всё в глазах померкло. Попытку встать пресекло что-то очень похожее на ботинок –  обрушилось мне в грудь и повалило обратно на землю.

        Надо мной навис человек с дробовиком, его искривлённый нос начал распухать, из ноздри сочилась кровь. Он приставил дуло к моей голове. Возможно, он не успел перезарядить ружьё, но желания это выяснить у меня не было.

        Чуть в стороне надо мной появилось Лицо Варвары Сидоровны. Увидев меня, она вздохнула и пробормотала что-то по-русски себе под нос. Затем она скрылась из виду, но её бормотание становилось всё громче, пока не перешло в громкие ругательства.

        Меня поразило, насколько хорош русский язык для ругательств – очень выразительный.

        17

        Военнопленные

        Организаторы собачьих боёв вовсе не считают себя преступниками. Они – продолжатели прекрасных сельских традиций, уходящих корнями вглубь веков, и были несправедливо ущемлены ханжескими горожанами. Они выставляют своих собак на поединки не ради денег – хотя ставки могут быть высокими, а плата за разведение весьма прибыльна, они дерутся за честь, за самолюбие и просто ради острых ощущений от боя.

        Правила проведения настоящих собачьих боёв были узаконены в 1830-х годах. Ринг всегда представляет собой квадрат со сторонами двенадцать футов в длину и два фута шесть дюймов в высоту, а на дно обычно кладут старый ковёр, чтобы впитывать кровь. Это действительно очень оригинально, и их легко узнать, особенно когда вы стоите на коленях посреди одного из них, положив руки за голову.

        Ринг находился в старом сарае, он содержался гораздо лучше, чем новый, бетонный. Вдоль каждой стены стояли стойки с пустыми клетками для собак. Это объясняло, почему он был так надёжно заперт.

        Они поставили меня и Лесли лицом к двери сарая, а позади нас стояли по меньшей мере двое в военной форме – оба вооружённые дробовиками. Варвара Сидоровна знала наши возможности и не хотела рисковать. Мы пробыли там достаточно долго, чтобы у меня начали подкашиваться колени, а наши охранники забыли, что мы их слышим.

        – Это чертовски глупо, – говорил Макс, повторяя фразу через равные промежутки времени с тех пор, как мы оказались здесь. Методом исключения я решил, что это круглолицый розоволикый парень и его звали Макс – напарник велел Максу заткнуться на хрен. Аналогично я считал что Барри – Косоглазый.

        – Заткнись, – сказал Барри.

        – Так ведь это же чертовски глупо, – стоял на своём Макс. – Мы должны быть далеко отсюда.

        – Нет, пока товарищ майор не скажет, что пора уходить.

        – Да пошла она на хрен, товарищ майор, – пробормотал Макс.

        – И не пытайся, – сказал Барри. – Она тебе яйца отморозит.

        – О да. Совершенно фригидна.

        – Послушайте, – не выдержала Лесли. – И так плохо, что держите нас в плену, но можно хотя бы без этого грёбаного сексизма?

        – А ты болтливая сучка, не так ли? – сказал Барри.

        – Я всего лишь офицер полиции, – сказала Лесли. – И если со мной или моим напарником что-нибудь случится, я лично гарантирую, что вы не переживёте скорого ареста.

        – Что? – спросил Барри.

        – Навредишь нам, – пояснил я. – И наши друзья тебя изувечат.

        – Заткнись, – Максу надоел наш содержательный разговор.

        – Да, заткнись на хрен, – Барри был того же мнения.

        – Не только они, придурок, – решил уточнить Макс. – И ты, на хрен, тоже заткнись.

        У меня скрутило живот. Окочуриться на ринге для собачьих боёв не входило в мои планы. Да ещё в Эссексе. И что бы сказал отец? Мама была бы так зла на меня. Эта история со смертью была не ко времени.

        – Знаешь, после сегодняшнего дня вы оба станете расходными материалами, – сказала Лесли.

        – Она права, – подтвердил я. – Мы проследили за тобой по фургону, и информация уже передана.

        – Она заставила вас опередить нас, – сказала Лесли. – А потом оставила общаться с полицией.

        У меня пересохло в горле, пришлось откашляться, прежде чем я сказал: "Это слишком рискованно. Скорее всего, она убьёт их, а затем сожжёт это место вместе с ними".

        – Люди всегда поджигают себя, совершая поджоги, – добавила Лесли. – Полиция подумает, что вы убили нас, а потом случайно покончили с собой. Дело закрыто, и товарищ майор вышла сухой из воды.

        Последовала долгая пауза, затем Макс сказал: "Мы вас не слушаем, вы же знаете".

        Но я подумал, что слушают.

        Думаю, после этого мы пробыли там ещё час. Барри жаловался, что ему хочется в туалет, у меня подкашивались колени, и я чувствовал стреляющую боль в плечах из-за того, что держал руки за головой. Но Макс и Барри  тоже долго находились там, невольно возник вопрос: действительно ли они такие невосприимчивые?

        В поле моего зрения не было ничего, за что я мог бы ухватиться с помощью импелло, а чёртова товарищ майор Варвара Сидоровна приказала Максу и Барри наугад передвигаться за моей спиной и держаться на расстоянии, чтобы я не мог вслепую сбить их с ног. Я ничего не мог сделать быстрее, чем их пальцы на спусковом крючке, какими бы напряжёнными они ни были.

        Тем не менее, когда передо мной открылись двери амбара-сарая, я постарался очистить свой разум и быть готовым к любой возможности.

        Варвара Сидоровна несла две пластиковые канистры. Судя по тому, как они давили ей на плечи, они были почти полны, и я не думал, что это была вода. Она быстро исчезла из поля нашего зрения.

        – Итак, – сказала она у нас за спинами. – Я хочу, чтобы вы через пару минут выстрелили этим двоим в голову и облили всё бензином. Она говорила по-английски с нарочитым акцентом ведущей Би-Би-Си.

        Когда тебя держат под прицелом, это ночной кошмар для полиции. Ты всегда говорил себе: если дело дойдёт до драки и какой-нибудь мерзкий ублюдок хочет тебя пристрелить, ты, по крайней мере, будешь действовать. Хватайся за оружие, пригибайся, нападай на ублюдка голыми руками. Я имею в виду, в конце концов, что терять-то будет нечего. Но сейчас я понял, что не могу заставить себя сдвинуться с места, ни на йоту. Было стыдно. Я нашёл верхний предел своего мужества.

        К счастью для меня, не существует нижнего предела человеческой глупости.

        – Это полиция, – сказал Барри, как раз когда Варвара Сидоровна снова появилась в поле зрения и направилась к дверям сарая. – Не думаю, что это хорошая идея.

        Варвара Сидоровна обернулась, и её лицо превратилось в картинку "У меня плохой день". Она задумалась!

        – Послушай, Варвара, – сказала Лесли. – Тебе действительно стоит поговорить со своим боссом, прежде чем делать что-то необдуманное.

        Я всё ещё пытался заставить себя двигаться и практически дрожал от разочарования. Раньше я не очень был склонен к глупым поступкам. Почему мне так тяжело сейчас?

        – Варвара, позвони своему боссу, – сказала Лесли напряжённым голосом.

        – Откуда нам знать, что ты не избавишься от нас, как только мы выполним за тебя грязную работу? – спросил Барри.

        – Мне всё равно нужно, чтобы ты нёс вещи, когда мы вернёмся в Лондон, – сказала Варвара Сидоровна.

        – Да, – вмешался Макс. – Но...

        – Не заставляй меня возвращаться и делать это самой.

        – Ладно, – сказал Макс. – Но я не думаю...

        Варвара Сидоровна подняла руку, призывая Макса к молчанию, и склонила голову набок, прислушиваясь. И тут я тоже услышал это. Звук приближающегося автомобильного двигателя, хруст шин по гравию на краю двора фермы. Двигатель заглох, и послышался скрип ручного тормоза.

        Я почувствовал, как Лесли напряглась рядом со мной – ни один современный ручной тормоз не издаёт такого звука.

        Послышался звук открывающейся и затем захлопывающейся дверцы машины.

        Варвара Сидоровна сделала резкий жест, чтобы привлечь внимание Макса и Барри, указала двумя пальцами на свои глаза, а потом на нас с Лесли. Затем она сделала пару бесшумных, как у кошки, шагов в сторону дверей амбара, и я увидел, как она медленно вдохнула и плавно выдохнула. Её лицо стало спокойным, всё ещё выжидающим.

        Наступила долгая тишина, я слышал, как Макс и Барри дышат через рот и переминаются с ноги на ногу, и какое-то маленькое, когтистое тик-так пробирается вдоль ряда клеток – мышь? Затем внезапно раздался страшный треск, словно великан наступил на гигантскую тарелку, и дневной свет хлынул через внезапно образовавшуюся дыру в передней стене сарая – как раз над двойными дверями. Пыль взметнулась в воздух и повисла клубящимся облаком, сверкая на солнце. Затем передняя часть сарая буквально распахнулась — кирпичи двумя расходящимися потоками полетели вверх и в стороны, а двери внезапно сорвались с петель и, вращаясь, полетели по воздуху, как при катастрофической декомпрессии.

        Внезапно я увидел двор фермы снаружи, ярко освещённый послеполуденным солнцем, кирпичи, падающие с ясного голубого неба, как дождь, и поднимающуюся пыль, когда они с глухим стуком приземлялись на дорожку.

        Убедившись, что всё внимание на входной двери, Найтингейл вошёл через заднюю дверь.

        Перед этим Макс и Барри влетели головой вперёд на арену для собачьих боёв и приземлились прямо рядом с нами. Я мельком увидел, как их дробовики рассекли воздух на высоте моей головы, целясь прямо в то место, где стояла бы Варвара Сидоровна, не подпрыгни она и не откатись влево.

        Макс повернулся посмотреть на меня, и я почувствовал ужасную боль в плече, когда замахнулся кулаком, целясь в его лицо. Боль заставила меня закричать, но оно того стоило. Он шлёпнулся обратно на грязный ковёр и остался лежать, потому что находиться выше пояса внезапно стало чрезвычайно опасно. Поверх дрожащего тела Макса я увидел, что Лесли держит Барри за голову – его лицо покраснело, рот был открыт, и он задыхался.

        Я ожидал, что снова будет лёд. Но Варвара Сидоровна запустила через весь сарай пару огненных шаров, которые взорвались внутри ряда собачьих клеток. Осколки с громким стуком ударились о деревянную стенку ринга.

        Лесли выкрикнула моё имя и мотнула головой в сторону зияющей дыры в передней части сарая. Только позже я понял, что Найтингейл сделал это намеренно, чтобы очистить нам с Лесли территорию.

        Я сердито посмотрел на Макса. “Все выходим через главный вход, – прошипел я. – Если будешь агрессивен, я просто оставлю тебя здесь. Понял?”

        Макс кивнул, его глаза расширились от страха. Меня так и подмывало снова врезать ему в рожу, но здравый смысл возобладал.

        – Раз, – позвала Лесли. – Два...

        Огненный шар размером с мой кулак рассёк воздух над моей головой и, изменив траекторию, взорвался, врезавшись в потолок.

        – Чёрт возьми! – завопила Лесли. – Давай, давай, давай!

        И мы пошли, пошли. Я не сводил глаз с залитого солнцем двора фермы и, таща Макса за собой, вскочил на ноги и побежал. Снаружи солнечный свет ослепил меня, но я продолжал бежать, пока не ударился болезненно о "Рейнджровер". Я обернулся – Лесли, толкая перед собой Барри, догоняла нас.

        С верха сарая сорвало крышу. Она не разлетелась, а почти целая поднялась метров на десять в воздух, прежде чем рухнуть обратно и развалиться. Серые сланцевые плитки каскадом падали со склонов и с треском ударялись о землю.

        Мы оттащили Макса и Барри за "Рейндж ровер" и толкнули лицом в землю. Наручников не было, поэтому мы заставили их сложить руки на головы, надеясь, что у них хватит ума не шевелиться. Присев на корточки, я осторожно выглянул из-за капота, застав разрушение крыши сарая. По двору фермы прошла волна коричневой кирпичной пыли, начавшая оседать у "Рейндж ровера". Одинокий кирпич, летевший неизвестно откуда, с запозданием ударился о землю. 

        Я услышал, как снова запели птицы, и ветер зашелестел в верхушках живой изгороди. “Как думаешь, нам следует?” – я кивнул в сторону сарая.

        – Питер, – устало ответила Лесли. – Как оперативник, считаю, что это чертовски плохая идея.

        Тут я заметил, что нигде не видно "Ягуара" Найтингейла, подъехавшего, могу поклясться, к сараю. Одновременно почувствовал дрожь в подошвах своих ботинок.

        Раздался треск. А затем звук бьющегося листового стекла, который ни с чем не спутаешь, заставил меня вытянуть шею, чтобы разглядеть бунгало. Слева от задней двери, где, кажется, находилась кухня, разлетелось вдребезги панорамное окно. Осколки стекла посыпались во двор. Прямо на моих глазах по пустой раме расползались завитки инея, окружающая каменная крошка трескалась, отслаивалась и отваливалась, обнажая красный кирпич под ней. Вероятно, вырастет стоимость дома, подумал я.

        Хныканье заставило меня проверить, как там наши пленники. Наконец я понял, что не хватает парня, которому я сломал нос прикладом его ружья. Сказал об этом Лесли. Она не удивилась, брякнула: “Знаю”.

        – Думаешь, стоит поискать его?

        Из бунгало донеслась серия глухих ударов, затем раздался грохот – от вылетевшей через окно и покатившейся по двору старомодной газовой плиты, покрытой белой эмалью.

        – Не сейчас, – с задержкой ответила Лесли.

        Голубой 15-килограммовый баллон с газом Calor упал с неба, отскочил от земли перед бунгало и снова упал с громким звуком рухнувшего "боинга". Мы с Лесли присели на корточки, надеясь, что "Рейндж Ровер" закроет нас от баллона с газом.

        У меня только мелькнула мысль, что он, возможно, пуст, как он взорвался. Как клянётся Фрэнк Кэффри, такое не должно происходить спонтанно ни при каких обстоятельствах.

        От неожиданности я умудрился стукнуться головой о колёсную арку, стёкла "Рейндж ровера" треснули, и кусок синего металлического корпуса просвистел у меня над головой, пролетел над забором, двором и скрылся в поле за ним.

        Я слышал, как закричала женщина от ярости и разочарования, а затем застонала, как теннисистка. Земля снова задрожала, осколки от окон “Рейндж Ровера” вылетели и осыпали нас. А я всегда думал, что с защитными стёклами такого случиться не может.

        Последовала серия быстрых и сильных ударов, как если бы боксёр вымещал свое раздражение на боксёрской груше. Затем наступила тишина, а ещё чуть позже Варвара Сидоровна сказала: “Хватит, хватит, я сдаюсь”.

        Я рискнул взглянуть. Она сидела на корточках посреди фермерского двора, опустив лицо и подняв руки ладонями вперёд. У её нарядного костюма оторвался рукав, а бледно-розовая блузка под ним была разорвана и залита кровью.

        Мы встали, чтобы лучше рассмотреть, и увидели, что бунгало разрезано надвое, будто его переехал товарный поезд. Найтингейл двинулся к Варваре Сидоровне из-за его остатков.

        Я заметил, что на нём был угольно-серый костюм из лёгкой шерсти классического покроя в стиле шестидесятых, который он приобрёл примерно в то же время, когда купил "Ягуар". Я привередливо подумал, что мой отец с удовольствием надел бы такой костюм. Всё выглядело совершенно нетронутым, приблизившись, он расстегнул манжеты и проверил запонки – совершенно неосознанный жест.

        – Варвара Сидоровна Тамонина, – сказал он. – Я арестовываю вас за убийство, покушение на убийство, заговор с целью убийства, пособничество и подстрекательство к совершению преступления до, во время и после совершения преступления и, без сомнения, за множество других преступлений. Он заколебался, и я понял, что он не помнит современных предупреждений.

        – Вы не обязаны ничего говорить, – Лесли почти кричала. – Но это может навредить вашей защите, если вы не скажете сейчас то, на что позже будете опираться в суде. Всё, что скажете, может быть использовано в качестве доказательства.

        Я осторожно пробирался сквозь мусор, разбросанный по двору. Найтингейл вытащил пару современных наручников и бросил их мне. Я помог Варваре Сидоровне подняться на ноги, попросил её завести руки за спину и надел наручники.

        – Для вас, майор, – сказал я. – Война окончена.

        Тамонина бросила на меня раздражённый взгляд и вздохнула: "Если бы только это было правдой".

        В этот момент прибыла полиция Эссекса, а сразу за ней пожарники, и попыталась арестовать нас всех, руководствуясь здравым полицейским принципом: задержать каждого и разобраться в участке. Начались размахивания удостоверениями, звонки начальству, завуалированные угрозы и запугивания, типа: происшедшее с хозяйственными постройками может легко повториться, если их не начнут воспринимать всерьез. Большое вам спасибо.

        Они всё-таки забрали у нас Макса и Барри, а пару часов спустя в пяти километрах отсюда нашли нашего третьего подозреваемого. Как оказалось, его звали Дэнни Бейтс, он убежал, едва начали летать огненные шары. Возможно, он был самым сообразительным из них.

        Неудивительно, что все мы оказались в Челмсфордском полицейском участке – там не только имелось абсолютно новое помещение для содержания под стражей, но и в нескольких минутах ходьбы находилось главное управление полиции Эссекса. Это позволило местной Группе реагирования быстро довести проблемы до уровня ACPO, а затем вернуться в Эппинг.

        Сотрудники полиции Эссекса, возможно, восхищённые безукоризненным костюмом Найтингейла или, что более вероятно, желая вернуть всё это дело в полицию, разрешили нам провести допросы на наших собственных условиях, как только все аресты будут оформлены должным образом. Для работы нам выделили кабинет без окон, где мы с Лесли быстро заснули. Найтингейл разбудил нас, предложив кофе, фруктовое ассорти, бутерброды с сыром и стратегию проведения собеседования.

        Мы собирались начать с Варвары, прежде чем она успеет прийти в себя. И мы с Лесли сделаем это, а при необходимости обратимся за помощью к шефу.

        Найтингейл посмотрел на наши лица, не горящие энтузиазмом. “Я прослежу, чтобы приготовили ещё кофе”.

        – Мне бы электрошокер? – попросила Лесли, но Найтингейл сказал: “Нет”.

        Варвара Сидоровна в дешёвой белой футболке и серых спортивных штанах сидела по другую сторону стола для допросов. Эта позорная форма одежды появилась с тех пор, как запретили одевать подозреваемых в бумажные костюмы. В двухкассетном магнитофоне не было кассет, и даже если полиция Эссекса записывала данные с камеры видеонаблюдения, установленной в красном плексигласовом колпаке над нашими головами, беседа имела статус неофициального интервью. Это позволяло нам и собеседнице обсудить вопросы, не предназначенные огласке.

        – Ваше полное имя, пожалуйста? – попросила Лесли.

        – Варвара Сидоровна Тамонина.

        – Дата рождения?

        – Двадцать первого ноября 1921 года.

        В Крюково, Россия – как выяснил я позже, когда искал информацию. Теперь это часть обширного московского пригорода Зеленоград, и, кстати, здесь немцы ближе всего подошли к столице во время Второй мировой войны.

        – Вы служили в Советской Армии во время войны? – спросил я.

        – 365-й полк специального назначения. Я была лейтенантом, а не майором. Собирается ли Найтингейл когда-нибудь показать своё лицо?

        – Он где-то рядом, – сказала Лесли.

        – До меня доходили слухи о нём, но я всегда думала, что они преувеличены. Боже, он что-то собой представляет? – Варвара Сидоровна улыбнулась и внезапно стала выглядеть на восемнадцать, словно только что с пшеничных полей. – Я никогда раньше не встречала человека, такого быстрого и так хорошо владеющего собой. Неудивительно, что фашисты назначили награду за его голову.

        При допросе подозреваемого важно сосредоточиться на том, что в целом имеет отношение к расследованию, но даже в этом случае потребовалось большое самообладание, чтобы не спросить о подробностях. Я подозревал, что, если нам удастся засадить её в тюрьму Холлоуэй, то профессор Постмартин станет частым гостем лейтенанта Тамониной. И он-то, без сомнения, запросит более подробную информацию о её подготовке, боевых действиях и пленении под Брянском в январе 1943 года.

        – Я не сказала им, кто я такая, – продолжала Варвара. – У фашистов был приказ расстреливать таких, как, я на месте, поэтому я притворилась медиком.

        Она с трудом пережила первоначальные издевательства со стороны своих мучителей, но мы не спрашивали подробностей, а сама она ничего не рассказывала. Тамонина не осмелилась воспользоваться магией, чтобы сбежать, потому что к тому времени немцы начали привлекать своих собственных магических практиков для борьбы с Ночными ведьмами.

        – У них были люди, которых они называли оборотнями. Говорили, они способны вынюхать любого, кто пользуется этим ремеслом.

        – Они действительно были оборотнями? – спросил я. – Меняли форму?

        – Кто знает. Наши разведданные подтверждали их способности. Но я никогда не сталкивалась ни с одним из них, поэтому не видела, действительно ли они оборачивались в волков, или нет.

        Она была привлечена к рабскому труду в рамках организации Тодт и, к своему большому удивлению, оказалась на Нормандских островах. “Они говорили, что мы на британской земле, и первые несколько дней я думала, что немцы вторглись в Британию, но один из заключенных объяснил, что это британские острова,  они ближе к Франции, чем к Англии”.

        На острове Олдерни, где находились концентрационные лагеря, водилась пара оборотней, но на Гернси, куда её перевезли работать до смерти на строительстве огневых точек, их не было ни одного. Но как только они вышли из гавани, она сбила с ног одного из охранников в конце марширующей колонны и в суматохе сбежала.

        – Это не было похоже на "Великий побег" (массовый побег союзных лётчиков из лагеря для военнопленных Stalag Luft III в марте 1944-го) или "Кольдиц" (массовый побег из замка Кольдиц недалеко от Дрездена – эти сведения я почерпнул из интернета). Нельзя было слоняться без дела, создавая комитеты по эвакуации или что-то в этом роде. В любой момент какой-нибудь охранник с лицом свиньи мог просто выстрелить вам в голову, радуясь жизни. Повезло, что использовала выпавшую возможность.

        Улыбаясь, Варвара Сидоровна призналась, что была абсолютно готова убить кого-нибудь из местных жителей, чтобы бежать, но её заметила пожилая дама и направила в ряды Сопротивления.

        – Они звали меня Вивьен, в честь актрисы, и снабдили фальшивыми документами. Научили говорить по-английски с правильным английским акцентом.

        После освобождения в 1945 году она приехала в Лондон уже с новым английским именем и удостоверением личности. В общей послевоенной неразберихе использовала это для оформления официальных документов. Сказала, что вышла замуж в 1952 году, но отказалась сообщить какие-либо подробности о своём муже, кроме того, что умер он в 1963 году. А жили они в полуподвале на Хай-стрит в Уимблдоне. Детей не завели.

        – Для женщины за девяносто вы очень хорошо сохранились, – усмехнулась Лесли.

        – Вы заметили, – сказала Варвара Сидоровна, медленно поворачивая голову и принимая выигрышную позу.

        – В чём причина этого? – спросила Лесли.

        Тамонина наклонилась вперед. “Я открыла эликсир молодости. В магазине Оксфам в Туикенхеме”.

        – Вы уверены, что это была не организация “Помощь пожилым людям”? – спросил я, опередив Лесли на миллисекунду. В отместку она пнула меня под столом.

        Варвара Сидоровна терпеливо ждала, когда мы начнём вести себя прилично.

        – Вы что-то с собой делали? – спросила Лесли.

        – О боже. Нет, конечно. Однажды я постарела, а на другой день восстановилась.

        Значит, Найтингейл был не единственным, подумал я и спросил: “Вы не помните, когда это произошло?”

        – Банковские каникулы в августе 1966 года.

        – Какая точная дата, – удивилась Лесли.

        – Я очень хорошо помню, как это произошло. Тогда ещё жила в своём доме в Уимблдоне и развешивала бельё в саду за домом, – она замолчала на несколько секунд. – Как будто кто-то открыл дверь в лето. Я вдруг почувствовала, что меня переполняют мёд, солнечный свет, цветы, – она неопределённо взмахнула руками. – Когда я легла спать, мне впервые за много лет приснился сон на русском языке. Хотелось пойти потанцевать и очень, очень сильно захотелось потрахаться. На следующий день разразилась гроза.

        – И вы поняли, что стали моложе? – спросила Лесли.

        Варвара Сидоровна рассмеялась. “Нет, дорогая. Я думала, у меня менопауза. А когда стало очевидно, что это не так, то решила воспользоваться ситуацией. Пошла танцевать, с кем-то переспала и очень, очень напилась. А потом переехала в Ноттинг-Хилл, экспериментировала с ЛСД и слушала слишком много прогрессивного рока, что не пошло на пользу, – она пристально посмотрела на Лесли. – Послушай моего совета и никогда не пытайся творить заклинания, слушая Hawkwind. Или когда ты под кайфом".

        – Как вы зарабатывали на жизнь? – спросила Лесли.

        – В те дни можно было плыть по течению, время сквотов, коммун и крутых друзей. Люди всегда создавали кооперативы, музыкальные группы и экспериментальные театральные коллективы. Я работала в журнале Time Out, хотя, возможно, это было позже – потеряла счёт нескольким годам, особенно выпал 1975-й.

        – Когда вы познакомились с Альбертом Вудвиллом-Джентлом? – я спросил, имея в виду, что первый Безликий исчез из виду в начале 1970-х, вполне возможно, что они встречались тогда.

        – Гораздо позже. Это было в 2003 году.

        К тому времени Варвара Сидоровна уже прочно вернулась в полусвет.

        – Вы оба наверняка уже знаете, каково это, – продолжила она. – Как только вы узнаёте, что магия существует, вы всегда будете видеть краем глаза её проявления. Кроме того, я захотела узнать, можно ли вернуться домой, в Россию.

        Она знала, что большинство её старых боевых товарищей мертвы. Уцелевшие после немцев, скорее всего, ликвидированы Сталиным. Она была немного удивлена, узнав, что Научно-исследовательский институт необычных явлений был возрождён и что у них даже есть агенты, действующие на Западе.

        Мы с Лесли глубокомысленно кивнули, как будто знали всё это, я представил, как Найтингейл добавляет этот факт к своему довольно длинному списку вещей, о которых он должен был, но не знал.

        Но активность SRIUP в Советском Союзе могла означать только то, что практикующих магов всё ещё отслеживали, а Варвара Сидоровна не собиралась больше попадать под чей-либо контроль, даже со стороны родины. Поэтому она провела 1980-е и 90-е годы, заново открывая свои навыки и приобретая новые. "То тут, то там, – сказала она. – Вы были бы поражены".

        – А как вы познакомились с Вудвилл-Джентл? – спросил я, потому что начал думать, что Варвара Сидоровна морочит нам голову.

        – Это была работа, – ответила она. – Не так уж сильно отличающаяся от тех, которыми я занималась с конца 1970-х годов. Такие люди, как мы с вами, находятся на грани обыденности и полусвета. Из нас получаются отличные посредники. – Она отказалась вдаваться в подробности, добавив: – Конфиденциальность клиента. Вы понимаете.

        Очевидно, она больше не рассматривала Безликого номер 2 как клиента, потому что – она объясняла с удовольствием – он начал нанимать её на разные работы, чаще скучные. “Находить людей и предметы в полусвете”, – сказала она, и мы сделали пометку, чтобы позже вернуться к ним и получить список. Она была непреклонна в том, что никогда не встречалась с Безликим лично. Всё согласовывали по телефону.

        – Это я нашла для него старину Альберта, – с гордостью сказала она. – У меня ушло шесть месяцев на то, чтобы поместить его в частный дом престарелых за пределами Оксфорда.

        Квартиру в Шекспировской башне предоставил Безликий. Варвара Сидоровна пользовалась его расположением, чтобы проводить больше времени в театре.

        – И вы занимались этим, наверное, девять лет? – спросила Лесли.

        – Не полный рабочий день. У меня была пара квалифицированных сиделок, которые большую часть времени присматривали за беднягой, и первые пару лет он почти весь день проводил вне дома.

        – Где?

        – Понятия не имею. Одна очень тихая молодая женщина обычно забирала его утром и возвращала после обеда.

        – Вы знаете, куда она его отвезла? – пока Лесли спрашивала, я написал: "Бледная леди" = "без водителя" = "ЧМ возле БАРБИКАНА"? Написал в своём блокноте, чтобы она могла видеть.

        – Мне специально платили за то, чтобы я не задавала вопросов, – ответила Варвара Сидоровна.

        Она не знала о ловушке для демонов, установленной в квартире, но не удивилась ей. Варвара вывезла Альберта из дома, как только мы ушли, и подозревала, что устройство было там не только, чтобы контролировать Альберта, но и чтобы поймать кого-то вроде Найтингейла или нас.

        Мы спросили её о Роберте Вейле и его деятельности по захоронению тел, но она не знала. На вопрос: “Почему Безликий мог выстрелить женщине в лицо из дробовика?” она сказала:

        – Возможно, он хотел задержать опознание. Или чтобы скрыть то, что он делал с её лицом.

        Лесли сидела рядом со мной, и я почувствовал, как напряглась она и тут же поинтересовалась: “Что это за работа?”

        – Вы уже встречались с кем-нибудь из его зверинца. Возможно, он хочет создать новые существа.

        Каким бы ни был статус этого интервью, Варвара Сидоровна не собиралась раскрывать себя сверх того, что, по её мнению, мы уже знали. Она заявила, что ничего не знает о "Каунти Гард", и громко рассмеялась над размышлением о том, что могла бы прикончить Ричарда Дьюсбери, наркоторговца, спровоцировав у него сердечный приступ за завтраком. "Это не в моём стиле, дорогой", – сказала она.

        Она также не стала распространяться о том, что именно они делали со своими собаками на ферме в Эссексе. На вопрос, что она там делала, ответила: "Связывала концы с концами. Представьте моё удивление, когда я обнаружила там вас двоих, сующих свои носы не в своё дело”.

        Я взглянул на Лесли, и она пожала плечами. Не вмешайся мы, то запутывание концов, вероятно, оказалось бы фатальным для Барри, Макса и Дэнни. Мы спросили её об этом, и она ответила вопросом: действительно ли мир стал бы хуже без них?

        – Вы знали о лесной нимфе? – спросил я.

        – Что за лесная нимфа?

        – Та, что жила у подножия башни Скайгарден.

        – Я очень много всего знаю. Ты бы...

        – Вы знали о Скай?

        Я почувствовал ладонь Лесли на своей руке и понял, что привстал со стула. Белая пластиковая чашка для кофе покатилась по столу между нами – к счастью, пустая. Варвара Сидоровна отшатнулась и настороженно посмотрела на меня.

        – Нет, я ничего об этом не знаю.

        Я перевёл дух и сел, потом медленно сказал: “Я это проверю. Если вы действительно знаете, то лучше скажите сейчас.

        Варвара Сидоровна глянула на Лесли, которая бесстрастно смотрела в ответ. “Что-то я в этом сомневаюсь, – сказала она, а затем подняла руку. – Клянусь, я не знала. Но это объясняет болтовню Макса и Барри, когда я заехала за ними сегодня утром”.

        – Вы выглядите очень расслабленной, – сказала Лесли. – Учитывая тяжесть предъявленных вам обвинений.

        – У меня более широкий взгляд на жизнь, чем у вас, – последовало в ответ. – Я была в плену у СС – вы действительно думаете, что меня пугает столичная полиция? Или даже Isaacs? Кстати, мне нравится это прозвище. “Айзексы”. Это очень необычно. Вы должны знать, что ни в одной обычной тюрьме меня не удержат, если я решу сбежать. Вы не собираетесь казнить меня без суда и следствия. И охранять меня – пустая трата вашего времени. Нет, рано или поздно мы придём к соглашению. И в любом случае, я ещё могу оказаться полезной.

        – Но вы собирались убить нас, – возразила Лесли. – Помните?

        – Боишься волков – в лес не ходи.

        18

        Пространство, оставшееся после планирования

        Тогда я ещё не до конца принял, что моему любимому Форду Асбо пришёл капут. Если бы не свалившиеся на него полтонны кирпичей, это можно было бы списать на слона, устроившегося вздремнуть на капоте. Найтингейл так и не определился, кто это сделал – он или Варвара Сидоровна, а она просто рассмеялась мне в лицо.

        "Ягуар" Найтингейла был благополучно припаркован в сотне метров дальше по подъездной дороге к ферме. Шеф сказал, что шумным приездом отвлёк державших нас в сарае, а сам прокрался сзади.

        Мы провели ночь в отеле Челмсфорд Трэвелодж. У меня был номер с очаровательным видом на близлежащую эстакаду, но, по крайней мере, кровать была мягкой, а душ работал. Утром мы с Лесли устроили соревнование: кто больше навалит еды себе на тарелку за завтраком в континентальном стиле “ешь, сколько сможешь”. Никаких сосисок, бекона или жареных ломтиков хлеба – ни Тоби, ни Молли это не одобрили бы.

        Старшая инспектор Даффи прибыла в середине утра на машине, полной офицеров полиции из Бромли, и допросила Макса и Барри – по обвинению в причинении ущерба. Дэнни отправили в руки шайки Эссекса, обвиняя его в незаконном хранении огнестрельного оружия, угрожающем поведении и дискредитации сельской Англии.

        Нам пришлось давать собственные показания, что заняло большую часть дня, потому что приходилось постоянно останавливаться и перерабатывать разделы, которые старшая инспектор Даффи с помощником главного констебля сочли "проблемными" – а это было практически всё. В конце концов, мы списали большую часть материального ущерба на случайный пожар и взрыв газовых баллонов во множественном числе.

        Найтингейлу пришлось жить в непосредственной близости от Варвары Сидоровны, контролируя её, мы, поэтому мы отправились в рыбный бар на берегу реки Челмер за вкусной рыбой с картошкой фри. Прежде чем отнести их обратно в номер, мы провели пару минут на дорожке у реки, кормили уток чипсами и смотрели, есть ли кто-нибудь дома. Никакой радости.

        – Возможно, не у каждой реки есть своя индивидуальность, – сказала Лесли.

        Остаток вечера мы провели, заполняя наши блокноты и печатая отчёты не для одного, а для двух важных расследований, а затем вернулись в гостиницу. Будильник поставили пораньше, чтобы успеть позавтракать до ухода.

        Полиция Эссекса предоставила нам машину с водителем, чтобы мы как можно быстрее покинули зону их действия. Мы отправились обратно в Лондон на заднем сиденье с карманами, набитыми сырными миниатюрами Babybel, и сердцами, полными сомнений.

        Без моего любимого Asbo первым делом нужно было купить колёса. Мы бросили монетку, я проиграл, и меня высадили в Скайгардене, чтобы я проверил Тоби, в то время как Лесли отправилась к знакомому автомеханику, который занимался и перепродажей автомобилей. Я сделал ставку на серебристую Астру, но никогда не знаешь наверняка.

        С пешеходной дорожки сад вокруг башни выглядел так же, как и раньше. Всё такой же зелёный в лучах рассеянного солнечного света. По словам специалиста, вызванного полицией Бромли, уйдут годы, чтобы большие деревья погибли. Так почему же Скай умерла той ночью, почти мгновенно? И почему Безликий приказал уничтожить деревья? Да так неуклюже, используя таких некомпетентных персонажей, как Барри, Макс, Дэнни и их покойный, оплакиваемый утонувший приятель. Неудачники, мелкие авантюристы, не сдавшие первый же экзамен.

        Я хотел спуститься в сад, но среди деревьев всё ещё были офицеры из полиции Бромли, проводившие последнюю проверку перед уходом. Я не желал, чтобы меня опознали – ещё имело смысл оставаться под прикрытием.

        Зачем Безликому гибель деревьев? Джейк Филлипс сказал, что именно из-за деревьев Скайгарден внесли в список памятников архитектуры. Их уничтожали, чтобы исключить башню из списка и начать снос? В проект реконструкции вложили кучу денег. Могли ли мотивы Безликого быть столь приземлёнными?

        Я посмотрел вниз на гаражи – на те, что отмечены логотипами Каунти Гард, и на линию затвердевшего бетона, тянувшуюся от четырёх из них до основания башни. Нет, это не было мошенничеством с недвижимостью – во-первых, такого рода аферы были фактически законными, а во-вторых, вряд ли они нуждались в магической помощи.

        Знал ли он о Скай, организуя уничтожение деревьев? Вероятно, нет, учитывая, каким людям он поручил эту работу. Но почему бы просто не поручить это Варваре Сидоровне? Я был уверен – при желании она могла  погубить весь сад сильнейшими заморозками. При правильном расчёте времени это можно было списать на капризную погоду.

        Но нас она не обманула бы. Что означало – Безликий знал, что мы здесь или внимательно следим за этим местом. Но зачем рисковать, даже с расходным материалом в лице парней из Эссекса? Разве что у него не было расписания, и он не мог отложить встречу, несмотря на наше присутствие.

        С лестничной площадки я заметил, что двери на нижний этаж были распахнуты настежь – верный признак того, что либо в совете были рабочие, либо кто-то съезжал, или грабили квартиру. Я осмотрел парковку в поисках зацепок и увидел только белый фургон "Ситроен" с логотипом городского совета Саутуорка на боку. На всякий случай я записал его номер.

        В фойе на первом этаже было темно и прохладно. Я нажал кнопку вызова лифта и, пока ждал, разглядывал не совсем настроенный демпфер, что висел по центру башни. Стромберг спроектировал Скайгарден таким образом, чтобы он поглощал вестигии из окружающей среды, и если он выполнял свою работу, то эта энергия должна была куда-то деваться. Мы предполагали, что весь этот грандиозный план провалился, потому что энергия не выходила вверх и наружу из Штадткроне на крыше. Но что, если энергия накапливалась, но не высвобождалась?

        Что, если она всё ещё хранится в тридцатиэтажном пластиковом ящике, висевшем вон там? Я не обратил внимания на двери лифта, открывшиеся у меня за спиной.

        Энергию можно было отводить в металлические пластины, аккуратно сложенные в гаражах, окружавших башню. Безликому не понадобилась технология изготовления жезлов, которой нас обучал Найтингейл, – он адаптировал технику ловушек для демонов, создав ёмкости для хранения энергии – собачьи аккумуляторы.

        Я понял, что это была не афера с недвижимостью. Это было ограбление.

        Повернувшись к лифту, обнаружил, что двери уже закрылись, пришлось ждать, пока он снова спустится.

        Когда я вошёл в квартиру, то обнаружил, что гостиная полна тел.

        Шторы были задёрнуты, а свет выключен. В полумраке я разглядел минимум трёх человек, лежащих на диван-кровати, и еще около пяти на полу. Все они, похоже, были мужчинами, и, судя по запаху пролитого пива и слою упаковок из-под чипсов и продуктов навынос, они отсыпались после тяжёлой ночи. Я обратил внимание на спецовки с широкими полосками и сделал обоснованное предположение о том, кто это такие.

        Медленно толкнув дверь спальни, заглянул внутрь. Стромберг тщательно спроектировал главную спальню так, чтобы она была слишком узкой для двуспальной кровати поперёк неё, а при установке вдоль расстояние между кроватью и стеной составляло всего пятнадцать сантиметров. Ширина торцевой стены была увеличена за счёт раздвижной двери во внутренний дворик, а длина рассчитана так, чтобы у вас мог быть шкаф-купе, но тогда он закрывал доступ либо во внутренний дворик, либо в остальную часть квартиры. Именно за такое внимание к деталям архитектурный корреспондент “Гардиан” однажды назвал Эрика Стромберга символом современной британской архитектуры в её наиболее иконоборческом проявлении.

        Зак лежал на кровати лицом вниз, в одних ярко-красных трусах. Несмотря на его прожорливость, был он такой худой, что можно было пересчитать каждый позвонок у него на спине. Я осторожно присел на корточки, пока мои губы не оказались в паре сантиметров от его уха, и прокричал: “Полиция!”

        Результаты оказались поучительными. Он не только подпрыгнул на метр вверх, так ещё извивался, как кошка, опустившись в итоге на четвереньки с другой стороны кровати.

        – Чёрт! – закричал он и прикрыл рот рукой.

        – Почему ты привёл так много “Тихих людей”? – прошептал я.

        – Работа с общественностью, – ответно прошептал Зак. – Пытаюсь помочь им к взаимодействию с внешним миром, вырабатываю такую привычку.

        – Ты же пригласил их в паб, не так ли?

        Зак заверил меня, что это тоже сработало. Мы вышли с ним на кухню – выпить кофе и поговорить почти нормальным голосом. Там он с гордостью добавил: “Один из них смог заказать сувлаки в "Грин Лейнс".

        – Зачем ты привёл их сюда?

        – Было поздно. Сюда оказалось ближе всего.

        – У вас есть чай? – спросил некто из дверного проёма, невысокий и жилистый, с аурой боксёра-легковеса. Он вошёл внутрь, и я разглядел огромные серые красивые глаза на вытянутом бледном лице. Он старался говорить тихо, но ясно было, что голос глубокий и звучный. Оглядев меня с ног до головы, он протянул руку.

        – Стивен, – представился он. Рука у него была сильная, а кожа шершавая, словно наждачная бумага.

        – Питер, –  я в ответ тоже крепко сжал его ладонь. – Мы уже встречались – ты похоронил меня под платформой на Оксфорд-серкус.

        Стивен пожал плечами: “Тебе нужно было отдохнуть”.

        – Как сходили в паб?

        – Довольно успешно, – пожал он плечами. – Выспаться бы ещё, но меня всё время будит сверление или даже бурение.

        Мы с Заком прислушались, но не услышали ничего, кроме отдалённого шума автомобилей и закипающего чайника.

        – Что за бурение? – спрашивая, я думал о подрядчиках из муниципального совета внизу.

        Стивен опёрся рукой о кухонную стену и закрыл глаза. “Внизу, примерно в тридцати футах. Полудюймовое сверло для каменной кладки входит в бетон на шесть дюймов. Материал хорошего качества, – Стивен и постучал по стене костяшками пальцев. – Не то, что это дерьмо”.

        Зак протянул ему кружку с чаем.

        Я подумал, что это чай, купленный мной тогда по дороге. Но, учитывая, что Зак прожил в квартире  два дня, мне повезло, что здесь вообще хоть что-то осталось. Это напомнило мне: “А где Тоби?”

        Тоби был внизу, на разобранной детской площадке, и резвился среди опавших вишнёвых цветов, лежавших повсюду, как старый снег. Поблизости никого не было, поэтому я пустил по кругу пару водяных шариков, чтобы он погонялся за ними, и подумал: Безликому давно пора уйти. Вверх по ступенькам или вниз в морг, мне было всё равно куда.

        – Он просто ещё один преступник, – сказал тогда Найтингейл. – У него нет плана на каждый случай.

        Я подумал, что он не рассчитывал на то, что мы найдём книгу или свяжем это со Скайгарденом. Или появимся как раз в тот момент, когда его планы начнут осуществляться. Он запаниковал – отсюда и нападение на сад, а затем просьба к Варваре Сидоровне убрать улики. Если мы толкнём его ещё раз, то сможем вывести из равновесия. Но куда толкать?

        Он носит маску и прячется в тени, но ему всё равно приходится действовать в обыденном мире. Кто-то должен был загрузить эти гаражи собачьими батареями, кто-то затем спрятал их за блестящими стальными дверями с аккуратным логотипом, нанесенным на фасад – Каунтри Гард, всеми любимый лакей капитализма с полным спектром услуг.

        Я мог бы связаться с полицией Бромли и узнать, провели ли они проверку компании интеграционно-интеллектуальной платформой IIP. Но я действительно не хотел раздражать их ещё больше, чем уже, поэтому перешёл к другому варианту.

        – Почему ты хочешь это знать? – спросил Джейк Филлипс, с опаской наблюдая, как Тоби обнюхивает основание его пальмы.

        – Решил нанести визит в Каунтри Гард.

        – В качестве кого? – спросил он так, что на мгновение мне показалось – он понял, что я из полиции.

        – Как преданный блогер, – с энтузиазмом сказал я. – Готов использовать мощь социальных сетей на благо прекрасного нового мира. Хочу спасти это место.

        – Ты здесь всего неделю, – вряд ли он поверил.

        – Если бы все балконы были установлены вот так, – я махнул рукой на его сад в небе. – Это место было бы похоже на висячие сады Семирамиды и могло стать чудом света.

        Жизнь, полная разочарований, сделала его циничным, но невозможно остаться активистом без твёрдой веры в возможность изменений к лучшему – это действительно смахивает на характер болельщиков "Шпор". "Вы так думаете?" – спросил он.

        – Думаю, за это стоит бороться, – говоря, я осознал, что говорю правду.

        Итак, напевая себе под нос "Интернационал", Джейк повёл меня в свою свободную комнату, где у него стояли настоящие серые металлические картотечные шкафы, которые были спасены им от утилизации в 1996 году. Он вытащил из среднего ящика толстую картонную папку и нашёл нужную информацию. Я попросил у него лист бумаги, решив не доставать блокнот, и записал детали.

        Спустившись на четыре пролёта на наш этаж и, войдя в квартиру, я обнаружил спорящих Лесли и Зака. Это был один из тех сдержанных споров, когда одна сторона ещё не догадывается, что другая сторона уже всё решила.

        – Ты не можешь здесь оставаться, – говорила Лесли. Потом увидела меня и, не колеблясь, втянула в спор: "Можно ему, Питер?"

        – Если проблема в еде, могу сгонять за покупками, – пожал плечами Зак.

        В гостиной Стивен и остальные “Тихие люди” стояли вокруг спорщиков со смущённым видом людей, которые были более чем готовы уйти, пока не начала летать посуда.

        – У нас здесь операция, – сказала Лесли. – Это работа, а ты меня отвлекаешь, извини.

        Зак посмотрел на меня, ожидая подтверждения, и я кивнул, потому что всегда поддерживаю партнёра. Он вздохнул и, после недолгих поцелуев украдкой, пока я был в ванной, Зак и его когорта подземных обитателей ушли.

        – Хотя бы за одного человека можно не беспокоиться, – тихо сказала Лесли, а затем, уже громче, обратилась ко мне: "Остаёмся или признаем поражение?"

        – Ни то, ни другое. Я подумал, что мы пойдём и доставим немного хлопот.

        Каунти Гард и её дочерние компании Каунти Вотч, Каунти Финанс Менеджмент и Каунти Систем располагались недалеко от Скруттон-стрит в Шордиче. Они арендовали офисы в переоборудованном складе девятнадцатого века, главные ворота которого были рустованы голубой штукатуркой.

        Именно в таком месте можно было найти компанию, занимающуюся софтверным стартапом или потерявшую популярность телекомпанию, но не компанию по управлению недвижимостью с полным спектром услуг. Особенно если у неё есть автопарк с ливреями.

        На Скруттон-стрит определённо не было парковки, что мы обнаружили, когда искали, куда бы поставить наши новенькие колёса. Ну, не совсем новые, по крайней мере, не на серебристую Астру. Ещё один Форд Асбо 2010 года выпуска и невероятно большой  цифрой на спидометре, наверняка кем-то любимый, потому что на нём было ещё приятно ездить. К сожалению, не оранжевый, а практичный тёмно-синий,  зато не будет так сильно выделяться на трассе.

        В конце концов мы совершенно незаконно втиснулись на тротуар и понадеялись пробыть там недолго, чтобы не получить штраф.

        Мы предъявили свои удостоверения на стойке регистрации здания и спросили дорогу. Преодолев один лестничный пролёт, мы оказались перед простой серой металлической дверью с логотипом Каунти Гард на листе бумаги формата А4, прикреплённом к двери скотчем. Я подёргал ручку – заперто. Постучал в дверь, мы подождали, но ответа не последовало.

        Я взглянул на часы. Три часа дня – ни один офис не закрывается так рано. Приложил ухо к двери и прислушался. Едва произнёс, что там никого нет, как заработал пылесос. Я сильно ударил в дверь ладонью и крикнул: "Полиция, откройте". Снова прислушался – пылесос выключился. Показалось, что прошла уйма времени, прежде чем дверь открылась.

        Мы оказались лицом к лицу с самой высокой сомалийкой, которую я когда-либо встречал. Показалось, что ей около тридцати пяти, и она на добрый десяток сантиметров выше меня, с серьёзным спокойным лицом и печальными карими глазами. Синее пальто из полиэстера сидело на ней как жилет, а хиджаб был из дорогого фиолетового шёлка.

        – Да, – радушно сказала она. – Чем я могу вам помочь? – Чувствовался сомалийский акцент, но английский был достаточно ровным, и я предположил, что она учила его за большие деньги в Африке.

        Я показал своё удостоверение, поясняя, что мы расследуем дело Каунтри Гард. На что она ответила: “Это не имеет ко мне никакого отношения, я работаю в “Офисных услугах Фонтейн”.

        Лесли проскользнула мимо нас, чтобы проверить офис. Я продолжил разговор с сомалийкой: “Как долго вы здесь?”

        – Около одиннадцати лет, у меня есть паспорт.

        – Я имел в виду: как долго вы сегодня в офисе?

        – О, – оживилась она. – Только что вошла.

        – А вы знаете, где остальные сотрудники?

        – Скорее всего, обслуживают корпоративный праздник.

        – Питер, – срочно позвала Лесли. – Подойди, глянь на это.

        Это был стандартный офис открытой планировки с кабинками для муравьёв и стеклянными переговорными блоками для кузнечиков. Он выглядел как любой другой рабочий офис, который я когда-либо видел, включая справочное бюро Главной следственной группы – бумаги, кофейные кружки, стикеры, телефоны, лампы, фотографии и тому подобное.

        – На что смотреть?  – спросил я.

        – Чего не хватает?

        И тут я увидел это. В комплект каждого рабочего места входили стандартный плоский монитор и дешёвая клавиатура, но отсутствовали процессорные блоки. В лотках для входящих документов по-прежнему громоздились стопки бумаг, к бежевым тканевым перегородкам были приколоты настольные календари, но в офисе не было ни одного работающего жёсткого диска.

        Я вернулся к уборщице и спросил, была ли она здесь вчера, и работал ли в офисе персонал.

        - О да, – сказала она. – Вчера я была очень занята. Мне приходилось непросто успевать за всеми.

        Я записал её имя, Ава Шамбир, и личные данные, посоветовал перейти на другую работу, так как не думаю, что этот конкретный офис снова откроется.

        – Подруга твоей мамы? – спросила Лесли, пока мы наблюдали, как женщина аккуратно складывает свои принадлежности для уборки и собирает личные вещи.

        – Не думаю. Моя мама знает не всех уборщиц в Лондоне, только сьерра-леонцев, большинство нигерийцев и болгар, с которыми она работает на вокзале Кингс-Кросс. Напомни мне записать её имя, когда выдастся свободная минутка.

        – Если у тебя возникли подозрения, её надо остановить сейчас же.

        Она обращалась со своим снаряжением как профессионал, но я не знаю ни одной уборщицы, которая вышла бы на работу в таком дорогом хиджабе, как на ней. Но ответил: “Нет, нам нужно вернуться в башню. Это его легитимная организация-прикрытие. Если он закрыл её, то либо она ему больше не нужна, либо после сегодняшнего дня может представлять угрозу его безопасности”.

        – Ну да, потому пропали все компы.

        – Что бы он ни планировал, думаю, он сделает это сегодня или ночью.

        Всю дорогу обратно через реку и пока мы ехали по жутким пробкам в районе Элефант-энд-Касл, я пребывал в состоянии странной паники и не мог понять, почему. Лесли, когда я поделился с ней, не удивилась: “Кто-то пытался убить нас пару дней назад. Почему мы вообще здесь, а не на психиатрическом больничном?”

        – Что нас не убило, должно встать очень рано, когда захочет повторить в следующий раз, – заметил я.

        Лесли сказала, что рада слышать это, но больше надеется на выданное нам разрешение использовать электрошокеры в любой операции Фалькон.  На обратном пути из “Фолли” она не забыла взять их.

        Лесли также позвонила Найтингейлу, всё ещё пребывающему в Эссексе, охраняя Варвару Сидоровну, и он сказал, что поговорит со старшим инспектором Даффи. Полиция Бромли может продолжить работу в офисе.

        Когда мы вернулись к башне, рабочие фургоны муниципалитета ещё стояли на парковке.

        – Присмотри за ними, пока я соберу вещи, – попросил я.

        – Ждёшь неприятностей? – нахмурилась Лесли.

        – Просто подстраховка.

        Мне нужен был мой защитный  “Метвест”, хотя бы ради психологического комфорта. Если кто-то пытается тебя убить, ты вдруг становишься таким осторожным.

        Открылись двери лифта. Вышедшая из него Эмма Уолл, в кои-то веки выглядевшая очень жизнерадостной, чуть не подпрыгнула, увидев меня. И сразу затарахтела: “Привет, Питер, я просто собираюсь пройтись по магазинам, тебе что-нибудь нужно? могу тебе что-нибудь купить, где Лесли?”

        – На улице.

        – Хорошо, – сказала Эмма. – Увидимся. – И почти выбежала за дверь, не дожидаясь ответа на своё предложение о покупке.

        "Определённо, наркотики", – подумал я, поднимаясь в лифте. Вот что свело с ума нашу падшую принцессу – точно наркотики.

        Тоби начал лаять, как только услышал звук поворачиваемого в замке ключа, и продолжал лаять, когда я внезапно остановился, глянув на дверь в квартиру Эммы – это была одна из блестящих стальных дверей Каунти Гард. Она ушла или её выселили? Но она сказала, что просто собиралась пройтись по магазинам. Для компании, офис которой в данный момент пустовал, сработано очень быстро.

        Я открыл дверь, не обращая внимания на Тоби, нетерпеливо прыгающего у моих ног. Схватив дорожную сумку, вынес её на лестничную площадку, где Тоби изо всех сил пытался в неё забраться. Достал мобильный и быстро набрал номер Лесли. “Эмма с тобой?”

        – Нет, она пошла в магазин.

        – Задержи её, как увидишь, и не дай этим фургонам уехать, пока я не спущусь.

        Лесли сказала, что я схожу с ума, но согласилась припарковать новый Асбо поперёк водопропускной трубы, чтобы они не смогли сбежать.

        “Метвест” состоит из двух частей: панелей, защищающими от ножей и пуль, и  прочного тканевого чехла – жилета. Обычный чехол предназначался для штатской одежды, но на этот раз я выбрал удобный синий форменный жилет с множеством карманов и надписью ПОЛИЦИЯ на спине флуоресцентными буквами. Облачившись в “Метвест”, я подошёл к недавно установленной бронированной двери Каунти Гард и, задержавшись только на выключение телефона, взорвал замок огненным шаром.

        Ожидая пару минут, пока металл остынет, успел подумать – не попросить ли Варвару Сидоровну научить меня владеть замораживающим лучом, которым она всё время в меня стреляла.

        Наконец я открыл дверь концом своей дубинки и, держа её наготове, вошёл в квартиру. Если Эмма действительно переехала или её выселили, значит, она верила в путешествие налегке. В квартире было грязно, так живут мужские компании – не убого, но неопрятно, с грязью, скапливающейся в углах. Моя мама этого не потерпела бы. В спальне нижнее белье наполовину вывалилось из ящиков, на кровати скомканное пуховое одеяло, а подушки разбросаны по полу. Никаких явных признаков атрибутики я не заметил и в неприглядной гостиной – с заполненной пепельницей на заляпанном кофейном столике.

        Тоби чихнул в коридоре, подняв облачко рыжеватой пыли. Я не заметил, как он последовал за мной. Пыль покрывала половину коридора и скапливалась перед дверцей шкафа для хранения вещей слева от входной двери. Я видел, как тяжёлые ботинки вбили пыль в искусственный паркет.

        – Да, Тоби, многие мужчины проходили этим путем, – пробормотав, я вспомнил жалобу Стивена на сверление. – переносили тяжёлое Сделай Сам оборудование.

        Стромберг спроектировал Скайгарден так, чтобы он поддерживался девятью большими колоннами, поднимающимися на высоту башни. Он старался, чтобы они не вторгались в его красивые прямоугольные квартиры, но в четырёх квартирах на каждом этаже в итоге получился округлённый объём, который должен был стать их ванной комнатой. Стромберг сделал вид, что всегда хотел сделать ванные комнаты размером с телефонную будку, и соорудить "шкаф" вокруг изогнутой стороны колонны.

        Скорее всего, я подсознательно знал, что найду, потому что открывал дверцу шкафа очень осторожно. Когда увидел, что находится внутри, у меня перехватило дыхание.

        В бетоне опорной колонны была просверлена сетка отверстий, заполненных материалом, выглядевшим в точности как серый пластилин. Из их мягких концов торчали серые цилиндры, от которых отходили провода, аккуратно собранные и опущенные в серый контейнер размером и формой напоминающий кассовый ящик, надежно приклеенный скотчем к колонне.

        Я задумался, что произойдёт, если просто вытащу все детонаторы сразу. Но заметил жёлтый стикер, упавший на пол под ящиком. Я поднял его и прочитал: “Это устройство установлено с контрмерами. Пожалуйста, не трогайте, так как, взорвавшись, оно часто обижает”.

        19

        Кратковременное отбрасывание несущественного

        Меня пугала абсолютная наглость. Заложившего взрывчатку, совершенно не беспокоило, что кто-то может её увидеть. Что это значило? Они полагали, что никто не взломает печати Каунти Гарда? Или, что ещё хуже, они успеют взорвать до того, как кто-нибудь успеет найти взрывчатку?

        Я не мог вспомнить ни единого шага из процедуры, связанной с обнаружением бомбы, но бесспорно – первым шагом не могло быть учащённое дыхание.

        Нет, первым делом было вызвать помощь, но осторожно и разумно. И без использования мобильного телефона или радиоволн, чтобы радиочастотный сигнал не привёл в действие детонатор. Поскольку Эмма вышла из своей квартиры в одежде, что я видел на ней, то сначала проверил стационарный телефон – слава богу, проводной, есть звуковой сигнал. Я набрал 999 и представился сотруднику CCC, тот попросил меня подтвердить, где именно я нахожусь, и что в здании находится бомба.

        Я вспомнил, как Стивен жаловался на шум от сверления или бурения, но он сказал, что шум доносился из квартиры внизу, и я не сомневалась в его слухе, особенно когда речь шла о камне и бетоне. Если там было больше одной точки сверления, то, скорее всего, в опорных столбах было заложено больше бомб. Мой дружелюбный сосед Безликий собирался разнести здание в лепёшку контролируемым взрывом.

        – Это не просто одна бомба, они просверлили основную несущую конструкцию, – сказал я в телефон. – У меня есть основания полагать, что планируется разрушить всё здание, для чего они установили несколько самодельных взрывных устройств в разных местах. Они также оставили записку, в которой говорится, что самодельное взрывное устройство представляет заминированную ловушку.

        Оператор спросила меня, было ли это устройство Фалькон. То есть связано ли с магией.

        Я ответил ей, что операция связана с Фалькон, но устройство обычное. Несколько секунд она переваривала услышанное. Затем передала распоряжение: немедленно покинуть место, где находится взрывное устройство, но я успел сообщить, что моя напарница Лесли внизу, и дал им номер её мобильного телефона. И повесил трубку.

        Я прокрался обратно в коридор и посмотрел на бомбу. Это действительно было похоже на пластилин, и какая-то часть моего мозга кричала, настойчиво пытаясь убедить остальные, что так оно и есть.

        В Руководстве по процедурам при крупных происшествиях содержится длинный список действий, которые должен выполнять первый сотрудник службы спасения на месте происшествия, и в конце отдельно выделено: он не должен лично участвовать в спасательных работах, чтобы выполнять перечисленные выше функции.

        Первая машина скорой помощи прибудет максимум через две минуты, лондонская пожарная команда – не более чем через пять. Первоочередная задача – эвакуация, они начнут с самого низа и будут продвигаться вверх. Я уже на двадцать первом этаже – между мной и крышей было пять этажей с балконами, каждый из которых состоял из двухэтажных квартир. Если я  начну оттуда, где был, то мог бы эвакуировать верхние квартиры до того, как здание рухнет.

        И вот тут-то Работа убивает тебя, потому что я никак не мог сбежать вниз и бросить всё на произвол судьбы. Что бы там ни говорилось в Руководстве по расследованию серьёзных происшествий.

        Как долго, как долго? Я взглянул на часы и уставился на бомбу. “В фильме был бы обратный отсчет на панели, – сказал я вслух. – Большими светодиодами, светящимися в темноте”.

        Тогда я, по крайней мере, знал бы, сколько у меня времени.

        Я шёл быстрым шагом, бежать было бессмысленно, нужно думать самому. После ухода Эммы на двадцать первом этаже остались только две свободные квартиры. Я направился к первой, а Тоби тявкал у меня за спиной. Либо он уловил мою панику, либо подумал, что пришло время для прогулок.

        Я позвонил в дверь.

        Не принято колотить в дверь и кричать "Полиция" с первого раза, особенно в таком месте, как Скайгарден. В это трудно поверить, но в некоторых слоях общества на полицию не смотрят как на надёжных стражей закона и порядка. Громкие крики о помощи могут заставить жильцов призадуматься, прежде чем открыть дверь. У некоторых уже был неприятный опыт здесь или за границей, другие не желают вмешиваться, а некоторые – из-за того, что сидят на унитазе.

        Дверь открыл маленький смуглый мальчик и посмотрел на меня широко раскрытыми от удивления глазами. Я спросил, дома ли его родители, и он позвал своего отца, которому я показал удостоверение.

        – Извините, сэр, – начал я ему, прежде чем он успел заговорить. – Мне нужно, чтобы вы и ваша семья немедленно покинули квартиру и спустились вниз.

        – Что мы сделали?

        – Ничего, сэр. Мы эвакуируем всё здание. Пожалуйста, сэр, вы должны немедленно уйти.

        Он кивнул и ушёл обратно в квартиру, что-то быстро говоря, как мне показалось, на тамильском. Женский голос на повышенных тонах – мать? Она ничего не покупала. Отец громко: “Проходите, проходите”.

        Я прошёл в прихожую и авторитетно замаячил в дверях кухни. Увидев меня, женщина вздрогнула и замолчала. Я вежливо, но твёрдо кивнул ей, говоря: “Мэм, вы должны немедленно покинуть здание. Ваши жизни в опасности”.

        Она повернулась к мужу и передала мой приказ. Мальчик и две девочки были одеты в куртки и выставлены за дверь менее чем за минуту. Я проводил их к аварийной лестнице и, когда отец проходил мимо меня, подхватил Тоби и сунул его в руки испуганного мужчины.

        В соседней квартире никто не ответил на звонок, громкий стук и крики. Я заглянул в почтовый ящик, но он казался пустым.

        Время шло.

        Сколько, сколько времени у меня было в запасе?

        Я покинул, пустую, как надеялся, квартиру и взбежал по двум лестничным пролётам на двадцать третий этаж. Говорят, в такой ситуации главное – не паниковать, вот почему вы не кричите: "Там чертовски большая бомба, беги сейчас же или умри". Но избежать паники нелегко, когда давит чувство страха и безотлагательности.

        Из трёх занятых квартир две оказались пустыми, а в третьей жила польская пара, которая, к счастью, двинулась на выход едва я начал говорить.

        Сколько времени прошло?

        По моим часам, я звонил десять минут назад. Лондонская пожарная бригада будет охранять внутренний кордон, а прибывшая полиция – удерживать внешнее оцепление.

        Какой длины веревка?

        Преодолев ещё два лестничных пролета до двадцать пятого этажа, где ни в одной квартире не было стальной двери Каунти Гард, я направился прямиком к квартире Бетси. К этому времени ладонь и тыльная сторона правой руки были в синяках от стука в двери, поэтому я постучал рукояткой дубинки.

        Глухо прозвучал крик  Бетси: “Придержи лошадей, я иду”.

        Она была искренне потрясена, увидев меня. “Питер, – сказала она с упрёком. – Ты просто мерзавец”.

        – Бетси, слушай меня, – тихо произнёс я. – Кто-то заложил бомбы по всей башне. Ты, Саша и Кевин должны убираться отсюда прямо сейчас.

        Бетси открыла рот, затем закрыла его. “Поклянись жизнью твоей матери”, – потребовала она.

        – Клянусь жизнью моей матери. Ты должна немедленно убираться.

        Она глянула через моё плечо, а затем снова уставилась в мои глаза. “Ты здесь единственный полицейский?”

        – Лесли внизу. Я один так высоко. Скоро прибудет подкрепление.

        – Уже обошёл этот этаж?

        – Нет, только к тебе.

        – Хороший мальчик, – Бетси погладила мою руку. – Вот что, мы с Кевином обойдём этот этаж.

        – Спасибо, Бетси, – искренно сказал я. – Не задерживайтесь и не пользуйтесь лифтом.

        – После мы с тобой немного поболтаем о том, как лгать своим соседям.

        – Звучит заманчиво.

        – Ну, тогда продолжай в том же духе.

        Да благословит господь общинных матриархов и все их дела.

        Не помню, как взбегал по следующим двум пролётам. На этом этаже было четыре занятые квартиры, одна из которых принадлежала Джейку Филлипсу. Я оставил его напоследок, решив, что от него могут быть неприятности. А пока позвонил в первую же дверь, на пороге появился белый мужчина лет сорока пяти.

        – У нас эвакуация? – спросил он. – Только что в новостях сообщили.

        – Да, сэр. Если хотите, спускайтесь по лестнице как можно быстрее. А можете остаться в своей квартире и посмотреть по телевизору, как вы взрываетесь.

        Открытая следующая дверь явила невероятно привлекательную женщину из Вест-Индии лет тридцати с небольшим. Она одарила меня такой открытой и дружелюбной улыбкой, что я на мгновение растерялся.

        – Чем могу вам помочь, офицер?

        – Нас эвакуируют, – сказал её сосед.

        – В самом деле? – спросила она, и я быстро объяснил, что для их удобства и продолжения существования следует поторопиться и покинуть башню как можно быстрее. Если это не слишком хлопотно.

        – А как же мои мальчики?

        – Они находятся с вами в квартире?

        – Нет, они в школе.

        – Мои – тоже, – подключилась её соседка. – Они ходят в одну школу.

        – Хотите увидеть их снова? Тогда, пожалуйста, спускайтесь вниз как можно быстрее.

        Мне всё равно потребовалось еще две минуты, чтобы довести их обеих до аварийной лестницы.

        Как долго?

        Больше двадцати минут. Пожарная бригада уже должна быть в башне, очищая этаж за этажом. Все, кто окажутся под рукой у Ника на Уолворт-роуд, будут обеспечивать внешнее оцепление и контроль доступа к месту происшествия. А в незаметном месте, чтобы избежать дополнительных устройств, должно быть организовано Место встречи с одной из спецмашин контроля с камерой видеонаблюдения на шесте. Его укомплектуют офицерами среднего звена, нервно размышляющими о том, что в данный момент ответственность лежит на них.

        Третья квартира, никто не отвечает, и когда я заглянул в почтовый ящик, то обнаружил, что изнутри обзор закрыт защитной плёнкой. Не понять, есть ли кто-нибудь в квартире, пришлось взломать замок и ворваться внутрь. У меня и так по ночам достаточно беспокойный сон, чтобы пожарники, вытаскивая тело из-под обломков, утешали меня словами "Ты же не знал".

        В квартире никого не было, но теперь я это знал точно. Хотелось пить, и я стащил банку кока-колы из холодильника.

        – Уходи! – закричал Джейк, едва я позвонил в дверь. Показалось, что ждал меня в коридоре – сказать мне это.

        – Джейк, – сказала я насколько мог спокойно. – Здание сейчас взорвётся.

        Он открыл дверь на цепочку и уставился на меня в щель. “Я мог бы и сам догадаться, – выпалил он. –  Блогер-активист, ха-ха. Ты что, из Особого отдела?”

        – Управление по борьбе с крупным мошенничеством, – сказал я, исключая лишние вопросы. – Мы расследуем деятельность девелоперов.

        – Это они стоят за паникой о бомбе?

        – Это не паника. Я видел бомбы, и они настоящие, если ты сейчас не уйдёшь, то с большой вероятностью умрёшь.

        – Я не могу оставить свой сад, – медленно произнёс он.

        – Джейк, ты нужен нам…  в качестве свидетеля против Каунти Гард, и если ты умрёшь, они выиграют. И тогда на кой чёрт была вся твоя работа?

        Сколько времени?

        Двадцать секунд, чтобы он решился, тридцать секунд – снять цепочку с двери и выйти из квартиры. Ещё минута – добраться до аварийной лестницы.

        Сколько времени?

        Преодолев последние два лестничных пролёта до двадцать девятого этажа, я обнаружил, что на каждой квартире висит печать Каунти Гард – эвакуировать уже некого. Я как раз поворачивался на достойный, надеюсь, быстрый спуск, когда заметил, что защитные двери, блокирующие лестницу на крышу, открыты настежь.

        Как долго?

        Достаточно долго, чтобы внизу уже развернулось всё великолепие и разнообразие мер реагирования на крупный инцидент. С золотыми, серебряными и бронзовыми командирами, группирующимися, как лягушки, концентрическими кругами вокруг Скайгардена.

        Я поднялся по последним ступенькам, потому что должен был убедиться.

        Там меня ждал Безликий – этот ублюдок.

        Ещё один хороший тёмно-синий костюм, алый галстук в тон и носовой платок. Он не утруждал себя маскировкой, и его коричневая безликая маска тревожно напомнила мне маску Лесли.

        Он стоял, прислонившись к перилам, с тем же напускным безразличием, что и при нашей последней встрече. Хорошо, подумал я. Он не собирается взрывать здание, в котором находится.

        С надеждой.

        Я направился к нему, слегка сворачивая влево, чтобы приблизиться к бетонному цилиндру, скрывающему Штадткрон. Он мог послужить полезным укрытием в экстренной ситуации.

        Я был уже в шести метрах, когда он лениво поднял руку, показывая, что мне следует остановиться. Я сделал ещё пару шагов, просто из принципа. И это приблизило меня к цилиндру.

        – Вынужден спросить, – обратился я. – Что это за маска, и кого ты ожидал здесь встретить?

        – Твоего хозяина. Или ты зовёшь его шефом?

        – Понятно, – говоря, я приблизился ещё на пару шагов к бетонному укрытию. – Ты не думал о плаще? Хорошо смотрелся бы в нём. Подойдёт и оперный цилиндр.

        – Весьма забавно, – судя по голосу, он усмехнулся. – Но я же не ходячий анахронизм.

        – Шеф скоро будет здесь, – я продолжал тянуть время. – Тебя не смущает, что он расправился с твоей русской ведьмой?

        – Слышал, впечатлён, – похоже, мои манёвры его забавляли. Это меня тоже устраивало.

        – Она такая: “О, нет, не надо”, а он такой – бац! И всё.

        – У тебя есть радио?

        – Что? – я слегка опешил.

        – Радио, – пояснил Безликий как маленькому. – Способ такой связаться с твоими начальниками.

        Я показал ему радиотелефон и поинтересовался: “Планируешь сдаться?”

        – Вряд ли. Хочу знать, вывели людей из здания? – он похлопал себя по карману пиджака. – Пора запускать фейерверк.

        Я включил радиоволну MS 1 и позвал дежурного инспектора Уолворта.

        После двух секунд молчания услышал: "MS 1 принимает". Затем включился другой голос: "Продолжайте". Это было сказано пожилой женщиной – властно и со старомодным акцентом жителей устья реки. Мне чертовски понравился этот голос.

        Я доложил ей: “Cтою на крыше и разговариваю с неопознанным подозреваемым, имеющим отношение к Фалькону и утверждающим, что у него есть детонатор для нескольких самодельных взрывных устройств в здании. Он хочет знать, эвакуировано ли здание. От себя добавлю: здание обследовано, взрывное устройство находится на двадцать первом этаже”.

        – Значит так, – ответил голос. – Это чёртово здание эвакуировано, и не могли бы вы, пожалуйста, дать больше информации сапёрам.

        Я передал Безликому, что здание освобождено, за исключением команды сапёров.

        – Скажи им, что я приведу устройство в действие через пять минут, лучше немедленно вывести всех из здания. Если услышу вдали шум вертолёта – тут же взорву его. Убедись, что они понимают, что так и будет.

        Я тут же переключился на MS 1: “Он говорит, что у вас есть пять минут, чтобы эвакуировать весь персонал, включая сапёров, потом будет взрыв. Если он увидит или услышит "Индия-99" или вертолёт, то немедленно взорвёт их”.

        - Вы можете говорить? – спросила дама с MS 1.

        – Нет.

        – А что-нибудь сделать можете?

        – Нет.

        – Поняла, – сказала она, и мой эфир оборвался. Они отключили меня, и с этого момента я был заложником, а не ценным сотрудником.

        Пять минут.

        Небоскрёб "Страта" выходил окнами на Скайгарден и находился достаточно близко от него (для снайпера), но я подозревал, что Безликий учёл это и стоял так, чтобы центральный цилиндр перекрывал прямую видимость.

        – Кстати, а для чего всё это нужно? – обратился я к Безликому.

        – Неужели не догадываешься?

        – Я знаю, что Стромберг построил эту башню, чтобы собирать магию, но не знаю зачем. Догадываюсь, что ты планируешь украсть магию, но как?

        – Питер, ты исключительно способный мальчик, и ты был на ферме, так почему бы тебе не перестать притворяться, а рассказать мне, что ты знаешь?

        – Я знаю, что ты использовал технологию ловушек для демонов, чтобы создать что-то вроде собачьей батарейки для хранения магии. И я знаю, что ты подсоединил их к пластиковому сердечнику, проходящему по центру башни. Но не знаю – зачем. Раз ты подключился, почему до сих пор не откачал энергию?

        – Собачьи батарейки – отличная идея, – похвалил Безликий. – Но они больше похожи на конденсаторы, чем на батарейки.

        – Значит, собачьи конденсаторы?

        – О, да, очень остроумно, собачьи конденсаторы. Магия не похожа на электричество, это скользкая штука, и манипулировать ею гораздо сложнее. Эта башня очень похожа на кофеварку, на тот самый френч-пресс для кофе: кофейная гуща находится во взвешенном состоянии в горячей воде, и чтобы её сконцентрировать, нужно использовать френч-пресс.

        – Ты когда-нибудь готовил кофе с помощью кофеварки? – спросил я.

        – Признаю, нужно было больше подумать над этим сравнением, но основную идею ты уловил.

        – Ты собираешься обрушить здание, чтобы направить магию в собачьи батарейки. Наверняка у тебя есть компания, которая специализируется на расчистке мест сноса зданий, она готова и ждёт, когда можно явиться с низкой ценой, а потом они просто загружают собачьи аккумуляторы и вывозят их.

        Сказав, я вдруг понял, что он понятия не имеет о Штадткроне, вот почему ему приходится взорвать здание. Но как он мог не знать? “Что ты собираешься делать с этой магией?” – спросил я.

        – О, я совершал невероятные поступки, используя только силу своего тела. Представь, что я мог бы сделать, используя накопленный за сорок лет потенциал, – он посмотрел на часы. – Думаю, у них было достаточно времени для эвакуации, не так ли?

        – А как же я?

        – Боюсь, тебе придётся остаться здесь. Возможно, я хочу избежать массового убийства, но тебя  оставлять в живых – это глупо.

        – Ну, так убей меня прямо сейчас, – я был доволен, что произнёс-таки эту заготовленную фразу.

        –  Мне-то это зачем? Кроме того...

        Я оборвал его на полуслове. Это было прекрасное движение без каких-либо модификаций, просто самый сильный удар, который я умел наносить, сфокусированный в одну точку. Он всё же успел выставить щит. Раздался треск ломающегося бетона, и он вздрогнул, что улучшило моё настроение.

        Безликий выпрямился и демонстративно отряхнул с себя пыль. И даже сыронизировал: “В самом деле, Питер, я думал, ты научился большему”.

        Он подумал, что я промахнулся, это было хорошо. Но прежде чем я успел сказать что-нибудь остроумное в ответ, он достал беспроводной детонатор и взорвал здание.

        Я услышал, взрывы подо мной, странно отдалённые, как в ночном кошмаре. Их глухой удар приняли подошвы ботинок. Я пошатнулся в направлении к Безликому, каждую долю секунды ожидая, что крыша уйдёт у меня из-под ног.

        И тогда я почувствовал это, супер-уверенность, подобную той волне силы, что исходила от Темзы в Спринг-Корте. Состояние похожее на то, когда я чуть не взлетел, танцуя со Скай. Здание дрожало, но держалось, пытаясь сохранить свою форму.

        Я воспользовался возможностью и приблизился к Безликому на расстояние трёх метров. Что его не испугало. “Не обнадёживайся понапрасну, – крикнул он. – Оно долго не простоит”.

        Я услышал далёкие крики людей, и понадеялся, что это испуганные наблюдатели на земле.

        Дрожь перешла в сотрясения – длина волны колебаний увеличилась. Как только они достигнут определенной длины, башня развалится на части.

        Ну же, Эрик, подумал я, если бы ты хотел, чтобы это был поршень, зачем тогда поместил сверху этот чёртов стеклянный прыщ?

        Затем я услышал треск у себя за спиной,  когда давление Штадткрона, наконец, усилилось настолько, что открылась трещина, которую я пробил минуту назад в верхней части цилиндра.

        – Сюрприз! – крикнул я, и взрывная волна сбила меня с ног.

        "Штадткрон" раскрылся на дольки, подобно раскрывающему ладонь врачу. Или, скорее, как шоколадный апельсин, потому что некоторые кусочки слиплись, как и во всех шоколадных апельсинах, которые я когда-либо открывал.

         Не знаю, что ожидал увидеть Стромберг из своего сада на крыше в Хейгейте. Может быть, что-то из "Властелина колец" – потоки света, устремляющиеся вверх, в быстро расширяющийся круг облаков. Вместо этого было едва заметное мерцание, словно столб марева. Но я почувствовал это. Волна кулинарных запахов и вкусовых ощущений, жира и перца, зелёного карри и макарон с сыром, жевательной резинки, ощущение влажного папье-маше и детский плач. Люди гладят, бреются, поют, танцуют, ворчат и трахаются. 

         – А вот и Бруно! – воскликнул я. – Но Безликий меня не слушал. Он пристально смотрел на Штадткрон, и, даже несмотря на надетую маску, его тело выражало удивление и гнев. Крыша под ногами накренилась, опустилась на сантиметр, остановилась, снова опустилась – Скайгарден не собирался долго противостоять силе тяжести.

         Безликий повернулся, сделал три шага и перемахнул через перила. Я побежал и последовал за ним. Что ещё я мог сделать – не оставаться же на крыше, не так ли?

         К тому же, Безликий не показался мне склонным к самоубийству. И если у него был какой-то план, как выжить при падении, то я надеялся, что он не будет держать это при себе. Иначе мне пришлось бы придумать что-нибудь по пути вниз.

         Я пролетел совсем немного и приземлился ему на спину. Затем обхватил руками его шею и повис на нём. Он определённо творил какую-то магию, заклинание, содержащее Аэр и работающее как парашют. Или даже, как летающее крыло, потому что мы скорее скользили, чем падали.

         – Ты просто продолжай движение, сынок, – прошептал я ему в ухо. – Мне терять нечего.

         Конечно, он рассчитывал на свой вес, но с добавлением моего начал снижаться опасно быстро. Я убедился, что увлекаю его вниз, погружённый в тяжёлые мысли. Должно быть, мы падали с той же скоростью, что и башня, потому что слышался треск бетона позади нас, а вокруг клубились плотные серо-коричневые облака.

         Мы приближались к перекрёстку между кварталами, где Хейгейт-стрит пересекается с Родни-плейс. Я полагал, что там у него наготове машина для побега. Но он не собирался этого делать с вашим покорным слугой на спине. Он не мог даже пошевелиться, не потеряв концентрацию.

         - Ты заслужил это, высокомерный придурок, – надо было приводить в действие взрывчатку со смотровой площадки в Шарде. Я посмотрел вниз и увидел, как огромный мир стремительно несётся мне навстречу. Я очень надеялся на его дружелюбие.

         Мы упали в саду, недалеко от дальнего края. Он ударился первым и попытался откатиться, но я постарался переместить центр тяжести, и он сильно ударился. К сожалению, я тоже. Потом нас накрыло облако пыли, и мы сражались вслепую, только он был в костюме, а я в ботинках "Доктор Мартенс". Он попытался подняться, но я хорошенько пнул его в голову, он упал. Я перевернул его лицом вниз, стандартным приёмом завёл руки за спину и надел наручники.

         – Ты ранен, ублюдок, – сказал я и услышал, как Лесли зовёт меня по имени.

         – Я здесь, – постарался громче крикнуть я, но из-за густо-клубящейся пыли видимость не превышала полметра. Я задохнулся, и он тоже. Пришлось поднимать его, пока он не сел прямо. Не хотелось, чтоб он умер от удушья.

         Лесли снова закричала и я в ответ, благо пыль начала оседать.

         – Я искренне впечатлён, – сказал Безликий.

         – А я-то как рад.

         – Пора принимать решение, – сказал он.

         – Я уже принял решение, – говоря, я потянулся к его маске.

         – Извини, – сказал Безликий. – Но это я не тебе.

         Лесли ударила меня электрошокером в затылок. Я знал, что это она, потому что электрошокер упал в полуметре от меня. Я помнил этот серийный номер – он был выдан ей. Она схватила его и снова ударила меня, пресекая  попытку встать.

         Это больно и унизительно, потому что твоё тело просто заклинило, и ты ничего не можешь сделать. Ботинки Безликого появились перед моим лицом – они сильно поцарапались при падении.

         – Нет, – произнёс приглушенный голос, который, как я позже решил, принадлежал Лесли. –  Мы так не договаривались.

         А потом они ушли, оставив меня лежать.

         20

         Работая на незнакомца в Лондоне

         Иногда вы появляетесь на пороге дома, где люди ожидают плохих новостей. Родители пропавших детей, партнёры, услышавшие об авиакатастрофе в новостях – нередко можно видеть по их лицам, что они собрались с духом. И ещё они испытывают странное облегчение. Ожидание закончилось, худшее уже случилось, и они знают, что переживут это. Но не все. Некоторые сходят с ума, впадают в депрессию или просто разваливаются на части. Хотя большинство выдерживает.

         Но иногда они и понятия не имеют, а ты появляешься у них на пороге, как божий молот, и разбиваешь их жизнь вдребезги. Ты пытаешься не думать об этом, и всё равно задаёшься вопросом, каково это.

         Теперь я знал.

         Я поднялся с земли и пошел за ними. Иначе какой с меня толк?

         Я был весь в пыли и выглядел, должно быть, разозлённым, потому что случайные прохожие, бросавшиеся помочь мне, сразу отступали, едва разглядев моё лицо. Я схватил того, что по глупости оказался на расстоянии вытянутой руки.

         – Ты видел женщину в маске? – крикнул я. – С ней был мужчина – куда они пошли?

         – Никого не видел, приятель, – торопливо сказал он и вырвался из моих рук.

         Я добрался до внешнего оцепления, где капитан в форме, бросив на меня один взгляд, приказал отправиться в пункт сбора скорой помощи. Он поручил констеблю-стажёру отвести меня. Хотя на вид ей было лет двенадцать, в голосе уже звучали командные нотки.

         В зоне сбора пострадавших на Элефант-роуд стояло по меньшей мере с десяток машин скорой помощи. Парамедик осмотрел меня, и я спросил его, есть ли пострадавшие.

         – Когда всё обрушилось, на крыше было два человека, – сказал он. – Но их ещё не нашли.

         Я должен был сказать им, что являюсь одним из этих двоих. Позже, в ходе проводимого расследования я объяснил это своё молчание тем, что был не в себе, потому как пережил обрушение многоэтажки. Настоящая причина заключалась в том, что они задали бы слишком много вопросов, на которые я не мог ответить до разговора с Найтингейлом.

         Я сказал парамедику, что хочу позвонить своему отцу и не мог бы он одолжить мне свой мобильный. Он отдал его, но только после заверений, что мой отец не живет в Рио, Сомали или где-то вдали. Я позвонил Найтингейлу и нарвался на его вопрос: "Что, чёрт возьми, произошло?"

         – Я поймал его, сэр, поймал Безликого, надел наручники. Но Лесли ударила меня электрошокером.

         Затянувшаяся пауза свидетельствовала о степени его шокированности. Он всё же спросил: “Лесли ударила тебя электрошокером?”

         – Да, сэр.

         – Помогла бежать подозреваемому?

         В этот момент я принял решение и ответил: “Да, сэр”.

         – У тебя есть какие-либо сомнения по поводу участия Лесли?

         – Нет, сэр.

         – Питер, в первую очередь ты должен обезопасить "Фолли" и сообщить Молли, что Лесли нет в списке приглашенных. Сделай это сейчас, независимо от инструкций любого другого старшего офицера. Как только окажешься на месте, свяжись со мной снова, это понятно?

         – Да, сэр.

         – Молодец, поторопись.

         И в лучшие времена у меня возникали проблемы с вызовом такси, но никто не собирался останавливаться перед чумазым оборванцем. Я просто встал перед первым попавшимся чёрным такси и воспользовался своим удостоверением личности, двадцатифунтовой купюрой и намёками на то, что участвую в важной антитеррористической операции. Он доставил меня достаточно быстро, так спешил избавиться от меня, что не стал дожидаться чаевых.

         Я вошёл через двойные двери спереди, потому что редко ими пользовался, и если бы Лесли устроила засаду, то у задней двери. Я остановился у будки охранника в вестибюле, чтобы прислушаться, и, ничего не услышав, проскользнул мимо статуи Исаака Ньютона в атриум.

         Молли ждала меня. Она выслушала инструкции Найтингейла с тем же серьёзным выражением лица, с каким принимала заказы на меню. Затем она бесшумно поднялась по лестнице – убедиться, что на верхних этажах никого нет.

         Для телефона в атриуме “Фолли” есть отдельный столик с записным блокнотом и гибкой лампой. Я взял бакелитовую трубку и набрал номер мобильного Найтингейла. Он ответил почти сразу и дал мне ряд инструкций, попросив перезвонить ему, как только я выполню их.

         Спустившись по чёрной лестнице, я повернул налево, прошёл мимо двери в тир и остановился перед арсеналом. Внутри у нас было несколько высокомощных 9-миллиметровых автоматических пистолетов Браунинг, из которых Найтингейл планировал научить нас стрелять. У меня было искушение достать его, но Фрэнк Кэффри однажды сказал мне, что не следует носить оружие, которым не умеешь пользоваться. Кроме того, я даже не был уверен, что в случае чего смогу застрелить Лесли. И это был ещё один принцип Кэффри – не направляй на кого-то пистолет, если не готов выстрелить в него.

         Я убедился, что дверь по-прежнему надёжно заперта, и двинулся дальше. Затем спустился по прямоугольному кирпичному коридору, мною пока не посещённому, так как он был неосвещённым и отдавал сыростью. Судя по пыли и паутине, никто, включая Молли, не посещал его за последние двадцать лет. В дальнем конце была грубая деревянная дверь, подходящая больше для садового сарая. Открыв её, я увидел ещё один короткий коридор и гораздо более внушительную серую дверь, сделанную из закалённой морской стали, как я узнал позже. На ней не было ни ручек, ни видимых замков, вместо этого на металле были вырезаны несколько пересекающихся кругов. Они пугающе  напоминали зоны полезной загрузки ловушек для демонов, и были даже тревожнее современного галлифрейского языка Повелителей Времени.

         Ни один из кругов не был повреждён, и я, например, не собирался к ним прикасаться. Поэтому вернулся в атриум и позвонил Найтингейлу.

         – Слава богу, – облегчённо выдохнул он. – А то я боялся этого больше всего.

         – Вы никогда не рассказывали нам об этой двери.

         – И это оказалось разумной предосторожностью, не так ли?

         Я знал, что не стоит спрашивать по телефону, что за этим кроется, но этот вопрос определённо стоял на первом месте в моём списке дел.

         Найтингейлу потребовалось восемь часов, чтобы вернуться в "Фолли". Как старшему офицеру и непосредственному руководителю Лесли, ему пришлось встретиться с Департаментомом профессиональных стандартов. Поскольку он не решался оставить Варвару Сидоровну без присмотра, её приходилось таскать за собой, как нежеланную младшую сестру. Пока он с пользой проводил время с полицейскими инспекторами из Департамента в их офисах в “Эмпресс Стейт Билдинг” в Бромптоне, я был вынужден охранять "Фолли". Но не в одиночку, потому что появился Фрэнк Кэффри с несколькими своими приятелями – зрелыми, но подозрительно подтянутыми мужчинами с короткими стрижками и футлярами для фотоаппаратов, полными вещей, отнюдь не камерами.

         Через девять часов после того, как рухнула башня Скайгарден, Тоби появился у задней двери, залаял, привлекая внимание Молли, затем со вздохом улёгся в свою корзинку и съел пару сосисок. Должно быть, он сам добрался домой из "Элефант и Касл". Расстояние около четырёх километров, меньше часа ходьбы, но кто знает? Может быть, он останавливался посмотреть представление в Лицее. Я хотел поругать его немного, но Молли прогнала меня из кухни.

         Найтингейл вернулся в "Фолли" в три часа ночи, выглядя таким помятым и раздражённым, каким я его ещё никогда не видел. Он тащил за собой Варвару Сидоровну и сообщил Молли, что она будет нашей "гостьей" до дальнейших распоряжений. Я услышал кавычки вокруг слова "гостья", и Молли тоже, из тени она наблюдала за женщиной в качестве своеобразного хобби.

         – Кто она? – спросила меня однажды Варвара Сидоровна, выждав, когда Молли оказалась на безопасном расстоянии.

         – Вам лучше не знать.

         В тот месяц никто не был доволен нами, за исключением, может быть, полиции Сассекса, потому что Роберт Вейл наконец признал себя виновным, и операция "Саллик" принесла результат. Он утверждал, что напал на совершенно незнакомую женщину, убил её выстрелом в лицо и закопал тело в лесу в ту же ночь. И не имело значения, что полиция Сассекса не смогла найти дробовик, не опознала тело и, очевидно, просто не поверила в мотив преступления. У них было признание и достаточно доказательств, подтверждающих судебно-медицинскую экспертизу, чтобы обратиться в суд, так что Роберт Вейл всё-таки поднялся по ступенькам.

         Операция "Тинкер" в рамках проводимого полицией Бромли расследования выгорания изнутри Патрика Малкерна, по сути, зашла в тупик по всем направлениям. Скай оставалась неопознанной взрослой женщиной, найденной мёртвой при подозрительных обстоятельствах, но без следов насилия, и доктор Валид не нашёл явной причины смерти – это, вероятно, признают несчастным случаем. Все, что полиция могла предъявить для расследования убийства – уголовное дело о нанесении ущерба Максом и Барри.

         Без сомнения, оба дела вызвали бы больший интерес СМИ, если бы прямо над ними не была взорвана многоэтажка. Это дело передали в Управление по борьбе с терроризмом, где оно под названием операция "Вентворт" переросло в совместное дело с Управлением по борьбе с серьёзным мошенничеством – когда выяснилось, что очевидным мотивом был снос башни Скайгарден. Это здание, внесенное в список объектов второй категории, препятствовало масштабной чрезвычайно прибыльной реконструкции "Элефант энд Касл". Рассмотрение этого дела в суде могло занять годы, и я ожидал, что Безликий найдёт пару ненужных коллег, чтобы, как выразилась Варвара Сидоровна, вышвырнуть их из "тройки.

         Я навестил мистера Нолфи, нашего неожиданного детского аниматора, в его доме в Уимблдоне, поскольку его уже выписали из больницы. С собой взял Эбигейл, чтобы училась опросу свидетеля, не скучая и не ёрзая.

         – Боже милостивый! – воскликнул он. – Это день, когда вы привели свою дочь на работу?

         – Моя двоюродная сестра, – пояснил я.

         – Я делаю проект для школы, – прощебетала Эбигейл.

         – Какой предприимчивый, – уважительно сказал мистер Нолфи.

         Мы спросили его, удалось ли ему повторить свой фокус с тех пор, как его отпустили домой. Он вызвал оборотня прямо у нас на глазах.

         – Красиво, не правда ли? – спросил он, упиваясь ужасом на моём лице. – Я безуспешно пытался делать это в течение нескольких недель после больницы, а две недели назад как будто кто-то включил электричество.

         – Вы не должны никому об этом рассказывать, тем более показывать, – сказал я ему строго.

         – Почему же?

         Это был хороший вопрос.

         – Потому что это как магический круг, – сказала Эбигейл. – Маг никогда не должен раскрывать своих секретов.

         Мистер Нолфи глубокомысленно кивнул. "Мама – самое подходящее слово, да?”

         – Поверь мне, – сказала Эбигейл.

         Я нашёл Зака за стойкой бара в пабе, расположенном в десяти метрах под Оксфорд-стрит, куда можно было попасть только через подземный переход Кросс-рейл. Покрытие сводчатого потолка и стен выглядело как выцветшие деревянные панели, пока не проведёшь по ним пальцем. Все посетители оказались мужчинам в молескиновых брюках, кожаных жилетах и светоотражающих куртках. Они сидели за столиками, склонившись над своим пивом, почти соприкасаясь головами, и разговаривая шёпотом. У бара стоял музыкальный автомат Зодиак и очень-очень тихо играл Dire Straits.

         Я перегнулся через стойку и прошептал: "Ты избегал меня".

         – Винишь меня? – спросил Зак.

         – Ты знал?

         – Я знал что?

         Я поднял руку, чтобы остановить его.

         – Нет, – прошептал он.

         Некоторое время мы пили в тишине. Затем он спросил: “Ты говорил с Беверли?”

         – Почему ты спрашиваешь?

         – Потому что она приходила сюда поговорить о тебе, – он совсем перешёл на шёпот.

         – Почему?

         Он пожал плечами. “Не знаю. Кажется, все вдруг стали считать меня экспертом по Питеру Гранту”.

         – Да? А кто еще?

         – Например, твой босс. А потом леди Тай подкралась ко мне, пока я не видел, и напугала чуть не до смерти. Оберон захотел узнать от имени Эффры, которая, вероятно, спрашивала по просьбе Беверли.

         – Как Ники?

         – Не самая счастливая, но она молода и бессмертна, – продолжал шептать он. – В конце концов, она это переживёт.

         Музыкальный автомат с неприятным механическим скрипом перевернул пластинки и заиграл "Султаны свинга".

         – Почему "Dire Straits"? – мне было действительно интересно.

         Зак махнул рукой в сторону шепчущихся клиентов. “Они продираются сквозь последние сто лет популярной культуры. В прошлом месяце было начало 70-х”.

         – А как же Dire Straits?

         – Они что-то слишком увлеклись Марком Боланом. Я даже подумывал о том, чтоб познакомить их с перкуссией в стиле ло-фай и фанковым эрэнби, характерных для вашингтонского гоу-гоу-саунда, но в конце концов решил, что это слишком для их крошечных умишек.

         – Ты мог бы попробовать Паблик Энеми, – и я перешёл на шёпот.

         – Слышал, вы живёте с Ночной ведьмой, – неожиданно сменил тему Зак. – Каково это?

         – Жутковато, как у обаятельного Бонда в образе злодея. Мы все очень вежливы и осторожны друг с другом, но скоро от неё избавимся.

         Используя свои магические способности сплавлять металлы, Найтингейл ковал браслет, планируя надеть ей на запястье, чтобы она не смогла снять его без дополнительной магии или каких-нибудь серьёзных болторезов. К браслету полагался электронный брелок, сообщающий каждую минуту о её местонахождении. Если Варвара Сидоровна применит магию, чип сработает и поднимет тревогу.

         – Найтингейл сказал ей, что, если снова будет её разыскивать, то, найдя, депортирует её обратно в Россию, – добавил я шёпотом.

         – А ей не дадут медаль или орден? – спросил Зак. – Станет Героиней Великой Отечественной войны и всё такое. – Он поймал мой пристальный взгляд. – Знаешь, я сдавал выпускной экзамен по истории. Мне нравились русские – я их понимаю.

         – Пристрели её или завербуй, – прошептал я. – Главное, что она станет их проблемой, а не нашей.

         Музыкальный автомат переключился на "Кто хочет жить везде" группы Квин.

         – Ты издеваешься надо мной? – голос мой прозвучал слишком громко, и на меня пристально посмотрели.

         – У нас бывают вечера с караоке, – прошептал Зак. – Это всеми любимая песня, за ней следует "Я хочу вырваться на свободу".

         Я допил свою пинту и собрался уходить.

         – А ты не думал о том, что Лесли делает это для того, чтобы проникнуть в организацию Безликого двойным агентом под прикрытием? – Зак замолчал.

         – Он пообещал ей вернуть лицо, – сказал я.

         – Ты не можешь этого знать, – прошипел Зак.

         Не мог, но я знал, что доктор Валид обнаружил химерные клетки у женщины, лицо которой было стёрто выстрелом из дробовика. Что это как не скрытые доказательства экспериментов Безликого по восстановлению лица Лесли? Должно быть, он рассчитывал, что она не устоит перед такой приманкой, да и кто бы устоял? Вероятно, он планировал удержать её в "Фолли", чтобы она шпионила за нами. Найтингейл сказал, что Безликий не был Мориарти, он произвёл на шефа действительно хорошее впечатление.

         – Это единственный мотив, имеющий смысл, – прошипел я в ответ.

         – Это может быть и то, и другое, – прошептал Зак. – Ты должен хотя бы рассмотреть такую возможность.

         Я покачал головой и спросил: “Ты дашь мне знать, если она свяжется с тобой?”

         – А ты как думаешь?

         Как по мне, он не имел ни малейшего шанса на это. "Вполне возможно", – сказал я и пошёл домой.