Беркем аль Атоми
   МАРОДЁР
   Глава 1
   Всё дело в доме. В Самом Начале, он уселся в очень удачном доме, крупноблочном и просто сказочно расположенном. Главное же, чем дом отличался от рядом стоящих — скважина. По нынешним временам это весьма даже круто, последняя скважина была пробурена уже давненько, а следующей, похоже, ныне живущим не дождаться. Тут дело не в одном удобстве, скважина делает хозяина неуязвимым в том гипотетическом случае, если каким-нибудь идиотам захочется поиграть в осаду углового Ахметкиного: из дома просто никто не выйдет за водой, стало быть, не будет повязан — а это единственная вменяемая тактика осады, иначе дом не взять. Разве что как раньше: привести рыл пятнадцать и патрон не жалеть; да только такими толпами больше никто не собирается, невыгодно. В общем, можно даже не сильно бояться, разве что гарнизон хозяйский — да только на хрена гарнизону сдался какой-то дом аж в самом сердце мёртвого города…

   — Ну ты чё разлегся, не слышишь? — в дверях появляется жена — баба, как её про себя зовёт Ахмет. — Он уже раз пять стукнул, да я тебе ору сколько! Припёрся, лёгок на помине… Чё-то тащит. Он не долг ли отдать собрался? Да хрена он отдаст, знает, что ты рохля, у тебя всё можно забрать — ничего тебе не жалко! Bashka__7 для Spaces.ru Давай забирай, а то я сама возьмусь, мужик-то рта не откроет, всё самой… — уже удаляясь обратно на кухню, что-то месит там, руки в муке — видать, на ужин что-то типа пирога.
   Хозяин, отодвинув заслонку самодельного перископа, наведенного на вход во двор, убедился: да, Серый в самом деле чего-то принес. Снова замахивается арматуриной.
   — Хорош долбить!
   — Ты чё там, уснул? Можно?
   — Давай, заходи.
   Скинуть клемму, а то чем чёрт не шутит. Серый петляет в лабиринте, вход во двор оформлен — мама не горюй. Полезешь налегке — сто раз пожалеешь, ещё когда техника ходила, на этот вход столько было изведено — вспомнить страшно. Зато и вход получился — любо дорого взглянуть. С улицы выглядит как автосвалка, да только такую свалку не растащить: всё газом прихвачено, егозой перепутано — заходи не бойся, выходи не плачь. В принципе, такая засека уже не нужна, ну да пусть будет, гостям нынче никто не рад. В подъезде стоит у стены сходня, перекинул её через дыру на месте пролета — добро, Серый, пожаловать.
   — Здорово, Ахмет.
   — Здоровей видали. Чё тащищь? Никак за пшенку отдать надумал?
   — Ахмет, ты чё завел с порога? Я тебе тут штуку одну принёс — охренеешь…
   Пока хозяин запирался, Серый прошел в комнату, чем-то загремел в мешке. Зашел Ахмет — а Серый сидит, сдержанно так сияет, на столе лежит обычный АКС,[1]хотя…Блин, а ведь АКС-то как новый! Почему «как», просто новый. Ни хрена себе!..У Ахмета требовательно задергалась жаба:…так, где-то какую-то нычку нашли, ещё с Самого Начала; Серый не мог ни найти, ни участвовать, хрен его кто возьмёт; значит, нычку уже день-два минимум как раскурочили, не иначе надерганное на базаре появилось — Серый-то с базара не вылазит; либо залётные откуда-нибудь притащили — но почему он так лыбится, или даром досталось? Ну, Серый, никак залетного завалил, машинка нулёвая совсем, такую пятёрок[2]за пятьсот-шестьсот можно слить… — жабьи клешни давили всё сильнее. Начался торг.
   — Ну чё, Серёженька, убивец, бля, ты наш, не ищут тебя случайно? Прямо сейчас? Какие-нибудь типа пыштымские? А ты тут мою хату палишь. Чё лыбишься-то, гад? Сейчас как напрется их человек десять в ДК, и обойдется мне это минимум в ленту! Нет, чё ты лыбишься — типа не видел никто? Детство в жопе! Всегда кто-то видит! На хрена ты ко мне припёрся с этой хернёй, впарить мне хочешь и стрелки перевести, да?
   Серый не возражал, не спорил — и это было довольно непривычно. Тут хозяин как бы в расстроенных чувствах взял АКСушку в руки и приступил к следующей стадии формирования договорной цены:
   — А машинка-то почти как новая. Чё хочешь-то за неё? Только не говори, что больше пяти рожков пятёрки. — Тут он первый раз поднял свою тщательно нахмуренную морду и осекся. Серый сидел спокойно, даже расслабленно, воздуха для ответной реплики не набирал и вообще вёл себя не так. Видимо, версия не проходит, совсем.
   — Чё за хреновина, Серый? — спросил уже серьезно. Серый просек, что заинтересовал и тут же под шумок надерзил:
   — Тебе не татарином, евреем надо быть. Чё, голову ломаешь?
   — Говори что хотел, Серый.
   — Да чё говорить, — Серый наслаждался ситуацией. — Новость есть. К гарнизонным колонна пришла, но не дошла. Встали у Вениково, возле Кожаного озера, знаешь, где на самом берегу типа турбазы какая-то хрень? Вот, охранение выставили, где контора агростанции, со стороны трассы — на посту гаишном. Всё по-взрослому — пока ЗУшка[3]неокопанная, но уже блоки таскают на ИМээРе,[4]минируются, видать, типа блокпоста чё-то городят. Пришли третьего дня, но к гарнизонным ихние машины не ходят, по крайней мере до севодня. Ну чё, мироед, отработал я долг? — и тянется, наглец, к кисету.
   — Нет, только гляньте. «Отработал» он. Банка пшена по рожку без десяти идет, ты мне ещё и на одну пятёрку на наговорил — а уже ишь ты, табак без спросу хватаешь. Три литра пшена, а через пару дней вся Тридцатка будет знать.
   — Дак то через два дня, а то сейчас. Ты ж не банку сраную, ты на этой сказке мешок наваришь, — но тут Ахмет сделал на морде выражение, типа ещё слово — и пиздуйте за пшеном, товарищ Серый. Вроде проникся.
   — Самое интересное, что с ними не то что хозяев или там немцев нет, даже сраного турка нету. Одни они, прикинь.
   — Да ты гонишь. Точно?
   — Ахмет, бля буду. Слушай короче. Я пошел в Вениково к Магомедычу, мы за чебака договорились, ну и это, зашел за ним, пошли к Кожаному озеру, у него как раз бригада обедала. Пришли, он мне чебака насыпал, бригада дохавала, отчалила — ну, я расчёлся, потом достал, разлили — сидим, хорошо так. Тут пацанёнок прибегает, чё-то несет по ихнему — аж захлебывается, глаза по шестнадцать копеек. Смотрю, Магомедыч с лица поскучнел, я аж патрон дослал, волыну поближе держу. Чё-то стряслось, чую. Ну, у меня мысли — сам знаешь, типа Хаслинские попёрли опять. Я тут же ноги в руки — пока, мол, Магомедыч, я до дому. Он такой — обожди, мол, посиди тут. Сам вскочил, к берегу бежит,орёт чё-то по-ихнему, руками машет. Его бригадные враз обратно приплыли, башкир один выскочил, с пацаненком в деревню побежал. Я сижу вообще в непонятках. Тут Магомедыч подошел, уже с волыной — откуда взялась, вроде не было только что. Айда, говорит, Серёжа, дорога скажу. Ну, в смысле по дороге расскажет что тут за движуха. Пошли мы между дорогой и берегом, я за этим старым чёртом, веришь, едва поспеваю. Прошли пост, где менты раньше стояли, поворот, где покрышки вкопаны — ну, там, где лес кончается. Вот там и сели под ёлку, я как дух перевел — спрашиваю — чё, мол, за балет? Он это, пацан-то, — помнишь? — пошли, грит, пацаны в лес, в сторону Куиша, а одного с дороги кто-то застрелил. Вот он к отцу и прибег, это второй пацан евоный. Стреляли, говорит, солдаты на солдатской машине. Откуда сейчас солдаты — до конвоя месяца два самое малое. Вот, мол, мы с тобой и выясняем этот антиресный вопрос. Я ему такой: а я-то при каких здесь? Магомедыч такой: — Серёжа, ты один — я один; у этих, мол, семьи; а у тебя — бинокль. Тыкает в телагу мне, типа знаю, что с собой! Вот морда нерусская — откуда, спрашивается? Ну дал я ему бинокль, закуриваю, а он хлобысть меня по руке — типа тепловизор. Я ему — ты чё, Магомедыч, размахался? Тут тебе чё, трасса? Когда беспилотника последний раз слыхал? Он мне только пальцем тычет на небо, типа слушай. Ну, сижу, слушаю. И раз, через время — Серый опять без спросу полез к кисету — слышу я, угадай чего? Беспилотку, эту, которая с двумя винтами, еврейская, говорят, которая. Идет со стороны трассы, сотнях на трёх-четырёх где-то, и с одной стороны дороги — на другую, с одной — на другую. Ну, мы на волыны легли, серебрянкой моей накрылись, полежали. Прошла. А с дороги-то слыхать уже, идут. По звуку — много, чуть ли не как в Начале Самом. Показались. Мы с Магомедычем лежим, дивимся — голова прошла, скрылась, — а хвоста ещё не видно. Короче, около роты махры, и заметь, не с нашей зоны, а сколько видел — все славяне, быки откормленные, х/б на них хозяйское, а сбруя, оружие вроде наши. Ехали на «Камазах», номера, эмблемы — хозяйские. Наших ни букв, ни цифр нет. Так, состав: бортов с пехотой или с чем там — больше двадцати, меньше двадцати пяти, точно можешь у Магомедыча узнать, он вроде как записывал. «Уазиков» пара, связистский кунг, тоже на «Камазе», ИМР один, фура гражданская ещё, тентованная. Бэтров прошло три, новые. Ещё две ЗУшки на «Камазах», заправщик, трал ещё спереди… И ещё…
   Тут Серый сделал ТАКУЮ паузу и ТАКУЮ физию, которые могли предварить только рассказ о том, что посреди колонны ехала Алла Пугачева на Годзиле, а вокруг летали бетмены.
   — Ты помнишь, кино хозяйское такое было — универсальный какой-то там солдат, там ещё актер играл, с такой рожей, даун такой злобный? Фуру помнишь, она ещё когда открывалась — дым шел, ну не дым, а как газ когда испаряется, сжиженный? Ну, где эти сидели, там ещё доктора их типа ремонтировали…
   — Ну, помню, дальше-то что?
   — А то. Там посреди колонны такая же херь ехала, прикинь.
   — С чего взял-то, что такая же?
   — Сам бы увидел, тоже б не попутал — точно такая же фура. Помню, идет мимо, а я брюхом из земли чувствую, ой какая она сука тяжелая. И дым этот сраный, ну не дым, а газ — или чё там…
   Остался один, теперь уже не столь важный вопрос.
   — Волыну-то что они, по дороге потеряли?
   — Башкир этот, помнишь, отец-то пацана того, с вечера сходил до этих, принёс вот. Видать, расчелся за пацана-то. Ну, я и забрал у него, за три рожка.
   — И это я ещё тут еврей.
   Тут стало понятно, что услышал всё. Потом будет только одиссея — как возвращался да чё подумал, не переслушаешь. Нужно было переварить, накидать вариантов, отобрать перспективные, и уточнять уже по ходу. Хозяин резко поднялся, надел разгрузку. Взял волыну, стволы к «Утёсам» всучил Серому.
   — Пошли наверх.
   — Куда, Ахмет? Чё там делать? — Cерый начал уже привыкать к роли акына, освобожденного от сбора кизяков, пора возвращать парня на грешную землю Тридцатки.
   — Трубу мазать будем, чё ещё. Точнее, ты будешь, пока я там по хозяйству поковыряюсь. Что, решил уже, типа нет за тобой банки? Поллитру, ладно уж, спишу за байку, вторую сейчас отработаешь, а оставшихся два литра за АК зачту. Пятнадцать пачек, согласен? Значит, от банки — два литра в остатке — семнадцать пятёрок. Ну, три пятёрки сраных ты с меня тянуть же не станешь, правильно? Значит, я тебе должен четырнадцать пачек. Правильно? Ну, как трубу починишь.
   — Ну ты и гад, Ахмет, морда татарская, исплотатор… — Серый был рад, сделка вполне соответствовала его ожиданиям, но не огрызнуться было нельзя.
   — А як же ж. Бачок с кухни тащи, спросишь у бабы какой.

   На втором пусто — Ахмет тщательно, под метлу очистил все квартиры над собой, на второй так просто не попасть. Все лестничные пролеты аккуратно обвалены, перемещаться в доме по вертикали можно только в жилом подъезде. По горизонтали — а это где найдёте. Искать придётся долго, причем количество ищущих в процессе поиска будет сокращаться — натыкано много и с фантазией. Настраивая некоторые из самых удачных сюрпризов, хозяин искренне сочувствовал будущей цели — так вероломно и жестоко…впрочем, не лазь куда не звали — и ничего с тобой не случится. На втором, естественно, ничего взрывающегося нет. На окнах сетка, да куски рубероида — так, неплотно, чтоб снегу не особо наметало, да свет немного проходил. Да чтоб не дуло ещё одному рубежу обороны. Ахмет зовёт его Кябир, он вежливо отзывается — и как-то понятно, что отзывается он именно из вежливости. Он кавказ, лет трёх, край четырёх, чуткий как РЛС. Хозяин давно укрепился в подозрениях, что, засекая приближающегося человека, Кябир узнает, что ему надо. Видимо, собака слышит не только звуки, но и многое другое. Вот и он, стучит когтями по бетону, не прячется — похоже, мы сегодня пребываем в изрядном благодушии.
   В проломе появляется башка Серого, он сразу начинает сюсюкать с Кябиром, тот не возражает, даже дает чесать лысые шрамы от ожогов. Вниз летят верёвки, поднимается пластиковая фляга с водой, и всё повторяется — на третий. С третьего на четвёртый оставлена лестница. Серёгу хозяин всегда тормозит внизу, пока разряжает ловушку: лестница защищена на славу, сунувшегося порвет как газету. Вот и четвёртый — орудийная палуба. Он совершенно пуст; где получилось, даже стены порушены и сброшены вниз. Тут расположен фирменный дымоход  здоровый, где-то с квадратный метр в сечении короб из разного мусора, разводящий дым по десятку комнат. Когда дым остывает, его вытягивает на улицу почти незаметным — иди догадайся, что это Ахмету баба суп варит, а не тлеет какой-нибудь матрас. Главная цель дымохода — сделать обитаемость дома неприметной не столько визуально, сколько в ИК.[5]Очень уж ему неохота получить от гарнизонных какую-нибудь хреновину с ГСНом[6]по теплу. Иногда короб обваливается, и приходится лазить его подмазывать — как сейчас вот.
   — Серый, видишь дыры, где дым херачит? Давай замешай, да замазывай. Цемент там же, тазик — сам знаешь, как чё.
   Сам на обслугу: проверить погребок да «Утёсы».[7]Их два, один нормальный, другой — дрова полные, переделанный под ручной спуск из НСВТ.[8]Поновее который смотрит на самый хреновый сектор, ДК химзавода. Все разы, когда Ахмету приходилось наложить в штаны — накат был оттуда. Стоят они в коробах из рубероида на рейках, в слегка масляной мешковине, без стволов. Станки прихвачены к старым, еще чугунным газовым плитам, удобная вещь, надо сказать. Менять огневую одно удовольствие, передвинешь — а ещё никто башку поднять не успел, внизу, наверное, кажется, что стрелок от пулемёта к пулемёту бегает. Сколько, помнится, пота пролил хозяин с предшественниками Серого, вырубив просеку для их перетаскивания…Зато сейчас я влегкую остановлю хоть двадцать рыл. Эх, поменять бы «Утёсы» на «Корды»,[9]да КПВ[10]добыть, — раскатывает губу Ахмет. — Тогда было бы вполне реально принять в Дом семей пять-десять, а это и караул круглосуточный, и доход ощутимый, опять же рабочая сила, и — чего уж там — новое бабьё…КПВ — давняя его мечта, да только нет их на продажу. Такое не продают. Такое добывают, и платить надо кровью. Хорошо стоящий дом под КПВ — это всё. Можно забыть о всех неприятностях — тебе всё принесут, сиди да цены называй. Ахмет погружается в мечты —ах, был бы у меня КПВ… И чтоб о нем никто не знал! Я бы тут же выгрыз второй — знаю где, там народ в основном старый да лоховатый — что их ещё не вынесли, удача просто. И КПВ, конечно. Где же они его достали… Взять не могли — лохи; купить — где? на них даже цен нет, за КПВ можно что угодно просить. И дадут, дадут…За этими мыслями он проведал «Утёсы», освежил маскировку, сжег тополиный пух, прибрался.
   Второй «Утёс» смотрит в сторону озера и Петроградской улицы. Оттуда уже давно не наезжают, но… Живы ещё, живы воспоминания о дружеском визите из Хаслей, крупной деревни на том берегу разделяющего нас озера. Они тогда точно выбрали время — подошли на утро после недельной пурги, грамотно зашли, от солнца. Их визит не отличался экономией — наши междусобойчики чаще заканчиваются парой-тройкой скупых очередей, а хаслинские устроили целую войну. Они успели взять один из двух рыбацких домов, ближний к Ахметову дому, на берегу — там сидели богатые рыбаки, Ахмет их половину знал ещё До Этого. Рыбачки с Самого Начала грамотно уселись в двух девятиэтажках на высоком берегу, где-то в полукилометре друг от друга. У них было всё, всё, что можно купить, они сидели на одном из самых прибыльных промыслов — но это им не помогло.Те, кто не успел сдриснуть из окруженного дома — умерли плохо, даже по нынешним меркам. Хаслинские убили их наскоро, но душевно. Пока трофейная команда грузила добычу да резала рыбаков, их бойцы выдвинулись в охранение. Ахмет оказался у них на пути, им дом тоже показался выгодно расположенным.
   …Ну чё, сами решили, а могли бы мимо пройти, даже мысли бы не было стрелять по вам, уроды. Сашка жаль, конечно, но нынче сами знаете — каждый сам-сусам…Примерно с такими мыслями Ахмет срезал из волыны первого хаслинского в самопальном маскхалате. Его крутануло, кровь из разорванной шеи дымным веером плюхнула на стену, вдоль которой он только что крался…Так, один АК, плюс патронов с полста, теперь главное — не дать вытащить.Достать номера второго сразу он даже не надеялся, но тот не бросился за ближайший угол, а подбежал к дрыгавшемуся номеру первому, и сразу же поймал ещё одну короткую очередь. Ахмета тут же засекли, ударили из пяти-шести стволов. Конечно же зря — пока хаслинские рвали толь в крайнем проеме, он уже метнулся на две комнаты правее…Только бы полезли в дом напротив — он так хорошо стоит, из него меня гранатой достать не вопрос, давайте, снизу же так трудно стрелять, — шептал Ахмет кровожадную мантру, цепляя машинку. Но у них, похоже, либо был в команде кто-то местный — либо просто опытный гад, в дом они не пошли…Жаль, разок нажать — и общий привет. Ну вы хотя бы мимо торца пройдите, к стеночке поближе… Блин, пошли! Идут ма-а-аленькие, идут мои хоро-о-ошие… Так, молодцы… Ещё давай, вон под то окошко — он почти любил их в те секунды, последние секунды их жизни —вот, ещё деху, вот… Есть.Под пальцем туго хрустнула кнопка кэпеэмки,[11]и улица содрогнулась. Сквозь звон в ушах с улицы доносился вой, быстро оборванный одиночным — добили своего…Ну, я и не рассчитывал, что всех. Минимум один попал — теперь вас пятеро самое большее. Если не успокоились, сейчас попробуют обойти. Давайте, через мой двор хоть заобходитесь — только маловато вас, быстро кончитесь.Ахмет подождал — ничего; тихонько высунул перископ —не, точно кто-то местный у них есть — четверо везучих тащили пятого, уже метрах в ста. Шестой наполовину торчал из груды бетона — в одной окровавленной тельняшке: ни полушубка, ни волыны…Хрен чё оставят, гады. Ишь, быстро суки бегают.Стрелять вдогон не стал — смысла уже не было. Оставалось мухой смотаться, забрать у первых двух волыны с патронами, пока пыль не села и умников не набежало на халяву. Так закончился Эпизод 1 Хаслинских войн, с прибылью в полушубок, два поёбаных акээса и полторы сотни пятёрки. Хаслинские тогда ушли, почти все ушли, со всем хабаром. С тех пор приходят каждую зиму, как лед станет — так и лезут, огребаются страшно — но один хрен; жрать-то у них окромя чебака нечего. К Ахмету вот только ближе пятисот не подходят — или думают, что здесь целая толпа сидит, или кто из тогда ушедших до вождя дослужился, помнит, сучара, как тридцатовские за десять секунд отделениеополовинили.
   Закончив с «Утёсами», пошел проверять погребок. Это наглухо заложенная комната на третьем, с замаскированным проломом в потолке. Служит арсеналом для работы на боевом, четвёртом.
   А сейчас ко мне подойти будет большой ошибкой, это тогда у меня было всего ничего — волына почти без патронов, да мины. Зато теперь я парень не бедный, — ухмыльнулся Ахмет, подсвечивая фонариком свои богатства, свисающие на веревках в погребок. Всё в порядке, сухо и чисто. Фанеру на место, сверху — расстрелянную дверь — всё, можно запирать и сваливать.
   Серый давно закончил, сидит расслабляется.
   — Все дырки залечил? Не проверять?
   — Да проверяй. И лопату с лоханкой проверь, а то вдруг я их спиздил. Блин, призаёбся я чё-то.
   — Смотри, проверю.
   Не сомневаясь в его работе, Ахмет обошел-таки весь дымоход…Буагильберы были суровы и недоверчивы — исторический, блин, опыт, надо тянуться.
   Спустились. Кябир их транзит через свою территорию проигнорировал.

   Баба позвала ужинать. Серому тоже втихушку сунула кусок, Ахмет видел — уходил, всё сверток нюхал. Ужинают они в кухне. Самое защищенное помещение в доме, а не давит почему-то, из-за печки, наверное. Сегодня пирог с чебаком, да чай — Ахмету нравится, претензиями по жрачке он и Тогда не сильно отличался. За ужином баба начинает нудеть о базаре, хоть вроде и водил недавно. Согласился, подумал —…жалко, Серый ушел, предупредить не успел — теперь тащись к нему на почту с утра пораньше.
   — А Серёжку я уже предупредила. — Она такая, то ли мысли читает, то ли знает уже все мужнины движения заранее.
   — Смотри, доумничаешься. Предупредила она. Сколько раз было сказано — не лезь вперёд меня. Ну хоть спрашивай, а то напланировала не спросимши — а вдруг я завтра собрался куда?
   — Ну да — собрался. Ты собираешься по два дня, весь издёргаешь — где то, где это. Собрался он. Валяешься целыми днями, хоть бы в коридоре прибрал, сколько можно просить — все ноги посшибала об твои железки, вот сейчас поужинаем — убери прям сразу, хорошо?
   — Тебе что опять на базаре понадобилось, лучше скажи.
   Со двора доносится грохот арматурины по кузову «Газельки». Хозяин сорвался к себе, глянул в перископчик:
   — Чё надо?
   — Войти можно? Это я, Дима. Мне товар взять! — это один из арендаторов, Дима. На базаре торгует, товар хранит у Ахмета во втором подъезде. Арендаторы — основа его благосостояния, поэтому с ними построже надо. Для них Ахмет генерирует имидж тупого, жадного и свирепого деревенского парня — очень удобно вести дела. Они, кстати, считают его не местным, а попавшим в Тридцатку уже после Того, Как Началось, этаким ушлым башкиром из окрестных деревень.
   — Э, Дима, ты пришел? Здравствуй, проходи, делай свой дела. Ты этот месац аренда когда отдавать сабраешса? Не как тот месац? — интеллигента Диму здорово взъёбывают такие шуточки тупого татарина.
   — Ахмет, я же всегда вовремя, ты же меня знаешь. Ну, один день задержал, тогда из Вениково даже ты сам бы не прошел. —Смотри-ка, сучонок льстить пытается, — мысленно ухмыльнулся Ахмет.
   — Задержал! А если бы я дагаврылся за твои пятёрки на тот день! Смотри, этат месац плати вовремя! А то следущий раз придёшь, я клемма не сброшу! Шутка, Дима, не бойся! Ахмет свой базар атвечает! — и довольно верно воспроизвёл утробный гогот довольного своим остроумием азиата, немного напугавшего глупого урыса. Дима уже прошел над минами, и клемма вернулась на место.
   — Кричи как закончишь. Ты берёшь, кладёшь?
   — Да я только возьму.
   — Смотри, класть будешь — мне всё покажи. Чтоб никакой там тол-шмол, понял, да?
   — Конечно, Ахмет, не беспокойся.
   Дима скрылся во втором. Там у Ахмета четыре квартиры под сдачу подготовлены, пятёрка в день за комнату, замок свой приноси. От базара далековато, зато скромная цена — и репутация сидящего с Самого Начала. Дом ни разу не брали, поэтому торговцы охотно хранят здесь свое барахло. Ничего, хорошее дело, когда все комнаты сданы — почти полрожка пятёрки в день. Жить можно, хозяин даже по псам да крысам себе стрелять позволяет. Вернулся на кухню, чай остыл уже, баба посуду моет. Сел к печке, хорошо так. До чего огонь сразу успокаивает, смотришь на него — в голове сразу пусто и хорошо… Только набил трубку  опять Дима орёт.
   — Ахмет, отключай! Пошел я!
   Ладно, пошел так пошел. Собирался его ещё нагрузить слегка на дорожку — а вот, с огнем посидел, уже как-то и неохота. Скинул клемму, открыл кормушку:
   — Иди, отключено.
   — Погодь, Ахмет.
   Дима поставил свою китайскую полосатку,[12]и пошел к хозяйскому подъезду…Ээ, брат, так низя.Ахмет навёл волыну ему в лоб и щёлкнул переводчиком.
   — А ну стой там. Чё, попутал что-ли, башку отстрелить?
   — Забыл тебе сразу сказать. Тут один хочет снять у тебя, я ему насоветовал. Торгует давно, наш, местный, сам с профилактория.
   — Он знает, что лoжить нельзя и цена какой?
   — Конечно, Ахмет, я ему всё прожевал про твои порядки.
   — Ну пусть заходит. Маладец, Дима, не забываешь меня. Я тебя тоже — ты завтра базар собрался, да?
   — Ну да, а чё?
   — Я завтра иду. Можешь со мной идти.
   — Здорово, Ахмет, спасибо. Когда выходишь?
   — Час от рассвета. Сумку здесь можешь оставить, занеси только, чтоб ко мне претензий не был.

   Никогда Ахмет не считал, что ночь создана для сна. Ему она всегда казалась тем, что в армии звалось личным временем, а на гражданке не звалось никак. До Всего Этого только ночью он чувствовал себя более-менее собой, свободным от беззвучного гвалта в ушах и невидимого, но страшно навязчивого экрана, постоянно маячащего перед глазами со своим идиотским роликом. Не было бы счастья… Странно, конечно, но теперь он лично ощущал себя выигравшим в Тот День. Ещё более странно, но эту услугу ему оказали столь презираемые, да что уж — ненавидимые им тогда америкосы. Сейчас этих слов уже не услышишь, уже целое поколение выросло, называя оккупационную власть хозяевами. Хозявами, хозяюшками. Новое имя настолько прижилось, что молодежь уже не вкладывает в него того едкого изначального смысла; сокращенные до «хозиков» оккупанты стали данностью.
   Ложиться не хочется, с куском пирога Ахмет поднялся к Кябиру.
   Как-то в Самом Начале, когда брошеные машины на улицах ещё не сожгли, он бережно скрутил с какого-то пафосного джипа передние седушки, сочтя их неплохой заменой обычных стульев. Тараканам они тоже очень понравились, поэтому их пришлось поднять на нежилые этажи, одна осталась у Кябира, вторая валяется на четвёртом, так нигде и не прижившись. Ахмет всё собирался вхерачить в него ПМП либо ПМН[13]да вытащить в дальнее крыло — пусть стоит, может, выручит когда-нибудь. Забил трубку, сел. Ветра нет, и каждый звук можно вычленить из фона. Никогда До Этого Ахмет непредполагал, что в районе ДК можно прекрасно расслышать грызущихся у бассейна собак. Можно, и вполне отчётливо. Оказалось, что при жизни город даже в самое глухое время непрерывно шумел — и эти шумы сливались в этакую мутную пелену, расслышать которую тем не менее было невозможно. Зато её отсутствие… как сказать — в уши бросается? Ну, пусть так. В руинах вокруг дома осторожно возобновляется движуха, прерванная его возней. Собаки, птицы, крысы, кошки. Ахмет чувствует, что вокруг нет никого, по крайней мере — никого опасного и замышляющего пакости. Далекой стрельбы тоже нет, ни у нас, ни в Хаслях, и даже в вечно неспокойном Пыштыме тихо. Июль, народ сыт. Скоро в садах начнёт поспевать урожай — вот тогда начнется. А пока как бы несуществующие аборигены South Ural Special Area мирно спят в своих норах под руинами.
   — Кябир… — тихо позвал Ахмет — Кябир, э Кябир, балакэим… Пирог ошать айда, юлярка…
   Ух как далеко забрался; слышно, как он лениво встает аж в районе первого подъезда. Интересно, почему он залёг именно там, ведь по его расслабленному подъёму ясно — Кябир ничем не встревожен, более того — уверен в прочности окружающего дом покоя. Цокает, не торопится.
   — Мэ, малай, оша.
   Приятно смотреть на культурно жрущую из миски псину, после стольких лет Этого Бардака людям куда привычнее омерзительные кабыздохи, поднимающие окровавленные морды из объеденных трупов. Раньше, пока их было много — по Тридцатке пройти было невозможно. Сам-то Ахмет серьезно не попадал, но с бывшими соседями случались порой довольно неприятные вещи. Сейчас их стало гораздо меньше, но те, что остались, уже не собаки. Это какие-то волосатые крокодилы, сообразительные и наглые. Они прекраснознают что такое растяжка, отличают оружие с примкнутым рожком, при звуке выстрела из подствольника мгновенно рассасываются. Твари, иной раз патрона не пожалеешь.

   Когда Всё началось, никто сразу не понял, что вся эта жизнь стала отныне прошлой. Некоторые по сию пору верят, что «всё ещё как-то образуется, не может же всё вот так продолжаться» — и лучше не спрашивать, как может ожить разложившийся труп. В память накрепко врезалось ощущение беззвучного грохота, которым сопровождались те дни в Самом Начале. Обыватели прекрасно понимали, вернее, чуяли циклопический масштаб перемен и их окончательность, но в голову это никак не влезало и слова не находились, не нашлись они и по сей день. Как обозвать Всю Эту Хуйню? Войны как таковой не было; впрочем, была — но это стало ясным лишь спустя довольно продолжительное время, никаких массированных ядерных ударов тоже, хотя, пока работало радио и телевизор, что-то такое говорили; но кто, на кого и что сбросил, оставалось неясным. Об окружающем Тридцатку районе ещё что-то доносилось, но что творилось за хозяйскими блокпостами всей Ural Area, никто точно не знал, сведения же от приходящих торговцев были довольно противоречивы. «Хозяйки» же предпочитали считать, что в Южноуральской спецзоне никого нет — и для всех это было удобно. Видимо, отрапортовали о стопроцентной зачистке, а теперь сами себя подставлять не хотят. Ну, нам после той зачистки тоже возникать не больно надо — себе дороже, и в районе от Хаслей до Пыштыма хозяева чувствуют себя як на ридной Оклахомщине.
   Да, дали они тогда оторваться, никто и сотой доли такого не ожидал. Тогда какие-то идиоты, скорее всего — вояки, отбили у «хозяек» полный заправщик и разнесли из пулемётов посланного разобраться «хамвика». Хозяева быстренько сориентировались, за зону не полезли, просто куда-то позвонили — и по тридцатке откуда-то издалека отработали несколько ихних РСЗО,[14]какого-то уж очень большого калибра. Наш-то «Град» не подарок, а тут было что-то покруче. Работали четыре ПУ,[15]отстреливали по восемь ракет. Потом с полчаса-час перезаряжались, и по новой. Когда Ахмет ходил поглядеть чего-нибудь полезного по руинам, при первом взгляде на результат просто оторопел: по городу буквально прошлись граблями, между Свердлова и Ленина вместо домов лежали кучи дымящегося щебня. Никаких остатков стен, от довольно крепких сталинских строений остались невысокие холмы — от ЗЭМИ до самого парка. Смотрелось это страшновато, поэтому больше к хозяевам никто не лез.
   Помнится, как они впервые появились у нас. Когда электричество ещё работало, по ящику незадолго до Этого начали уж очень рьяно грузить, что-де никак у нас не получается нормально управляться со своим оружием — атомными бомбами, ракетами и прочей дрянью. Грузили, конечно, и раньше — но тут уж совсем москвичи расстроились; как ни включишь, так обязательно какая-нибудь симпатичная дикторша или американский профессор чуть не рыдает: и как у нас всё плохо лежит, а нормально чтоб охранять — денег, мол, нету, и в ближайшее время не будет — а всё потому, что не с нормальными странами дружим, а со всякими беспредельщиками. И так не меньше полгода плачут и плачут, плачут и плачут. Так достали эти ихние сопли, что наши мужики уже ходят и матерятся — дескать, забрали бы к себе в свою Америку всё это ядерное говно, лишь бы перестали на мозги капать. И точно! Вскоре слух пошел — приедут американские военные, наш завод от всяких ваххабитов и талибанов оборонять. Помнится, все тогда смеялись — кто ж их самих охранять-то будет? Досмеялись, бля. Когда американцы приехали, начали с того, что заменили на заводских КПП[16]наших вэвэшников[17]и стали строить себе городок. Надо сказать, быстро построили, меньше полгода проковырялись. Что построили — никто толком не знал: стройку с дороги было не видать, анаших к строительству не подпускали. Потом, как построили, дорогу между городом и заводом, а это километра три — стали обносить железным забором, с освещением, камерами и прочими делами. Над заводом и городом появились ихние беспилотники, даже, как некоторые говорили, с бомбами. Опять же, по слухам, заминировали весь периметр вокруг завода. Кто на заводе работал, говорили, что американцы в цеха особо не совались, всё больше с начальством в управлениях заседали, так что их было даже меньше заметно, чем в городе. Единственно что — отменили привычные пропуска, теперь пропуск, вернее, чип, приспособой типа шприца загоняли под кожу на лбу, который считывался одновременно со сканированием ириса. Ну, вроде, всё это на жизнь не сильно повлияло — поговорили, что типа это ещё в библии предсказано, да и перестали. В городе американцы показывались редко, ничего не покупали; так, пронесутся на своих «хамвиках» до заводоуправления — и снова тишь да гладь, будто и нету их. Дивизию ВВ, что стояла в Тридцатке, ещё до всего этого сократили сначала до двух полков, потом до одного, а потом и до двух батальонов, оставшихся охранять непонятно что.
   Началось с того, что в субботу по большинству каналов начали показывать заставку, почему-то с видами Африки, а незадолго до обеда вырубилось электричество. Ахметзянов момента отключения не заметил, так как сидел на лавочке у своего дома с бутылкой прохладного пива. На противоположной стороне улицы пожилая тетка неуклюже терзала мобильник, остановившись прямо посреди тротуара. Ахметзянов приготовился было подумать что-нибудь саркастическое о бабках и высоких технологиях, но ленивое течение мыслей было властно прервано мощным ударом холода в область желудка.
   Ну вот, бля. Началось, — чётко подумал кто-то чужим голосом в его голове. С этой секунды Ахметзянов стало двое. Один оставался прежним, второй же больше смахивал на беспредельно циничный компьютер. Его даже никак не звали, зато он мог видеть куда как острее, тут же осознавать увиденное и делать мгновенные беспощадные выводы. Оказалось, между Ахметзяновым и этим новым можно было довольно легко перемещаться — кто же при этом перемещался, было непонятно — и Ахметзянов (или кто-то третий? разбираться было некогда) несколько раз перетёк туда и обратно. Глядеть наружу из Ахметзянова было привычно, но как-то бесполезно; из нового всё выглядело куда осмысленней. Оказалось, что этот Новый уже вычислил нерабочие мобильники, погасшие светофоры, тёмную колбасную витрину в магазинчике напротив, недоуменно бормочущего в тангенту таксиста на углу, и много, много другого, обычному Ахметзянову незаметного. К примеру, отсутствие неслышного рокота холодильников в доме за спиной. Допивая пиво, Ахметзянов уже знал, что телевизор ничего не покажет, зато покажет мобильник, что сети нет ни у какого оператора. И больше не будет. А ведь он собирался подняться к себе и пытаться принимать какие-то решения, только убедившись в том, что уже совершенно точно известно безымянному. Поднимаясь к себе, автоматически кивая соседям, бестолково суетящимся у щитков с предохранителями, Ахметзянов понял — если не дать всю власть тому, безымянному — будет худо. Будет вот такая суета — а ведь скоро зима (причем тут зима, и почему — «скоро», сейчас же июль? — изумился старый Ахметзянов), и суетящиеся все до единого будут мертвы. Откуда новый всё это взял, было непонятно — зато почему-то было ясно, что он прав. Прикинув разницу между новым и мертвым, Ахметзянов совершил первый за сорок лет выбор — решительно выбрал нового, безымянного. Хотя почему безымянного — стремительно перетекая через нечто вроде барьера между старым и новым, Ахметзянов увидел — его теперь будет уместнее называть Ахмет. Пока ещё Ахметзянов резко остановился, сделал чёткий поворот кругом, и посыпался по лестнице обратно, через две ступеньки, совсем как в детстве. Выбежал (попутно заметив, какне строит со взрослыми это слово) во двор, остановился, успел удивиться отсутствию привычной одышки. И выбросил себя, Ахметзянова, как пустую пачку из-под сигарет.
   Забежал к приятелю, живущему через двор — у него, начинающего охотника, хранился приобретённый Ахметзяновым во времена финансового благополучия подержанный «ижак» и пачка патронов — купив их тогда, Ахметзянов прикинул расходы и от охотничьих поползновений отказался. В двери торчала адресованная очередной девке записка, из которой следовало, что приятель отдыхает на Волге, а ключ, если что, в шестой квартире. Через полчаса переговоров с нервными соседями Ахметзянов добрался-таки до своего стратегического запаса и вышел из прохладного подъезда в душный июльский вечер со свертком и пакетом. По какому-то наитию чехол от ружья он оставил, замотав половинки ружья сдернутой (прости, Денис!) с кровати простыней.

   — Смотри, собираются… — позвала с кухни жена. На самом деле, у дома, стоявшего перпендикулярно Ахметзяновскому, укладывались-увязывались сразу несколько семей. — Интересно, куда они…
   — Делать нехрена. Пусть катятся, меньше народу — больше кислороду.
   — А мы-то с тобой, что, так и будем здесь сидеть? У моря погоды…
   В голосе жены внезапно прорезались капризно-плаксивые нотки…Эх, нельзя тебе раскисать, моя хорошая. Ведь как держалась до сего момента, загляденье просто. Прости, но я тебе сейчас немного помогу, потерпи. Будет чуть-чуть неприятно…Ахмет сделал каменную морду и подчёркнуто безразлично спросил:
   — Не понял, женщина? У тебя что, есть какие-то возражения?
   Ответить не дал, добавил в голос рычанья:
   — Чтоб я этого не слышал. Поняла?
   Тут уже ответа добился, причем заставил повторить, грубо, даже жестоко схватив её за лицо. Отмерил паузу. Взял жену за плечи, развернул к себе, прижал. Сначала чуть-чуть уперлась, но всё же прильнула, плечи начали подрагивать. Плачет, как ребёнок. Ахмета аж разрывало от нежности и почему-то ярости. Глаза защипало, в горле набух колючий ком…У-у, суки, порву за неё. И не дай Бог, суки, не дай Бог! Ладно, чуть сам в истерику не впал, хорош.Так, переглотнуть, чтоб голос был уверенным.Снова сменил тональность:
   — Прости, маленькая моя. Ты мне очень нужна, очень. Только прошу тебя, слушайся меня всегда с первого раза, ладно? Не спрашивай, не спорь — как бы ни хотелось, ладно? Так надо сейчас, хорошая моя, понимаешь? Вот и молодец. Молодец у меня маленькая. И не бойся ничего, всё будет хорошо.
   Жена ещё всхлипывала, но уже было видно — взбодрилась, повторного захода не требуется. В дверь заполошно, истерично постучали — кто-то свой, из подъезда — стоя всё это время у окна, Ахметзянов не заметил никого вошедшего. На ходу вытирая глаза, жена бросилась открывать. В их узкую прихожую ворвалась соседка Любка, неразборчиво тараторя в хохляцкой манере, потащила к себе в квартиру — видимо, там что-то случилось. Перебравшись через завалы начатой уборки на мокром полу, супруги Ахметзяновы оказались на залитой солнцем крохотной соседской кухне, где от чада резало глаза — посреди кухни на керогазе стояла немаленькая лохань. И чо? — хотел было спросить Ахметзянов, но вдруг заметил РАБОТАЮЩИЙ ТЕЛЕВИЗОР. Телевизор был старым китайским уродцем на батарейках, давным-давно выпускавшимся в качестве автомобильного,и его ЖК-матрица дожимала из сдохших кристаллов последние часы работы. На экране бледными тенями просматривались две бабы за столом, на фоне полотнищ нашего и американского флагов.
   — …я и подумала, может, твой сделаеть? А то послухать же ж надо — шо они там пиздять. Может, про воду чё скажут, и када свет дадуть. Ну шо, давай, сосед! Там мой как-то подкрутить, тада шо-то слыхать, только хрипить трохи…
   Догадавшись, что дело в контакте регулятора громкости, Ахмет довольно быстро нашел рабочее положение. Соседка цыкнула на бесившихся в комнате детей, выключила керогаз, и, наконец-то, стало хоть что-то слышно:
   «…вное внимание при этом следует обратить на неукоснительное соблюдение Прав Человека, — подчеркнула госпожа Президент. Теперь вопрос задает Паскаль Леви, „Дю Монд“. Он спрашивает, надо ли это понимать так, что по истечении срока мандата Временной Администрации, России будет возвращен государственный суверенитет, и если так, то каким видится конкретный механизм передачи. Госпожа Президент благодарит журналиста за столь своевременно заданный вопрос, и отмечает, что как раз собиралась затронуть данную тематику.
   — Прошу прощения, — говорит госпожа Президент, — но в наше время глобальных вызовов, которые ставят перед нами всеми как топливный кризис, так и международный терроризм, никому не стоит надеяться решить свои проблемы в одиночку. Мы никогда не добьемся процветания, разделяя людей искусственно возводимыми барьерами — и доставшееся нам в наследство от авторитарного по своей сути 20-го века понятие „суверенитет“ — один из таких искусственных барьеров, встающих на пути свободного обмена идеями, товарами, да просто общения людей из разных уголков Земли. Давайте сейчас, перед всеми собравшимися, проверим истинность моих слов — спросим у самих русских, разделяют ли они это убеждение? С нами в студии сейчас находится человек, более кого бы то ни было достойный представить в своем лице весь замечательный русский народ, упорно борющийся за истинную демократию на своей многострадальной земле.
   Госпожа Президент обращается к Председателю Общественного Координационного Совета при Временной Администрации господину Черных: — Никита, вы по праву являетесь, не побоюсь этого слова, живым символом прогресса для всего народа России, желающего строить общее будущее со всем цивилизованным человечеством. Ваша принципиальность в вопросах гуманизма делает вас моральным ориентиром для здоровой части общества, решившей сбросить мрачный груз заблуждений, приведших Россию в нынешний кровавый тупик, и ваша позиция в данном вопросе не может не служить аргументом для каждого патриотически настроенного россиянина, делающего сейчас свой выбор — за что он отдаст сейчас свой голос — за процветание России в лоне мировой цивилизации, за будущее он либо за прошлое? Поставлю вопрос прямо и честно. Никита! Что вы думаете по поводу необходимости для народов России так называемого суверенитета — стоят ли политические амбиции кучки ретроградов того, чтоб им в жертву приносилось будущее великой нации?
   Микрофон передают Никите Черных.
   — Спасибо, госпожа Президент, спасибо, уважаемые участники брифинга! — на прекрасном английском обращается к присутствующим Никита. Дорогие зрители, если бы вы видели, с каким энтузиазмом встречает зал его выступление! Так, он начинает говорить. — Безусловно, — говорит Никита, — приоритетом для любого здравомыслящего человека является свобода. Весь мой жизненный путь гражданина, общественного деятеля, политика, приведший меня на эту трибуну, каждый его шаг является тому доказательством. — Никита пережидает аплодисменты; продолжает: — …Та неоценимая поддержка, все эти годы оказываемая мировым сообществом нам, людям доброй воли России, наконец привела к закономерному результату — народ России выбрал свободу! И больше никому не удастся заморочить людям головы — достигший свободы человек с презрением отвергнет призывы экстремистов, всё ещё, к сожалению, раздающиеся порой у нас в России; и никогда не станет сторонником ограничения чьей-либо свободы! Зачем нам тащить с собой в будущее ржавое от крови наследство прошлого? Ведь в наши дни ни для кого не секрет, что так называемый „суверенитет“, наряду с армиями, тайными полициями и прочим ГУЛАГом, — шутит Никита, и зал охотно реагирует на его юмор, — есть не что иное, как инструменты подавления личности, теряющие свою актуальность в условиях истинной демократии, победившей, наконец, тот лицемерный кровавый режим, рядившийся в демократические личины. Итак, я призываю каждого россиянина прислушаться к голосу совести и выбрать…»
   Не то застонав, не то зарычав, Ахметзянов резко развернулся на пятках и рванул из соседкиной квартиры. Казалось, что от бессильного бешенства в груди сейчас что-то лопнет, а уставший притворяться нормальным ёбаный мир наконец не выдержит и облегченно распадется на падающие столбики мутно-зелёных цифр, словно в старом кино о нереальности сущего. Отравленный несожженным адреналином организм требовал пива — ладонь настойчиво генерировала фантом мокрой, тяжелой, холодной бутылки. Во рту болтался горячий шматок тягучей смолы, шея затекла клейкой плёнкой нервного пота — а пустые ларьки хлопали дверями на полуденном июльском ветру, гнавшем по улице пыль и неубранный мусор. Ахметзянову вдруг как-то враз стало беспощадно ясно: это — навсегда. Ни пива, ни отпуска с морем и шашлыками, и даже горячего душа после работы — ничего больше не будет. Никогда. Слово-то какое, Ахметзянов аж удивился — почему ни-ког-да ранее, проговаривая эти три слога, не обращал внимания на то, как окончательно они звучат: ни-ког-да…
   Малость успокоившись, Ахметзянов бессмысленно побрел вокруг своего квартала, злобно усмехаясь — какой-то его части по-детски страстно хотелось чуда — заполучить прямо сюда этого лощеного пидараса; и со всей дури долбить кулаком его жирную рожу, разнося зубы в мелкое крошево, с хрустом вбивая назад всё это блядство.
   В голове промелькнуло — а ведь сам, сам всё проебал! Ведь давным-давно, даже идеально круглым дуракам стало понятно, куда всё идет.
   …Да как-нибудь обойдется, да на наш век хватит… Тьфу, бля, гнилые трусливые пидоры! Да хули «пидоры» — а сам? Не пидор? Пидор! Самый настоящий! Как последнее чмо, гнулся под ихнюю гнилую движуху, причем сам, никто ведь в затылок стволом не тыкал. Бля, надо было давить эти масленые рожи, давить беспощадно!
   — Чё, сынок, тоже посмотрел?
   Ахмет поднял мутный от безысходной злобы взгляд — на лавочке у подъезда сидел дед, определенно с утра накативший. Дед как дед, в старой фланелевой рубахе, затасканных трениках, с палкой. Ахметзянов, воспитанный в традиционном духе, вежливо ответил:
   — Да, посмотрел, отец. Посмотрел…
   — Как она, прошмандовка-то эта черномазая: мы, мол, поможем вам с порядком-то… — деду явно хотелось зацепиться языком за «молодёжь» и обсудить новости.
   — До этого я недосмотрел, отец. Чё, там ещё и черномазые нам порядок наводить собрались?
   — А как же. Дожили, абиззяны бесхвостыи нас жизни учуть… Помереть спокойно не дадут, то им комунизьм, то перестройка, то ещё какая хуетень, а теперь, вишь, мартышки энти ишо на нашу голову, ладно хучь, не немчура, у меня отец в окупацыи был — рассказывал, что не сахар было под немцем-та… Э-эх, сынок. Мне-то по хую, я уж последни деньки доживаю — бабку-то аккурат в крызис схоронил, второй десяток лет кукую, а как вам-то, ишо жизни не видели — ан вот, окупацыя, да ишо абиззяны…
   — Ладно, отец, не расстраивайся так.
   Старика, видимо, крепко взъебло увиденное в телевизоре, — уходя, Ахметзянов ещё метров двадцать слышал, как тот по инерции что-то бормочет про «абиззян», уставившись слезящимися глазами в пустоту.
   Придя в себя, Ахметзянов вернулся домой. Жену увиденное не слишком-то и задело — ей даже удалось увидеть в ситуации что-то смешное.
   — А Любка, представь! Ты ушел, мне аж послушать не давала, возмущалась, «мужикам один футбол» — а сама! Ладно, если хоть слово поняла! Ей вполне хватило, что «Вона как с нашими-то уважительно». Выступил этот наш мордатый перевёртыш, за ним опять эта сучка американская, на вопросы отвечает, а Любку аж трусит — когда «про воду и свет объявють», да ещё изволила покритиковать блузку переводчицы — «сроду ба такую не вздела», представляешь?
   Ахмет удивленно воззрился на жену:
   — Ну даешь, мать. Да ты сама как эта Любка твоя. Одна дура «блузку не вздела ба», вторая смеется, что та «не вздела» — при этом обе смотрят по ящику объявление про оккупацию своей страны. Сюр какой-то…
   Жена враз поскучнела, и Ахметзянов тут же раскаялся — пусть бы лучше смеялась, дальше поводов для смеха будет куда меньше.
   На четвертый день Этого, вернее — ночь, Ахметзянов взломал аптечный склад горбольницы и вытащил на горбу несколько коробов с медикаментами. Справедливо рассудив,что в наступающем невеселом будущем медицина станет несколько проще, он не брал ничего непонятного — предпочтение отдавалось средствам, назначение которых было общеизвестно. Редко болевший, он знал только некоторые антибиотики и болеутоляющие. Поразмыслив, добавил шприцы, да всякой дряни типа банок и градусников. По ходу вспомнилось ещё немного: от поноса, от горла, но разобраться в изобилии он всё же не мог и оставил, таким образом, немало ценного. Но всё это выяснилось спустя немалое время — в ту ночь особо раздумывать было некогда. Набивая пару коробов, Ахмет волоком оттаскивал добычу к заранее подготовленной нычке — стоящей без тока трансформаторной подстанции у клиники ФИБа. Таскать было не тяжело, но Ахмета здорово колотило от волнения, и он потерял непозволительно много времени на замирания с прислушиваниями, броски в кусты и пережидания примерещившихся тревог. Сделать удалось лишь шесть ходок — летняя ночь коротка, вскоре небо засерело, и Ахмет не рискнул продолжать свое малопочтенное занятие в рассветных сумерках. Сделав дурацкий крюк с целью «заметания следов», новоявленный мародёр вернулся домой. Наутро перепуганная жена растолкала Ахмета — почти под их окнами грозно шумела толпа. Посеревший от ужаса Ахмет на подламывающихся ногах подкрался к занавешенному окну. Спросонья он уже был готов каяться в расхищении народного добра, но, прислушавшись, с немалым облегченьем выяснил — толпа бурно сомневалась в нерушимости частной собственности на предметы первой необходимости. Облегченно гогоча, Ахметзянов растаял, и в голове начали жестко раздаваться команды Нового:…Ага, сейчас хлебный разбомбят. Надо поторопиться. Стекло. Куртку надо… И сумку, нет, мешок. Быстро вывалить и вернуться. Интересно, менты сразу стрелять будут?..Тело уже само выворачивало на пол сумку со всяким барахлом, натягивало плотную куртку, одновременно инструктируя жену:
   — Так, короче мне мешок найди. Я сейчас вернусь, стой у двери. Откроешь только на мой стук, я захожу — ты сразу же закрываешь.
   Спустился через три ступеньки, как в детстве, прохлада подъезда резко сменилась облепляющей, влажной жарой…Ух, денек какой жаркий наклевывается. Ничего, лекарствам ничё не будет, в будке прохладно. Так, забуриваемся в толпу… Дверь нам на фиг не нужна, мы к окошку поближе. Лишь бы лекарства не нашли. Да ладно, чё грузиться — найдут, значит, найдут. А пока здесь бы не лохануться. Ишь ты, как бабки-то разволновались. Фу, блин, воняет-то как от них.Над прибывающей толпой висел шмелиный гул, всё чаще прорезаемый противными взвизгами бабок. Едва ли не все старухи, словно сговорившись, держали в руках деньги. Держали эдак напоказ — мол, мы пришли покупать, за деньги, как положено…У-у, сс-суки старые. Всё, что сейчас будет — именно они устроили. И что характерно — стоят как ангелочки, чирики показывают. Типа мы приличные, мимо проходили.Толпа, на самом деле, полностью управлялась бабками. Прислушавшись, в шуме можно было уловить некий нечеловеческий ритм; ему подчинялось всё, начиная с перетоптыванья и кончая тональностью отдельных выкриков. Ахмет с неуместным, но всё возрастающим интересом наблюдал образование из всех присутствующих женщин, начиная где-то с сорока–пятидесяти лет, некоего сверхорганизма, неявно но жестко и целесообразно управляющего каждым своим элементом…Бля, да это просто рой какой-то.Этот сверхорганизм явно себя не проявлял — однако каким-то загадочным образом всякий, стоящий перед хлебным, чётко знал: мы пришли за едой. И мы её возьмем и унесемк себе домой. И нам без разницы, как это произойдёт. Стоящих на самом крыльце уже помаленьку начинали поддавливать, те отпихивались, всё громче и злее матерясь, добавляли толпе градуса. Краем глаза отметил нескольких таких же, как он сам, молчаливо стоящих в стороне, с мешками…Ага. Конкуренция, бля. Эти — мясо. Этот тоже, чмо какое-то. А вот с этим лучше не пересекаться. Ладно, значит и не будем, спасибо за предупреждение. Хорошо, что он один.В мозгу тут же щелкнуло реле —«…одному не надо. Надо бы коллективчик какой-ни то…»,сформулировалось, провалилось в темную воду долговременной памяти. Толпа готовилась — до начала оставались считанные минуты: нужен был повод, и поводом послужит малейшая затяжка с открытием — время открытия, девять часов, неумолимо приближалось. Ахмет заметил мелькнувший в темной глубине за стеклом розовый фирменный халат, мельком подумал о продавщицах —хоть бы не тупили и смылись вовремя. Разорвут ведь, запросто…Впрочем, это он перегнул — время рвать ещё не пришло; шел всего-навсего четвертый день Пиздеца…Как странно. Ещё позапозавчера пиво здесь покупал. Девки, выметались бы вы скорее…Он постоянно заходил в этот магазин, его здесь хорошо знали, и он знал всех. С ним всегда здесь здоровались…А теперь я иду их грабить. Пусть товар хозяина — хотя и его я прекрасно знаю и тоже здороваюсь — но сейчас я иду грабить именно их. Кстати, по вопросу методики собственно грабежа…Ахмет внимательно осмотрел окно, рядом с которым выбрал исходную.…Восьмёрка, где-то полтора на два. Когда расхуячат, мало не покажется. Оптимальным будет отодвинуться от окна, вернее, от будущих осколков, малость подальше — Ахмет заворочался в толпе, пропуская вперёд особо рьяных экспроприаторов, тут же рванувшихся в наметившуюся щель…Когда разобьют, через сумку быстренько выбить остатки в нижней раме, только крупные; на мелочь сверху сумку — не должно прорезать, забрасываю правое колено — и рывок. В зале не задерживаюсь, бегом в подсобку — и сразу закрываюсь. Там гружусь, и через заднюю дверь домой. Бросаю сумку, только бы баба мешок подготовила! и сразу обратно. Может, даже ещё раз успею…План настолько понравился Ахмету, что он невольно расплылся в широкой улыбке. До него, увлекшегося сценариями и планами, не сразу дошло, что гул толпы сменился криком, на крыльце уже стонало под невесть откуда взявшейся монтажкой тонкое железо дверей, кто-то совсем рядом надсадно орал: «Давай её сюда!! Поверху! Передавайте, передавайте!» — и над толпой, послушная этим хриплым заклинаниям, рывками плыла самая обыкновенная швабра, перемотанная местами синей изолентой. Достигнув невидимого Ахмету заклинателя, швабра сперва откинулась назад, угодив сразу по нескольким, с комичным единообразием ойкнувшим головам, затем, ускоряясь, описала дугу — и с беспомощным глухим бумммом споткнулась об надменную витрину, аккурат между «всегда» и «свежий».
   — Дай сюда, безрукий! Дай, тебе говорю!
   Симпатичная баба протиснулась в первый ряд, вырвала инструмент у незаметного мужичка, видимо — мужа. Ахмет оценил крепко закушеную губу, взгляд с грозно-радостной безуминкой, как в документальных фильмах про освоение целины комсомолками…О, вот теперь дело в надежных руках. Как там, у классиков: коня на скаку, витрину с первого раза… О-о-оп!! И впрямь, с первого раза…Звон стекла сменился коротким жутким хрустом распарываемых тканей, криком раненых; толпа охнула — и замерла. Как и предвидел, огромные сабли осколков рубанули по прижатым к самому окну. Пользуясь возникшим замешательством, Ахмет мгновенно протиснулся между неподвижным телом дедка в засаленой бейсболке, ещё минуту назад такого неугомонного; и воющей бабой, бесполезно зажимающей длинную рану от локтя до шеи. Память равнодушно впитала фрагменты — стремительно пропитываемое темной кровью платье, грудь, колышущуюся под мокрой тканью как-то не в такт с остальным телом —…надо же, титьку-то почти отхватило…Действуя по плану, взлетел на подоконник, удачно перевалился внутрь. Под ногой хряснуло стекло морозильного ларя из-под пельменей, не останавливаться, в подсобку…За спиной, в торговом зале, грохнула, распахнувшись наконец, входная дверь.Ага, вот и с дверью справились.Магазинчик на удивление быстро заполнялся «покупателями», не замедлившими сразу же начать грызться между собой…Вот и подсобка. Так, быстро. Эх, задвижки нет! Где тушенка? Вот. Прекрасно. Нет, рассыпухой потом. Ага, коробка целая. Ее возьму отдельно, интересно, ремни выдержат? Сгущенка, отлично. Че ещё? Блядь, одна хуета! Где крупы, суки?! Так, а почему я копченой не вижу? Че там в холодильнике… Фу, бля, пиво сраное…Забив сумку банками сгущенки, Ахмет зацепил перетянутую пластиковыми полосками тяжеленную коробку тушняка и ринулся в темный коридор к служебному выходу. Из торгового зала дверь в подсобку уже сотрясали удары. В темноте со всего разгона затормозил обо что-то мягкое. Мягкое ойкнуло, Ахмет, еле удерживающий груз, злобно рыкнул:
   — Быстрей отсюда! Они щас будут здесь!
   На самом деле он, конечно, нимало не подозревал грабящий магазин народ в кровожадности, но зачем терять время на возню с запорами. Тетка лихорадочно зазвенела ключами, и через мгновение по глазам ударил свет — утро Дня Четвертого народилось солнечным.
   Разгрузившись, Ахмет вновь ринулся в хлебный. В подсобке гудело, толкалось, орало людское месиво; только на то, чтоб пробиться в помещение, ушло не меньше минут пятижесткой толкотни. О каком-то подобии выбора речи уже не шло, сметали всё подчистую. В каждый предмет вцеплялось по нескольку рук, люди рычали друг на друга, уже без слов; тут же вырывали набитые сумки, стеллажи угрожающе раскачивались, под ногами хрустело и чавкало…Пиздец. Ловить уже нечего. Суки, как быстро растащили!..Холодная, уверенная злоба мощным разрядом пронизала Ахмета. Вдруг задняя поверхность ног почуяла большую толстую сумку, от сумки было ПРАВИЛЬНОЕ ощущение, тяжесть — …Бля! Консервы и что-то сыпучее внизу! — одновременно его довольно сильно пихнул хозяин груза. Ахмета почему-то взъебло. Честно говоря, в голове его уже выстраивался план мероприятий по переделу собственности, плотная тяжесть сумки покорила его — и отпустить СВОЕ было уже невозможно; для решительных действий требовалось немного накрутить себя — и этот процессуже шел; а вот гляди ж ты — взъебло, да по-настоящему так! В тычке мужика явственно читалось пренебрежение к Ахмету; причем НЕ ПОЛОЖЕНОЕ ему — мужик был типичным пивным животным, пусть и здоровенным, пренебрежение на ровном месте, тупое и самоуверенное. Он взял своё, сложил и несёт, а тут всякие мешают ещё! Нуканахуйсдороги!Щас, родной. Щщас я тебе помогу.Ахметзянов, съежившись где-то в далеком, безопасном отдалении от рычагов управления, с испуганным удивлением наблюдал за тем, как орудует их общим телом Новый. Его,Нового, быстрые, уверенные и какие-то хищные мысли не предшествовали действиям — они составляли с движением единое целое. Новый как-то ЧУВСТВОВАЛ всё вокруг, и егодействия основывались на чувстве, минуя стадию рассуждений и рефлексии, всегда имевшей для Ахметзянова наибольшее значение. Вот Новый придумал, как всё будет — а вот уже и всё. Всё уже произошло — мужик, с трудом преодолевая встречное течение, обернулся к сумке, выдергивая её из плотной массы народа. Ахмет тут же серией сокрушительных толчков освободил перед мужиком небольшое пространство.Рррраз! Два! Ну! Давай, родной!Мужик сноровисто воспользовался образовавшейся щелью и двинул свою торбу вперёд, снова наподдав ему по пояснице.Ага, есть! Три-четт-тыре.Правая кисть стремительно и мягко сжала толстые ремни ручек, а левый локоть, поддержанный легким полуоборотом назад, расплющил мужику носогубную область…Ух, тяжеленная какая. Деловущий-то даже хрюкнуть не успел. Отдохни пока, потом зайдёшь.Не оборачиваясь, даванул толпу вперёд. Немного застряв на выходе, незаметно ткнул под колено шпанёнка с полным пакетом сигаретных пачек; так, для закрепления навыка действий в толпе…Э, детдомовский. Шустрые они, наплачемся мы ещё от такого соседства.Ловко перехватил пакет у вопящего юного мародёра, тотчас скрывшегося под ногами граждан, ломящихся в обоих направлениях…На хлебном они не остановятся, — Ахмет, взбегая по лестнице, перебирал окрестные магазины.Сейчас разгрузиться, и надо смотаться взглянуть — как там Власенки лавочка на Набережной. Этот ушлый хмырь, из подвальчика рядом с хлебным, вывез всё, успел. Только бы этих баранов на «Универмаг» не понесло, продукты главное… Двадцать пятый они по любому будут бомбить не сейчас. Пока по хатам растащат, отдышатся, тудым-сюдым…Ха, «они»! Мы, чего уж там…
   — Мешок нашла?
   — Ты бы помог мне здесь, что ли!
   — Какой, на хрен, помог! Занимайся давай!
   У большого двадцать пятого продуктового ещё только кучковались мелкие группки.Ещё не скоро. Пока дотащат, вернутся, разогреются… Здесь ещё минут двадцать — оценил ситуацию, несясь вниз по улице.Если здесь сразу начнут, успею ещё и туда.Власенкина лавочка, как и ожидалось, уже едва виднелась из-за облепившего её роя. Но выглядело всё как-то странно: меж толпой и полуподвалом оставалось весьма почтительное расстояние. Подбежав поближе и перейдя на шаг, Ахмет с неприятным удивлением обнаружил, что стоящая у подъезда синяя тентованная Газель стоит отнюдь не просто так. Ее споро грузили какие-то здоровые парни, а толпу на расстоянии держали внушительные дробовики Власенки и ещё одного, столь же серьезно выглядевшего мужика. Шум над толпой висел уже несколько иной тональности; уверенности, как у хлебного, не было и в помине.Да. Два уверенных пацана с дробовиками — и полтораста рыл тут же вспомнили о цивилизации. Однако молодец Власенко.Ахмет развернулся и побрел назад, к двадцать пятому. Попадаться Власенке на глаза с мешком за плечами не хотелось: они давным-давно знали друг друга. Тем более, что у двадцать пятого уже, похоже, начиналось…
   День этот, самый долгий из всех дней его предшествующей жизни, закончился часам к четырем. Сил больше не было; втащив по ступенькам волоком последний короб, потный Ахмет сполз по закрытой двери на затоптанный пол прихожей. Жена, помня его бешенство по поводу малейших задержек во время разгрузок, предпочла на глаза не попадаться — отперев, сразу же вернулась в комнату разбирать добычу.Блин, совсем зашугал бедную бабу.Истыканное локтями сограждан, тело потихоньку освобождалось от адреналиновой узды, выпущенной, наконец, неумолимым и алчным Новым.Во как… Антиресные дела, товарищ Ахметзянов… Это сколько мы сегодня с вами перетаскали? Надо у бабы спросить.Позвал жену.Попить ещё, да сигаретку…
   — Воды кружку налей, да сигаретку прихвати. Чё-то встать не могу.
   — Забыл? Воду вчера допили. Вот тебе чай холодный.
   — Хоть так… Ух, хорошо…
   Жена присела на последний короб, по-деревенски сложив руки на коленях. Стёрла пот с Ахметзяновского лба.
   — Умаялся? Мокрый, как мышь…
   — Да нормально. Руки только трясутся. Ха, как кур воровал.
   — Как там, не убили никого? А то шум такой стоял, я в кладовку закрылась, думаю, ну как ворвутся… Трусиха я, да? И женщина страшно так кричала, у меня аж мурашки… Её что — били там, что ли? Тебе-то не досталось? И милиция. Ты видел — милиция приезжала? Нет? Они вон там остановились, где остановка. Я думала, сейчас вас разгонят всех, смотрела — где ты там…
   — Когда приехали? До того, как я первый раз пришел?
   — Нет, когда ты уже второй раз ушел. Минут десять прошло, я как раз окно затыкала, как ты велел, смотрю — приехали, ещё парни разбежались, как их увидели, вот тут на углу стояли, с сумками. А они постояли и уехали, я ещё подумала…
   — Ладно, нечего думать. Давай майку чистую, да штаны. Я пока отдохну малёхо, щас ещё сходить надо будет.
   Скинув насквозь пропотевшие тряпки, Ахмет устроился на диване командовать разбором добычи, занявшей весь пол в единственной комнате.Да, маловато в однушке места. Надо тридцать четвертую будет приватизировать.Проснулся под вечер, вполнакала отругал жену: не разбудила. Вышел посмотреть — как там «Универмаг», вдруг день ещё не завершен… Возле «Универмага» стояли кучки народа, но какие-то не ТАКИЕ. Бесперспективные. Ради спортивного интереса подошел, поглядел, что творится. Оказалось, охранная контора запускает торговцев забирать из отделов товар…Чё там на спинах написано, ну-ка ну-ка… Ага, точно, «Редут».Ахмет хорошо знал хозяина этого агентства, бывшего офицера.…Ну, Маринин всегда отличался порядочностью, не удивлен. Так же не удивлюсь спецовкам «Кристалла» и «Дефендера» в первых рядах погромщиков: гнилое к гнилому, здоровое к здоровому. Ну что ж, «Универмаг» из списка вычеркиваем, а жаль. Много там полезного… Ну, что нам остается? Как проведем остаток вечера, товарищ Ахметзянов? Вообще-то, надо бы лом поискать…Простая вещь — лом, их везде как грязи.Ага, щас. Интересно, везде — это где конкретно?Ахметзянов стоял у ДК химзавода, задумчиво потирая репу. Ладно, щас закурим да пройдемся, авось чево надумается…
   …Интересно, почему бы это? Не успели ещё одичать, что ли? Да нет, с законопослушностью всё нормально уже, продуктовые-то вон как быстро разнесли.Двинулся в сторону ЖЭКа, по ассоциации: дворники, мётлы… Ломы. У почтамта стояло где-то с десяток хмурых мужиков среднего возраста, некоторые были смутно знакомы — видимо, живут совсем рядом, успели примелькаться. Одного даже видел у хлебного. Подошел, покурили. Ничего нового узнать не удалось — мужиков несло на патриотические темы, а что заводоуправление на казарменном положении, КГБейка[18] — ну так это и раньше знал. И что свет у них есть — чего удивительного, в таких заведениях генераторы положено иметь. Гаражи бомбят, владельцы их ночью охранять ходят — тоже понятно, как же иначе. Там и тачки, и бензин, и ларечники товар хранят.О! А не наведаться ли мне к нашему табачному олигарху? А то разбомбят его, и че я курить буду? Писю? Нетушки. Надо быстрее, может, хоть пару блоков удастся урвать. Что-то кажется мне, что курево ещё не скоро в продаже появится, а гараж его удобно так стоит, на отшибе… Блин, опять-таки лом или ещё что в этом роде надо! Не, сначала в ЖЭК.ЖЭК полностью оправдал ожидания — в столярной мастерской на первом этаже нашлось всё.МТС бля «Джинс» — всё и сразу! Хорошо, что первым сюда попал — радовался Ахмет, рысью возвращаясь с сумкой к высаженной двери ЖЭКа. —А вот без сумки из дому больше ни ногой.Тщательно обшарил мастерскую, собрал всё ценное: инструмент, гвозди, почти новую телогрейку, пачку чая и начатую коробку рафинада. Особенно порадовал гвоздодёр — с каким обычно рисовали на карикатурах взломщиков.И эту симпатичную штучку тоже надо бы всегда при себе держать.Насилу допёр трофеи до дому, вернулся — а ЖЭК уже кишел народом. В окнах мелькали багровые сполохи, народ подсвечивал себе бумагой.Ну и хрен с ним, не больно и хотелось. Насколько помню, на втором делать нечего. Продолжайте, товарищи; вы идете верной дорогой. Вас ждут мощные и надежные первые пентиумы, папки со списками должников по квартплате и прекрасные фикусы в настоящих горшках. А мы пока двинем к ЗЭМу. О! Чуть не забыл! Тележка-то, за водой ходить!Пришлось вернуться ещё раз, отогнать домой дворницкую тачку из сарая.
   Бредя по вечерней Тридцатке, Ахмет не узнавал свой город. Не в смысле темных окон — к этому он почему-то очень быстро успел привыкнуть; дело было совсем в другом. Погороду пошла движуха — народ потихоньку начал экспроприировать, сдуру мели всё, что под руку попадалось…Днем, видимо, бомбить стесняются. Пока ещё. Ничего, это ненадолго, магазины разбомбили — и никому ничё не было. Сечас осознают, и начнё-ё-ётся.Добравшись, наконец, до заветного гаража, Ахмет насмотрелся такого, что в нетронутость гаража с табаком не верил уже совершенно. Однако тот стоял, белея в сгустившихся сумерках жестянкой номера. Поковырявшись новым гвоздодером, Ахмет убедился в бесполезности дилетантского подхода. Нет, всё же с Новым было куда лучше — прежний Ахметзянов потоптался бы перед насмешливо молчащими воротами и поплелся бы восвояси. А у Нового пошел совсем иной коленкор: Не хочешь? Да без проблем! Постой-ка здесь минутку… Правда, с минуткой погорячился — запримеченный перед проходной ЗЭМа грузовик оказался слитым досуха. Так что пока нашлась сиська из-под пива и донорский автомобиль, прошло около часа. На поиск и доставку троса ещё час; хорошо, что рядом, во дворе «Энергопрома», стоял автокран. И вот, «…я снова здесь, я в бархатных штанах…», у гаража затормозил мстительно ухмыляющийся Ахмет на грозно рычащем танке модели ЗиЛ-131. Дернул ворота — и малость обомлел. В гараже было чуть больше, чем пара блоков. Забил всё — и будку, и даже кабину, добрался до дому без происшествий, с небольшим крюком, заодно забрав лекарства…Странно, почему их никто не нашел? Аптекой от будки на километр воняло… Блин, да чё это я? Удача прет, а я ещё сижу умничаю! Не нашли — значит, не судьба. Я вот нашел — значит, опять же судьба.Сдал жопой впритык к окну в комнату, забежал, вытащил нераспашные средние рамы. Убегая обратно на улицу, крикнул жене, перепугавшейся лезущего в окно грузовика:
   — А теперь — быстро! Если кто заметит, нас с тобой завтра зарежут к ебени матери! От окна откидывай!
   Но быстро не получилось, заканчивая, Ахмет замечал краем глаза вздрагивающие шторы и в своем, и в соседнем доме…У, суки, просекли. Лишь бы не дошло, что притащил. Тогда пиздец без вариантов. Всё, последняя. Так, «зилок» ещё. Куда бы его… А! Вот и мостки получатся, теперь не у берега мутную хрень набирать… Загнав ЗиЛ в воду, вернулся — жить уже было просто негде, квартира забита полностью. А как воняло… Смешанный едкий дух табака и медикаментов выжил супругов из комнаты, и спать пришлось на кухне, с открытой форточкой и собранным ружьём.
   Привезя тогда домой табак, Ахмет привез не только свой счастливый билет, как выяснилось позже, но и страх. Даже не страх, а Страх. Оказалось, что раньше он и понятия не имел, как можно так бояться — постоянно, не расслабляясь ни на минуту. Каждый шум во дворе бил его поддых, внутри всё окатывало жгучей ледяной волной; просидев в обнимку со своим «ижаком» весь следующий день, к ночи взял-таки себя в руки.
   …Не, херня всё это. Придут, ствол наставят — и чё? Дома держать всё это — лажа. Надо б нычку соорудить…Ахмет нимало не сомневался, что и придут, и наставят. Вопрос времени…И чтоб баба не знала. А то бабу расколоть — говно вопрос. Так, буду приносить по чуть-чуть…Казалось бы пустячный вопрос вырастал по мере обдумывания в нешуточную проблему. И впрямь — как можно спрятать немалый объем лекарств, табака и продуктов, чтоб и условия подходили, и не примелькаться кому не надо, не подставить запас какому-нибудь ушлому гаду… По всему выходило, что нычку надо делать рядом с жильем, иначе шансы воспользоваться ею самому превращались в абстракцию…Тады так. Пробить пол в подвал и весь отсек под нашим подъездом отрезать от входа. Этим решатся почти все геморрои. Ага, а какие тогда предвидятся? Первое, да и главное. Соседи. Тридцать четвертая отпадает, её сдавали, пустая стоит. Надо, кстати, подождать, и, если че, стену в неё сломать — с БТИ уже не придут, хе-хе… Так, тридцать пятая… Хохол наверняка ломанется к своим в Хохляндию. С одной стороны жаль, вдвоем отмахиваться легче, мужик он нормальный, вроде. Для хохла, ессно. С другой — сало скоро будет дефицитом, а оно хохлам подороже семейника; опять же — двое пацанок у него. Вот и думай… Не, всё к лучшему. Если уехал…
   — Спишь, нет?
   — Уснешь тут. Вонища такая, да ещё ты куришь всё время.
   — Ты Любкиного когда видала последний раз? И вообще, видно их последнее время?
   — Не, чё-то как всё это началось, так и не видно. А чё тебе с неё надо?
   — Ты это, как увидишь — поговори там, туда-сюда, ну чё они делать-то собираются и вообще. Поняла?
   — Так, может, я зайду просто?
   — Не, специально не ходи, лучше при случае. А эта, ёбнутая бабка-то, напротив?
   — Нина Егоровна? Она сказала уже, что к дочке уйдёт. Мы с ней разговаривали. Дочь же ты знаешь её, зять ещё на белой иномарке, приезжают-то к ней?
   — А, «Ниссан» этот белый, под кухонным окном нашим ставит всё время?
   — Ну да, они на ДОКе[19]где-то живут, на Матросова, что ли. Мальчишка ихний в армии, вдвоём остались. Хорошо, Егоровне хоть есть где…
   — Ладно, не трещи, тебя не переслушаешь. Спи давай.
   Выше жили синяки, вся площадка второго, на третьем — один мужик с семьей нормальный, Витёк, остальные тоже не разбери-поймешь. То ли синие, то ли нарики какие. Четвертый — семья приличная тоже одна, на зелёной старой двенашке ездят, две хаты сдаются, и ещё одна — там вообще непонятно кто…ну, в принципе, никто особой угрозы не представляет. Витёк разве с третьего — но нам именно с ним и надо кучковаться. Да, с ним, сам Бог велел. Алкашня если рыло подымет — я их заземлю влегкую. Да чего там — выгоню на хер, и весь базар. Хотя их так и так выгонять, не хуй здесь…
   Раздумья о соседях привели его к ряду интересных выводов, надо сказать, впоследствии полностью подтвердившихся. Во-первых, соседей иметь не стоит. Ничем, кроме неприятностей, это не грозит. Если б он не успел затариться в первые дни неразберихи, то взаимодействие с окружающими было бы единственным способом как-то прожить, однако в его ситуации куда разумней было сохранять дистанцию. Во-вторых, отсутствие соседей сейчас ещё неактуально. Ахмет совершенно справедливо предполагал, что люди без власти жить не могут — и обязательно найдутся умники, желающие извлечь из этого выгоду, на выходе в таких случаях обычно получается махновщина и беспредел. Не питая иллюзий по поводу рода людского, он представлял себе, чем и как занимаются голодные, и главное — почуявшие безнаказанность люди, собравшиеся в стаю…Одному пока жить не стоит, обязательно должна быть толпа, в которой можно затеряться: сейчас должно начаться время, когда все лёгкие на подъём, агрессивные и подвижные будут мочить друг друга. Это время надо тихо-тихо пересидеть, чем незаметнее — тем больше шансов. Если привяжутся — отмахаться не получится, что такое мой «ижак» против десятка. Да у них наверняка будет и что-нибудь посуровее. Не, пускать, и отдавать всё, что на тот момент будет в хате, и ещё не вякать при этом. Вот потом, когда они друг друга переколбасят — тогда и посмотрим. А пока — тариться всем, что ещё плохо лежит.

   К вечеру во дворе увязывалось уже машин двадцать. Уложившись, многие остались охранять свое добро — с темнотой появился один костер, потом сразу несколько. Выглядело это как-то по-степному диковато: среди ночи, посреди городского квартала мечутся по трепещущим багровым стенам домов длинные тени, звенит посуда, бегают визжащие дети — цыганский табор да и только. Именно эти костры посередь двора окончательно, на уровне ощущений, убедили Ахметзянова, что городскому, и даже шире — цивилизованному образу жизни пришел конец.
   Естественно, уснуть не удалось: когда бесившихся детей наконец загнали спать, начались пьяные вопли — некоторым захотелось отметить крушение жизненного уклада. Нажравшиеся «беженцы» передали эстафету моторам, некоторые машины завелись ещё затемно. Перед рассветом Ахмет понял — поспать не дадут; и отправился к одному из трех городских КПП, обращенному в сторону городка Хасли — там, по слухам, копилась толпа желающих стать «беженцами». Он не пытался чётко сформулировать, что же именно идет выяснять: оценить ли количество покидающих Тридцатку, или, может, посмотреть на то, как будут вести себя военные — его гнало вперёд желание, что называется, «быть в курсе».
   Вереница машин, просевших под навьюченными тюками, началась ещё до шестнадцатой фазанки.[20]Сначала в два ряда, затем вся дорога превращалась в хаотичное скопище автомобилей. В самом хвосте очереди никто не выходил, а вот чем дальше — тем больше народу, отсидев задницу, выходило и толклось между машинами. Многим припёрли двери соседние машины, и люди ругались. Ахмету не понравилось, как ругаются — в некоторых интонациях отчетливо слышалась не обычная для травоядных горожан нахрапистость, уверенная, что за базар никто не подтянет, а тихое, опасное шипение готовности к убийству.Добравшись до разнесенного магазина между заправкой и последними домами, Ахмет накинул капюшон надетой им молодежной курточки, отчего-то прозванной в честь зеркала русской революции. Ему не хотелось узнаваний, разговоров и прочих помех; как давно было им подмечено, больше всего можно понять, когда безмолвно скользишь между людьми, изгнав из головы мысли и превратившись в губку, отрешенно впитывающую всё подряд. Такой губкой он успешно добрался до площадки перед самым КПП, где бурлило настоящее море с островами пожитков на крышах автомобилей. Над толкучкой висело почти видимое облако нетерпения, гомона множества голосов, изредка прорезаемого истеричными взвизгами ссорящихся баб, страха, дыма костров; порой ветер доносил смрад от импровизированных полевых сортиров за рекламными щитами и в редких кустах поодаль. Видимо, толпа у КПП копилась со вчерашнего вечера, пытающиеся уехать жили прямо в машинах, ожидая открытия ворот.
   Ахметзянов избрал в качестве НП[21]самое близкое к КПП строение — разграбленный павильончик, отделенный от забитой машинами площадки жидким рядком пыльных тополей. Дети уже успели капитально его засрать, и Ахметзянову с трудом удалось пробраться к разломанному на дрова стеллажу в глубине торгового зала. Выдернув из-под кучи хлама яркий пластиковый ящик, Ахмет забросил его на крышу павильончика, влез сам и довольно удобно устроился. Одно неудобство — через некоторое время за павильончик обильно потянулись на оправку граждане, и снизу-сзади поминутно доносилось то журчание, то пердеж.…Ох, и амбрэ тут будет к обеду. Хотя, скорее всего, к обеду будет дождь — вон как парит с утра самого. Интересно, и чего их не пускают? Кому они нужны?.. — размышления прервал оклик снизу:
   — О, Ахметзянов! Ты чё здесь?
   — Здорово, во-первых — чертыхнувшись про себя, хмуро ответил Ахметзянов. — Чё, если конец света, то всё — вежливость отменили? Можно старшим хамить, салабон? — Они с окликнувшим довольно давно вместе работали на химзаводе. Удивительно, но принятый в их бригаде тон подъёбочек мгновенно нашелся, распаковался, установился и безотказно заработал — как и не было двадцати прошедших лет.
   — Ну простите. Здравия желаю, товаришш татарской гвардии обозный ишак Ахметзян-бабай-оглы!
   — Вольно, невежа. За ишака — три наряда. В сортире.
   — Не, а чё ты там делаешь? Чё залез-то туда? Курить есть у тебя?
   — Валёк, ты сам не видишь? Сижу, парад отдельного дезертирского батальона принимаю. Курить есть, но особо не рассчитывай.
   — Бля, хорошо, а то у меня уже уши завернулись. Я к тебе щас залезу.
   — И на ящик не пущу, сидеть сам чё-нибудь смекай.
   Снизу послышалось сопенье, и через минуту на крышу вылез Валёк — бывший бригадник Ахметзянова.
   — Ты сам-то чё, далеко собрался? — спросил Ахметзянов, протягивая пачку.
   — Да никуда уже не собрался. Всё, на хуй. Щас этих выпустят, развернуться можно будет — и поеду-ка я обратно. Пошли они на хуй все, шмары тупорогие! — было видно, чтоВалёк в процессе отходняка после мощного стресса. — Прикинь, как эти черножопые по ящику объявили, так что теща, что моя дура — всё, с катушек съехали полностью. «Мы тут подохнем все!», «Надо что-то делать!» — пиздец полный, кругами бегают, кудахчут, тестя за вечер до того заебли, что мужик пошел и нажрался, а он ведь не пьёт. А я, дурак, с ними остался, и мы собира-а-ались. — Валёк так смачно это произнес, что у Ахметзянова мгновенно вылезла перед глазами картинка этих сборов, аж слегка передернуло от сострадания. — Я думал, к вечеру придушу обоих. Намылились ехать к ихним родственникам каким-то, в Самару…
   — А с чего они так уверены, что доедут? — перебил Ахметзянов. — Далеко же.
   — А хули нам далеко! Мы же как привыкши: жопы свои в машину затащили, скомандовали, по дороге мозги поебли — и всё, приехамши! Мы уже планов настроили, как я говно вожу и поливаю, тесть продает, а мама с дочей своей солнечные ванны принимают. У-у, суки, столько лет терпел этих дур охуевших! И чё, спрашивается, терпел?! «Валя, ну почему ты так плохо учил английский?! Как ты собираешься теперь содержать семью?»
   — Какое говно, Валёк? Ты о чем ваще?
   — Как какое? Мы же фермерствовать собрались, понял? — заржал дурниной бывший член ячейки общества. — Экологические овощи выращивать, понял? «На Западе люди ценятнатуральное…» Там, у родственников ихних, вроде как дом под Самарой, типа хозяйство держат, уток разводят или ещё кого, и их типа там ждут–не дождутся. Слушай, дай ещё цыгарку, чё-то не накурился.
   — Держи. А они чё, им позвонить успели, пока связь была?
   — Да на хуя! Это Ихнее Превосходительство будет ещё сумлеваться — а примете ли меня, родственнички дорогие? У-у, Ахмет, это ты просто отсталый от жизни человек. Да чтоб сама Галина Александровна у кого-то о чем-то спрашивалась! Ты прикинь, она такая, садилась когда в машину, заявила — типа там у самарских кто-то «разболтался и не ценит», типа что она приедет и выстроит, «при мне-то будет как шелковый», нормально?!
   — Да-а-а… Повезло тебе с родственничками, братан. А теперь, значит, и ты туда же — разболтался и не ценишь?
   — Ага! — удовлетворенно, но ещё несколько нервно хохотнул Валёк. — Не оправдал, ептыть, высокого доверия. Блин, Ахметзяныч, ты бы ихние рожи видел! Сюда когда подъехали, эта сука меня доебала уже, я ещё на свою смотрю — ёхайдэ! А рожа-то у неё — как мамочкина стала! Тоже так же вылупилась и смотрит как прокурор. Я на своей «буханке»[22]первый встал, и мы с Василичем, тестем, вышли покурить, а эти обе у Василича в салоне сидят и умничают. И раз, эта дура такая — метнись, мол, зятек, узнай когда там пускать будут. Я ей вежливо сначала — когда пустят, типа, тогда и пустят; кто мне там докладывать будет? А эта сучара давай кочевряжиться, строить меня, прикинь? Ну, у меня сначала как обычно — стою, молчу, только злоба такая подымается, гружусь, короче… А потом как по башке ударило — я как типа не узнаю ничё вокруг — ну, знаешь, как с бодуна бывает, когда только проснешься, и не знаешь ни где ты, ни чё ты. Зянов, дай-ка ещё.
   — Заебал ты, на, дальше свои ищи.
   — Жмот был, жмот и остался… Вот, и со мной такая же хрень, только быстро как-то. И я такой уже стою, улыбаюсь, и меня весь этот ор — ващще не колышет. А там уже и моя подпрягается — «Чё ты типа маму доводишь, чё тебе трудно что ли», сраная мамина доча. И прикинь — мне все ихние ужимки — по хую! Я смотрю — две какие-то бабы разоряются, слюнями брызжут. Потом так думаю — а чё это они меня тут на подоконнике строят? Кто они такие, чтоб меня помоить, посылать куда-то, мозги мне ебать? И я такой говорю им, без криков, чё-то спокойствие накатило какое-то, будто заморозка у зубного: «Вы чё орёте-то, кошелки?» Ты б тещину рожу видел! Жалко что сидела, а то бы с копыт навернулась. Моя тоже, сидит такая, шарами хлопает. Я им дальше, типа, если чё-то не нравится — выгружайте свой триппер из моей машины, и катитесь к ебаной матери.
   — И чё?
   — Ничё. Сказал да пошел. Они чё-то там визжали, да я не слушал особо. Василича только жалко, теперь на нём будут отвязываться.
   — Рисковый ты парень. Щас как твоё всё подметут.
   — Ну-ну. Там моего-то ноль-ноль да хрен вдоль, зато прикинь, сраный «кинотеатр» взяли, микроволновку, пузырьки свои какие-то, морду мазать. «Это ж вешшь, деньжищи-то какие»… Ну давайте, засуньте теперь всю эту ебань в Василичеву «семёрку», дебилки. А сколько полезного дома бросили. Ну, нашим легче. Блин, я как знал — ключи от домасебе оставил. И бак на замке у меня, бензик не сольют. Хотя схожу-ка я, гляну, чё там делается. Ты тут долго сидеть собрался?
   — Да посижу, пока дождь не начался. И курево свое найди, а то лавочка всё, закрыта.
   Валёк буркнул что-то насчет жадных чурок и тяжко спрыгнул на крыльцо павильона.
   Солнце поднялось и немилосердно жгло вонючее месиво людей и машин. От этого странного стада несло немытыми несколько дней телами, подгоревшей едой, бензином, памперсами, асфальтом — и растущей паникой. Нет, никаких очевидных признаков не было — но Ахметзянов всей кожей чувствовал ворочающуюся перед ним призрачную тушу, слипшуюся из некогда отдельных людей. У туши ещё не было ни рук, ни ног — пока она вырастила себе только мутный, расфокусированный, как у младенца, глаз и пыталась им пользоваться, с трудом ворочая непослушной линией прицеливания. Зная по опыту, как быстро учатся подобные штуки, Ахметзянов решил не дожидаться превращения этой аморфной квашни в стремительное и беспощадное имаго, однозначно реагирующее на посмевших оставаться отдельными, и установил себе срок. Если всё останется по-прежнему, то через полчаса ноги его здесь не будет, да к тому же тучка с севера перспективная надвигается.
   Снова припёрся бывший глава семьи, дерганый и молчаливый. Достал сигарету из своей пачки, показал Ахметзянову — во, типа, понял?
   — Чё, салага, второй заход? С плачем, обыманием стоп и давленьем на совесть?
   — Ну. Типа, — мрачно ответил Валёк и дернулся от очередного хлопка за колючкой — с той стороны солдаты изредка стреляли в воздух, когда кто-нибудь из гражданских пытался трогать колючку или ворота.
   — Ты это, слышь, Валёк, не залазь пока. Там в павильоне к потолку полиэтилен на скобы приделан, оторви кусок полтора где-то на метр. Ну, и себе тоже можешь взять, только немного.
   Валёк всё же хохотнул, несмотря на мрачность, и скрылся в павильоне. Влез, пыхтя на влажной жаре.
   — Нате, ваш заказ. Карточка, наличные?
   — Яичные. Если б не я, сидел бы ты минут через десять мокрый и псиной вонял. И пришлось бы тебя с трибуны попросить.
   Дождь и вправду пошел, минут через двадцать. Ахметзянов из-под полиэтилена брезгливо наблюдал за метаниями людей между машин.…Бля, в натуре в толпе мозги вырубает. Ежу было ясно за час. Ха, а тупому ежу — за полчаса. Нет, дождемся, когда хлынет, и только тогда начнем метаться…Казалось, толпа не помещается обратно в автомобили, словно паста в тюбик. Последняя дверь хлопнула, когда обильный летний дождь уже выдыхался.
   Сбросив пленку, Ахметзянов с наслаждением потянулся — облака ещё закрывали солнце, воздух был непривычно свеж, пахло не дерьмом и духотой, а острой тополиной горечью.
   — Ты заметил, майор-то, во-о-он тот, видишь? Который у них старший. Ему трубку давали от «Грота»,[23]кажется, новости какие-то щас будут.
   — Бля, скорей бы. Эти выедут, я развернусь — и домой. Посижу, тяпну от нервов. Эх, газа нет… О! Разведу костер на балконе! С детства, бля, мечтал! И спалю эти ебаные тещины часы с кухни, во! Зянов, поедешь ко мне? Накатим по грамм двести — семьсот, я тебе морду набью. Или ты мне. Хотя вряд ли, я поздоровше буду.
   — Погоди, Валь, парад ещё не окончен. А к тебе мы поедем, только деху попозже и не арак ашать. У меня к тебе есть коммерческое предложение. О, смотри, уазик!
   — Зяныч, сто пудов — начальство едет. Вишь, солдатики-то застегиваются.
   В самом деле, стоявшие в цепи солдаты подорвались от чьего-то окрика и кинулись приводить себя в порядок.
   Было видно, что солдатам очень хочется потихоньку смыться в общей суматохе, но повсюду сновали офицеры, и каждый из них едва держался — висевшее в воздухе напряжение только усиливалось, хотя вроде дальше и некуда. Всем давно стало ясно, что это стояние кончится очень, очень плохо.
   Из УАЗика вывалился здоровенный полковник, с двумя прапорщиками, видимо охраной, взобрался в майоров кунг. Практически без паузы раздался надрывный армейский мат на два голоса. Из долетавших обрывков толпа поняла — полковник хочет, разгона её, толпы — и даже со стрельбой, если понадобится. Что понадобится — никто не сомневался, все почему-то страстно хотели покинуть Тридцатку и отступать не собирались. Вдруг ор затих. Дверь кунга распахнулась от мощного пинка, показался мордатый полковник, рявкнул что-то ждавшим его прапорам и заскользил по грязи к своему «уазику» походкой совершенно взбешенного человека. Майор спустился, устало присел на нижнюю ступеньку, достал «Грача» и что-то тихо сказал в спину полковнику. Тот раздраженно отмахнулся на ходу. Тогда майор, помедлив пару секунд, скучно, словно исполняя давно надоевший ритуал, выстрелил в полковника. Пшикнула в грязи гильза, сразу стало слышно, что всё происходило в непривычной уже тишине. Полковник, выпустив изо лба комковатый вишневый фонтан, во весь рост вытянулся в грязи, мелко заскреб начищенными сапогами. Охранникидернулись было, но тут же бросили свои АК, оценив количество смотревших на них стволов. Их тут же без особой злобы покрутили и загнали в кузов «Урала».
   Майор хрипло каркнул что-то матерное, видимо скомандовал строиться. Солдаты и офицеры образовали подобие строя и притихли, косясь на толпу за колючкой. Майор довольно долго что-то им объяснял, затем скомандовал посадку, и через примерно десять минут быстрых сборов оба «Урала» с УАЗиком скрылись за поворотом на Вениково. Проводив их безразличным взглядом, майор обернулся к замершей по эту сторону колючки толпе. Снова вытащил из кобуры пистолет, пошел к воротам. Толпа отпрянула, но майор только забрался на досмотровую площадку и сделал жест типа потише там. Разговорчивых быстро зашикали, над толпой разносился один детский плач.
   — Короче так, мужики. Если до вас ещё не довели — довожу. Пиздец, бля, полный. Государство — всё, нет его больше, эти пидарасы в Москве всё продали. Совсем, понятно? Связи нет. Обстановку я точно не знаю, но в Свердловске позавчера разгрузилась натовская, бля, дивизия, и эти, бля, с ними, менты там и прочая пиздобратия. Заодно, бля, поняли? Даже с нашей дивизии, тоже, бля, вон, некоторые… — тут майор ткнул стволом в сторону мертвого полковника, — от новых хозяев приказы получают. Сориентировались, пидарасы… Сейчас я вам открою, и можете выдвигаться куда знаете. Хотя мой вам совет — не дергайтесь н-нах, на трассе блокпосты уже стоят, какой у них приказ — неизвестно.Эти-то ничего, стрелять может и не будут, но от наших держитесь подальше. Мой вам совет. А сейчас от ворот отойдите. Отошли, бля, сказал!
   Закончив, майор спустился и несколько раз выстрелил по замку на цепи. Ворота открылись, и толпа, загомонив, начала помалу рассасываться, тяжело потянулась окутанная выхлопом череда навьюченных машин.
   Добрался ли кто-нибудь из них до места назначения — история, как говорится, умалчивает; зато доподлинно известно, что никто не вернулся назад. Только через несколько лет торговцы из невообразимо далекого Ижевска принесли слухи о проходящей где-то за Сысертью лесной дороге, полностью забитой разграбленными и сожженными машинами. Якобы на всех были 74-е номера и на некоторых наклейки с надписью «Тридцатка».
   Народ тянулся целый час, и даже после того, как пробка рассосалась, поток не прекратился — снялись с места те, кто был поумнее и не стремился в первые ряды. Правил, конечно, никто не соблюдал, и Ахметзянов с Вальком долго сидели в накаленной «буханке», пропуская уходящие из города машины. Представив новому подельнику свой план, Ахметзянов договорился о действиях на завтра. Работа Валька была простой — по сигналу выдвигаться на «буханке» к подстанции у расположения дивизии и ждать сколько потребуется, разведку же и обеспечение доступа Ахметзянов брал на себя. Пить Валёк раздумал, какой «пить», когда завтра такие дела. Завёз Ахметзянова домой, принялу него ружьё с патронами и отправился отдыхать перед первым в жизни вооруженным налётом на целую дивизию внутренних войск.
   Военных тогда слили свои же командиры, когда всё было непонятно, что у нас с «хозяйками» — то ли воюем, то ли бхай-бхай, мир-дружба-семечки. Это потом, когда всё устаканилось, пережившие кровавые бардачные месяцы офицеры вспоминали — всё той весной было как-то через жопу, как-то не так. Старослужащих уволили до прибытия пополнения, весь график переломали, повернутых на патриотизме рассовали кого куда, в общем — подготовились, и чувствовалось — всё идет с округа или даже с Москвы. Ну, и когда в часть подъехала целая колонна «хозяек», никому даже в голову не взошло, что вот так, тихо-мирно, сейчас умные люди и воюют.
   Да и приди кому-нибудь в голову дёрнуться — толку-то… Ключи от оружеек — у дежурного по части; а тот вместе с Папой[24]с хозяйским начальством поручкался, и они всей толпой в штаб идут, хохочут, довольные. Воистину, надо быть полностью отмороженным, чтоб всё, к чему так долго и упорно приучали, послать подальше и взвод свой в ружьё поставить. Лажу, конечно, все просекли, когда ясным утром, не таясь, хозяйские джипы малым газом разъехались по территории. На самом деле, если всё же бхай-бхай — то на хера столько джипов с пулемётами да солдат в полной боевой? Ну, народ по канцеляриям ротным кучкуется, обсуждает залёпу: чё за хрень, господа офицеры?! Потенциальный противник в полной боевой по расположению дивизии шляется, а у нас даже личное оружие не заряжено. Тут Папа объявил, что таких-то — в штаб, бегом; ответственным[25]загнать личный состав в расположения и заниматься; остальным офицерам — на завтра выходной, а сейчас расположение части типа покинуть. Часть народа посваливала сразу — бабы, гражданские, офицеры некоторые. Большая часть какое-то время оставалась — им уже не нравилось всё это, но выебываться ещё никто не спешил — может, и нетак всё плохо; окажется, что зря кипишнул, Папа ж потом сожрет. Именно в этот момент начвор кастрированной дивизии подался кружным путем, через промплощадку, к Хаслинскому КПП — передавать приказ майору Ганиеву о «пресечении беспорядков», где и сложил в грязь свою розовую ряшку. Грязь, как говорится, к грязи.
   А вот что дальше было, тому Ахмет сам стал невольным свидетелем. Он сделал из увиденного у КПП вывод, что начавшийся в части бардак просто обязывает попытаться откусить что-нибудь сейчас, позже останется только грызть локти, и вечером этого же дня поспешил к военному городку, добавив к инструментарию в мародёрской сумке хреновенький монокуляр,[26]валявшийся у него с пионерских времен. Свет в части был, но освещались только парк и окрестности комплекса зданий штаба, а высокие четырехэтажные казармы сливались с темным небом, подмигивая огоньками сигарет в окнах каптерок. У штабных зданий стояли хозяйские джипы и ходили вразвалочку патрули.…Во пидарасы! —ругнулся в сердцах Ахметзянов. — Защитнички, ёпть! Америкосы лазят как у себя дома — и ни одного выстрела, как будто так и надо…Пытаясь что-нибудь разглядеть, он обошел всё расположение, но так ничего путнего не высмотрел. Решился действовать понаглее. Выбрав самое темное место, постоял, прислушиваясь — вроде никого. Перемахнул невысокий бетонный забор и метнулся к зданию спортзала, выбранного в качестве наблюдательного пункта.…Вот это совсем другое дело, —радостно ворочался Ахметзянов, устраиваясь на рулонах сваленного на крыше рубероида. —Вся часть как на ладошке. Один косяк — говном воняет. А, точно, собачник же рядом…Часы тянулись, ничего не происходило. Ахметзянову начало казаться, что собачьим говном пахнет уже не только всё вокруг, но и его руки, одежда, монокуляр. Просидев допредрассветных сумерек, он всё же был вознагражден за долготерпение — откуда-то сзади, от забора, донеслось тихое звяканье. Метнувшись к бортику крыши, Ахметзяновдождался, когда источник звука минует его, и осторожно перегнулся. Внизу двое вояк, крадучись и стараясь не звякнуть колесом по бетону, катили столовскую тележку; один шел впереди — видимо, разведка. На телеге громоздились ящики характерного размера, увенчанные очень соблазнительной угловатой кучей под солдатским одеялом.…Бля, вот это и есть самая настоящая пруха! — ошарашенно сказал себе Ахметзянов. —Только бы теперь не проебать! Только не проебать!.. —как заведённый твердил он про себя, спускаясь с крыши спортзала.
   Проводив мастеров прапорскoго многоборья[27]до оружейной мастерской, примыкающей к собачнику, Ахмет не стал ждать у моря погоды и со всех ног ломанулся за подельником — он жопой чуял, что вояки приныкали свой груз ненадолго, и надо успевать.…Время раннее, Валёк подъедет только к семи. Э-эх, — горестно вздохнул Ахметзянов, —придётся совершить марш-бросок. Бля, вымотаюсь же как собака, а ведь «на дело» ещё идти. Не, надо как-то так предусматривать, чтоб я если лезу куда, так чтоб сам был выспавшийся и бодрый, а противник должен быть усталый…Пройдя быстрым шагом четыре километра до Валькиного дома, Ахметзянов начал беспокоиться о своем состоянии: от бессонной ночи в теле появилась болезненная, нехорошая лёгкость, и всё казалось каким-то нереальным, чёрно-белым; правда, у этого состояния имелась и другая сторона — здорово обострилась чувствительность: поднимаясь, Ахметзянов легко вычислял брошенные и жилые квартиры.
   Разбудив подельника, Ахметзянов стоял у него над душой, не давая совершить лишнего движения до самого выезда. К расположению Валёк подъехал технично, с заглушенным двигателем — от расположенной по соседству с частью базой строительной конторы вела мало кому известная, кроме разве что владельцев здешних гаражей, грунтовка схорошим уклоном. Ахметзянов, надев через плечо заряженный «ижак» и сумку, уже куда более нагло перелез на территорию части и занял исходную за спортзалом. Пыльные окна за массивными решетками просматривались плохо, и пришлось рискнуть — пересечь открытое пространство между собачником и одноэтажным бараком оружейной мастерской. Слава Богу — на двери мастерской красовался амбарный замок и болталась бессмысленная пластилиновая печать на фанерке. За дверью — мертвая тишина, и совсем не чувствуется людей. Поставив зарубку, что к инструменту надо прибавить пару слегка ржавых, для пущей зацепистости, гвоздей, Ахметзянов открыл замок шилом от складышка. Тут же, не тратя времени на разведку, бросился за подельником, и в мастерскую они вошли вместе.
   — Твоя левая, моя правая. Шуметь можно, только тихо, — нелогично скомандовал Ахмет и вошел в первую комнату. Ничего. Кабинет — два стола с какими-то списками под неизменным оргстеклом, древний телефон, плакат с блондинкой, кактус на подоконнике. В стенном шкафу — старая пыльная шинель и тапочки. Понятно, идем дальше. За следующей, обитой несерьезной жестью двойной дверью оказалось производственное помещение, обжитое за много лет со старозаветным рабочим уютом. Идеальный порядок, множество железа не слишком оружейного вида, какие-то коробочки, кассы с ящичками, поддоны с маслом… Через довольно непродолжительное время Ахмет дал бы отрубить себе палец, да что там палец, за возможность вернуться в это мгновение, но сейчас его интересовала лишь выслеженная им добыча. Дальше. Дверь отворилась в умывальник с сортиром,…бля, да где же сраные ящики?! Оп-па… Смотри-ка, и здесь ленкомната, ну надо же! Хотя, скорее, это учебный класс… Ага!!! А вот и груз!
   — Валёк! Давай сюда!
   — Погодь, Зяныч, я тут, по-моему, пушки нашел!
   Ахметзянов стремительно бросился поглядеть на Валькины находки, но прирос к полу в дверях — на улице отрывисто грохнули несколько коротких очередей. Обмерев, Ахметзянов по-дурацки выпучил глаза на закрытую входную дверь в начале коридора. В пылающих ушах долбило вышедшее на форсаж сердце — на секунду ему показалось, что сейчас сюда ворвутся разъяренные военные, выволокут его во двор, и, не дав подняться, расстреляют в упор длинными очередями.…Тьфу, дурак сыкливый. Не по нашу душу, стопудово. — взял себя в руки, заставил себя спокойно спросить у подельника:
   — Валь, ты тут лестницы на чердак не видел часом?
   — Нет тут лестницы, смотрел уже. Можно в первую комнату сходить, там окно есть. Пошли?
   — Пошли.
   Осторожно выглядывая в пыльное окно, подельники увидели на плацу перед штабом сбившихся в кучу офицеров, окруженных рослыми вражьими солдатами с автоматами наизготовку. Перед толпой наших стояла небольшая группа «хозяек» с Папой и ещё несколькими старшими офицерами, и Папа что-то парил нашим парням, рубя воздух одинаковыми движениями.
   — Прикинь, Зяныч, сам продался, падла, и этих ещё уговаривает…
   — Пидор помойный… Как думаешь, а в кого стреляли-то?
   — Да поди, поверх голов. Кто-нибудь огрызнулся, вот и приструнили. Не вижу убитых.
   — Валь, давай короче носить, пока им всем некогда.
   — Ага, пошли. Тока глянь сначала, чё я нашел.
   Они вернулись в темную комнатушку неясного назначения.
   — Ого. Это чё за херовина? АПС, что ли? Не, Валь, мне эта хуйня без надобности, — недальновидно скривился ещё совсем зелёный мародёр. — Там, на ящиках, три новых волыны, без рожков, правда. Рожки, вот чё надо. Не попадались нигде?
   — Нет. Ну, смотри, я возьму. Патроны добуду уж где-нибудь.
   Первая ходка прошла как по маслу — выбрав момент, они безвозбранно утащили пару ящиков с 5,45 и АКСы. Возвращаясь, им пришлось полежать в траве у забора — неподалеку, на той стороне, пробежало несколько человек, кто — было непонятно, бежавшие только сопели и хукали, не тратя дыхалку на базары.
   — Валь, как думаешь, наши?
   — Дык, а кто ещё. Чё, думаешь, одни мы с тобой ушлые такие? Воякам тоже, поди, затариться охота. Я думаю, знаешь чё? Командир ихний щас перед выбором их поставил — или пошли дальше служить на этих, или идите и живите как сами знаете.
   — А эти, кто по территории ныкается, типа на лекцию положили и тарятся?
   — Ну да, а чё ещё? И лучше бы нам с ними не встречаться.
   — Чё, думаешь, завалят?
   — Ахметзянов, ты как дурачок. Заладил — «а чё», «а чё». Ты сам подумай, а? Тут не дошкольники в песочнице, они ж тут все через одного повоевали. Ты для них теперь кто?
   — Да ладно тебе. Это я так нервничаю.
   Мародёрство пришлось прервать и переместиться повыше, чтоб не проспать свой момент. По части пошла какая-то странная движуха, кто-то куда-то бегал, туда, сюда, группами, поодиночке. Кончилось тем, что хозяйские солдаты вывели толпу офицеров за ворота, и дали поверх голов несколько очередей — пошли, мол, отсюда. Тем временем несколько групп из двух-трех человек принялись таскать что-то в штабные здания, в парк, на склады; несколько хозяйских солдат вывели из казармы и загнали на склад взвод срочников.
   — Бля, как их много-то здесь. Смотри, повсюду шнырят…
   — Слушай, Валь, а знаешь, чё они щас делают? Видишь, «Уралы» выгнали с парка? Сто пудов, на склад погонят. А эти, что с коробками бегают — сапёры. Они всё оружие вывезут, а чё не вывезут — взорвут.
   — Ёб! Надо тогда отойти, а то как осыпет!
   — Да не, Валёк, не бздимо. Зарядики-то они плевые раскладывают, я же вижу. Так, связь порушить, да бэтры в парке захерачить, нам с тобой ссать нечего. Склад ГСМ на той стороне, далеко. Не, не достанет по-любому.
   — Бля, неужели ГСМ подорвут? Эх, бензину бы… — горестно вздохнул Валёк. — А через сколько ёбнет?
   — Да ну, брось. Щас, дали тебе затариться. Даже если б этих не было, всё равно не успеть — пока добежишь, пока тару найдешь… Бесполезно. О, смотри — старший группы минёров строит. Во-о-он тот, видишь? Закончили, похоже.
   Ахмет приготовился было понаблюдать вражеский порядок произведения взрывных работ, однако никакого балета не было — просто старший команды набрал на небольшом девайсе какую-то комбинацию, и над частью покатилось эхо очереди несильных хлопков. Два примерно десятка сработок, с секундной паузой.
   — О как. Всё на радио, фу-ты ну-ты. Культура, мать его, труда.
   Удовлетворенно кивнув последнему взрыву, старший минной команды картинно доложился начальнику, сидящему в «хамвике», махнул своим, типа — по машинам, и америкосыпобежали грузиться.
   Служивые вернулись, едва скрылся из виду последний хозяйский «хамвик». И увы, тотчас обнаружили Ахмета с Вальком, во весь опор несущихся от оружейной мастерской к собачнику. Положим, «несущихся» — несколько громко сказано: усталые мародёры едва тащили три последних ящика, тем не менее бросать добычу категорически не собирались. Подельники заканчивали загрузку «буханки», но малость припозднились, и ситуация начинала выглядеть нехорошо. Грохнули первые выстрелы — до преследователей дошло, что мат в спину мародёров не остановит. Заслышав хлесткие удары пуль по мокрым доскам забора, напарники прибавили ходу. Ворвавшись в калитку огражденного дощатым забором собачника, Ахмет, запаленно дыша, рванул с плеча ружьё…Только бы патроны не проёбаны оказались…Патроны оказались на месте, чего нельзя было сказать о сердце. Оно попросту разламывало грудную клетку: мало того, что ему пришлось обеспечивать беготню с грузом, организм, похоже, понимал — кто-то бежит его убивать и быстро приближается. Руки не то что тряслись, ими словно специально мотала чья-то посторонняя воля: Ахмет едва удерживал скользкие гильзы, силясь попасть ими в патронник…Сейчас ёбну из одного, и эти прилягут. Только вставать начнут, а я из другого. Бля, а если не прилягут…
   — Выбивай доску пока заряжаюсь!
   Валёк с испугу хряснул так, что забор едва удержался.
   — Всё, хорош, теперь давай тащи ящики к забору, я щас ёбну по этим и приду перекидывать, потом хуячь к УАТу, там встретимся.
   Патроны, наконец, встали как надо. Ахмет осторожно выглянул в щель меж полуоторванных досок — камуфляжи военных стремительно приближались…Ну, бля, держите.Ствол едва пролез в щель, пришлось немного довернуть, и ружьё встало чуть ли не боком. О каком-то прицеливании речи не было, и Ахмет выпалил, кое-как наведясь по стволу. Это был его первый в жизни выстрел из ружья 12-го калибра, даже не первый боевой, по человеку, а вообще первый. «Ижак» гулко рявкнул, ощутимо саданув по ключице. Ахмет от неожиданности даже забыл, что он пытается не что нибудь — а отстреливаться, и это происходит не в кино, а самым настоящим образом…У, сука, как отдало-то. Блин, как же его тут держать… Ой, а эти — залегли или что?..Выглянув в щель, Ахмет удивленно уставился на результат: бежавший первым военный, выгнувшись дугой на мокром асфальте, мелко и как-то жутко дергал руками и ногами. Даже издали было видно, как белое лицо военного заливает красным. Остальные остановились и смотрели на упавшего, опустив стволы. Ахмета словно ошпарила какая-то душная, горячая волна —Ой, бля, я ж ему в голову попал… Новоиспеченный убийца с трудом сдержал порыв — бежать туда, к подстреленному им человеку, что-то делать, помогать…Ну ни хуя себе из меня вояка. Ага, давай — выскочи, помоги.Так, собирайся, собирайся. Мы здесь, если что, воюем. Так, хорошо стоим, товарищи, щщас я вас из второго…Снова грохнул «ижак» — тут вояки очнулись, залегли, по забору с сырым хрустом застучали пули. Ахмет обнаружил, что тоже лежит, прикрываясь заборным столбом, а ружьё уже переломлено и в дрожащем кулаке зажаты патроны…Ни фига се. Эт когда это я? Ладно, потом разберемся, надо зарядиться.Ему вдруг стало как-то особенно ясно, что в случае проигрыша в этой маленькой смешной войнушке его ждет самая настоящая смерть, скорее всего, мучительная. Странно, после осознания этой довольно пугающей перспективы стало гораздо легче, чуть ли даже не весело. Вскочил, быстро просунул ружьё в щель, ага, подошли суки, а вот один! Чё, прилечь охота? А вот второй! Лежать, падлы!Так, осталось четыре патрона. Валёк подтащил уже к забору, надо подымать и тикать отсюда короче. Пусть перелазит, а я ему подам. Блин, а подкину я ему? Да подкину, влегкую. Ух, прёт-то меня как, аж морда горит. Наверное, со страху…
   — Валёк, перелазь короче, я тебе подам щас. Давай, давай бля, у нас пара минут осталась! Э! Ты чё с забора-то! Не спрыгивай, примешь!
   Ахмет бросил ружьё и стремительно забросил Вальку три последних ящика.
   — Всё, грузи и чухай отсюда, встретимся где договорились! Я этих тормозну пока! И едь по кругу, через УМР, по Монтане!
   За забором раздался смачный хруст дерева и злобный мат Валька.
   — Зяныч! Эти сраные ящики рассыпались нах! Задержи этих пидоров, пока я цинки пристрою!
   — Быстрее давай уёбывай!!!
   Ахмет снова зарядил «ижака», метнулся к калитке, выстрелил дуплетом и залёг, пытаясь разглядеть врага сквозь подзаборную траву.Бля, чё-то неправильно я делаю, вроде как принято места менять… Чё эти не стреляют-то? О! Валёк завёлся, ништяк, так, а где эти-то?! Не, надо дергать, хорош.Ахмет резко привскочил и замер посреди движения, неудобно зависнув враскоряку — вдоль забора собачника, уже почти напротив его головы, кто-то осторожно подкрадывался к калитке. В голове мгновенно настала холодная тишина, и где-то на периферии сознания пронесся ролик: «Что будет, если выпалить через забор». Содрогаясь от увиденного — разлетающиеся щепки, кровь и сотрясаемый очередями в упор собственный труп — Ахмет рванул к внешнему забору и очнулся уже с ногами на ту сторону. По пальцам хлестнула колючая бетонная крошка, —блин, а почему не слышно выстрелов-то? — прыгая, всё-таки обернулся; но ничего разглядеть не успел — взлетел бетонный занавес, на ходу покрываясь дырами попаданий…Фигасе! А забор-то пробивает! Он же бетонный?! — искренне изумился на лету Ахмет. Случившаяся измена казалось бы совершенно железобетонного забора вносила в план отступления жутковатую неопределённость…Им же теперь перелазить не надо — через свои же дырки стрелять можно!…И тут Ахмету впервые пришла настоящая Военная Мысль:значит, надо бежать вдоль забора — наискось в заборную дырку не постреляешь!Параллельно забору части стояли гаражи, и до спасительного прохода меж ними оставалось метров двадцать-двадцать пять; Ахмет чувствовал, что успевает, и даже с запасом. Тем не менее побежал во всю силу. Бежалось размашисто и легко, Ахмет ощущал нечто совершенно новое: организм праздновал победу, только что пережитый страх сменился гаммой доселе неизведанных ощущений. Тон букету этих непривычных чувств задавала эйфория; полный, совершенный контроль над телом, совсем как в давно забытой юности; невероятная легкость мысли — стоило Ахмету мимолетно мазнуть что-либо краешком внимания — тут же разворачивалась целая картина, будто разархивировался огромный файл с кучей одновременно доступных гиперссылок. Ему даже пришлось себя одернуть: сами собой поперли бодрые планы по добыванию стволов у гнавшихся за ним военных…Не, хорошо помаленьку. Смотри-ка, стоит случайно попасть — и пожалуйста. Мост Арколь уже ему подавайте. Сейчас бы Валька затемно найти, и то уже спасибо. Нет, только гляньте — стволы он сейчас у военных поотбирает, Ремба нах…До садов у кладбища бежал, пока дыхалки хватало. Когда сдох, на всякий случай решил провериться насчет погони. Залез на здоровенный водяной бак, оттуда хорошо просматривалась ведушая от части дорога. Никого, конечно. Кем бы воякини были, но дураками не были точно, понимали: что с возу упало то пропало…Поссыкивают вояки-то. И правильно делают, если им сейчас выдвигаться, то только большой шоблой, иначе труба дело.Ахмет представил себе дорогу от перекрестка Пыштымская-Дзержинского…Не-е, я бы по ней точно не сунулся. Дорога между двух заборов, за заборами — сады. Если за заборами сидит хоть пяток балбесов с 12-м калибром  пиздец. Да и если проедешь… «Буханка» ушла в сторону УМээРа. Ну доедешь до УМээРа — ну и чё дальше? Куда? Не, никаких погонь не будет, не до меня им сейчас. Идите спокойно, товарищ Ахметзянов. Так, что у нас там с организмом? Вроде восстановился, можно трогаться. У-у, бля, как ноги-то болят.Ахмет брел по кладбищу, полурасслабленно озираясь и прислушиваясь. Через полсотни метров устал бессмысленно набивать бока среди оградок, плюнул и пошел аллеями, рассматривая бледные фотографии на памятниках. Могилы золотились опавшей хвоей, снова зарядивший дождик мягко шуршал где-то наверху, в кронах огромных кладбищенских сосен…Ёптыть, хорошо-то как. И чё я сюда раньше не заходил…Покой постепенно вытеснил из души привычное уже напряжение. Сделав случайно полный вдох, Ахмет с немалым удивлением обнаружил, что не дышал полной грудью минимум пару недель — настолько забытым показалось это ощущение. Всё вокруг перевернулось вверх дном, а кладбище словно продолжало жить в том, рассыпавшемся навсегда, мире. Да, было немного грязнее обычного, но в целом всё оставалось по-прежнему, и покойники серьезно глядели на Ахмета из-под выцветших венков. Ковер хвои на асфальте нигде потревожен не был.Смотри-ка, на могилы перестали ходить совсем. Интересно, начнут когда-нибудь, или всё уже?Ахмета здорово расслабила настоявшаяся кладбищенская тишина; перейдя наискось всё кладбище, он почти забыл о том, что полчаса назад его едва не убили. Кладбище кончилось, сменившись гаражами. Не решившись с ходу пересечь дорогу, Ахмет немного посидел за памятником, изучая обстановку. Ничто подозрений не вызывало: во втором от кладбища ряду кто-то осторожно ковырялся в гараже, из развеселой сорок четвертой фазанки смутно долетала пьяная ругань — ничего подозрительного. Прикинув маршрут, Ахмет разрядил и располовинил ружьё, пристроил повешенные на шею половинки как можно незаметней и вылез на дорогу…Так, я никого не ссу, никуда не тороплюсь. Стоит только свистнуть, как из гаражей выскочит целая толпа моих корешков… Бля, мотор! По Октябрьской? Точно! Со стороны города едет, жучка. Ну и хули? Не вояки, стопудово. Фу, ну блин нервы стали… Интересно, кто это борзый такой? Не боится он, смотри-ка… Так, надо заныкаться на всякий случай, а потом уже смотреть.Ахмет метнулся обратно на кладбище, махом перелетел забор и прилег в теньке. Звук мотора приближался,вот он уже на перекрестке с Монтажников, сейчас притормозит — там надо пролезть между перевернутой беларуськой и автобусом; ага, пролез; переключился, сейчас покажется… — Ахмет вытянул шею, пытаясь увеличить поле зрения и… едва не обделался от резкого дуплета неподалеку. С выстрелами слились звуки попаданий — картечь почти в упор хлестнула по автомобилю. Сразу же ещё один, калибром поменьше.Блин, да сколько их там.Но выстрелов больше не было, мертвую тишину нарушал только хруст гравия под колесами катившегося по инерции автомобиля. Двигатель заглох, машина ушла вправо и остановилась на обочине, напротив угла кладбища. Теперь Ахмету была видна только желтая крыша…Ни хера се. Выйти и добровольно съебаться не предложили. Жестко работаем, коллеги.Ахмету, только что самому застрелившему человека, было не по душе это уверенное жестокое убийство…Так, сейчас вы осторожно пойдёте к машине, а я покамест потихоньку выдвинусь в партер, что-то мне хочется на вас посмотреть. А, вот и вы. Ну-ка, ну-ка…
   Из чахлых кустов между недостроенными гаражами на противоположной стороне дороги осторожно вышли два здоровых бугая в одинаковых ментовских куртках, …ментов, что ли, завалили? Бля, здоровые какие!…Помповик в руках здорового казался игрушечным…Хотя нет, второй, с вертикалкой, на бугая не тянет. Э, да это же Фотеев, мент бывший! О бля, защитник законности, ёпть. Переквалифицировался. Граждан мочит, понимаешь. Да и второго, по моему, я тоже в форме видел… Блин, точно! Это ж Поварский! Охранником где-то сидел. Где же? Да насрать, где… Сладкая парочка, бля. Чё-то про них в свое время говорили, хуёвое такое. А, Фотей когда-то человека грохнул, его ещё отмазали родственники-менты, типа неосторожное убийство или ещё чё там. А Поварский типа просто отмороженный, с Чечни или чё у нас там ещё было тогда…Отморозки тупо пялились на расстрелянную «Калину», Фотей перезаряжал ружьё. Лобовуха старенькой рыжей «Калины» клоками провисла внутрь салона, оставшиеся стеклабыли густо заляпаны кровью и мозгами. Щелкнул замок дверцы, почти сразу за ним последовал тяжкий шлепок — видимо, выпал водитель.
   — Пажган, смари как я им чётко бошки снёс. У, да тут киндеры сзади. Смари, пацан шевелится. А второй двухсотый. Бля, чё-то даже неприятно как-то.
   — Да хуй с ним, давай лучше глянь в багажнике чё. Я пока пойду бензин посмотрю.
   — Ладно.
   Поварский обошел машину, занялся крышкой бензобака.
   — Фотей бля!
   — Чо? — натужно каркнул второй, вытаскивая из багажника что-то тяжелое.
   — Ты, мудила! Говорю же — в бак не попади! Вон, уже литров пять на земле. Давай Димона кричи, пусть, короче, подъезжает.
   Зашипела рация, Фотеев покричал кому-то, что «всё ништяк и давай сюда». Через несколько минут подъехал сотый «Круйзер», весь в пулевых пробоинах, и отморозки засуетились по хозяйству…Ещё один мент. Как же, помню — на техосмотре сидел, жаба. Не, в натуре, что ни урод, то мент. Бля, ни хрена себе пушка-то у гаишника! Это же, как его, «Каштан»! Или «Кипарис», чё-то деревянное, короче.Закончив перегружать содержимое багажника и слив бензин, троица в задумчивости обступила «Калину».
   — Чё, этих-то обшманаем или ну его нах?
   — Да надо ба… Хуй знает, может чё хорошее есть.
   — Бля, мараться неохота…
   — Тогда поехали нах. А то дождик чё-то сильней пошел.
   — Не, надо. Вдруг чё. — Фотей решительно шагнул к машине. — Э, Димон, хули встал. Давай, подсобни. Вытащим их.
   Разложив трупы на мокрой дороге, они присели возле на корточках, брезгливо ковыряясь огромными ножами в окровавленной одежде. Ахмета почему-то аж передернуло.Бля, как эти, как их, в Африке, трупоеды-то. О, грифы, точно. У, сука, ёбнуть бы щас по вам, козлы. Из чего-нибудь посурьезней моей пукалки. Интересно, сколько вас таких ещё в фазанке засело.
   — Фотей, куда ты деревянные? Хули ты на них покупать собрался? Баксы оставь, а эти-то выкинь нах. А заебись буратин попался, баксов штук пять-то будет!
   — Валить он по ходу собрался куда-то. Вишь, все манатки прихватил. Интересно, а этот камушек фуфловый или стоит чевоньть? Бля, не сымается…
   — А нож тебе на хуя? Хы, тормоз… О, курево! Заебись!
   — Сам ты тормоз. Ладно, вроде всё. Чё, поехали? Тачку-то оставим или чё с ней делать?
   — А хули с ней делать. Пусть стоит, проезд не загораживает. Хотя это, поджечь можно.
   — Нахуя?
   — Да хуй знает. Просто.
   — Точно. Не хуй тут стоять, вон запрещающий знак висит. Товарищ водитель, вы нарушили. Ща мы вас за это накажем. А как поджечь-то?
   — Да тряпку возьми, кинь. Там под тазом бензину лужа целая.
   Димон присел возле трупов, брезгливо потыкал пальцем в одежду.
   — Бля, на этих промокло всё уже. О, у меня в машине есть!
   — Камень в неё заверни, а то не долетит.
   — Точно. Фатей, а бля можешь соображать, когда хочешь! Ладно, давайте садитесь, отъедьте, щас ёбнет.
   Пыхнуло, растекшаяся лужа занялась бледным пламенем. Ахмет спрятался за плиту памятника, сжавшись в ожидании взрыва. В машине еле слышно завизжал раненый ребенок, но тут же все звуки перекрыл неожиданно басовитый и раскатистый взрыв, сменившийся нарастающим, жадным треском пламени. Сверху посыпалась всякая мелочь, вдали грохнулось что-то побольше, с мерзким жестяным скрежетом устраиваясь между оградками…Чё-то от кузова. Во как. Сроду не думал, что машины так взрываются. Бедный пацан. Или кто он там был. Ребёнок короче. Не. Ребёнков так нельзя. Попал ты, пидор. Вот так.Ахмет взбесился до ледяного спокойствия. Отметил про себя:тоже новое состояние. Такого тоже ещё не было. Интересно, успею я съебаться? Похуй. Посмотрим…Какими-то чужими, плавными как во сне движениями собрал и зарядил ружьё…Это чё ещё со мной? Как на автопилоте прямо.Ружьё удобно легло на мокрый памятник,вон он, падла. Пиздует себе спокойно. Сжег пацана живого и пиздует. Хуй ты угадал, пидор.Дождавшись, когда гаишник окажется на одной линии с корешками, сидящими в «крузаке», Ахмет саданул из верхнего.Предпоследний.Жаль, далековато.Однако все стекла по левому борту в крузаке вынесло, а гаишник рухнул как подкошенный. Ахмет удивленно сощурился — неужто опять повезло, расстояние было весьма приличным. Но нет, отморозок практически сразу вскочил, и, припадая на левую ногу, довольно шустро влез в тут же рванувший с места джип. Ахмет откуда-то знал, что после своего вполне идиотского выстрела ему не придётся с одним патроном отбиваться от трех этих гопников, потому не сильно удивился такой реакции.Смотри-ка, «предчувствия его не обманули». А теперь — ноги, товарищ Ахметзянов. Только ещё…Ахмет поднял голову и неожиданно для себя громко сказал в низкое серое небо:
   — Эй! Как Тебя там! Извини за грубое обращение, конечно. Я чё хотел сказать. С Тобой можно иметь дело! Ты мужик. Ну, в том смысле… короче, Ты понимаешь.

   …Вторые сутки на ногах. Интересное какое состояние, надо же. С одной стороны, чувствуется всё во сто раз резче. Ренген,[28]ёпть, — отстранённо, словно не о себе, думал Ахметзянов, бредущий по промзоне в направлении места встречи, УАТа. —Зато с другой — косяк. Боеспособность скорее отрицательная, бери за ухо, ставь к стене, и, не торопясь, забивай пустой сиськой из-под пива. Не, больше так низзя-я.
   Чувствительность на опасного человека, да и вообще на любую опасность, и без того отличавшая Ахметзянова с малых лет, от вброшенного в кровоток адреналина обострилась на порядок. Было довольно занятно обнаружить в себе новые грани этой рудиментарной способности — сейчас Ахметзянову удавалось чувствовать на расстоянии скрытое от зрения присутствие живого, отражающегося на его радарном поле разными марками. Он по-детски развлекался, привыкая к маркам воробьев, замерших под кустом, засек провожающую его мрачным взглядом кошку, уверенную в собственной невидимости за кучей хлама у будочки железнодорожного переезда, по большой дуге обошел склад у депо, светившийся от множества людей внутри. Хотелось присесть, передохнуть — но было ясно, что только дай слабину, и более-менее дееспособное состояние рухнет и рассыпется, и останется только ноющая боль в мышцах и дрожь забитых ног, с чем, понятное дело, много не навоюешь.…Стоп, — испуганно подумал Ахметзянов, —какие ещё на хер войны?! А не хватит ли на сегодня?! Я ж под собой ног не чую, мне б домой, да вытянуться, — просительным тоном закончил он, мысленно глядя вверх. Ответа не было — зато из-за поворота показалась примыкающая к УАТу заправка, забитая брошенными грузовиками. Большое пятиэтажное здание управления пялилось на шоссе пустыми окнами, опасностью несло от УАТа страшно — если бы с такой же силой дул ветер, Ахметзянова кувыркало бы до самого переезда как смятый фантик. Чертыхнувшись, он замер под прикрытием придорожного куста. В голове тупо крутились бессмысленные ругательства:…Ёбаный УАТ, ёбаные патроны с ёбаными волынами, ёбаные америкосы, затеявшие это ёбаное ВСЁ!!! Ёбаные наши, всё Это допустившие!…
   Ахметзянову стало как-то по детски обидно; он вдруг до мелочей увидел свой распорядок в этот день, не случись Сраная Заморочка. Вот он идет с расслабленной летней работы; он не устал — на его работе летом не напрягаются, разве что за совсем уж интересные деньги. Денег у него хватает — не надо думать, по карману ли то или это, да и дешевы летние удовольствия для нетребовательного Ахметзянова. Вот он лежит с женой на пляже, изредка принося из ближайшего ларька по две бутылки холодного пива «Брама», к которому последнее время пристрастился. Вечером садится в свое новое прохладное кресло, лезет в сеть. Или едет в баню, или на турбазу, или вообще на юг… Ахметзянова накрыло приступом бешенства, порожденного острой жалостью к себе. Откуда что взялось — кулаки сжались до белых косточек, захотелось что-нибудь сломать, разбить, убить.…Даже ножкой топнуть. Или во! разрыдаться! — ехидно подсказала какая-то бесстрастно наблюдающая за собственной мини-истерикой часть сознания. Слава Богу, контроль пропал ненадолго; вспыхнуло, да и ушло, словно и не было ничего, оставив после себя выгоревший до тонкой серой золы пустой череп. Бешенство бесследно разметало и ту тонкую настройку, превращавшую мысленный взор в замечательный инструмент: УАТ теперь выглядел тупой плоской картинкой, за тонкой бумагой которой ощущался лишь бездонный провал неизвестного.…А теперь я грязный, невыспаный, усталый, стою за городом с одним патроном в кармане. И надо лезть в этот дурацкий гараж, где меня завалят даже дети. Совками и формочками для куличиков. К тому же ренген чё-то не фурычит. —плаксиво отметил Ахметзянов. —Как теперь лезть-то туда, вдруг и впрямь завалят…Однако наступать с таким политико-моральным состоянием войск могут только идиоты, и Ахмет, собрав остатки работоспособности, нагнал на себя отрешенность…Завалят, говоришь. А может, сам завалю. Или на самом деле завалят. Да похуй. — и вдумчиво, тщательно повторил, ещё не подозревая скрытой мощи этого великого заклинания. — Похуй.
   Продуманно обойдя территорию гаража сзади, Ахметзянов медленно, по пяти минут застревая на каждом рубеже, продвигался вглубь территории. «Буханка» обнаружилась стоящей прямо в воротах, водительская дверь распахнута — ну прямо инсталляция «Садись и езжай». Ну-ну. Ренген молчал, поэтому приходилось примерять на себя возможные действия устраивающего засаду — что было трудновато, потому что Ахмет не знал, кто же на него охотится. Валёк? Тот, кто уже Валька завалил? Или тот, с кем Валёк договорился? Ни тот, ни другой, ни третий вариант фильтра примитивного здравого смысла не проходили, но полученный Ахметом сигнал «предельно опасно» сомнению не подлежал, это было «прямое» знание — безренгенным объяснять бесполезно.
   Обшаривая монокуляром первый этаж управы, Ахмет заметил зеркало на приоткрытой в коридор двери кабинета. Осторожно переместившись, увеличил угол обзора.…Ну-ка, есть там кто у нас…Никого, однако, в коридоре не наблюдалось.…Надо б добавить к инструменту рогатку. Щас бы высадил на том конце осколок покрупнее, враз бы обозначились. Если, конечно, они там… Первый этаж управления идеально подходил на роль места засады, и Ахметзянов практически не сомневался, что супостат засел именно там. Сделав несколько коротеньких перебежек, Ахмет подобрался к управе вплотную и замер под бетонным козырьком на невысоком заднем крыльце. Вроде тихо. Осмотр двери показал, что тихо её открыть нереально, зато вполне можно вытащить лист крашеной фанеры, заменяющий разбитое стекло. Удаление фанеры проблем не вызвало; куда труднее было без шума перелезть через кучу всякого хлама, приваленного к двери на той стороне.
   Внутри, присев на ступеньку, Ахмет первым делом тщательно восстановил сбитое дыхание. Попытка оживить ренген ни к чему не привела — либо зловредный аппарат капризничал, либо Ахметзянов просто жал не те кнопки, не умея обращаться с такими сложными вещами. Когда шум сердца и свист прокуренных легких перестали, наконец, забивать входной сигнал в ушах, Ахмет двинулся на поиск. В разрухе, царящей в коридорах управления, чётко прослеживались две волны — было видно, где пробежались суетливые бестолочи, разбивавшие мониторы и стекла шкафов, а где прошел, неодобрительно морщась при виде дурости первых, невозмутимый основательный мародёр. Вот куча дешевыхтелефонов — это, конечно, бестолочи. Собрали охапку, потом, похоже, дошло — звонить-то куда? Бросили. Тут же, под ноги, в коридоре. Вот они же вскрывали дверь — измочаленный косяк, всё полотнище в пыльных отпечатках кроссовок. А вот дверь вскрывал человек из другой оперы — одним движением, быстро и наверняка, без лишнего шума.…А ну-ка зайдём. Посмотрим, чё где искал. Ага, бардака не оставил; глянул, дальше пошел.Ничего перевёрнуто не было, но содержимое ящиков явно осмотрено.…Интересно, зачем коллега тратил время на этот порожняк? Ну что можно найти в столе бюджетной конторы?..Отметив, что надо как-нибудь вернуться сюда и забрать чистую бумагу, несколько пачек которой пылилось в одежном шкафу, Ахмет собрался было выйти из кабинета, но вдруг что-то еле заметно чиркнуло по его вниманию — боковым зрением он отметил в окне, выходящем во двор, на ряд здоровых автобусных боксов, какое-то едва заметное движение, заставившее выплеснуться в кровь очередную порцию кипящего адреналина. Резко развернувшись к окну, он пристроился на фоне темного шкафа, чтоб не отсвечивать на светлых обоях, и тщательно ощупал взглядом каждый видимый сантиметр панорамы гаража. Ничего. Ладно, шевельнулся раз, шевельнешься и второй. Ахмет расфокусировал глаза и продолжил мониторить вид в окне, старательно поддерживая расслабленность. Когда в очередной раз отчаявшись чего-нибудь дождаться, он собрался идти дальше, глаз снова дернуло — и на сей раз Ахмет успел. Движуха, оказывается, была на крыше. Ровная тень здания, протянувшаяся через поле приземистых автобусных жилищ, украсилась маленьким прыщом — и прыщ двигался: тот, чья башка так отчетливо обозначилась, водил жалом, осматривая территорию. Скрылся.…Ага. Комитет по торжественной встрече. Бля, а если их там много? —Ахмет задумался. —Пытаться внести в ситуацию ясность — лезть на рожон, это однозначно. Если там ждут — а, судя по всему, так оно и есть, то шансов не то что забрать свой груз, а просто выйти из ситуации — нет; и не просто «нет», а нет совсем. Херово. Девять ящиков и три волыны… Стоит ли из-за этого подставляться? С одним патроном? Увы, но, похоже, стоит…Вдруг ярко так представилось — его плотным огнем отгоняют от оконного проема, тем временем несколько нападающих подходят вплотную, цепляют на дверь шашки — а отогнать нечем.…Без возможности отмахаться не обойтись, и если сейчас отдам груз, то отдам наши с женой жизни. Сам. Ну уж хуй, ребятушки. —попытался разозлиться Ахмет. —Этот груз оплачен, и вы его — на халяву — не получите. Если есть возражения, вам придётся свои возражения засунуть себе в жопу. Обсуждение, мать вашу, закончено.Не сказать, что эти реплики киношных крутышей как-то особо взбодрили Ахметзянова, но всё ж заставили подняться и направиться к лестнице на крышу. Он не торопясь брел по усыпанным битым стеклом лестничным маршам, даже не особо стараясь шифроваться — но всё равно отчего-то получалось довольно тихо. В переутомленном мозгу вяло болтались недосформированные мысли, умудрившиеся сбиться в раздражающе-навязчивый стишок: …попробовать лучше, чем тухло слинять… попробовать лучше, чем тухло слинять…
   Кроссовки он увидел издали, в просвет между железной лесенкой в лифтовую будочку на крыше и потолком последней лестничной площадки. Дорогущие фирменные тапки. Егопочему-то это обрадовало; попробовал проследить ход собственной мысли — почему? такие тапки может купить не только безбашенный салабон, но и вполне боеспособный молодой самец; спортсмены, к примеру, такие таскают, да мало ли! — однако маленькое пятнышко радости спряталось где-то в самом углу, но уйти не ушло.…Ну и ладушки. — решил Ахметзянов. —Только расслабляться всёрно низзя… Так. Тапки стоят у двери. Что он может делать у двери? Страховать спину тех, кто караулит над буханкой, что ж ещё. Если залезли на крышу — значит, а — имеют стволы, б — уверены, что попадут, в — поссыкивают непосредственного контакта; не ссали бы — сели б по-человечески. Что это нам даёт? А дает нам это, что они, по ходу, бараны. Значит, если борзануть, они руки к жопе прижмут. Интересно, у караульщика этого есть ствол, или нет? Скорее всего нет. Ладно, всё. Пробуем.Ахмет решил резко выскочить на караульного из-под лестницы и быстро прирезать. Как он будет резать живого человека, он не представлял; нет, техника была ясна, но… В общем, решив положиться на инстинкт самосохранения, этот пункт он опустил, сосредоточившись на моменте своего появления. Была даже шальная мысль спокойно, но быстро выйти из-под лестницы, посмотреть на караульного, как на мебель, и невозмутимо подняться — вот сто пудов, он охуеет и растеряется! — но всё сложилось иначе. Караульному захотелось поссать, и, судя по его движухе, он решил поссать прямо вниз по лестнице. Звякнул прикладом по бетону ствол — блин, был всё-таки ствол-то! Вжикнула пластиковая молния спортивных штанов, а Ахмет, заранее сморщивщись —…бля, щас обоссыт ведь, гад!…уже нёсся вперёд, так и не успев продумать план действий. Ссанье караульного, щедро промочившее весь живот и левую ногу, показалось ему неправдоподобно горячим. Ахмет не успел осознать свой взлёт по грохочущей лесенке, хотя в эти считанные секунды так много всего произошло: ему удалось и шарахнуться с траектории — казалось, струя летит прямо в лицо; приложился плечом об стену, сильно корябнув побелку стволами ружья, испугался — щас как зачерпнет побелки, да разорвет при выстреле, тут же вспомнил, что дробовик-то не разорвет; успел удивленно порадоваться реакции караульного — тот, сделав круглые глаза, вначале застыл — статуя писающего мальчика, ёпть; вместо того, чтоб как-то отразить нападение, он даже не то что к своему бесполезному уже ружью не дернулся, а — вообще комедь! — попытался рефлекторно отвернуть свой ссущий отросток к стене. Мы таки стесняемся… Ахмет неловко, но сильно воткнул ему в горло нож, и на мгновение замер в растерянности: враг-то не умирал! и даже не заметно, чтоб собирался! Он даже не падал, и, мало того, тоже как-то растерянно косил глазом на руку Ахмета, словно удивившись такой беспричинно недружественной выходке. В животе Ахмета словно оторвалось что-то холодное, мгновенно пробило потом и пронеслась какая-то странная смесь полумыслей-полуэмоций — происходящее показалось ему каким-то нелепым детским сном: ой, страшно-то как, что ж я делаю? Домой надо. Нет, надо вытащить нож у чувака из шеи, может, ничего ещё и не будет, сядем, покурим… Но мгновенье пронеслось, и к реальности Ахмета вернула первая, обжигающе-острая струйка, ударившая в лицо. Испугавшись, словно во сне, бессилию своего оружия, Ахмет подвытащил лезвие из раны и снова сильно ткнул, царапнув острием позвоночник — мерзкая вибрация вызвала даже не прилив, а удар тошноты — мощно фыркнуло из артерии, парень ещё дальше выкатил округлившиеся глаза, попытался вдохнуть, а воздух уже шел через разорванную трахею, сипя, как газ в духовке… Всё это спрессовалось в секуды две-три, не больше. Ахмет пришел в себя, только почти отделив голову парня от беспорядочно конвульсирующего тела. Воздух в будочке, только что сухой и прохладный, сменился парным духом бойни — медный смрад живой крови, мочи, да ещё с улицы тянуло горячей кровельной смолой. Из-под неспокойного трупа высовывается какое-то непонятное ружьишко, корявое какое-то, в наклейках — похоже, биатлонное. Ну нах, некогда разбираться. Ахмет, хлюпнув мокрыми штанами, вскочил с колен и, стараясь не зацепить взглядом тело, аккуратно выглянул, зажимая рвущие горло рвотные судороги.…Ага. Сидят. Опаньки, и Валёк. Ясно. Метров пятнадцать, чуть больше.Пронеслось —выскочить на рывке? Нет. Быстро обернутся. Пройду сначала сколько получится, типа этот идет, а там рвану. Первым этого, у которого ружьё на коленях, а того с ноги попробую, а там и ножиком…Тело само начало движение — Ахметзянов даже опешил, но искорка предчувствия удачи разгоралась, убирая тошноту, усталость и мандраж. Ахметзянов шел на неторопливооборачивающихся врагов, понимая — всё, всё уже сложилось — и теперь только не испортить. Тело вскинуло ружьё, ловко попав в паузу между шагами — и черты лица обернувшегося наконец первого исчезли в красном облаке. Продолжая двигаться, Ахмет движением ствола указал второму: сюда встань. Пока тот двигал непослушное тело в указанное место, Ахмет подошел вплотную и мощным ударом ноги отправил его за бортик. Не прерывая движения, перехватил ружьё и всем телом, стараясь не разболтать колодку, въехал застывшему Вальку по колену. Остановился. Всё, завод кончился.
   Руки сами разжались, и ружьё глухо стукнуло по размякшему за день рубероиду. Порыв ветра обдал ознобом, напомнив, что вся одежда в крови и ссанье того, на лестнице. Мыслей не было, Ахмет ощущал лишь безразличный покой — он казался себе кусочком пустоты, невесть как здесь оказавшейся и зачем-то согласившейся принять участие в ненужной, утомительной суете. С воем Валька вновь появился звук — до этого всё происходило в абсолютной тишине.…Блин, чё он так орёт, — тупо подумал Ахмет. Откуда-то взялось раздражение. Ему больше всего хотелось лечь — прямо так, в мокром, закрыть глаза и избавиться от всего этого, перестать быть. А тут эта свинья орёт, аж уши закладывает.
   — Не ори, бля, козел!
   Валёк послушно заткнулся, вытаращив глаза на ствол в руках Ахмета. Ахмет проследил за его взглядом:…О, ружьё. Блин, когда это я? Да похуй. Щас уже, скоро…
   — Ты с ними когда договорился?
   Валёк, даже не пытаясь ответить, снова заверещал — голос Ахметзянова меньше всего напоминал голос живого человека. Но сам Ахметзянов этого не понимал, поэтому, повторив вопрос и снова не получив ответа, показал Вальку стволом: переворачивайся. Тело Валька мгновенно всё поняло, это было видно по глазам; но сознание ещё за что-то цеплялось, и Валёк послушался — захлебываясь криком и пытаясь как-то не потревожить сломанную ногу, тем не менее лёг почти на живот. Ахмет обошел его, встал над головой, и несколько раз быстро ударил ножом со стороны лопатки, пытаясь достать сердце. Один из ударов, похоже, достиг цели — начавший было сворачиваться и махать рукой Валёк обмяк и спокойно раскинулся на рубероиде. Ахмет безразлично оглядел крышу, залитую теплым закатным солнцем. Два трупа. Где-то внизу должен быть третий. Утренний вояка казался даже не вчерашним, а позапрошлогодним.…Всё, спать на хуй, спать. А то рухну прям где стою. Надо б ещё осмотреться, вдруг кого на выстрел принесло…Но его хватило лишь на сбор бесполезных спортивных ружьишек, да поверхностный шмон трупов; мародёром он тогда был ещё совсем зелёным. Годом, да что там, полугодом позже он оставил бы три голых трупа; правда, целых — а некоторые заходили и подальше. Ключи ему не попались, и «уазик» пришлось заталкивать в бокс пердячьим паром. Тщательно забаррикадировавшись, Ахмет вытянулся в кузове и мгновенно уснул.
   Вспоминая этот день впоследствии, Ахмет поражался своему везению — на раскатистый выстрел 12-го калибра никто не явился, хотя рядом с УАТом раскинулось целое море гаражных кооперативов, где его по-любому слышало не пять и не десять человек. Так что, проснувшись ночью от холода, Ахметзянов спокойно отогнал «уазик» с грузом домой, заложив тем самым основу своей обороноспособности.
   В ящиках оказались одни патроны. Ахмет даже расстроился — предвкушаемой обороноспособности достичь не удалось; он надеялся, что вороватые прапора как-то поразнообразней скомплектуют свое выходное пособие; но у АК, доставшихся ему вместе с патронами, не оказалось даже рожков. Позже он, конечно, разжился и рожками, и гранатами, но по совершенно грабительскому курсу, оставшись с одной волыной из трёх.
   Вооружившись, он позволил себе выдохнуть и заняться мелкой бытовой суетой, предчувствуя, что скоро придёт конец возможности свободно ходить по улице. Разобрав кирпичные перегородки, расширил жилплощадь, отведя под отапливаемую зону два самых небольших помещения. Цемент быстро стал дефицитом, причем за мешок надо было готовить или пять-десять банок пива, или пару килограммов сахару. Причем цены росли каждый день, и на краю лесопарка, где наиболее дальновидные давно уже валили сосны, каждое утро стоял заливистый мат — приходя на стихийное торжище, покупательницы — а покупали почему-то почти исключительно бабы, пытались усовестить насупленных продавцов, преимущественно мужиков. Странно, но многие, едва ли не половина, принимали в оплату деньги, некоторые даже брали рубли — по невообразимому курсу, но всё же. Основным средством расчёта служила, конечно, жратва — патрон стал местным баксом лишь после осенней мясорубки, когда его ценность и универсальность стали окончательно ясны каждому. Народ, вообще, как-то быстро вышел из оцепенения первых дней и пытался наладить товародвижение. Тогда на торжке у леса продавались — и покупались ведь! — довольно странные товары, вплоть до бабьих красок и туалетной бумаги. Ахмет недоумевал — на хера отдавать банку сгущенки за пачку порошка? Или вот чудило — продает хорошую лопату за пачку курева. Вопреки его ожиданиям, это всё не кончалось и не кончалось — и Ахмет принял решение: раз такая у вас страсть ко всякой дряни, надо помочь. Если вам лень сломать дверь брошенной квартиры и набрать всего этого даром, пожалуйста — мы парни не гордые и с большим удовольствием пошарим по округе. Забросив дровяные работы, Ахмет с головой ушел в мародёрство. Люди, уезжая, оставили на удивление много товара, и за сентябрь Ахмет наторговал куда больше, нежели награбил по магазинам. Единственное, что огорчало — неразбериха с ценами устаканилась, и за пачку «Тайда» две банки сгущенки никто уже не давал; кроме того — конкуренция среди потрошителей квартир заметно обострилась, причем резко, практически за несколько дней. Несколько раз наткнувшись в пустых квартирах на свежие трупы коллег с проломленными головами, Ахмет стал куда осторожнее и перестал чистить жилые дома — на предприятиях тоже можно недурно навариться. Он даже пошел на серьезные затраты, оплачивая жратвой носильщиков. Те, весело крутя пальцем у виска, охотно брали просроченные консервы и другой скоропорт за доставляемые сумасшедшему Ахметзянову тележки всяческих промышленных грузов.…Давайте, давайте. Смейтесь, сколько угодно, только таскайте. Я свое возьму. Но не сейчас. Когда все эти передохнут, — думал он, одной своей частью ужасаясь невесть откуда взявшемуся хладнокровному цинизму, —останутся только ушлые. Ушлые быстро заживут как на зоне, семейками — это выгодно. А семейкам положено бодаться — специализация-с. Кто на что сядет, и будут держать. Вон, вокруг дров-то уже щас чё творится. Семьи станут оседать и укрепляться; вот тогда я и возьму настоящую цену и за газ, и за горелки, и за колючку…

   Если честно, то особенным сюрпризом Пиздец для него не стал — он, как и многие, чувствовал, что добром это всё не кончится. В начале девяностых Это нависало очень отчётливо, но затем как-то нечаянно рассосалось; впрочем, было ясно — получена небольшая отсрочка. Потом завелся и окреп капитализм, и стало так суетно, что Это чуть ли не окончательно вытеснилось из поля зрения рекламной свистопляской, отдаленным грохотом Чечни и необходимостью зарабатывать всё больше и больше. Ахметзянов растерянно наблюдал, как Это, сделавшись смешным и нестрашным, тем не менее уверенно прорастало откуда-то, увеличиваясь и наливаясь. Отдельные стволы — или щупальцы? — вырастая, смыкались где-то наверху, и хотя солнце продолжало исправно выполнять свои обязанности — стало как-то… не темнее, как-то временнее, что ли… Сейчас попробую выразить. Все помнят старые стрелялки для первых пней? Помните эти залитые мертвенным светом из ниоткуда залы, площади, тоннели? Нет объёма, теней, неоднозначности — поэтому трудно забыть об искусственности всего и слиться в берсеркерском упоении с деловитым Дюком или отвязными гимнастами из «Унреала». Жизнь вокруг стала именно такая — непрорисованная, Это высосало из неё реальность, и Ахметзянов недоумевал — отчего всё вокруг, ежеминутно перепрыгивая, подныривая, переступая через могучие плети и стволы Этого — в упор ничего не видят? Порой Ахметзянову казалось что он шизанулся и любуется картиной в нездоровом одиночестве — однако практически ежедневно убеждался в полнокровной телесности Этого; и напротив — всё чаще его рука проваливалась в пустоту на месте привычных вещей из Нормального Реального Мира.
   Простая идея поискать свои подобия отчего-то довольно долго казалась Ахметзянову абсурдом: уж очень интимный характер носили его повседневные диалоги с Пиздецом Надвигающимся. Тем не менее Ахметзянов прилежно сканировал каждого человека на предмет тех нюансов поведения, реакций, незаметных оборотиков речи, свидетельствующих о причастности носителя Клубу Заметивших. С точки зрения эффективности это был микротом; лопата более широкого взгляда сработала лучше. Оказалось, что он «такой» совсем не один: вокруг ростков Этого, хотя каких, на хер, ростков — уже скорее стволов, с гармошками и кумачом бродили пенсионеры, болтливые и жадные, очень похожие на бандерлогов из «Маугли». К потрясающим портретами забытых вождей Ахметзянов всегда относился с брезгливой жалостью; ему казалось мелким блядством поминать всуе Это только потому, что в своем неумолимом расползании Ему случилось перевернуть твою персональную миску.
   …Такие видеть Это не могут, — небезосновательно считал Ахметзянов, — разве как землеройка, возмущенная транзитом слона через её охотничьи угодья…Были и другие, но такие же чокнутые. Несмотря на свое незавидное социальное положение, Ахметзянов с начала 90-х читал исключительно издания ИД «Спекулянтъ», имея целью понять, как же всё теперь будет устроено. Через достаточно продолжительный период начав немного ориентироваться в системе столичных иносказаний, Ахметзянов обнаружил, что не одинок в своем диагнозе. Но, к его безграничному удивлению, факт Неумолимо Надвигающегося Пиздеца отнюдь не печалил высокоумных экспертов — их внимание полностью занимало то, с какими бюджетными показателями и на какой модели «Лексуса» встретить Пиздец было бы вполне комильфо. Ахметзянову стало ясно, что первые считают проблему несущественной по сравнению с какими-то льготами, компенсациями и доплатами; из-за смутных представлений о предмете «льготы» у него жестко ассоциировались с чем-то вроде манной каши, выдаваемой после долгой очереди в пыльных «учреждениях» со стульями в коридоре. Когда Это настанет, они всё так же станут трясти кастрюлями и справками у Его подножия…С этими дурацкими справками, — мысленно ухмылялся Ахметзянов, —только к Пиздецу вам и дорога; ну и лопайтесь, с брызгами. А мы уж как-нибудь…Вторые, похоже, настолько уверены в собственной московскости-столичности, что даже Пиздец их не сильно-то и пугает. Особенно его покорила фраза о «комплементарности да хоть Зюганову». Ахметзянов не был уверен в корректности собственного толкования их переливчатых пассажей, но из контекста следовало, что оная «комплиментарность» считается в том кругу отличным средством не только от Зюганова, но и от Пиздеца почему-то тоже. Да, отдельные черты Этого сквозили, сквозили в некоторых ракурсах зюгановского оскала, но концентрация была безобидно низка. Зюганова Ахметзянов почти не боялся — ведь Зюганов сам боялся, и вел себя всё приличнее, пока высокоумные совсем не перестали его ругать. Часть учителя математики определенно главенствовала над неизвестно откуда попавшей в него частицей Пиздеца — иначе он сам всех ругал бы, а не угрюмо отбуркивался от лощеных нахалов из телевизора.
   Присмотревшись повнимательней к ругающим, Ахметзянов отверг и их. Как же поможет избежать встречи с косматым валом хаоса инвестиционный портфель и МВА — было неясно, но ироничная спокойная уверенность Отвалова и Соколкина вызывала зависть. Было ясно, что эти уж на последний пароход, а влезут. Ему тоже хотелось бы Тогда стоять на борту последнего парохода и с облегчением провожать влажным взглядом трясущиеся от Его поступи родные берега, совсем как возвышено описывал какой-то умник времен Его прошлого визита.
   Но всё началось как-то буднично; какого-то значительного события, могущего послужить вехой, так и не произошло, разве что из телепередач как-то понемногу исчез возродившийся было стиль «надоев и привесов», пялиться в телик стало стало гораздо интереснее — кругом всплывали такие непотребства, что кругом шла голова. Оказывается, все деньги в стране были украдены, и мы ещё оставались столько должны, что даже начинать расплачиваться было бессмысленно. Странно, но кредиторы не особо и расстраивались — наоборот, всячески пытались нам помочь — везли нам красивые автомобили, шустро переделывали ненужные заводы в нарядные аквапарки и торговые центры. Ахметзянов сначала испытывал насчет иностранцев смутные подозрения, но затем, когда Газпром слился с одной ихней фирмой и министром финансов стал какой-то то ли Шайлок, то ли Шмайлок — средняя зарплата стала около ШТУКИ. С такой подачей лелеять старые дурацкие подозрения было уже совсем нелепо, и Ахметзянов наконец успокоился. Когда ему оставалось выплачивать за машину всего полгода, этим нашим заебавшим правителям опять вздумалось устроить очередной кризис, как в конце прошлого века. Правда, что-то смутно мелькало в сети и по ящику задолго до того, как кризис поразил Россию, но Ахметзянов особого значения этому не придавал и вместе со всеми остервенело материл кремлевских козлов. Мало того, что они не отдали какие-то деньги, у этих уродов хватило ума выгнать умницу Шайлока — они ещё назло, видимо, нормальным странам полезли целоваться в десны со всякими индусами да китаезами. Те, ясно, в отказ — враз припомнили обиды, что им какую-то военную хреновину когда-то не продали. Наши — тык, мык — а ото всюду им только приветы шлют, когда, мол, бабки возвернёте? Даже из Африки, или где там они водятся, обезьян в простынях тогда принесло, «урегулировать», понимашь, «вопрос задолженности». Даже мартышкам задолжать умудрились, уроды. Не жилось им спокойно, ведь так хорошо всё пошло, когда перестали из себя эсесер изображать. Сотовые дешевле грязи, машину хочешь — пожалуйста, приходи, садись, езжай; деньги на 20 лет хотите, или на 25… Только вздохнул народ, так нет — ну отдали бы эти сраные газпромы да роснефти с лукойлами. Вёс, блин, козлы, не могли нацареваться — а один хрен, бензин-то дороже, чем в Европе. Ну и нахрена эта Москва на нашу голову — надо было нашим дундукам не ерепениться и в ЕС соглашаться пока зовут, сейчас жили бы людьми. И главное, всё время кого-то им в сортире замочить надо, спокойно не живется. То чеченцев бомбили двадцать лет, то им теперь эти, как их, удмурты помешали — ну родня они финнам, ну пусть ездят, пусть гражданство имеют. Та же Грузия — ну чё их было, убогих, трогать, ну, лает шавка, мало ли таких… Вон, Калининграду, что, хуже стало? Тот же Питер — не узнать, говорят; вон, даже когда Это Всё Началось — в Питере ни одного выстрела, там же куда ни плюнь — офисы всех этих немцев да всяких шведов. Да и про войска ихние — можно подумать, они воевать с нами приехали. Ну стоят, летают где-то — и что? Никакого убытка, наоборот — как вон в Казани две дивизии стали — татарва наша чокнутая сразу про политику забыла на хрен, снова как нормальные люди зажили, с солдат ихних стригли — мама не горюй. Там, говорят, бутылка пива по четыре еврика шла, так что бабок татары нарубили. Всё лучше, чем с зелёными флагами по улицам бегать, как в девятом году. А потом всё как-то резко поплохело — чё-то там с курсами каких-то валют опять вышло. И тут наши западные друзья-товарищи начали гнилить. Сперва-то вроде и помалу, а дальше — больше. С Челябинского «Катерпиллера» тысяч чуть ли не десять в одночасье попросили, в Уфе то же самое, говорят — ваш «Сикорский» не продаётся что-то. Давайте идите в «Макдональдс», жарьте там гамбургеры. Ага, за двести евров — а у людей семьи, кормить-то как… В Ёбурге вон тоже — «Сименс» стоит, АВВ стоит, один «Дюферко-ВИЗ» чё-то ещё дышал, да в области пара заводиков, что к этому, как его, «Шлюмбергеру» относятся.

   Следующий день начался с похода за водой, помалу начавшего входить в привычку. По берегу, несмотря на довольно ранний час, уже слонялись обыватели. Набравшие воды не торопились расходиться, скучковавшись по трое-четверо, что-то обсасывали вполголоса.…Похоже, именно водопой теперь станет теперь Тридцатовским органом общественного мнения. Поликлиника да собес-то всё, кирдык… Эх, надо бы флягу надыбать, пластиковую, литров на сорок — как вон у этой бабы. Да черпачок на ручке, а то пока так воды наберешь — заебёшься, — уныло думал Ахмет, наполняя неудобную узкогорлую бутылку из-под «Родниковой» с помощью литровой банки. —Так, что у меня сегодня, какие дела… Печку надо доделать, это раз; дров нарубить — два, и чтоб до обеда всё закончить. Хотя цемент кончается… Потом пожрём, и пойду в двадцать первый дом, выковырну лючок с чердака. А уж к вечеру — за цементом и прочей хренью. Эт три…Примерно таким образом — в достаточно спокойных строительно-заготовительных делах незаметно промелькнуло бабье лето. По телику никаких приветов больше не передавали, да никто, собственно, и не ждал. Люди поприходили в себя, парадоксальная реальность понемногу уложилась в головах; не зря человек считается самой способной к адаптации скотиной. Все спокойно ходили по городу, торговали друг с другом, начали даже выпускать во дворы детей, но всё равно это было лишь отсрочкой. Ахмет чуял, что все эти улыбочки да «добрый день» при встрече — лажа. Глаза людей стали другими — в них больше не было той сонной тупости, приглушенной зависти и мелкой, бессильной злобы. Теперь, если приглядеться, в глазах обывателей мелькали истинные, ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ оттенки: кровожадная тупость, бесстрашная хищная зависть и по-настоящему звериная злоба, мощная и яркая. Сыто спавшие привычным сном, под уютное бормотание Петросяна — они наконец проснулись. Снова стали лучшими хищниками планеты, вручную передушившими всех мамонтов и забившими пинками саблезубых тигров. Тоже всех, заметьте, до последнего. Ахмет наблюдал за этими метаморфозами с некоторым испугом.…Мы все привыкли, что мерой опасности является исключительно социальный статус. А теперь любое чмо может просто прирезать тебя, если лоханешься. Надо перестраиваться, иначе кто-то тебя самого перестроит, наглушняк. Как, вон, бык-то охуевший из хлебного нарвался. Сам же отоварил…Иногда мысленно гладивший себя по голове за «своевременно и разумно» проведенные экспроприации, теперь он начинал понимать, что настоящая игра ещё и не начиналась.…Повезло просто. А смотри-ка, едва не зазнался. Не, всё-таки слаб человек насчет понтов. Противник ещё на ринг не вышел, а я уже раскланиваться чё-то пытаюсь. Как, бля,в анекдоте про Вицына: сколько, типа, раз кончил? Три, только она ещё не пришла. До чего же полезная штука телевизор. Так задуматься, а ведь именно он был валерьянкой для всего этого стада, а я, баран, ещё чего-то ругался. Молиться на него надо было. У-у, бля, рожи какие… Не, покажут они себя, ненадолго все эти «здрасти-досвиданья», хуй поверю…
   И вот в этот самый, как и положено — прекрасный день, плохие предчувствия Ахмета оправдались. День тот начался вполне безмятежно; основные хозяйственные стройки века закончились, жрачки, по прикидкам, должно было хватить до следующего лета. Каждый день, бросив в сумку гвоздодер, Ахмет отправлялся посмотреть, где что плохо лежит. В тот день ему взбрело в голову посетить начисто растащенный «Орфей» — почему-то казалось, что там ещё вполне реально что-то найти. Казалось совершенно зря, и с темнотой пришлось лечь на обратный курс, несолоно хлебавши. Чисто из принципа насобирал в битом стекле под перевернутыми витринами иголок, ниток и прочей бабской дряни.…Хуйня, пригодится. Ладно, всё это хорошо — да только что-то темнеет, хрен чё видно. Пора нах хаузе.На полдороге, у детской поликлиники, встретил знакомого ещё с детства Витьку Коровякова. Тот, довольный жизнью, легкими зигзагами пересекал Советскую. Постучав радостно друг друга по спинам, присели на остановке у бывшего Ленинского — Витька сунул Ахмету теплую банку пива, на вскрытие возмущенно отреагировавшую фонтаном липкой пены. Витька был здорово пьян, на вопросы почти не отвечал, с пьяной настойчивостью приглашал Ахмета «зайти шашлыка похавать».
   — Корова, а с кого шашлык-то? Вы там не кошек наловили?
   — Ха… Не, Зян, ты точно… Больной ты, бля! На всю голову. Я же тебе говорю: ша-шлык. Из нар-маль-ной сви-ни-ны. Я сам, лично привез. Хрю–хрю, ферштейн?
   — А мясо берете где? И привез на чем?
   — Ну, Зянов, ты ваще. А я вот взял тебе всё и рассказал, да? Ну ты это, типа самая ушлая рысь? Приходи, посидим с пацанами, пожрем, накатим. А чё, откуда — какая на хуй разница.
   Неожиданную сдержанность довольно болтливого по жизни Витька преодолеть всё же удалось. Из обрывков информации помалу сложилась невнятная, но более-менее целостная картина: Витек с корешками набрели на небольшую жилку — сами собирали по брошенным квартирам разный электронный хлам — телевизоры, дивидишники, компьютеры, скупали за бесценок у коллег и обменивали эти бывшие ценности на мясо у жителей окрестных деревень. Видимо, жадность пересиливала у крестьян их природный здравый смысл, и они в надеждах на скорое возвращение жизни в привычную колею запасались ранее недоступным городским барахлом.
   Но не это привлекло внимание Ахмета, куда больше его заинтересовали «моя воровайка»[29]и, главное, «эти пидарасы с калашами», которых, судя по слишком уж пренебрежительному тону, Витька и его подельники здорово поссыкивали. Под «воровайкой» принято было подразумевать маленький японский грузовичок с миниатюрным краном — а у Ахмета на примете было множество весьма полезных, но столь же объемистых штук, нести которые было либо тяжело, либо стремновато. Упоминание же «пидарасов с калашами» встревожило Ахмета не на шутку. Как уже было сказано, он с Самого Начала боялся очнувшихся от цивилизации вооруженных толп, полагая именно их самым страшным поражающим фактором при системных кризисах государства. Увы, но чего-то более вразумительного из благодушно-пьяного Витьки выжать не удалось — похоже, сам он с ними не встречался, и всё, что было ему известно — ограничивалось рассказами подельников. Скомкав разговор, Ахметзянов распрощался с приятелем, отправившись домой в самом мрачном настроении.
   Известие о начавшемся кучковании вооруженных бездельников выбило из колеи сильнее, нежели он ожидал. Было даже как-то обидно — и так хлопот полон рот, зима на носу, столько дел ещё надо до снега переделать — а тут подбрасывают абсолютно лишнюю заморочку. Да чего там, «заморочку». Угрозу, и нешуточную.
   Несколько следующих дней ситуацию не прояснили: от продолжения контактов со старым знакомым Ахмет инстинктивно отказался, соседи же знали не больше его. Получалось нехорошо: кто-то вооруженный и с корешками мог в любую минуту заявиться, выбить из Ахметзянова всё, что он скопил за это время, а его с женой просто поставить к стенке.
   Самое хреновое, что это процесс самораскручивающийся — если одна толпа взяла оружие, все соседи будут просто вынуждены сделать то же самое, без вариантов. Чем больше стволов, тем короче срок до первого выстрела; а там… Появился труп — появился счет, и счет этот закрыть нельзя, он умеет только расти, подтягивая к процессу вчера ещё мирных людей. Утихает бойня только тогда, когда выжившие — а это, как правило, самые умные, решают — а не пора ли снизить цену внутренних трансакций в социуме? А то чё-то мы быстро кончаемся, и если мочилово продолжится, то мы не сможем по-прежнему давить на соседей — а тогда не миновать нам внешней и общей для всех угрозы.
   Но сейчас всё только начинается, и единственный способ не проиграть — не участвовать. Будучи необразованным любителем пива и футбола, Ахметзянов почему-то чувствовал принципы популяционной динамики и потому определил стратегию своей небольшой ячейки общества как «чтоб на улицу даже думать забыла, а я за водой — через два на третий, да и то — только ночью; без помыться пока обойдемся».
   Надо сказать, что его стратегия увенчалась успехом — самые чокнутые осенние месяцы, когда молодые и не очень тридцатовские мужики, словно помешавшись, испуганно херачили друг друга днем и ночью — Ахметзяновы сидели, не подавая признаков жизни. Это был самый трудный период новой эры — и трудность его заключалась отнюдь не внеобходимости укладываться в жесточайшие нормы по дровам и воде, трудно было не чокнуться от страха — стрельба не утихала ни днем, ни ночью. Как-то вечером прямо под их окном долго, больше часа, кого-то били и резали несколько пьяных уродов. Непонятно кого, по надрывному, булькающему визгу жертвы даже пол не определялся. Добитьпомешал дождь, уроды свалили — а бедолага ещё с полчаса размеренно икал в агонии, да громко так — от этого икания просто мороз шел по коже, и Ахметзяновы в тот вечер подняли немало досрочной седины. Жена, с расширившимися зрачками и нехорошей такой, больной интонацией в голосе ходила за Ахметзяновым и шепотом кричала на него, требуя или затащить умирающего в подъезд, или добить, или «…ну хоть что-нибудь сделать!». Чувствовалось, что её разум довольно близко подошел к черте, за которой просматривались совсем плохие перспективы; в косматом существе с остановившимся взглядом, бродящем по холодному темному дому по пятам за мужем, и монотонно шипящем что-то безумное, жена почти не узнавалась. Её пришлось слегка побить, добиваясь слез и реакций, выталкивая её разум из этой тьмы, а потом, когда она наконец заплакала и начала закрываться от пощечин, Ахмет уложил её и долго гладил как ребенка по голове, тихо бормоча в ухо разную чушь про отпуск, и пальмы, и рыжую соседскую собаку, с которой она дружила в той жизни. Утром, выглянув посмотреть: кому же так нехорошо пришлось умирать, Ахметзянов не нашел никаких следов — труп куда-то делся, а кровь смыло дождём.
   Глава 2
   Другой, врезавшийся в память эпизод той осени, когда несколько отморозков пришли искать парня из соседнего дома, она перенесла уже гораздо легче, и даже слегка озадачила Ахметзянова полным отсутствием видимой реакции. Через дом жил Юрик, толстый спокойный слесарь с химзавода. С Ахметзяновым был шапочно знаком, с женой здоровались через раз. Ездил на любовно восстановленной 21-ой «Волге», преимущественно в сад, возил какие-то длинные деревянные брусья на крыше — видимо, что-то строил помаленьку; особо не бухал, короче — обычный спокойный парень. Жил холостяком, с матерью и сестрой лет восемнадцати или около этого. В общем, Ахметзянов и не подозревал, какой скрытый мачо иногда салютует ему со скамеечки бутылкой пива. Дело в том, что едва ли не с первого дня Юрик преобразился — даже, казалось, втянулись вечно розовые щеки, делавшие его похожим на двухметрового пупса — новая жизнь пришлась ему по душе. Ахмет несколько раз наблюдал через щели в оконных загородках, как он со своими корешками выходил со двора — явно направляясь куда-то за добычей. Все, как один, здоровые лбы, с оружием, они явно ничего не боялись, и по их поведению было понятно — не жильцы.…Месяца не протянут, — подумалось тогда Ахметзянову, однако всё произошло куда быстрее. Через неделю их уже не было видно. Видимо, эти румяные слесаря зацепились где-то с парнями похищнее и легли, а Юрику удалось свалить. Ему хватило ума прятаться не дома, но это, увы, не помогло — в маленькой Тридцатке каждый знаком с каждым максимум через двух человек, и очень скоро за ним пришли. Человек шесть-семь, с такими же охотничьими ружьями, но помоложе Юрика. Выкинули со второго этажа его мать и сестру, спустились —те обе были живы, даже пытались встать, и снесли обоим головы из ружей.
   Ещё тот период запомнился первым в старом городе[30]большим пожаром, незадолго до Нового Года. Сгорел дом неподалеку, не подъезд-другой, как это уже случалось, а весь дом полностью. Кто там жил, говорили потом соседи, выскочили все — но лучше б не выскакивали, минутку бы помучились, и всё, а так большинство оставшихся без ничего погорельцев несколько дней растягивали агонию, пытаясь обустроиться в пустом подъезде дома напротив. Может, кто и зацепился бы, но им здорово не повезло — как-то ночью ударил нешуточный мороз, аж деревья трещали; погорельцы сгрудились в одной комнате, чтоб дров хватило — и угорели, огонь всё-таки забрал свое. Нет, от чего суждено — от того и загнешься, не соскочить.
   Не считая походов за водой, Ахмет вылезал тогда на улицу всего один раз. Этот раз надолго запомнился всем жителям старого города, и если б авторство инцидента сталодостоянием общественности, то наше повествование было бы куда короче.
   Недели за три до снега стрельба на улицах резко пошла на убыль. Ахмет решил, что в среде сторонников активной гражданской позиции произошла некая структурная перемена, выделившая из их рядов настоящих активистов ножа и топора, занявших подобающую им нишу согласно демократической процедуре, известной как «выборы крысиного волка».[31]Он не ошибался, с той поправкой, что территория Тридцатки оказалась достаточной аж для трех отмороженных коллективов, и, когда лёг снег, старший одного из них, Жирный, решил оказать Ахмету честь и стать его соседом. Жирному приглянулось здание ДК химзавода.
   Около полудня со стороны улицы Блюхера, проходящей аккурат перед ДК, послышались странные звуки. Скрип снега, звяканье металла, тихие, зажатые вопли боли, раскатистый гогот, веселая матерщина — на улицах Тридцатки уже давно никто так беззаботно не шумел. Ахмет метнулся за монокуляром и приник к щелке в оконном щите. На площадь перед ДК выдвигалась весьма занятная процессия — больше дюжины разномастных легковых прицепов, влекомых десятком человек каждый. На прицепах громоздились желтоватые штабельки печного кирпича; несколько прицепов везли мешки с цементом. Впереди и по бокам вереницы тяжко переваливающихся прицепов по снежной целине бодро шагали нарядные парни с калашниковыми на груди.…Хы, бля. Ты хотел, кажется, узнать — чё же там за «пидоры с калашами»? А вот и они. Узнал? Рад? — Ахметзянова аж скрючило от бессильной злобы и страха. —Перебазироваться в сжатые сроки не-ре-аль-но. Щас эти бляди усядутся в ДК,[32]и пиздец!…На обдумывание не ушло и секунды — пока Ахметзянов исходил холодным потом смертельного ужаса, Ахмет уже прикидывал, куда бежать за ингридиентами и во что забивать. Не отвечая на вопросы всполошившейся жены, быстро собрался и вышел, пообещав «скоро быть», но проболтался до сумерек, зато притащил детские санки, на которых громоздились какие-то мешки с румяными овощами на боках и здоровенная жестяная банка, замотанная в несколько слоев полиэтилена. Сделав последнюю ходку, Ахметзянов завалил мешками всю прихожую и неслабо вымотался, но выглядел необычно веселым и деятельным.
   — Так, мадам Ахметзянова, партия и правительство доверяют вам задачу особой важности. Топите печь, на полную, без экономии, дров я сейчас принесу… Так. Лист у нас есть? Ну, типа как ты пироги пекла, помнишь? Вот, давай найди такой, а я за дровами…
   Весь вечер и большую часть ночи супруги на пару прокаливали и рассыпали по трехлитровым банкам принесенное удобрение, скребли головешки, собирая плотные, скрипучие кусочки угля в чисто вымытое ради такого дела поганое ведро. Наконец, обведя довольным взором комнату, сплошь заставленную результатами совместного труда, Ахметотпустил жену спать.
   — Всё, маленькая, давай, спокойной ночи. А то я сейчас тут вонять буду, надышишься. И дверь поплотнее, поняла? Молодец ты у меня.
   До самого рассвета он продолжал непонятные манипуляции — молол какие-то таблетки, опасливо мочил их желтоватой жижей из темно-коричневой бутыли, что-то отфильтровывал, разбил стакан, провонял всё ацетоном…
   Утром, выйдя в комнату, жена обнаружила красноглазого Ахметзянова, трясущейся рукой капающего свечкой в какой-то бумажный кулечек. Пустые банки из-под удобрения были кое-как составлены в углу, зато на столе лежали два здоровенных жигулевских бака, из дырки на боку одного торчал такой же кулечек и свисала небольшая веревочка. Ахметзянова собралась было поворчать на тему солярной вони, но, оценив перспективы злить невыспавшегося мужа как малоразумные, воздержалась: тот и так, бешено сверкнув глазами, рыкнул что-то матерное и продолжил химичить.

   — Э! Э, ты, баран, бля! Куда нахуй прёшься, ты! — караульный снисходительно окликнул какого-то грязного бомжару, ковыляющего через площадь перед ДК. — Будешь тут шляться, замочат, понял, хуета? Давай, чешинах отсюда.
   — Уважаемый, не стреляйте, пожалуйста… — захныкал оборванец. — Я поработать… Вам же надо поделать здесь чё-нибудь? Вы ж кирпич вроде возили, класть-то, поди, надо… Ну пожа-а-алуста, хоть чё-нибудь, хоть полбуханки, я всё могу, я строитель, у меня фирма была, всего стаканчик крупы, и я — всё что надо, месить там, класть, я честно…
   Караульному, бывшему охраннику из казино, было приятно — о, как место свое выучили, суки… А то ходили, ебла задрамши, деловые все… Оборванцу повезло — караульный пребывал в прекрасном расположении духа вследствие обильного завтрака под затихаренную со вчерашнего водочку. Строго прищурившись на трепещущего оборванца, крикнул, не оборачиваясь:
   — Климко! Э, Климко, чё, оглох бля?!
   — Чо, нах? — донеслось со второго этажа ДК.
   — Ты это, спроси там, надо им людей на помощь. А то тут вон, принесло, бля, работничка.
   — Спасибо, спасибо, уважаемый, дай вам Бог…
   Оборванец сгорбился на поваленном столбе и преданно поглядывал на внушительную фигуру караульного, монументально сидящего на ящике с упертым в ляжку прикладом волыны.

   — …вот, понял? И чтоб каменщики не ждали, а то ёбну, и вылетишь отсюда, мудило вонючее. Ну? Чё встал? Всё, давай, хорош надрачивать. Начинай давай.
   — Да, конечно, конечно, не беспокойтесь!
   Размешивая и оттаскивая каменщикам раствор, Ахмет без проблем определил, какое помещение под что планируется.…Во идиоты. В случае штурма, да хули штурма — просто обстрела из чего-нибудь посерьезней АК, ихние жилые помещения превратятся в забойный цех. Бля, а трубы-то куда выводят! Хотя чё это я доебался… Нормально. Может, они наблюдателям веера выдавать собрались…Через три примерно часа смотревшему за рабочими караульному понадобилось куда-то отойти, и он запер Ахмета вместе с клавшими печь каменщиками. Мужики оказались неслишком разговорчивыми, но они пахали на этих уродов уже неделю, и Ахметзянову удалось качнуть немного информации по работодателям. Главный — Костя Жирный, у негоякобы сохранились — а может, и приумножились, нехилые запасы жратвы — этот Костя вроде как держал то ли киоски, то ли рюмочные, короче, работал с продовольствием. При нём с Самого Начала околачивается несколько человек, то ли менты, то ли военные, со стволами. Это типа «правление колхоза», как выразился каменщик постарше. На побегушках у них человек десять, молодняк безголовый.
   — Ты бы видел… как там тебя? Ахмет? Азер, что ли, или кто ты там? Ну, ладно, без разницы, — ты бы видел, говорю, что они творили на Дзержинского. Я вот повоевал, довелось, Афган захватил ещё, но, ептыть, такого фашизма тухлого никогда не видал… Это бля нелюдь, у них человека убить, как тебе вон поссать сходить, понял? Так что не нарывайся, может, уйдешь ещё… А тебя, кстати, как прихватили-то? Чо?! Сам?! Крупы-ы-ы?! Хха-а! Ты понял, Ген? Крупы в получку ждет, ёпть! Ох ты и муда-ак, товарищ татарин. Не, серьезно, ты не обижайся, конечно, но если тебя, дурака, отпустят — это и будет твоя получка, понял? Са-а-амая большая, бля, в твоей жизни. О, слышь? Идёт, собака. Давай, вставай, мужики, щас откроет…
   Промесив раствор дотемна, он дёрнулся было на выход, но его тормознули и хотели было запереть, но Ахмету удалось сделать вид, что он радостно верит в пивную сиську крупы по окончании работы. Самым трудным было контролировать взгляд, но ничего, удалось. Осознание, что тебе в лицо плюет завтрашний труп, точнее — сильно фрагментированный труп, горсточка кишков на соседней крыше — оченно способствовало смирению в беседе. Даже прощальный поджопник Ахмет принял без особых возражений:…Давай, братела. Пинай, хули нет. Пнул ты, если чё, в последний раз, так вот она жисть-та поворачивается…
   Внести удалось легко: распиздяи-караульные со своих постов отлучались постоянно, греться уходили аж на полчаса, бродили по всему зданию, чем-то кидались друг в друга, словом — развлекались как могли. Куда больше, чем отморозков, Ахмет опасался своих коллег, но мужики тоже ничего не подозревали.…Простите, парни. Но, блин, как говорится, выбора у меня нет.Тщательно заныкав сюрпризы, Ахмет упорно трудился, даже заслужил нечто вроде комплимента от караульных: «Смари-ка, этот бородатый-то как хуярит! Стаханов, ёпть!» Внутренне хохоча, поднял внагляк, до гротеска затупленную морду, сотворил идиотскую лыбу: «Да! Меня везде хвалили, где я работал!» Караульные ржали до слез и надрывного кашля, обещали ему орден, именную лопату и прочую классику жанра, извлекая из ситуации максимум удовольствия; Ахмет же, вволю наиздевавшись над своими жертвами, с этого дня зарекся поворачиваться спиной к дурачкам, особенно к безобидным.
   Прошло ещё несколько дней, первые две печи закончили, протопили разок — вроде всё нормально. Поступило известие, что завтра придёт аж сам Костя Жирный — принимать работу, и если всё в порядке, послезавтра намечен переезд. Жаба тут же сдавила Ахметово горло: «Надо дождаться переезда и завалить всех… Это ж сколько хапнем, прикинь?!» Соблазнительно, конечно; однако Ахмет понимал, что, взяв такую добычу в одиночку, подписывает своей семье смертный приговор, к тому же алгоритм процесса был неясен.…Эх, был бы радиовзрыватель, тогда ещё можно пробовать. А со шнурком от ботинок вместо ОШП, да с самодельным детонатором — неа, ну нах…Хоть одна сработает — уже за счастье. Решил рвать их на крыльце — вдруг внутри разбредутся. Уложил один бензобак под кучей мусора у самого входа, второй засунул в распотрошенный банкомат в фойе.…Знать бы заранее, накусал бы шашнадцатой арматурки, и со стороны горловины, несколько слоёв, на битум. Метров на тридцать срубило бы всё к хуям собачьим, а так однаволна да камни. Ну да ладно, зато каждая с полста кило, мало один хрен не покажется — это с бризантностью у аммонала проблемы, а с фугасностью всё в порядке, тот же тротил. Только б самому съебаться успеть…
   Успел. Мало того, само осуществление операции произошло как-то буднично: к тому времени, как Жирный с четырьмя корешками начал подниматься на крыльцо ДК, всё было готово к параду. Ахмет, предусмотрительно прикрывший вонь и треск горящих фитилей костром, на котором прилежно выжигал ведро из-под краски, запалил фитиль бомбы в банкомате, спокойно вышел на широкое крыльцо ДК и уверенно, словно так и надо, подпалил вторую. Ноги едва не сорвались на бег, но он заставил себя медленно подойти к краю крыльца и так же неспешно спрыгнул на асфальт, благо, что спина не горела от чужих взглядов. Ускоряясь, завернул за угол жилого дома, влетел в первый же подъезд и только собрался было испугаться, что фитиль потух, или, того хуже — потушен, как пол мощно дал ему по ногам.
   По голове словно врезали пеноблоком — глаза расфокусировались, в каждом ухе звонило по нескольку старинных, с дисками, телефонов, а по телу разбежался нехороший такой, вялый и холодный, во — селёдочный! — такой мандраж.…О, бля… — ничего сложнее подумать не получилось. —О…Выйдя на негнущихся ногах из подъезда, Ахметзянов, тряся головой, доковылял до угла, осторожно выглянул — и обомлел.
   Ещё в подъезде, сполна ощутив поистине тектоническую мощь взрыва, он понял — операция удалась полностью, живых там нет. Но того, что сделал центнер аммонала с мощным ампирным фасадом дворца, он и представить себе не мог — ну, думал он, сметёт, конечно, всё на первом этаже, кроме несущих стен; ну, разбросает мусор с крыльца, поубивает всех, конечно… А у ДК просто вырвало всю центральную часть фасада, словно огромный экскаватор подъехал, хапнул полный ковш и подбросил вверх, засыпав площадь обломками. Несколько сожженных машин, стоявших близко к крыльцу, просто исчезли. Автобусы перекрутило и отшвырнуло аж до середины площади перед ДК, а окружающие площадь дома начисто лишились остатков стекол. Ахмет начал было подниматься на осыпь, дымящуюся багровой пылью среди уцелевших стен, словно дупло, выжженное в кирпичном зубе каким-то огненным кариесом. Встал, пошел назад. Смысла лазать по руинам он не увидел — всё размололо в мелкую кашу, и найти в ней стволы надежды не было. Ахмет огляделся — вроде пока никого, и побрел восвояси, стараясь не отсвечивать лишнего. Его потряхивало, непонятно, от чего конкретно. То, что он только что распылил десять человек, в том числе двоих обычных, не умышлявших против него мужиков, его напрягало, но не так, как ему казалось до акции. Один, десять — а никакой заметной разницы и не оказалось. Скорее, его больше потрясла чудовищная мощь смеси вполне безобидных веществ, собственноручно забитая в бензобаки и только что вылетевшая на свободу. Он снова и снова легко вызывал испытанное им в подъезде ощущение невероятной, нутряной какой-то силы, огромной как гора, как цунами из фантастического фильма, сумевшей жестко встряхнуть всё — даже землю под ногами.
   Свою первую военную победу Ахметзянов отметил довольно своеобразно — спал целые сутки. Битый кирпич и бетон разрыли без него, к ночи на руинах копалось больше сотни человек. Позже он жалел, что не остался на руинах и не предъявил свои права на первоочередное раскапывание. Поступи он тогда именно так, и его репутация взрывника,лезть к которому — самоубийственный идиотизм, сложилась бы куда быстрее. Но, повторим, тогда он трясся как осиновый лист, не имея никакой информации о городских раскладах — ему казалось, что, завалив Жирного и раззвонив об этом, он привлечет к себе излишнее внимание.

   А расклад был простой и невеселый. В первую зиму вошло то ли чуть больше половины населения Тридцатки, то ли чуть меньше. Военные, не ушедшие к хозяевам, сделали тогда что-то навроде Администрации и какое-то время пытались восстановить порядок. В том смысле, как сами его понимали. Шугали беспредельщиков по всей Тридцатке, и, надо признать, к зиме стали делать это вполне успешно. Людям это очень нравилось, особенно когда вояки перевешали последних ментов и передвигаться по городу стало сравнительно безопасно. Пока их было много, и с ними заодно выступали многие нормальные мужики — всё было спокойно, некоторым особо оптимистичным даже начало казаться,что бардак первых дней позади, и скоро всё как-то наладится. «Хозяйки» в процесс разложения убитого города не вмешивались, единственным видом общения был вялый минометный огонь в случае приближения туземцев к периметру вокруг химзавода. Те счастливцы, кого онивыбрали в качестве работников, исчезли за их забором в Самом Начале и в городе больше никогда не появились.
   Полковник Конев, считавшийся у военных за главного, был неплохой мужик — но что разбилось, того не склеить. Людей можно собрать в кучу и заставить вести себя правильно, это давно известно. Но это можно сделать силой, хлебом или общей для всех опасностью. Других вариантов нет. Конев не мог всех накормить — каждый добывал свою еду сам, а его военная власть была вынуждена тратить ресурсы и на тех, кто добывать себе пропитание не мог. Или хитрил — такое поначалу ещё прокатывало. Защита от Хаслинских и Пыштымских могла стать его сильной стороной, но частенько получалось, что накат соседей отбивали без него. Оставалась сила — что ж, он, вернее, собравшиеся вокруг него люди, представляли собой ни с чем в Тридцатке несравнимую вооруженную силу. Пока всё шло нормально. А как только всё понеслось под откос — не стало и силы. Ахмет тогда смеялся ему в лицо — а теперь вспоминал со всё возрастающим уважением…Эх, жаль, не знаю, где его похоронили. Поставил бы мужику памятник, чтоб помнили. Да и хоронил ли его кто — теперь уже не узнать. Может, просто бросили в яму — и привет…Человеческую природу не переделать, людям изначально присуще жить маленькими бандами и иногда резать друг друга. Только настоящая, полноразмерная власть способна зажать человека так, что он бросает свои настоящие замашки и начинает ходить на работу в галстуке, слушаться тёщу, и делать прочие нужные глупости. Но всё это справедливо только в отношении безоружного человека, а в рядах Администрации тогда работали довольно решительные люди, многие из которых повоевали. Таким можно было приказывать только то, что ими одобрялось, а мнения у людей всегда отличались большим разнообразием.
   Конев тогда вполне мог сделать свою банду… простите, администрацию, самым большим и сильным Домом Тридцатки, и никто бы головы не поднял. Не сделал, хотя многие из ближнего круга все уши ему прожужжали. Наконец его убили — всё давно к этому шло, и кончиться как-то иначе не могло по определению. Когда под конец второй зимы ему тишком проломили голову, началась жуткая свалка — оставшимся было чего делить. Особенно ввиду уже совсем нешутейного голода, в то время жить по-новому люди ещё не научились, и многие плотно сидели на подсосе. Весной стаял снег, и стало ясно — на подсосе некоторые досиделись до людоедства. Навытаивало много, неожиданно много: собаки в ту весну только начали вступать в силу и оперативно замести следы тайных зимних пиршеств не сумели. Жители Тридцатки в то время как с цепи сорвались: начался всеобщий психоз — зачищали людоедов. Людоедов убивали, выбрасывали из окон, сжигали в квартирах целыми семьями. Именно тогда возродился ритуал похорон, только каждая фаза процесса теперь имела вполне практический смысл: семья умершего демонстрировала целостность трупа, и его закапывали при свидетелях, которых потом в знак признательности угощали.
   Самым страшным стало потерять кого-либо из семьи и не предъявить соседям полностью укомплектованный труп. Не меньшим риском являлось хоть на йоту обильнее, чем у соседей, питание. Кого-нибудь из слабых членов такой семьи просто воровали, и наутро под окнами незадачливых родственников уже митинговала группа наиболее активных противников каннибализма. О, это были настоящие борцы с подступающей дикостью, их самоотверженность в борьбе за сохранение человеческого облика была сравнима лишьс их бдительностью: порой активисты каким-то загадочным образом узнавали о пропаже «съеденного» даже раньше родственников. Народ потихоньку подтягивался, и к полудню, как правило, образовывалась достаточно накрученная активом толпа с топорами, факелами и обрезками труб. Желающих всегда было достаточно — имущество «людоедов» тут же справедливо делилось участниками мероприятия. К слову, некоторые вполне искренне верили, что «выжигают нечисть каленым железом».
   После этого, сделав за зиму из пятнадцати тысяч половину, люди стали бояться друг друга уже по настоящему. Летом многие ушли, как впоследствии оказалось — осев в окрестных лесах и на садовых участках; среди них нашлись способные пережить зиму. Психоз охоты на людоедов помалу сошел на нет, но расслабиться оставшимся жителям Тридцатки не удалось. Возник, вернее — возглавил список проблем новый геморрой — взрывным образом размножившиеся собаки. Передвигаться по городу стало проблематично, люди перестали собираться вместе — и это естественным образом вызвало к жизни такой бизнес, как банды. На самом деле, зачем горбатиться на посадках, ловить рыбу,работать — если можно собраться толпой и зашугать соседей. Противопоставить бандам люди ничего не могли: в кищащих псами развалинах невозможно было ни уйти, ни собраться для самозащиты. Следующая зима вновь уполовинила население, приведя популяцию Homo sapiens в соответствие с размером кормовой базы, и утвердилась, наконец, отточенная тысячелетиями форма социальной организации плотоядных приматов в условиях умеренно-континентального климата. В учебниках по истории это называлось родоплеменным строем, на Кавказе — «тейпы», а у нас в Тридцатке стало называться Дома. 
   Глава 3
   …А со светом какая порнография — нормы по пол–евры-то всё меньше и меньше, сверхнормативный киловатт стоит как самолётово крыло — скоро чайник вскипятить будетв евру обходиться. Дефицит, бля… Да когда он был, этот дефицит? В Сургуте как турбины гаркнули, в десятом ещё — так ведь и стоят, хрен кто почешется. Вот и дефицит. «Собственник», видите ли, «не усматривает экономических перспектив реконструкции ГРЭС–2». Во бля, поняли? Он там чего-то не усматривает, а мы тут без света сиди. Рефтинскую тоже восстанавливать что-то не спешат — а ведь сами со своим захватом разломали-то. На хрена, спрашивается, такая «защита прав собственника», если после защитысобственность в дрова превратилась? Собственнику-то по барабану — она за фондом каким-то хрен знает с каких островов числится, собственник этот греется на своем острове и коктейли жрет под пальмой, а народ-то без света сидит. И опять же, зачем было такую войну устраивать, с бэтрами да вертолётами? Нет, это всё как бы понятно — права собственника, то да сё. Но мужики-то, которые станцию эту, стоящую просто так, запустили по зиме — им что, замерзать было? Как на детей мерзнущих смотреть, когда в километре — нормальная рабочая станция с полным двором угля? Собственник, бля, не велел… Да посрать на этого собственника, когда на улице тридцатник! Да, положилиих там, чуть не две–три сотни… А по ящику так хрен что показали, всё тишь да гладь. Тут у них, блядей, демократии кончаются… А какие попервам-то были ласковые — бархатная жопка, шелковые ушки… Вот тебе и ушки, бля. Вон, видишь — горка, за ней блеквотеровские стоят.
   — Э, ты чё, прикемарил? Пост, бля, вылазить будем здесь. Щас пошманают, и дальше поедем. Аусвайс-то в норме?
   — Чё? Чё за аусвайс?
   — Чип, говорю, прохуячил на выезде? У-у, бля, да ты, мудила, откуда ты на хер такой взялся? Давай-ка прыгай нах перед горкой, пока меня тут не подтянули с тобой, идиотом, на пару. Дак ты чё, вообще без чипа бродишь? Ну ты, бля, лось.
   — Ты это, если не спросят, не надо. Лады, земеля? А то я из спецзоны, хуй отмажусь.
   — Спросят, не спросят — какая хрен разница, братан. Извиняй, партизана изображать не буду. Сам понимаешь, брат — если спутник проходил, пиздец мне, а у меня девки малые. А чё ты в натуре без чипа шляешься, тебе жить насрать, что ли? Ещё других подставляешь. Всё не наиграетесь бля, пионеры-герои… — было видно, что водиле страшно не по кайфу так прогибаться под хозяев, и от этого он начал заводиться. Это была самая обычная реакция, и Ахмет предпочел помочь водиле съехать.
   — Девкам-то сколько твоим?
   — Какая тебе разница, хуев ты молодогвардеец, тебе-то… — водила осёкся, выдохнул. Начал притормаживать, часто переключаясь.
   — Оле три. Машке десять скоро. Сейчас приторможу, вставать не буду. Вишь, горелый автобус лежит, под горой? Там прыгай, и сразу под него. Ты это, брат…
   — Ладно тебе, всё понимаю. Спасибо, братан.
   Ахмет приоткрыл дверцу, сполз по сиденью, опустив правую ногу в колодец лестницы. C улицы в жаркую кабину нещадно несло омерзительно мокрым холодом, и Ахмет с содроганием представил, как придётся идти — наверняка кое-где будет и по колено. Небольшая горка впереди скрыла приближающийся блок-пост, грузовик замедлился до скорости быстрого шага.
   — Эх, ладно, хули там, обойдусь. Только прихуяришь для меня одну «хозяйку», лады? Вот тебе, держи. — Водила не глядя протянул Ахмету какой-то маленький девайс в футляре. — Может, выручит когда. Всё, давай!
   Ахмет прыгнул, мелкая пелена дождя ножом резанула лицо, телогрейка распахнулась, и приземлялся он уже полностью растеряв остатки накопленного в кабине тепла. Приземлился удачно, устоял, мухой метнулся к чёрному остову лежащего на боку «Икаруса». Половинки развороченного взрывом кузова чудом держались вместе. Хорошо, что «Икарус» валяется здесь минимум второй год — трупного запаха совсем не ощущалось. Зверьё славно тут попировало, обгорелые кости растащены и обглоданы, салон практически чист. Нашел среди сидений не особо обугленное, отломал спинку и пристроился на сухом пятачке. Первым делом вытащил АПБ, дослал патрон, снял с предохранителя и прислушался. Натужный рёв взбиравшегося в гору трака сменился свистом тормозного ресивера, через несколько секунд порывом ветра донесло еле слышные голоса, лязгнул противовес шлагбаума.
   …Ну всё, осталось вёрст шестьдесят. Если только ночью, да вдоль дороги, да с обходом Хаслей — неделя. Интересно, что ж я жрать-то буду? Надо было гордыню не изображать, а взять и попросить у водилы… Так! А чё это он мне сунул? Поди, плеер твердотельный, может, хоть записи ничего, не всякая там шоферская романтика — Ахмет нащупал в глубоком внутреннем кармане увесистый брусок девайса, вынул, нашел где нажимать. —Футляр-то какой пафосный, надо же…
   Ни одной надписи, на ощупь очень приятный металл, так обычно дорогая техника выглядит. От нажатия незаметной кнопки в футляре что-то зажужжало, он еле заметно дернулся в чумазых руках Ахмета, вынудив аккуратно поставить себя на ровное место — внутри явно что-то началось. Плеер уверенно раскрылся, его потроха совсем ни на что не походили: матово блеснула полировання сталь, глубокий переливающийся фиолет оптики. Ахмет завороженно уставился на изящный танец сложной механики, демонстрируемый «плеером». Откуда-то из глубин девайса вылезали и раскладывались странные штуки вроде сетчатых стекол; действо сопровождалось очень вкусным звуком — приглушенно щелкали, соединяясь, детали, низко жужжали микролифты — Ахмет никогда ещё ни видел так точно и умно сработанного механизма. Наконец загадочный процесс закончился. Из хрупких трапеций с красивой поверхностью получилась толстая многогранная пирамидка на невысокой ножке, откуда-то сбоку выехала панелька с дисплеем в сигаретную пачку и рядами маленьких кнопочек; в уголке дисплея мигал крохотный квадратик. Ахмет не рискнул трогать это волшебное существо своими грязными руками и осторожно склонился над девайсом, силясь разобрать буквы на экране.
   — Вот ни хуя себе… Вот это подача, он чё, мать Тереза…
   На рамке, окружавшей дисплей, красовался шильдик Huawei SkyWatcher Evo IV — ни больше ни меньше. До сих пор Ахмет только слышал о таких штуковинах от наиболее продвинутых торговцев, добиравшихся до китайской зоны. Начиналась она где-то под Омском; мудрые китаёзы не включали сибирские миллионники в свою зону, люди там жили более-менее спокойно и здорово развернулись с торговлей — оттуда по всему Уралу расходился китайский хай-тек. Уверяли, что такие штуковины способны вычислять все проходящие и висящие над ними спутники, сканируя над собой небо во всех мыслимых диапазонах. Сколько может стоить такая хреновина, Ахмет не представлял — десять цинков? тысячу? Водила, видимо, очень не хило ворует у хозяев, раз позволяет себе такие девайсы. Хотя без него воровать, похоже, было бы трудно, ведь единственное народное средство не спалиться спутнику — знать назубок карту звездного неба, таблицу прохождения и иметь хорошее зрение.
   — Ёлы-палы, дак я теперь за три дня доберусь. Только вот разобраться бы этом плеере…
   Разбираться в плеере долго не пришлось — на дисплей в реалтайме выводилась текущая обстановка, значки спутников были снабжены символами, поясняющими, в каком диапазоне сечет данный сателлит и с каким разрешением. Картина сразу становилась ясной — или сиди под серебрянкой и не дергайся, или гуляй лесом под той же серебрянкой, или вообще забей на этот спутник — он чисто связной, или боевой или вообще аргентинский. Также были опции экстраполирования, позволяющие не раскладывать прибор через каждые пару километров — вообще красотень…Экое чудо угодило в мои грязные клешни…
   Воодушевившись, Ахмет вытащил прибор из-под автобусного остова и быстро выяснил текущую обстановку — ага, прятаться оставалось 40 минут; затем чисто 20 минут, потомопять полчаса перекура, а затем можно было идти без остановок почти целый час. И всё это, заметьте, днём — и насрать, есть облачность или нет.
   — Класс! Просто класс! — Ахмет радостно покосился в сторону блокпоста. — Вот и сидите в своем сарае, бараны недоделанные. Пройду мимо, на сарае вашем ХУЙ напишу, и хрен догадаетесь. Или намажу вам всю стену пластитом — и полетите в свою сраную Америку в виде фарша. Ладно, чё-то я развоевался, до дому добраться бы, а то, ишь, с «хозяйками» уже связаться собрался — ни волыны, ни патронов, ни хрена нету, а туда же. Жратвы вон и то нету, а ещё Хасли проходить, против хаслинских приборчика-то не придумали ещё.
   Минут за десять до выхода Ахмет тщательно осмотрел из монокуляра окрестности блок-поста. Не найдя по свою сторону минного поля ничего подозрительного, ломанулся прямо по раскисшей пашне в сторону леска метрах в трехстах. Лес неприветливо чернел в наступивших сумерках, и на его угольном фоне виднелись первые, ещё совсем прозрачные обрывки тумана. За обещанные прибором двадцать минут Ахмет отмахал порядочное расстояние параллельно трассе, уже должна была появиться отходящая от магистрали дорога на Хасли. Где-то за пару минут до прохода он уже сидел под нижними ветвями большой ели, в кульке из серебрянки. Когда прибор показал, что можно двигаться дальше, Ахмет решил никуда не торопиться и заночевал.
   Ночь прошла спокойно, но утром Ахмета скрутило — двое суток без еды дали себя знать. С началом очередного окна Ахмет тронулся в путь и к вечеру без помех добрался до Больших Хаслей — небольшого озера, прикрывавшего разбойничьи Хасли со стороны трассы. Здесь на прибор можно было уже не глядеть — в таком отдалении от трассы хозяев никто не интересовал. До дому отсюда оставалось уже немного, но путь Ахмета лежал через наиболее опасный участок — в любой момент здесь можно наткнуться на хаслинцев, и стать весьма желанной дичью. И если в руинах Тридцатки Ахмет не задумаваясь перестрелял бы хоть троих таких за раз, то в лесу, да ещё в этом, их, можно сказать, «домашнем» лесу ситуация была обратной — как лесной боец, Ахмет стоил немного…Да ещё с этой хренью вместо нормальной волыны.Или, ещё лучше, пулемёта. Ну да делать нечего, товарищ Ахметзянов — шевелите задницей. Может, к вечеру уже и доберетесь.
   Ахмет выбрал маршрут в обход озера с восточной стороны, через старую колонию и вдоль садов, в километре от соединяющей Тридцатку и Хасли старой дороги. Пришлось нарезать хороших кругалей — Ахмет старался держаться за пределами прицельной дальности АК, по широкой дуге обходя подходящие для засады места. Несколько раз ему попадались собаки, и Ахмет подолгу стоял, глядя на них в прицел АПБ — но преследовать не решались, к взаимному удовлетворению сторон. Засветло он прошел весь путь до самой Тридцатки, так никого не встретив. И вот лес впереди поредел, показалась дорога. Через облетевшие деревья за дорогой угадывались чёрные девятиэтажки окраинногомикрорайона. Оставалось дойти по ночной Тридцатке до дома, и это отнюдь не было беззаботной прогулкой. Стоило где бы то ни было засветиться — дадут очередь, ночью никто вступать в беседу не станет, и через несколько минут на эту очередь сбежится половина тридцатовских собак. АПБ с одним магазином тут не спасет, загонят куда-нибудь наверх и продержат до рассвета, а днем на АПБ охотников много найдется — обложат да снимут метров с двухсот; из волыны это любой дурак сумеет. Значит, выбор прост — или ещё одна ночь на пустой желудок, или всё же рискнуть. Ахмету слишком хотелось жрать, и решение пробиться домой уже сегодня не казалось ему слишком рискованным. Осталось только придумать способ сделать это. Все карты спутывала наступившая ночь — по дороге к ДК химзавода нужно было миновать базар и ещё несколько Домов послабее — но с большим населением и бдительными караулами. Не привлекая к себе внимания собак, по чьим руинам пролегал его путь.

   Проще всего было обогнуть самый сильный Дом — базарных. Не сильно напрягаясь со своими двумя КПВ и несколькими «Кордами», они несли караул без излишнего рвения и далеко не всегда стреляли, подобно истеричным караулам слабых Домов, в любую мелькнувшую тень. Располагая в достаточном количестве ПНВ и батарейками, их караулы царственно позволяли не столь везучим землякам шнырять около своей базарной крепости, порой даже прощая вторжения ближе полусотни метров. Для того, чтобы побыстрее миновать Дом базарных, Ахмет решил пройти берегом озера, и это было вполне взвешенное решение. Немного поползав среди куч бетонных обломков, Ахмет нашел место с прекрасным видом на систему охраны Дома. Изучая в монокуляр хорошо известное ему расположение постов, Ахмет не отметил ни малейших признаков нервозности — редкое движение в щелях постов было характерно для спокойно протекающей караульной смены, даже без труда удалось вычислить расположение костра на четвертом, куда периодически ходили греться караульные. Отметив наиболее опасные для маршрута посты, он сконцентрировал всё внимание на них. Теперь надо было лишь терпеливо ждать момента для рывка к берегу. Через несколько долгих минут редкое размеренное шевеление в щели — Ахмет опознал его как движение головы караульного, осматривающего сектор — сменилось резкими, размашистыми рывками: видимо, караульный встал и снимает ПНВ. Ахмет тут же рванул через сравнительно хорошо просматривающуюся площадку, единственное место, где был виден с головы до ног. С размаху плюхнулся под невысокий, но резкий уклон у самой береговой линии и снова принялся рассматривать дом Базарных в монокуляр. Ничего не произошло, никто из караульных не замер и не заметался. Ахмет презрительно скривился.
   — Охрана, бля. Вот так и проспите свой базар когда-нибудь. Так, сейчас только школу да музучилище пройти, и всё…

   Но как раз сегодня Ахмету не повезло. Его с самого начала вычислили два представителя молодого поколения Дома базарных и теперь пытались принять решение — что с ним делать. По идее, следовало спуститься на четвертый, за старшим караула, но Миха ходил в караул уже почти целый год и, в отличие от ещё зелёного Андрюхи, вдоволь нюхнул пороху и был крутым бойцом. Ну, уж круче Андрюхи — точно.
   — Смари, Миха — этот-то, с АПБ, видишь? Во-о-он за той кучей щас ныкается. Чё делать-то? Может, всё-таки старшого пойти позвать?
   — Не, мы его сами сделаем. Ты чё, забыл, почем АПБ идет? Мы с тобой за него, Андрюх, по двести пятёрки самое малое поимеем, зуб даю.
   — А если не сделаем? Его же, смотри — когда улицу переходить будет, валить-то надо. Раньше не подставится, вот увидишь. А тут метров двести с хорошим лихуем — ты попадешь на эти двести с первого раза? Ты себе по яйцам с первого раза не попадешь. А он чё думаешь, встанет и стоять будет? Кому за расход-то отвечать — обратно мне, ты ж вон, даже без ствола припёрся.
   — Вот тут понта с моего обреза. Всё равно из «Корда» надо стрелять. Ты ПНВешку-то дай сюда, да пока давай наводись, он уже скоро высунется. Чтоб готов был. Встал, смари-ка, башкой крутит. Чё, слоняра, собачек боишься… Андрюх, да я его знаю! И ты тоже знаешь! Это ж этот, как его, с углового, который весь минами обложен! Слушай, ой не зря эта чурка ночью прётся откуда-то, соображаешь? Он, падла, наверняка тащит что-нибудь этакое. Всё, давай короче за старшим. Он его точно прихерачит, а шмонать кого пошлют? Мы и пойдем. Давай короче, ему минут пять до улицы уже! И, смотри, не пиздани там, что узнал этого, и про АПБ — вдруг Аркашка не заметит! — уже в спину напутствовал Миха ломанувшегося к лестнице приятеля.

   Ахмет осторожно высунул монокуляр из-за кучи битого бетона, осмотрел Дом базарных. Ничего нового, прошел чисто. Следующий пункт — школа, перед которой расстилалось огромное поле бывшего мемориала, окаймленное по краям руинами давно сложившихся хрущёвок. Народ в школе сидел несерьезный, пулемётов у них сроду не водилось.
   …Караул школьный наверняка сидит с рожком на рыло, и лишнего не стратит. Если заметят, пульнут разок-другой, не больше, — пренебрежительно подумал Ахмет. —Разве что уж совсем внагляк подойти и с полчасика камнями покидаться. Только, вот, псарня сраная набежит с ходу, пройти бы их по-тихому, как этих… Ладно, пора.

   Старшой, как ни готовился к появлению цели, всё равно просрал первую секунду броска Ахмета через улицу. Прицельная марка СПП[33]была непривычна, подсветка сетки не работала, выверка по направлению была сбита — и если для плотного огня эти мелочи были несущественны, для снайперской очереди инструмент не годился. Но двести метров не семьсот: старшой едва не вышиб Ахмету мозги. Нормальный пулемётчик легко взял бы его на тычок, но последний опытный в пулемётном деле человек давно уже сгнил под руинами бывшего Универмага. Впрочем, Ахмет едва их сам себе не вышиб — ощутив всем телом трассы над головой, он тут же сковырнулся, но неудачно — влип своими пятью пудами в большущий кусок плиты перекрытия и вырубился.
   Сквозь нарядные концентрические круги смутно различались детали местности, в голове гудело, как зимой в дымоходе — несколько мгновений Ахмет не знал, кто он и гденаходится. В себя его привела щекотка — кровь с разбитого лба, обильно пропитав свитер, потекла по шее. Мысли путались, отчетливо чувствовалось сотрясение.
   …Сейчас буду как свинья недорезанная. Ничего, собачки прибегут, оближут. До костей, ха… Так, если там не дураки сидят — сейчас это место проконтролируют из подствольника; тут больше двухсот — хрен попадут, даже если жаба за гранату не задавит. И выдвинутся посмотреть на результат, скорее всего вдвоём или даже втроём. Бля, как же они меня вычислили? И ведь вели, суки, до последнего. Интересно, узнали, нет? Хотя какая разница — они в своём праве, я б тоже так сделал. Сейчас тот, за пулемётом, глаз с меня не сводит — ждет, когда обойдут и возьмут в прицел. Тогда пиздец — одного-то ещё заберу, второй дострелит по любому. Если дёрнусь сейчас — пулемёт успеет, до завала метров семь. Собак что-то нет… Те будут идти сначала вместе, метров за пятьдесят начнут расходиться и брать меня в клещи. Метров с двадцати дадут очередь. Значится так: когда ещё не разошлись, и ещё на линии огня пулемёта — резко дергаюсь за вон ту кучу, и выпускаю на ходу сколько успею, хоть весь магазин. Далековато, но может и зацеплю. По крайней мере залягут. За кучей заряжаюсь, и ходу. Куча прикроет от пулемёта, а эти на рожон не полезут. Главное — быстро свалить от кучи.
   Как оказалось, все стратегические находки Ахмета были напрасны — идущие на дострел Миха с Андрюхой думали о чём угодно, но никак не о своих юных задницах — зачем, они же своими глазами видели, как короткая очередь старшого швырнула ночного гостя на камни, как тряпичную куклу. Едва выйдя за пределы своей территории, они сбились поплотнее, и всё их внимание было поглощено окрестными руинами — за каждым углом пацанам мерещились собаки. Несмотря на напоминания старшого, следить за трупом им представлялось излишним, и даже когда обзор на Ахметовы останки скрыла очередная куча битого бетона, салаги продолжали озираться по сторонам. Вдруг короткая очередь с оставшегося сзади поста резанула по ушам, трассы над самыми их головами ушли за кучу, туда, где лежал труп. Пацаны аж присели от неожиданности, едва не побросав свои волыны. Тут же метнулись под косо торчащий из мусора угол плиты.
   — Миха, это чё он?
   — Да хуй знает. Может, дострелил, а?
   — Так он ведь и так дохлый…
   — Вот тебе и дохлый. Бля, Миха, надо чухать отсюда!
   — Ага, и как чухать-то? Надо сначала этого найти, а то сейчас только высунемся — и пиздец. У тебя осветительной нет?
   — Да откуда. Эх, гранату бы сейчас.
   — Ладно, давай так: резко выскакиваем, только быстро, понял? и кучу обходим ты оттуда, а я здесь. И сразу шмаляй, сразу, понял? Похуй на патроны, речь о твоей жопе. Он прижмётся, а мы сразу к Дому, со всей дури. Этот пока врубится, мы уже тю-тю, и если он здесь ещё, пусть тут с собаками сам крутится. Ну, давай, пока этот сам нас не обошел.
   Пацаны решительно вылетели из-под плиты, но быстрого манёвра не получилось — по исковерканому бетону не набегаешься, кругом торчит арматура, ноги бы не переломать. Поэтому стрелять сразу, как намеревались, было уже бессмысленно, эффекта «внезапности» не получалось по любому. За кучей никого не было, и пацаны растерялись — повернуться и бежать было так же страшно, как и оставаться на месте.
   — Стоять тихо. Стволы опустили, не дергаемся.
   Спокойный голос раздался откуда-то сбоку, чуть ли не со стороны Дома. Пацаны замерли, их мгновенно пробило холодным потом.
   — Правую руку за голову. Левой берёшь волыну за ствол и идёшь прямо.
   Пацаны судорожно выполнили приказ. Рукояти волын словно покрылись салом, руки не слушались. Андрюшке вдруг ярко представилось, как поймавший их чурка неторопливо расстреливает их с Михой в затылок и, так же не торопясь, уходит, тает во мраке среди развалин.
   — Дядя Ахмет, пожалуйста… Нас старшой послал, мы не сами…
   — Рот закрыл.
   Прошли ещё немного, Дом скрылся за уцелевшим первым этажом бывшего магазина «Новатор».
   — Бросили волыны. Так, теперь отошли и стали у стены.
   — Дя-я-яденька Ахмеееет… — снова захныкал Андрюха. Миха молчал, он уже обильно обоссался, но, похоже, не заметил этого — его расширеные немигающие глаза остановились на чём-то невидимом, и он даже не опускал взгляд под ноги при ходьбе.
   — Я сказал к стене, — Ахмет поднял АПБ, и юные базарные мгновенно нашли и заняли свои места.
   — Кто был за пулемётом?
   — Это не мы, это старшой!
   Ахмет снова поднял АПБ и выпустил короткую очередь поверх голов. Пацаны синхронно рухнули на корточки, одинаково закрывая головы.
   — Встать. Когда я спрашиваю — отвечаешь точно и по делу. Ясно? — дождавшись слабого блеянья в подтверждение приема, Ахмет продолжил:
   — Кто был за пулемётом?
   — Старшой по к-караулу, Аркаша М-м-мент, рыжий такой.
   — Это тот, который при входе на ваш базар стволы собирает?
   — Д-д-да.
   — Он знал, что по мне стреляет?
   — Н-н-н-нет, м-мы ему н-не ск-казали.
   — Значит, вы меня вычислили, подняли кипиш — типа кто-то шарится. Старшему, что это я, не сказали. Старший меня застрелил, а вы труп бомбить напросились. Что, АПБ заметили?
   — Д-д-дядя Ахмееет…
   — Заткнулся. Ещё без спросу вякнешь — заткну. Повторяю: АПБ захотели?
   — Да-а-а…
   — Хуй на. Как отзываетесь, девочки?
   — Анд-д-дрей.
   — Ты?
   — Миха.
   — Так, Миха и Анд-дрей. Вы уйдете отсюда моими стукачами, или останетесь здесь собакам. Кто хочет быть моим стукачом? Оба, значит. Молодцы. Стучать начнете прямо сейчас — мне нужны сведения, за разглашение которых Дом вас порвет. Это, ребятки, чтоб вы дружили ещё крепче. Даётся одна попытка. Начинаешь крутить жопой — стреляю. Миха, ты первый.
   — Ну, это, КПВ. С Хаслинской стороны. Это, он с весны не работает. Пружина крякнула. Пытаются, это, подобрать, а всё равно. После второго выстрела, это, клинит.
   Да, угадал парниша; Ахмет сдержал довольную ухмылку — информация была подходящей. За слив на сторону любой мелочи, касающейся боеспособности Дома, вздёргивают без разговоров, так что один сел на крючок плотно. Оставался второй.
   — З-з-з-заика, твоя очередь.
   — Дядя Ахмет, я щ-щас н-ничег-го т-т-такого не знаю. Я т-т-т-т-тебе м-м-могу узнать, к-к-к-где Дом керосин берет.
   …Ух как Миха зыркнул на своего приятеля! Э, похоже, дружок-то совсем расслабился и готов слить уже конкретный секрет. Это сейчас они вернутся, и Миха тут же побежит каяться. Хуиньки…Ахмет сорвался с места и мгновенно скрутил Миху, поставил на колени и заломил голову, выпятив горло.
   — Складышок не потерял?
   — Н-не… — тот суетливо обшарил карманы, достал ножик и дернулся было протянуть его Ахмету. Тот сделал издевательскую морду:
   — Режь, блондинка.
   Андрюха вытаращился на Ахмета, побелел и затрясся.
   — Быстро. Или меняешься местами с этим зассанцем.
   …Однако. Да, молодёжь растёт…Заика на удивление быстро втянул сопли и почти уверенно перехватил горло своему впавшему в ступор приятелю. На это ушли, видимо, все его силы, и теперь он напоминал забитую баллонником мартышку — на пепельно-сером лице сопли и слезы смешались с брызгами крови, даже в темноте было видать, как размашисто трясутся губы. Пацан совсем ополоумел, и единственное, на что ещё хватало контроля — тщательно обходить взглядом сучащее ногами тело бывшего приятеля.
   — Отошел.
   Ахмет быстро обшарил ещё подергивающегося Миху. Ничего полезного в карманах новопреставленного не нашлось, ни куртка, ни обувь ничего из себя не представляли.
   — Нож оботри и сюда брось.
   Андрюха сомнамбулическими движениями выполнил команду.Да, паренек-то скисает на глазах, надо бы его встряхнуть как следует, чтоб всё как следует уложилось в мозгах.
   — С этого дня, всё что ты узнаешь — будешь докладывать мне. Или тому, кто покажет тебе этот нож. Меня ты не видел. Запомнил?
   — Л-ладно…
   Тут Ахмет, загодя набравший воздуха, рявкнул:
   — А ну встал прямо! Ответ не слышу!
   От его рыка в руинах кто-то шарахнулся по осыпающимся обломкам. Хотя почему «кто»? Понятно кто, непонятно разве — почему только сейчас; с последнего выстрела прошло никак не меньше пяти минут.
   Андрюха, вытянувшись, испуганно покосился в сторону собачьей движухи; на его доселе напоминавшем слюнявого дауна лице появилась тень осмысленности.…Ага, отходит убивец наш. Блин, уж пугать начал, как слюни-то развесил; не, крепкий всё же паренек. Каин, бля…
   — Да, д-дядя Ахмет, я всё п-понял.
   — Бегом.
   Повторять не пришлось — Андрюха дунул к своему Дому так, что за ним не увязалось ни одной собаки. Все они теперь были заботой Ахмета…Ёбаные твари — непонятно о ком подумал Ахмет —навязались на мою голову… АПБ и две трофейных волыны давали, конечно, возможность отмахаться даже от большой стаи — но на место убитых тут же сбегутся новые. Эти твари неплохо усвоили прямую зависимость урожая свежих трупов от интенсивности стрельбы. Так что начнешь палить из АКСа — готовься к усилению наката. А когда их набирается достаточно, им вполне по силам окружить и остановить человека — и если не на что будет влезть, не спасёт уже ничто…Надо же, бля. Проблема! Пройти-то осталось метров четыреста. Через музыкантов соваться — ну его на хуй, там уже караул напрягся, и ПНВешки у них всегда рабочие. Как въебут всем караулом… Ладно, солью одну волыну школьникам. Во сука ночка — одни убытки…

   У школьников всего два караула — оба на втором этаже, их расположение было хорошо известно Ахмету. Народу там жило много, но Дом был небогат и нормально не управлялся, ПНВешек у них сроду не водилось. По той же причине сектора были расчищены кое-как, и Ахмету легко удалось незамеченным подобраться на дистанцию нормальной слышимости.
   — Эй, в карауле! Слышь, школьники!
   — Чего надо? Давай, уёбывай, а то щас из подствольника вмажу!
   Ахмет ухмыльнулся — это был наглый блеф, надо же — из подствольника он вмажет, нищета школьная. Но сейчас было не время зубоскалить — надо договориться по хорошему.
   — Ты не узнал, что ли? Это сосед, из углового.
   — Ахмет? Хули ты тогда по ночам вокруг Дома шныришь, сосед? Тебе делать не хуя? Давай пиздуй отсюда, нечего здесь шарахаться. — Караульный был прав по всем понятиям — в самом деле, шляться ночью вокруг чужого Дома было совсем не по-соседски.
   — Вот я и пиздую. Слышь, сосед! Ты это, давай-ка по соседски разойдемся. Я оставляю «укорота», вот, видишь? — Ахмет поднял за ствол трофейный АКС-74У над кучей бетона и подсветил фонариком. — И прохожу по сектору, нормально?
   На посту задумались.
   — Лады. Но смотри, без гнилья, если чё — порвем, никакие твои мины не помогут, понял?
   — Ладно тебе, я просто домой иду. Никакой лажи. Ну чё, выхожу?
   — Давай. Огрызка брось подальше. Ага, вот так. Теперь у второй рожок отцепи и иди. И держи в разных руках, до края сектора, понял?

   Оставалось сраных триста метров. Ахмет уже видел темный силуэт своего Дома.…Всё. Бля, неужели я вернулся? Аж не верится…С обоих флангов доносились шорохи конвоирующих его собак, но Ахмет даже не думал о них — настолько незначительной мелочью казались они сейчас, казалось, передушу голыми руками. Лучшим средством от этой чумы служили гранаты; однако уже не один год прошел с тех пор, как гранаты, особенно «эфка» или РГОшка[34]стали не сказать чтоб совсем уж роскошью, но дефицитными и дорогими. Ахмету оставалось полагаться на АПБ и хладнокровие, в пассиве оставались сотрясение, всё сильнее дававшее себя знать, и отбитые при падении ребра. Добравшись без приключений, лимит которых, видимо, без остатка исчерпали жадные базарные хлопцы, он с трудом преодолел собственноручно подготовленную полосу. Луну окончательно затянули низкие тучи, и Ахмет едва различал безопасный путь.Ну чё, бля, сам натыкал — самого и размажет, всё по-честному. А хорошо натыкал, ай да я… Только бы какая дурная псина не ломанулась, а то как сейчас сорвет ОЗМку[35] — и кранты.Но собаки отстали задолго до разрушенного ЖЭКа — многие из них ещё в щенячьем возрасте накрепко усвоили границы страшного места, куда лучше не соваться.
   Ноги, почуявшие близкий роздых, практически подламывались — за последние сутки им пришлось отпахать как за неделю. Его никто не встречал — караульные, конечно, проспали появление хозяина…Ну вы покараулить, — сейчас как завиновачу вас, раззяв. На рожок, скажем, пятёры с рыла. Отойдёшь тут на недельку — и вот вам. —Приблизившись к дому на бросок, поднял кусок кирпича и засветил им в свое окно. —Интересно, обратят внимание, что Кябир не рычит?..С четвертого послышался испуганный шепот, мертвая тишина сменилась легким шухером: лязгнул станок «Утёса», кто-то передернул затвор волыны. Ахмет злорадно дождался, пока тяжеленный «Утёс» доволокут на эту сторону, и только тогда подал голос:
   — Э, караул! Вы так всё время караулили? Заходи кто хочешь! Это чё бля за хуйня? Вам чё, роги подровнять? А нахера «Утёс» тащите, вы чё, на каждый шорох его типа таскаете? Кино мне прогнать решили, да? А ну спускайтесь бля! Стрельба под самым носом, а эти спят, бля! Сейчас огребётесь, охраннички хуевы. По рожку, бля, с каждого как дёрну, будете знать…
   Серый уже перекинул сходню и виновато топтался у дверей.
   — Ахмет, я тут буквально на полчасика спустился, а эти, вишь… Э, ты чё в крови-то? Зацепило? По тебе, что ль, базарные-то с «Корда» долбили?
   — Да херня, неважно. Как тут? Спокойно?
   — Да вроде. За всё время ни патрона не стратили.
   В прихожую выскочила заспанная жена, тревожно кинулась осматривать Ахмета.
   — Не суетись, так — мелочи, башку оцарапал. Да не моей половина. Давай пожрать быстрее, и умываться неси. Серый, стволы возьми. Кто в карауле был?
   — Витёк с Малайкой.
   — Витька-то с почты или твой?
   — Мой, паршивец. Ух надеру я ему жопу, засранцу…
   — И надери, лишне не будет. Я весь двор от самого ЖЭКа прошел в рост — ну, думаю, как бы не подстрелили. Ага, подстрелят такие. Храп за версту раздается. Где эти разъебаи, скажи, пусть зайдут.
   Снова выбежала жена, принесла чистый тельник и домашний бушлат. Ахмет привёл себя в порядок, сунул ноги в обрезанные валенки и отправился на кухню. Наскоро отъебав проштрафившихся караульных, принялся за долгожданную кашу.

   Базарные хорошо организовали этот процесс — все участники торговли были довольны, и требовавшаяся за вход или торговое место пятёрка была вполне нормальной ценой. На ДОКе базар был дороже и опаснее: из-за своих немалых размеров — а размещался он в бывшем кинотеатре — продавца или покупателя запросто могли ободрать до нитки. Охрана вмешивалась только в случае драки, и предъявлять им, что тебя ограбили, было занятием бесполезным, слишком уж сильный Дом держал этот бизнес. Ахмет грохнул на стойку свой вытертый до белизны РПК.[36]На хранении вместо рыжего мента стоял какой-то новый молодой бычок, явно откуда-то из близлежащих башкирских деревень. Рослый, ширококостный, он легко снял со стойки Ахметову дуру, сунул на стеллаж и недовольно покосился на оттопыренный АПБшкой бушлат — такие штуки тоже, в принципе, подлежали сдаче…Смотри-ка, уже подтянули замену. Да, бычара растёт, ишь, на АПБшку как щурится — надо сразу приплющить чуток, отложиться, так сказать, в юной памяти…Ахмет нагнал немного мёртвого вида, уперся в левый глаз пацана. Остановить время в голове получилось легко; картинка окружающего быстро съежилась, потеряла яркость и цвет, наконец растаяла окончательно. Вместо молодого башкира в сузившемся поле зрения остался лишь слабо подергивающийся клочок тумана, в верхней части которого можно было по желанию вызвать или прогнать лицо. Сейчас оно было нужно. Ахмет (хотя какой Ахмет: тот, что командовал парадом — имени уже не имел) постарался как можно ярче и детальнее представить, как его кисти надежно фиксируют голову, большие пальцы нащупывают щелки под нижними веками — между костью глазницы и упругим трепетом яблока, куда так тянет нажать при головной боли. И плавным движением ныряют внутрь, с капустным хрустом разрывая завернувшиеся веки, цепляя жесткими заусенцами тут же лопающиеся пленки и связочки. Жидко хрустнули глазные яблоки, визгливый вой ударил по ушам. Сразу пришла отдача: послание адресатом получено и понято правильно…Ну что ж, хорошо, коли так — Ахмет вернул привычную картину мира. Весь процесс уложился в секунду, и со стороны что-либо заметить было очень трудно: парень застыл на мгновение, уставившись Ахмету куда-то в бороду, и тут же очнулся. Но теперь его расслабленные и точные движения сменились неуверенной суетой. Ахмет продолжал тянуть паузу, дожимая пацана. Ну, хватит. Пора и погладить — требовать сдачи АПБ он теперь точно не станет. Никогда.
   — Не бойся, за меня не накажут. Откуда взяли тебя, балакаим?
   Пацан дернулся, но тут же взял себя в руки и вежливо ответил:
   — Из Сарыкульмяк, Ахмет-абый.
   — Показали уже? — улыбнулся Ахмет. — Аркашка, да? А сам свалил, не хочет со мной здороваться. Тебя за что хозяин забрал — отец задолжал?
   — Нет, они с хозяином договорились.
   — Давно живешь? Как отзываешься?
   — Урал. Двадцать четыре будет скоро.
   — Ярар, малай, ярар… — совершенно искренне и тепло улыбаясь, Ахмет закруглил разговор и уже приветливо здоровался с курившими за решеткой пулемётчиками.
   У пацана на лице явственно проступило облегчение, но выражение лица неуловимо изменилось — легкость сменилась тенью раздражения; продолжая принимать и складывать волыны, пацан уже не улыбался и даже не рассматривал с былым вниманием стволы посетителей. А посмотреть сегодня было на что, среди заурядных ружей и волын встречались и довольно редкие для Тридцатки штуки: сегодня аж «Винторез» хаслинские сдали — раритетнейшая штука, в Тридцатке таких ни у кого нет. «Лось» вон лежит, тоже 9-миллиметровый. Интересно, где его хозяин берёт патроны… Или вот, гладкоствол, «пукалка», как сейчас говорят, но какая лапка — «Бенелли», итальянка. Не ружьё, а произведение искусства. Когда-то за такую красоту можно было хоть три, хоть пять новых волын взять, а сейчас за задроченный «укорот» сколько пукалок попросят — десять, пятнадцать? И то вряд ли. Кому сейчас гладкоствол нужен, совсем безоружному разве что.
   Хотя торговля припасом для ружей шла бойко — гладкоствол по-прежнему являлся основным видом вооружения малых семей и одиночек. В оружейном углу базара всегда толпился народ, порох, гильзы, капсюли хватали почем зря. Ахмет медленно брел в толпе, время от времени находя взглядом жену. Та зарылась в ворох тряпок, судя по всему, надолго. Так, Серый бабу пасет, не отвлекается. Займемся-ка покамест бурением. Ещё кружок, и в чайную. Ахмет прошелся по продуктовому ряду, часто останавливаясь и понемногу беседуя с каждым продавцом. Новостей не было, цены стояли как вкопанные. Две лепешки хлеба по-прежнему стоили пятёрку, килограмм свинины полрожка, чебак по три пятёрки за пятикилограммовый пакет. Ничего не появилось, ничего не пропало. На табачном лотке царила идиллия — «Прима» шла по пять пятёрок за пачку, «Мальборо» по пятнадцать. За поллитровую банку трубочного просили по два рожка — и в рассыпуху не продавали. Нету денег — привяжи к жопе веник. Или покупай трубочную смесь по десять пятёрок за стакан — хрен знает из чего набодяженную. Ахмет с удовольствием наблюдал, как торговцы с первой же продажи бежали к табачному прилавку…Эх, правильно я в своё время угадал, слава Аллаху…Как началось Всё Это, курить-то никто не бросил, наоборот, закурили даже борцы за здоровье. Ахмет достал из-за разгрузки рожок, выщелкнул пятёрку:
   — Олег Петрович, насыпь трубочного.
   Старик не был в курсе, что весь табак, проходящий через обе точки его хозяина, принадлежит Ахмету, но всегда был приветлив и даже совершал для него мелкие нарушения.Как сейчас, к примеру — достал из-под прилавка мешок и бросил пару крупных щепотей в подставленный кисет.
   — Держи, Ахмет. Как здоровье, семья?
   — Да ничё, спасибо, Олег Петрович. Как вы, здоровы, я вижу?
   — Да, всё скриплю, никак Господь не приберёт.
   — Всё в руках Его, Олег Петрович.
   — Это точно, точно… — ритуальная часть базара закончилась, пора приступать к съёму новостей.
   — Что слышно, Олег Петрович?
   — Да как тебе сказать — вроде, и нет новостей особых. Так, по мелочи — тушняк пошел в другой тубе, заметил? Тот, с «Родины» — то, что базарные сами торговали — похоже, кончился. Пришла партия туб с «Ударника» — знаешь, где это?
   — Троицкий комбинат? Дак его же «хозяйки» с Самого Начала взорвали, оба ствола, говорят, до самого низу завалены?
   — А какие не взорвали? Все ж завалены были. Значит, и его отрыли. И с чего ты взял, что до низу было завалено? Кто это знать может?
   — Да говорят люди.
   — Перестань. Не поверю я никогда, чтоб хозяева хоть что-то по-человечески сделали.
   — Согласен, Олег Петрович. Ну и как новый тушняк, пробовали уже?
   — Конечно. С моими доходами только тушняком по шесть пятёрок и питаться. Но кто брал — говорят, ничего. Чёрного сала немного, от силы ложку с банки выкидывать. Значит, меньше восьми-семи лет с закладки, перед Самым Началом, видать, заложили.
   — А припёрли-то много его? И кто?
   — Не знаю, говорят — пришли какие-то позавчера ночью, вроде на север идут. На базар не спускались, сидят наверху у базарных. Может, обедать спустятся. Говорили ещё, что носильщиков много очень. Им в сарай чуть ли не на тридцать рыл еды таскают — молодняк базарных трепался, я слышал краем уха. Они там сейчас тележки чинят, тоже говорят — много тележек-то, много. Я думаю, они этим тушняком за остановку рассчитались. Ну вот и всё, в общем-то. Да, ещё пацана схоронили дней пять. От него, говорят, почти ничего и не осталось, собаки растащили почти всего. Ночью двоих из Аркашки рыжего караула на дострел послали, а там одного то ли кто-то грохнул, то ли что. Второй весь в соплях прибежал, без волыны, до того пересрался — заикается теперь. От него по сей день добиться не могут, кто ж его там так напугал.
   Петрович слегка выделил тоном «кто»…Ага, Петрович, пытаешься немного повымогать, типа расшифровал? А, какая разница — расшифровал или нет; догадки есть догадки. Ну ушлый старик, прям миссис Марпл…
   — И что, сильно добивались?
   — Чего?
   — Ну, кто второго-то привалил.
   — Да нет, не так чтоб очень. По крайней мере, я не слышал, чтоб совсем по-взрослому его трясли. Зачем? Да и он толком, говорят, не отошел ещё. А ты-то что, трясли его, не трясли — твоя какая печаль? В дружки тебе он молод ещё… Али с мамкой путался? — c ехидцейухмыльнулся Петрович. — Не твой ли пацан-то? Хотя вроде как, тот белобрысый…
   — Да и хрен с ними со всеми. На самом деле — мне-то какая печаль… Ладно, Олег Петрович, пойду потихоньку. Спасибо за табачок, бывайте здоровы.
   — И тебе того же, Ахмет.
   Уходя, Ахмет оставил на прилавке парочку пятёрок, тут же спрятанных Петровичем в разномастном тряпье под ветхим бушлатом…Пора уже к чайной выдвигаться, а то скоро одни лавки на проходе останутся…
   К спортзалу примыкали раздевалки, из них и сделали в свое время чайную. Получилось, надо сказать, неплохо — потолок закоптили, стены плотно завесили всякими коврами. Особенно умиляло отсутствие непременной До Всего Этого «музыки», что позволяло выпить и закусить в относительном покое. Народу было немного, и Ахмет, поздоровавшись с охранниками, прошел на любимое место у печки. Сел за дальний угол большого восьмиместного стола, привалясь боком к теплым кирпичам. Из-за стойки доносился грохот дров и лязганье печной дверцы. Затихло. Вылез Осетин, с кряхтеньем разогнулся, вытирая сажу с ладоней о замурзаный передник.
   — Чё, Санёк, старость не радость? Пополам не гнешься уже? Здорово.
   — Э, Ахмет пришел. Здоровей видали. Чё тебя не видно было? Ходил?
   — Не, на юг ездил, в санаторий. Профсоюз вот путёвку дал.
   — С юга-то привез гостинцев? — охотно поддержал шутку Осетин, подсаживаясь…Интересно, как это у него получается? — в который уже раз мельком подумал Ахмет. —Ведь сам себе на уме, а как искренне радушен. Сто пудов — он сейчас не притворяется, на самом деле рад меня видеть. Да, держать кафушки — естественная кавказская монополия…Ахмет в самом начале работы Осетина начал таскать ему все специи, которые подворачивались под руку, и даже иногда ради специй делал немалые крюки.
   — Нет, Саш, уж прости на этот раз. Себя вот принес, и то слава Аллаху.
   — Что, Ахмет, плохая ходка?
   — Да нет, нормально всё. Устал вот только что-то.
   — Старость не радость? Так говорил? — заразительно улыбаясь, Осетин вернул Ахмету подколку. — Меня не переживешь! Мы, горцы, дольше татар живем! У тебя, вон — смотри сколько в бороде седины — а у меня… Блин, вообще-то, тоже есть немного… Всё равно меньше! Ладно, заболтал я гостя, а гость голодный! Кушать будешь, Ахмет?
   — Буду, конечно. Картошечка твоя с мясом-грибами имеется?
   — Конечно. Сковородку осилишь? Или тарелку сделать?
   — Да сковородку, пожалуй.
   — Выпить хочешь?
   — С тобой разве…
   — Ух ты хитрый татарский морда! Знает, что если с духанщиком, то в счёт не ставят! И зачем я тебе этот обычай сказал! Теперь по миру пойду…
   — Давай, давай, готовь иди, плачешь тут… —Нет, до чего умеет настроение поднять. Пять минут поговоришь — и легко целый день. Надо ему те ножи принести…
   Осетин ушел готовить, оставив за стойкой мальчишку-помогальника. Ахмет забил трубку, накрылся ароматным облаком…Хорошо… Подбежал мальчишка, вытряхнул из массивной пепельницы остатки самокруток, протёр стол.
   — Здрасте, дядя Ахмет. Щас я вам чайку принесу, пока Сан Иналыч готовит.
   — Привет, Серёжик. Как у вас тут, хорошо всё? Эти, торговцы-то, поди чаевыми завалили тебя?
   — Которые позавчера-то пришли? Да, у них дождёшься… Целый день вчера пробегал вверх-вниз, дак один старший ихний пятёрку сраную кинул вечером, и то только когда весь уже изнамёкался…
   — А много таскал наверх, сколько старших-то?
   — Да чуть не сдох, пока носил. Девять в номерах, да носильщиков почти тридцать. Ну, эти в сарае ели, им пацаны носили, я выдавал только. А наверх я носил. Старшой у них старый такой, ну как вы… ой, прости, дядя Ахмет, и с ним ещё трое. И бойцов ещё пятеро, отдельно живут. Не такие уж и здоровые, до нашего хозяина им далеко.
   — Да уж, Кирюху Базарного трудно переплюнуть. Купили у них чего?
   — Дом — не знаю, а Сан Иналыч сахар взял.
   Серёжик был явно не прочь поболтать ещё, но за спиной хорошего человека совсем уж далеко углубляться в его дела Ахмет счёл излишним.
   — Иди, иди, работай давай. Видишь, народ подходит? Чай обещал мне, забыл?
   В кафушке, на самом деле, прибывало. Практически вся большая половина была занята, столов уже не оставалось — только места. На малой же, предназначенной для старших Дома базарных и чужих хозяев Домов, Ахмет всё ещё сидел один. Сидеть было комфортно, полумрак малой половины контрастировал со сравнительно ярко освещенным зальцем большой, получалось совсем как в театре. Мальчишка, наконец, принёс чай, расставил по столу чайники, кружку, блюдце с сушеными яблоками.
   — Серёжик, ты не через Хасли добирался? — для порядка принялся ворчать Ахмет. — Уже моя порция, поди, готова, а ты только чай тащищь.

   Ахмету в те первые годы даже во сне не могло присниться, что когда-нибудь он дождется избавления от непрерывной угрозы со всех сторон. Мужа и жену Ахметзяновых, спасла, в сущности, слепая случайность — Ахмет быстро спохватился и инстинктивно принялся мародёрствовать, верно прогнозируя будущий обменный курс большинства ресурсов. В процессе мародёрства ему нередко улыбалась удача, и он ни разу не перешел дорогу более сильному, вернее — ни разу не попался…А таких было много, как я между ними просочился — непонятно… — удивлялся Ахметзянов, вспоминая иногда те времена. —…Ведь какие волки тогда по Тридцатке шнырили — вспомнить страшно. И где они теперь? В виде говна собачьего по всей округе валяются, а я вот он, сижу. Да, правильно говорилось: не будь сильным, напорешься на сильнейшего.Впрочем, сначала, когда народ ещё не очухался, была такая халява… Кругом лежало столько добра, и, из этого времени глядя, просто диву даешься — как люди умудрялись так обильно дохнуть в первые зимы.

   Простой вопрос: как сделать так, что ни у кого никогда и мысли не возникло, что у тебя можно что-то отнять? Ответ прост — напугать до усёру, как ещё. А как это сделать?Тоже не секрет. Надо на копеечный вызов ответить так, чтоб судьба вопрошающего долго вызывала нервный озноб у желающих вопрос повторить. Ещё не умея всё это сформулировать, Ахмет прекрасно чувствовал эти простые вещи, и у него хватало ума реагировать соответственно. Так он и поступил ранним февральским утром, когда озверевшие ещё не от голода, скорее — от страха перед надвигающимся голодом, жители соседних домов решили добраться до его припасов. Он почуял недоброе загодя — с вечера нехорошо горели уши и лицо, всё валилось из рук, мысли то неслись, то спотыкались и подолгу застревали на какой-нибудь идиотской фразе; короче — Ахмет плотно присел наизмену. Не находя себе места от тревоги, он всю ночь слонялся по комнатам, курил, прислушиваясь к вою ветра, топил печку — всячески пытался отвлечься — но всё было бесполезно, беспокой не отступал, становясь всё менее смутным. К четвертому часу ждал гостей уже с минуты на минуту: классическое время, собачья вахта. Зарядил «ижака» четырьмя нолями, ввинтил запалы в две РГОшки. Однако ничего не произошло, даже появился соблазн списать предчувствие на ложняк. Наконец, вымотавшись идиотским ожиданием хрен знает чего и докурившись до смрадного перегара, как-то незаметно уснул в кухонном кресле.
   Проснулся от запаха рыбных консервов — баба уже готовила завтрак, в приоткрытой форточке виднелось светло-серое небо. Позавтракали, неуверенно посмеялись над внезапным приступом паранойи. Оставив бабу убирать со стола, Ахмет двинулся в свою комнату — не дело оставлять на виду гранаты с вкрученными запалами да и вьюшку пора закрывать. Проходя мимо открытой двери в маленькую комнату, услышал, как по решетке прыгают синички.…Эх, ребята, нечего мне вам дать. Раньше б сала на нитке вам повесил… Э, ну-ка стоп. Чё-то синички какие-то несиничковые звуки издают…Подкрался к щиту, потихоньку оторвал с гвоздиков одеяло, расщеперил стекловату, освобождая щель между досками. Точно! В щели — практически в упор — заиндевевшая рожа какого-то козла в красном шарфе, привязывающего толстую капроновую веревку к пруту решетки. Не получается — пальцы замерзли, не гнутся. Рядом маячат четыре головы в разномастных шапках, чуть поодаль — ещё несколько. Вместе со струйкой холода проникли звуки — особо не разобрать, но понятно: такие звуки характерны для группы долго стоящих на морозе людей.…Значит, у подъезда — ещё больше. Не зря, значит, — думалось спокойно, но откуда-то из глубины души поднималась такая бешеная злоба, что Ахмет прокусил себе губу. Гаркнул бабе бежать вниз, вышло тихо, но, видимо, внятно — та сразу побледнела и исчезла. В руках оказались обе РГОшки, пальцы сами отгибали усики. Открыл на ширину ладони форточку в кухне, окликнул — внизу замерли сразу, не шепчутся, не перетоптываются.…Вряд ли, конечно, поможет, но дам возможность уйти добром. Для очистки типа совести…Громко спросил в форточку, нарочито спокойным тоном:
   — Э, соседушки ёбаные, чево это вы, суки, удумали? Жить надоело?
   Снаружи поняли, что спалились. Тут бы и разойтись, фактор внезапности утерян, но куда там — видимо, в толпе было слишком мало чужих. Оставшиеся спинным мозгом чуяли: такое — не прощают, коли уж замахнулся, надо бить. Начали орать, заводя себя и подельников, у верёвки собралась кучка самых здоровых, стали выстраиваться, поудобнее перехватывая мерзлый негнущийся шнур. Среди суетящихся у подъезда Ахмет узнал двоих алкашей с третьего.…О-о, да мои ненаглядные соседушки тоже, оказывается, захотели меня раскулачить. Что ж, очень мило.Во входную дверь хряснуло — первая маленькая война началась.…Ну, товарищи, не маленькие, сами решали.Первая граната ушла вправо — в самую толпу у подъезда, вторая досталась любителям перетягиванья.…А не маловато ли будет? Там ещё в подъезде сколько их, — мелькнуло в голове. Тут рванула первая, почти без паузы — вторая. Дом тряхнуло, несколько крупных осколков пробило щит кухонного окна.…Бля, ну чё ж я за дурак такой? Считаешь, что понадобится три гранаты — возьми шесть. Ну и как я сейчас в подъезд-то выйду, а?Сквозь звон в ушах начали пробиваться звуки с улицы — там выли, орали и стонали где-то с десяток–полтора нападавших. Ахмет, сжимая ружьё, прислушивался к неясной движухе в подъезде, готовясь выскочить и, если кому-то не хватило — добавить. В голову лезла какая-то совершенно несвоевременная чепуха:…странно как. Покалечил — и убил, наверняка есть убитые — и похую. Да, совсем ничего. Это чё, я типа нелюдь какая получаюсь, что ли?Тут же сам себе возмутился: —…Да ты ёбнулся, что ли?! Хули «нелюдь»! А это «людь» пришла? Мочить меня — «людь» пришла? Ну-ка на хуй со своим гуманизмом! Всё, хорош тут сопли мазать! Вперед, бля!… — и так осмелел от вновь нахлынувшей злобы, что, не раздумывая более, выскочил в подъезд, готовый продолжать включенную ответку. Пусто; едва не навернулся, запнувшись с разгону о сложенные у порога ломик с кувалдой, дальше, во двор, ух как дверь-то посекло! решето, ептыть, э, они её чё, привалили чем-то? мешки с песком, что ли, похоже на то; мешки-то зачем? щас поглядим… Навалился посильнее, дверь подалась.…Ни хуя себе мешки…В приоткрывшуюся щель пахнуло страшным букетом войны из вони сгоревшего тротила, тлеющих тряпок, пресного смрада развороченных осколками брюшных полостей, едкого запаха известки и свежей, ещё живой крови. На показавшегося в дверях Ахмета никто не обратил внимания — основная масса соседей разбежалась, а оставшимся помогатьраненым было уже насрать — в такой ситуации остаются с самыми близкими, чья беда отключает всё ненужное. Не желая любоваться делом своих рук, Ахмет втянулся обратно, попутно отметив, что наверху кто-то опасливо порскнул от щели между лестничными маршами.…Суки. Я к вам загляну сегодня, по соседски…Занес трофейные ломик с кувалдой, заперся, тяжко опустился в кухонное кресло. Колбасило страшно: по жилам ещё неслись литры ненужного теперь адреналина, набить трубку всё никак не удавалось.…Не, это — всё. Теперь будут за версту обходить. Не ожидали гранат-то, козлы.Выкурил трубку, тут же забил по новой. Дергался левый глаз и уголок рта, руки тряслись крупной дрожью. Доносившиеся с улицы стоны и приглушенные голоса били по нервам, табак отдавал какой-то дрянью. Наконец вязкая пустота отступила, Ахмет скомандовал бабе вылазить из подвала и вновь принялся рассматривать в щели поле недавнего боя. Ни раненых, ни трупов уже не было, поземка замела кровь — только срезанные осколками ветки рябины напоминали о взрывах.…Как будто день прошел, а не час. Бля, теперь за водой — только затемно, и без ружья ни шагу. А то шмальнет в спину из окна какой-нибудь кровный мститель, и кирдык…Вернулся на кухню, с мыслью как-то восстановить прерванный инцидентом ход жизни.
   — Давай-ка чайник поста…
   Жена отшатнулась от осколочной дырки в оконном щите, глядя на мужа как на чужого. Губа закушена, в глазах испуг и отвращение. Ахмет опешил — это что ещё за фокусы? Ну, положим, испугалась — это нормально; любая бы испугалась. А вот с пунктом два — непонятно. Это в честь, бля, чего?! А не твою ли, моя дорогая, задницу сейчас из-под молотков выдернули? Видимо, всё это довольно явно отразилось на лице — жена опомнилась, подойдя, ткнулась носом в грудь, спрятала лицо.
   — Нет, погоди. Давай так, чтоб всё было ясно. Слышишь? Я их — не убивал. Ясно? Они пришли убивать нас. У-би-вать. Я их послал. Всё. Ты поняла?
   — Да, да. Только… Там… Эти… лежат. На крыльце. Я не могу.
   Ахмет выглянул в дырку, в которую только что глянула жена.…Ёпт. Вон оно чё. «Мешки», твою мать, понятно теперь…На крыльце всё ещё лежали два трупа, которые он, двигая дверью, принял за какие-то мешки с чем-то сыпучим. Их почему-то никто не забрал — то ли некому, то ли побоялисьвозиться рядом с форточкой, из которой вылетают гранаты.
   — Ладно, сейчас. Погоди, маленькая, сейчас их не будет…
   Оделся, вышел. С покойниками пришлось повозиться. Упавшие крест-накрест, они успели примерзнуть друг к другу и малость подзадубеть. Оба были знакомы, не то чтоб здоровались, но примелькались — один, верхний, жил в доме наискосок, у него ещё дочка на мотороллере маленьком таком ездит… ездила. Один осколок или несколько рядом —на животе намерзла большая чёрная лепешка свернувшейся крови. Ахмет оттащил его на детскую площадку напротив нужного подъезда, прислонил к бетонному бортику клумбы. Второй примерз разможженным затылком к ограждению — и когда Ахмет дернул его посильнее, оставил на бетоне часть черепа, с вывернутым куском ещё теплой, парящей мозговой ткани, перемешанной с волосами и штукатуркой. Услышав этот хлюпающий треск, Ахмет тут же выблевал всё, что было в желудке — до желчи. Куда тащить этого, он не знал — встречались иногда в хлебном; вытащил в проезд между домами. Кому надо — заберут. «Папа пошел раздобыть поесть. Сходил неудачно, теперь его самого надо идти забирать из сугроба в чужом дворе».
   Возвращаясь, решил по горячим следам объяснить алкашам с третьего невозможность их дальнейшего нахождения по месту прописки. Поднялся по заваленной всяким триппером лестнице, от души пнул по засранной до черноты двери. Дверь фанерно крякнула и отворилась, выпустив на площадку омерзительный запах порченой пищи, гари, протухших потных тряпок и хрен знает чего ещё.…Ну, нашим легче. Ни хуя себе здесь срач!…Вошел, хрустя толстым мусорным ковром, прислушался. На кухне что-то скрипнуло и затихло.
   — Э, гандоны! Вышли оба!
   С кухни донеслось неуверенное копошение. Зашуршало, звякнуло, гулко покатилась бутылка, отодвинули табуретку; наконец, из вонючего полумрака высунулось гнусное уёбище предположительно женского пола. Патлы растрепаны, рожа в саже, куча всяких засаленных тряпок вокруг. Ахмет даже не сразу опознал в этом чудище соседку, синячившую с мужем на пару.…Оскар за лучшего монстра, бля…
   — Где этот пидор?
   Лучше бы не вступал в прения — уёбище открыло дырку, в которую, видимо, совало тухлятину и вливало портвейн, и что-то слюняво забормотало. Через секунду в и без тоговесьма ароматном коридорчике дышать стало нечем.
   — Блаблаблаблабла.
   …Не, толку не будет. Совсем человеческий вид потеряла…Взгляд существа оставлял жуткое ощущение: странное сочетание мутной птичьей глупости и невероятно злобного, нечеловеческого безумия с медвежьей кровавой поволокой.
   — Заткнись, скотина.
   — Блаблаблаблабла (с непередаваемо мерзкими трусливо-наезжающими интонациями, и абсолютно неразбочиво).
   Ахмета взбесило до жара в глазах. Рывком направил ружьё в грязную харю. Страшно тянуло разбрызгать верхнюю половину этого чудовища из обоих стволов.…Бля, только дай сука повод, патрона не пожалею. А может, на самом деле? Нельзя ЭТО за спиной оставлять, ткнет ещё чем-нибудь, как отвернешься. А тут всё в грязи на палец, заражение гарантировано. Нет. Дернется — прихуярю, без малейшего. Не дернется — хуй с ней, пусть живет…
   — Ебло завали и на хуй на кухню! Быстро, тварь! Дверь закрой!
   Вот так — дошло. Пинком придал ускорение процессу закрытия, придвинул ногой к двери что-то грязно-неопознанное.…Ну, соседушки дорогие, приглашайте в горницу…Брезгливо откинул закрывающее вход в комнату синее солдатское одеяло. Горница отапливалась — под закопченным дальним углом виднелось что-то печеподобное. Оказывается, в плане запахов прихожая только цветочки, лежбище своим амбрэ затмило всё, с чем встречался Ахмет ранее, включая бойни и колбасные цеха начала девяностых.…И чё я так долго тянул? Надо было эту погань в первый же день на хуй отсюда… Так, где тут у нас хозяин дома… Во-о-от он, под тряпьем наш хозяин, на коечке. Отдыхать изволит…Ахмет огляделся, придвинул табурет, сдернул со шкафа газету, застелил липкое сиденье и устроился как можно комфортнее. Тряпье на диване не шевелилось, зато распространяло тонкий, но отчетливо-острый запах страха. Гость ласково заговорил с кучей:
   — Серёжа, к тебе гости. Сосед пришел. Снизу который. Вылезай, Серёжа.
   Куча тряпья не шевелилась. Ахмет переломил заряженное ружьё, делая вид, что вставляет патроны. Громко защелкнул.
   — Хотя можешь не вылезать. Я и так не промахнусь. Мне хорошо видно, где у тебя печень, где кишки, где твое рыло свинячье. Знаешь почему? А у тебя во-о-он там валенок торчит.
   Нервы алкаша не выдержали, валенок вначале дернулся под тряпье, тут же попытался остановиться — типа он и не дергался совсем; бесполезно, наконец исчез под рваным одеялом.
   — Встань, гнида.
   Алкаш тонко завыл, но куча продолжала неподвижно громоздиться на продавленном диване.
   — Или ты вылазишь, или я выстрелю тебе в брюхо и пойду домой. Раз.
   Наконец-то. Куча начала раскапываться, распространяя запах зверинца.
   — Два.
   Он не собирался убивать алкаша, по крайней мере — не сейчас, однако почувствовал, что если на счет «три» Серёжа не вылезет из-под тряпок — без малейшего промедления отстрелит ему голову. Алкаш тоже как-то это почувствовал, и ворох мгновенно разметало. Серёжа буквально выпрыгнул из постели, зацепился за что-то, грохнулся и на счет «три» уже замер на грязном полу, вперившись водянистыми глазами в направленные на него стволы, умудряясь продолжать при этом скулить.
   — Заткнись.
   Вой послушно оборвался. За одеялом, отделявшим комнату от коридора, скрипнул пол.…Интересно, животное собралось послушать или решило напасть? Тихо-то как вылезла… Да по хую. Даже кстати припёрлась.
   — Серёжа, что ж ты такой невоспитанный? Пригласи даму.
   Алкаш что-то буркнул, и из-за одеяла бочком выбралось уёбище.
   — Сели оба. Ну!
   Алкаши чинно присели на край дивана, не сводя глаз со смотревших на них стволов. Ахмет с удивлением отметил, что только что прямо-таки студнем растекавшиеся алкаши,воссоединившись, несколько приободрились. Они явно меньше боялись, чем раздельно.…Ладно, тогда придётся быть ещё короче и убедительнее.
   — Вы оба. Начинаете выносить отсюда весь этот триппер. Близко к дому не кидать. Через три часа я захожу в эту конуру и вижу ровный пол. Тогда вы оба уходите отсюда живыми. Вопросы есть?
   Вставая, Ахмет заметил, как уёбище попыталось передразнить, и тут же отреагировал несильным, но точным пинком в грызло. Чудовище хрюкнуло и откинулось на диван. Остановился и сообщил алкашу, постаравшись придать голосу максимум проникновенности:
   — Серёжа, если мне покажется, что это уёбище ленится, отстрелю тебе левый тазобедренный сустав. Во-о-от здесь. Начинай.
   Страх смерти оказался эффективным стимулом. Конечно, за три часа они не закончили, и Ахмету пришлось до позднего вечера контролировать процесс, заходя домой глотнуть горячего и снова возвращаясь в кишащую сухим снегом тьму во дворе. И вот последний узел с мусором занял свое место в уже на треть забитой сушилке, давно превращенной в свалку.…Ох весной вонять будет —машинально подумал Ахмет. (Забегая вперёд, отметим — он даже отдаленно не представлял, КАК будет пахнуть в его дворе через какие-то два месяца.) Пара шатающихся от усталости заиндевевших чучел, закончив, вылупилась на Ахмета, словно ожидая похвалы или дальнейших указаний.…Щас будут вам указания. Суки, как я с вами заебался.
   — Э! Сюда оба! Инструктаж, бля. По-хорошему — надо вас пристрелить, на хуй. Из-за таких шакалов сегодня трупы. Короче, уёбывайте как можно дальше отсюда. Увижу ближе Победы — застрелю к ебени матери.
   Уйти в дом не получилось — теперь алкаши принялись бестолково ковыряться в куче отложенных пожитков, пришлось опять тыкать стволом в обмороженные рыла, заставляя вытащить эту мерзкую кучу со двора.
   Глава 4
   Наутро, отправляясь за водой, Ахмет повесил на плечо «ижака». Смешно было себе в этом признаваться, но сегодня проходить мимо «женсовета» без ружья ему что-то не хотелось. «Женсоветом» именовалась толпа старого (и не очень) бабья, подолгу не расходящаяся от проруби набравши фляги. Как любая толпа, не загнанная в рамки чьей-нибудь твердой волей, эта кучка баб по давней советской традиции пыталась выстраивать любого, ходившего за водой на «их» прорубь. Ахмет с Самого Начала с брезгливым восхищением наблюдал за их шакальей повадкой. В первые недели, когда всё было смутно и неясно — бабы вели себя тише воды, выбираясь на улицу, неслышными тенями жались кдомам. Зато сейчас… Они очень технично сводили счеты с каждым, умудрившимся перейти им дорогу. Столкнувшись с кем-либо один на один или без подавляющего преимущества, они не заходили дальше визгливого мата и шипенья в спину. Но, собравшись на водопое, они представляли собой, как ни смешно — силу; и меньше чем за неделю зашугивали до хожденья по струнке любого строптивца. Или строптивицу — но такой случай был только раз, в начале зимы, Ахмету привелось стать свидетелем. Бабы избили и столкнули в прорубь какую-то молодую девку. Чём она провинилась — Ахмет не понял, задумавшись в медленно ползущей очереди, обратил внимание только тогда, когда в общем-то привычный гвалт взмыл до совершенно обезьяньих нот. Очередь рассыпалась; впереди, у самой проруби, слышались часто падающие удары, перемежающиеся воем боли и яростными воплями десятка общественниц. Тяжко всплеснуло.…Бачок поди столкнули, дуры. Теперь полный не вытащить, судя по всплеску — литров на сорок, наполовину как минимум слить надо. Вот хуй я позволю снова набирать — пусть по новой в очередь…Вдруг стоявший впереди Ахмета дедок в драповом пальто резко стартанул и с криком: «Вы шшо дуры творитя?!» ввинтился в толпу у проруби. На несколько мгновений коридор, пробитый в толпе дедком, приоткрыл мокрый вал намерзшего вокруг майны льда. Над чёрной парящей водой мелькнула мокрая голова и кусочек синей куртки, и снова пропали, заслоненные драповой спиной дедка.…Ёп! Да они эту девку топят, которая впереди шла! Во сучары охуевшие! — уже на бегу думал Ахмет, выбирая наиболее выгодную траекторию. Его тело быстрее мозга просекло ситуацию, и на пути к проруби приземлило с полдесятка потенциальных противников — кого бортанув по-хоккейному, а кого и локтем в рыло. Всё правильно — тыл должен быть зачищен, сейчас ведь к воде наклоняться. Впрочем, особо наклоняться не пришлось — дедок успел наполовину вытащить девку, и Ахмет лишь довершил начатое, мощным рывком за брючной ремень выдернув её из воды. На глаза попалась девкина белая пластиковая канистра. Ахмет сунул её владелице в синие руки и велел, перекрикивая злобный ор общественниц, бежать домой:
   — Всю дорогу бежать, поняла? Давай, давай отсюда, пошла.
   Та ничего не соображала: зрачки на полглаза, зелёные сопли до подбородка, волосы уже прихватило к ушам. Мокрый дедок подхватил свое пустое ведро и взял парящую девку под руку.
   — Пойду от греха, и эту вон доведу. Бежать, куда ей бежать. Вона как отходили. Ты бы тоже шел, сынок.
   — Ничё, воды ещё не набрал. Вы давайте ведите её, простынет к ебеням.
   Проводив взглядом ковыляющую к берегу парочку, Ахмет наконец посмотрел в сторону активисток, старательно добивающихся его внимания. Те были взбешены — это что ещё такое! Мало того, что кто-то посмел вмешаться в установление ими порядка, так он ещё и РУКУ ПОДНЯЛ! На ЖЕНЩИНУ! Да ещё, можно сказать, на ИХ территории! Вон, только гляньте: у Галины Алексеевны зуб выбит, это ж надо! А Зина-то — до сих пор встать не может, как он её толкнул! И главное, кто посмел?! Какое-то говно! Сопляк! Ёбаная чурка изуглового, морда нерусская, у него, люди говорят, целая комната краденой тушенки в квартире! Вот сидел бы и жрал свою тушенку, лезет он тут ещё!
   Ахмет стоял развернувшись на них всем корпусом, молча глядя в побелевшие зрачки на румяных мордах, старательно удерживая грозно-спокойную маску. Актив — чуть больше десятка баб, где-то около полтинника и старше, собрался в компактную группу, отделившись от рассыпавшейся и заинтересованно наблюдавшей очереди. Орать-то орали,но лезть со своими палками не спешили.…Так, хорошо. Стоите — ну и стойте, целее будете. Сейчас обязательно надо подчеркнуто спокойно набрать воды и достойно удалиться. Бля, хорошо, с собой ничё нету — а то привалил бы одну-другую. У-у, какие хари — блевать охота.Присел с черпаком у проруби. Когда перевалило за две трети, от кучки актива отделилась жирная как тумба баба с поднятой палкой — видимо, разогрела себя криком до потери чувства реальности. Повернулся к ней вполоборота и даже не заорал, а как-то зашипел:
   — С-стоять, ссука! Ножа захотела?
   Баба опомнилась, тормознула, единый организм своры втянул её обратно.…Молодца тетя, умная. Ножа-то у меня нет, пришлось бы тебя под лед засовывать, прорубь поганить. А почему, кстати, у тебя за валенком нет ножа? Чтоб больше ни шагу, и дома тоже…Пристегивая флягу к санкам, Ахмет с удивлением прислушивался к их воплям, недоумевая — как же человеческий организм выдерживает эдакую нагрузку? Ведь орут непрерывно, горла не жалеют — и хоть бы одна охрипла.…Чё, падлы, обломилось вам развлечение. А то совсем уже охуели, твари.Проходя по тропке на берег, с удовлетворением отметил приглушенные, чтобы не донеслось до «общественниц», одобрительные реплики из очереди.
   С того дня походы на водопой стали исключительно мужской работой — выпускать жену на лед он больше не решался. Эти почти ежедневные походы через неделю стали дажедоставлять ему несколько извращенное удовольствие, отчасти напоминавшее флейм в форумах до Этого: ему всегда доставляло удовольствие вывести из себя злого или глупого. Вот с этой толпой, хоть и обновивший за зиму свой состав, ему сегодня без ружья видеться не хотелось: характер злобы сильно поменялся за зиму. Если осенью всем хватало жратвы, то сейчас многие плотно сосали лапу, а голод делает любого человека решительным и беспощадным. Ахмет прикидывал — коли тогда, в ноябре, он умудрилсябы упасть — возможно, что насмерть бы его не забили. Скорее всего, конечно, забили бы — но шанс оставался. Тогда люди, по большому счету, собачились от страха, алчности и из-за понтов; сейчас же, когда у каждого на глазах кого-то убили, или кто-то рядом умер от голода — шутки кончились.…А я вчера привалил человек пять-семь, может, даже больше. Раненых где-то десятка полтора; по нынешним временам — считай, тоже покойники. На мою прорубь ходит человек пятьсот минимум, это, в среднем, по два на семью, тысяча. Да, вероятность хоть и невелика, но и не совсем чтоб смешная. Если я вчера выпустил мозги сыночку хоть однойиз них — без стрельбы хуй обойдется. Автомат что ли взять… Не. Автомат — не время, нехуй светить. Бля, да чё я за чмо — на баб с автоматом, вот тоже придумал. Ружьё ито лишка, скорее всего.
   Лишка не оказалось. Подходя к берегу, Ахмет издали заметил черневшую на на прибрежном бугре группу старых знакомых.…Больше десяти, меньше пятнадцати. С собой шесть патронов. И хуй поймешь, то ли «целых», то ли «всего»…Несмотря на тяжесть ружья, приятно оттягивавшего плечо, в животе заметался холодный сквознячок, ноги как-то сами незаметно сбавили ход. В голове вкрадчиво зазвучали логичные такие увещевания — патронов-то недобор! надо вернуться, взять побольше, или лучше даже вообще автомат. Ахмета обожгло стыдом и яростью.«…А ещё лучше — дома остаться и за водой сходить как-нибудь потом…» Сука, да чё это со мной?! Да хуй им в горло! Бояться будут — они! Сыночка завалил?! Да щас нахуй всех вас перехерачу!!! И с сыночками, и с внучочками! Лезете — так потом не плачьте!Взбесившись до какого-то радостного состояния, Ахмет бодро зашагал к берегу. Как только его шаг переменился, толпа задвигалась, словно получив какой-то долгожданный сигнал. Сначала от толпы отделилось две фигуры, затем какие-то перемещения туда-обратно, потом к первым двум прибавилась большая часть.Э, да они с тропки отходят! А раньше на самой тропе стояли, где не обойдешь! Наверно, ружьё заметили, —решил он тогда. (Впоследствии, гоняя в памяти это утро, Ахмет чётко видел, как толпа сломалась в тот самый момент, когда его падлючий страшок чудесным образом переплавился в веселую ярость. Если б не сломалась — стояла бы неподвижно, ожидая когда ты сам подойдешь.) Сто метров. Пятьдесят. Размашисто шагая по тропе, на всякий случай убрал с лица улыбку. Одна стояла буквально в двух шагах от саночной колеи. По виду было ясно — статистика иногда ошибается: кто-то у неё вчера домой не вернулся. Когда Ахмет приблизился на десять-восемь метров, от толпы отделилось три бабы и затащили стоящую в задние ряды. Проходя, Ахмет на секунду повернул к ним каменное лицо. Молчат. Ну, и хрен с вами. Набрал воды, пошел обратно. Кучка уменьшилась, трое-четверо ушло — увели ту, чей сын или муж вчера нарвался. Поравнявшись, остановился.
   — Чего тут ждем, гражданки? Если кому требуха внутрях мешается — только скажите. Враз поправлю. Можно прям здесь, могу на дому принять.
   — Что ж ты, убивец проклятый, с людями-то делаешь, нерусская твоя морда…
   Голос невысокой крепкой женщины в зелёном китайском пуховике прозвучал ошеломляюще нормально, едва ли не задумчиво. В нем не чувствовалось той самозабвенной кликушеской истошности, это даже был, можно сказать, — вопрос. Ну, раз вопрос — чё ж не ответить.…Лет полста пять, около этого. Они её, по-моему, Таней погоняют. Почти в матери годится — Ахмет постарался попасть в предложенный тон.
   — С какими людями, мать? Ты про тех, которые вчера убивать меня приходили?
   — Так сразу и убивать. Откуда ты знаешь, ты что — мысли читать умеешь? А ты сразу бомбами своими — да по людям. Или это по-вашему, по-нерусски нормально считается?
   — Ты, мать, не завирайся. И ты знаешь, и я знаю — зачем толпой приходят и решетки с окон срывают; тут никаких мыслей не надо. Так что зверем меня не выставляй, я в своем праве. Просто хлеба моего кому-то больно уж хочется, нет?
   — Ну а как ты думал. Все же знают — ты там награбил и сидишь обжираешься с бабой своей. А люди-то голодают, им детей кормить нечем.
   Из толпы послышались одобрительные выкрики, но — на два тона ниже обычной нормы. Спокойная манера говорившей как-то воздействовала на женсовет — даже самые неудержимые хабалки ограничивались парой слов и, высказавшись — чудеса, бля, — смирно замолкали.
   — И чё? Дальше-то? Ко мне всё это отношение какое имеет?
   — Сам думай. Не по-людски это — один жрет в три горла, а другие рядом с голоду мрут. Людям всё это не нравится, ты ж не один живешь.
   — Ну и к чему ты мне, мать, всё это рассказываешь? Чево тебе-то от меня? Типа «делиться надо»? Залупу на ацетоне. Ещё полезете — отвечу. Только так отвечу, что ни одинне уйдет. «Не нравится», смотри-ка. Так и передай: кому жить невмоготу — идите к нерусской морде, сразу всё понравится.
   — Мне от тебя ничё не надо. Мы тебе сказали, а ты думай сам. Вокруг тебя такие же люди. Пошли, девочки.
   Ахмет, опустив задницу на свою санную фляжку, разочарованно провожал взглядом удаляющуюся группу «девочек».…«История»… как там, «повторяется в виде фарса»… Вот чё она мне тут набредила? К чему? Ждали чтоб прихерачить, это стопудово. Увидели ружьё — и переобулись. Ну, переобулись — так можно же безо всяких телодвижений постоять, поорать на меня — всё какое-никакое, а развлечение. Как они, кстати, всегда и поступали. А тут смотри-ка — ни визгов, ни воплей, «думай сам», «мы тебе сказали»… Не быдло прям, а братва на стрелке… Всё же сука эта подозрительная какая-то, и эти пиздоголовые вон как её слушаются — ни одна не перебила… Не с её ли подачи вся эта вчерашняя хуета? А чё, почему нет-то…До него не доходило, что бабе смысл сказанного не важен — главное как ты говоришь, как смотришь — короче, всякий бихевиоризм и прочий «язык тела»; некоторые даже приплетают сюда всякие биополя и «энергии». Всё, что поставило его в тупик и заставило искать в носу изумруды, объяснялось до мычания просто, почему, собственно, и не рассматривалось в качестве гипотезы: эта самая Таня, будучи, видимо, поумнее своих товарок, заблаговременно прогнала в голове вариант поведения на тот случай, коли всё пойдет наперекосяк. Ничего, конечно же, за её многозначительно сказанными угрозами не стояло: самый обычный финт ушами, прикрывающий отход; и если бы он был ещё немного постарше или поумнее, то не парился бы понапрасну. Однако мужское сознание, превыше всего ставящее смысл, легко запутать словами. Ахмет поплелся по узкой колее, погрузившись в мрачные раздумья. Ему уже мерещились заговоры против него, вовлекшие в круг участников все окрестные кварталы, на полном серьезе рассматривал перспективы отражения будущего штурма — словом, паранойя разыгралась не на шутку.
   Поворачивая к себе во двор, он резко ощутил чужое присутствие и поднял, наконец, придавленный думками взгляд.…Й-йеб! Всё. Пиздец…Ноги мгновенно подкосились, и он едва не ткнулся носом в сугроб. Впрочем, удержался, и даже замаскировал слабость под запинку обо что-то: помирать, так стоя — сбросить с плеча ружьё он не успевал по любому. У его подъезда стояло четверо здоровых лбов в ментовской камуфле. Стволы, все четыре, смотрели, как всегда кажется взятому на мушку, точно в Ахметов потный лоб.
   — Эй, воин Ислама, ружьянку-то брось нах! Возьми за ремень, и медленно брось во-он туда, понял? А если бля дурить… Короче бля, не дури лучше.
   Ахмет послушно исполнил все требуемые манипуляции, исходя потом облегчения — он узнал голос. Это был Дениска Пасхин, ходивший, по слухам, под так называемой администрацией; они когда-то где-то пересекались за выпивкой. Ахмет не помнил точно, где и как, помнил только, что не враждебно…Блин, кажется не заметили, что я чуть не обосрался. Эт чё нашему шерифу от меня понадобилось? За проученных погромщиков пожурить решили? Ну-ну…
   — Дениска, бенладен ты хренов, ты чё тут население терроризируешь? Ты нас наоборот — защищать должон, слезки нам вытирать…
   Вояки, почуяв, что войны вроде как не намечается, чуть приопустили стволы.
   — Блин, Зяныч, ты что ли? Ты чё тут?
   Ахмет поднял веревку санок, подцепил ремень «ижака» и двинулся к подъезду, весело ворча на ходу.
   — Ептыть, нет. Не видишь, что ли — Майкл Джексон. Здорово, Дениска! Привет, мужики! «Че тут?» Живу я тут. А ты думал, у меня юрта, что ли? «Воин Ислама», «брось пушку»… Ну, заходите, што ли. Хули на дворе стоять. О, давай помогай, кстати, воду тащить. Хоть какая с тебя польза будет…
   — Да я откуда знал, что это ты! Тебя не узнать, зарос как Хаттабыч. Мне Сам сказал разобраться сходить, вот я и пришел. А «воин» этот с Чечни привязался… Значит, это ты у нас тут. Заходите, говоришь? Ладно, пошли, мужики.
   Воинство, гремя железом, запрудило ставшую маленькой Ахметовскую прихож, пропустив едва протиснувшихся Ахмета с Пасхиным, тащивших флягу.
   — Э, пацаны, вы чё, в землянке, что ли? Куда в обуви-то? Жена! Гости у нас. Накрой нам чё-нибудь, только грей в комнате.
   — Да мы как-то отвыкли уже. А у тебя нештяк, чисто. Блять… ой, прости, хозяйка, тепло-то как…
   — Конечно, тепло. А как же. Бушлаки-то скидайте, стволы вон к дверям ставьте, а то отпотеют. Заходите сюда вот.
   Кое-как расселись на отвыкшей от гостей кухне, с большим энтузиазмом выдернув по сигарете из предложенной пачки. Пока Пасхин представлял своих, как оказалось, подчиненных и болтал с хозяином о всякой чепухе, поспел чай. Жена постаралась — внесла на подносе вполне пристойный ассортимент.…О, ни хрена себе, чё у нас ещё есть-то, — приятно удивился Ахмет.
   — Давайте, мужики, налегайте. Поди, вкус уже забыли.
   — Точно. Заефифь, фкуфнотиффа-то кака… — с набитым ртом попытался похвалить вафельный торт Пасхин. — Хер знает, когда ещё доведется. Может, никогда уже. А ты ничё тут устроился.
   — Я везде устроюсь — проворчал Ахмет и продолжил уже другим, «…да тоже последний хуй без соли доедаем» тоном: — Чё, думаешь, я тут тортами питаюсь? Вот, попался один, хорошо сразу не сожрал — хоть, вон, гостям есть чё на стол поставить.
   — «Попался»? Бомбишь всё ходишь?
   — А хули делать ещё… А чё ты так спрашиваешь, как будто я чё-то хуевое делаю? Все бомбят, не я один. Или начальник Чукотки не одобряет?
   — Сам знаешь, что не одобряет.
   — Ну дак я в атаке-то не охуеваю, ты ж меня знаешь. И он знает, что за мной беспредела нет. — Ахмет помог Пасхину направить базар ближе к теме: — Отмашку вот — да, даю. Когда просят.
   — Чё, так сильно просили? Ну, я про вчера — сам понял уже, да? Тут к Самому целая делегация пожаловала — типа, знатный мародёр засел тут на складе тушенки и в мирныхпрохожих гранатами кидается. Тридцать человек, говорят, положил вчера. Да полподъезда из хат повыкидывал. Ну, про тридцать человек никто, конечно, не поверил — а вот про гранаты и что из хат повыкидывал — Сам чё-то напрягся. Иди, говорит, Денис, разберись там. Ну, давай, рассказывай, чё тут у вас творится.
   — А баба-то в зелёном таком пуховике, Таня звать?
   — Да хуй её знает, я их не видел. Мне Сам задание дал, чё рассказал, то и знаю. Ты давай, чё стряслось-то тут у тебя?
   Ахмет рассказал всё как было, не забыв о только что происшедшем разговоре с женсоветом, вместе с предысторией — и с бабой в проруби, и про дрова, и про санки — словом, всё. Естественно, особо упирая на то, что гранат было только две, и обе уже истрачены.
   — Даже не знаю, как в следующий раз отмашусь, с этой много не навоюешь… — закончил он на грустной ноте, ткнув рукой в сторону стоящего у стены «ижака».
   — Да-а… — протянул Пасхин. — А наплели-то… Ну чё, — повернулся он к своим парням, — вы слышали, что он сказал. Кто может сказать, что сомневается в словах этого человека? Хоть в какой-нибудь там неувязочке?
   — Не-е… У меня вопросов нема.
   — Да прав мужик, по любому. Я бы эту грязь тоже вышел бы да порезал из автомата к ебени матери, всех. Как этих, помнишь, Пасха? На больничке-то?
   — Такая же хуйня. Я б тоже так сделал. Эх, Зяныч — ничё, что я так, по-простому? Тебе бы вчера пулемёта бы, — высказался ещё один, рослый, которого погоняли Сербом.
   — Да на хуй пулемёт. Даже хорошо, что он гранаты эти нашел. Так совести как-то полегче: Бог судил — кому лечь, кому уйти. А пулемёт — это, думаю, малёхо лишка.
   — Ну, тоже верно… Хотя, это как прижмут. Хорошо прижмут — про совести враз забудешь. Скажешь — эх, где же пулемёт и РДешка полная. Как вот было дело, ещё до этого, в командировке… Хотя ладно, не об этом щас базар. Короче, мужик прав, и нехуй тут рядить.
   Четвёртый не ответил, но без слов было ясно — парень согласен с коллективом. Пасхин подвел итог:
   — Ну, короче, к тебе у Администрации вопросов нет. И это, Зяныч, мне очень по душе, честно скажу. Вопрос закрыт — кто виноват, уже наказан. Всегда бы так.
   Ахмет заметил, как по Пасхинским бойцам пробежала едва заметная рябь расслабления — кто перехватил кружку поудобней, кто развалился; сам Пасхин сдвинул кобуру с АПСом куда-то на жопу и расстегнулся.…Ептыть мне! Смотри-ка, пацаны-то сидели в напряге, значит — вполне допускали возможность команды. А ведь, в натуре, завалили бы… Блин, херово, наверно — сидишь у человека дома, пьёшь с ним чай — и тут старшой командует брать его и выводить, куда они там выводят? Да поди, не дальше двора, для вящего воспитательного эффекта. Конь-то старый театрал, наверняка момент этот продумал…
   — А чё, Денисыч, если б были, завалили бы? — Ахмет решил скачать, сколько дадут, информации, для этого требовалось малость «размять источник» — для пущей говорливости. А ничего лучше спора «за принципы» для, в общем-то, непиздлявых парней не придумаешь.
   — А ты хули думал? Ну, если б непонятки какие ещё были — отвели бы в Пентагон, Сам бы уже разбирался. Ну чё, пацаны, поперли, что ли… — приоторвал задницу Пасхин.…Хы, почуял, что щас повысасываю его. Нет уж, хуиньки, посидите ещё.
   — Да ладно вам, — поспешил перебить хозяин. — Успеете ещё жопы поморозить, посидите, щас чё-нибуть повкуснее достану, накатим малость. Да и стемнеет скоро уж, на хуй вам неприятностей на жопу искать, в темноте-то…
   Бойцы с энтузиазмом встретили предложение, видимо, переться по административным делам им не особо хотелось.
   — А чё, командир, на самом деле? Вроде как на сегодня и дел-то особых нет…
   Пасхин вяло, чисто для сохранения командирского лица, обозначил служебное рвение:
   — Сам сказал, если успеем, к бассейну ещё зайти. Чё-то там какое-то чмо вроде быкует — тоже посмотреть надо…
   — Да ладно, Пасха, чё ты. Завтра один хуй на тот конец тащиться — заглянем, настучим в роговину. Опять же, сказано было — «если успеем»…
   — Тем более Сам говорит постоянно, чтоб по ночам не шлялись… Ну, командир?
   По расслабленным отбрехиваньям командира всем было ясно, что Пасха сам рад возможности посидеть и расслабиться, но игра есть игра, и бойцы старательно и с удовольствием уговаривали, и он наконец «уговорился». Ахмет тем временем поручил жене сготовить горячей закуси, и принес первые два пузыря коньяка средней паршивости, встреченные общим гулом одобрения.
   — О, бля, я ж говорю — во как устроился…
   — А это спасибо надо сказать жертвам моего произвола. Я когда их мочить пришел вчера, смотрю — ебать! бухла всякого натащили — год жрать можно. Ну, им, правда — намесяц от силы. А конину эту они, поди, в буфете ДК подрезали, когда он горел.
   — Да-а, серьезно он горел, мы аж от Пентагона смотрели — во зарево было… Ладно, хозяин, наливай давай, не трави душу. А то мы на спирт ебаный этот смотреть уже не можем, заебало — спасу нет.
   — Чё, Конь одним спиртом поит?
   Бойцы неодобрительно промолчали, поглядывая на командира. Тому пришлось вмешаться:
   — Зяныч, ты это… Может, тебе он и Конь, а нам командир. И мы его уважаем. Ты его Конем без нас погоняй, лады?
   — Пацаны, ладно, попутал. Признаю ошибку, и больше не повторится. Нештяк?
   — Да ладно, мы ж без претензий.
   — Как он там кстати? И вообще, пацаны, чё так по городу творится? А то сижу здесь у хуя на рогах, не в курсах ни о чём. С бабьём вон бодаюсь, бомжатину всякую взрываю. Тьфу, бля, аж противно…
   — Да как тебе сказать… Ментов мы ещё по осени погасили, в курсе? Прикинь, вообще без потерь! Вон, Серба только и успели зацепить, да, Серб?
   — Да хули там, чиркнуло, говорить не о чем… Они даже стволы разобрать не успели, долбоёбы. Ни охранения, ни хуя… Как пионеры на курорте. Куда им до наших-то, ебланам — из них если кто и бывал на боевых, то максимум — блокпост в Надтеречном пару месяцев по кругу обсирал. Как ебанули им в окна двумя «Шмелями»[37] — и пиздец войне, одни жареные кишки по потолку. Баб, правда, жалко, которых они ебли там. Так, пяток пидоров ещё побегало, пошмаляло, но недолго. Их вообще живыми взяли, вздернули потом перед Пентагоном.
   — А щас чё? Тихо всё, или как? У меня здесь уже тишина, ни стрельбы, ни хуя. Ну, почти. Дальше профилактория и вокзала, правда, не забираюсь — но, по-моему, везде уже тихо…
   — Да хуй там — «тихо», скажешь тоже. Это просто у тебя тут тихо, потому что народу мало. А у нас на ДОКе ни хуя не соскучишься, только одних погасим — ёп, уже другая толпа отмороженных собирается. Вот, днями на БЭЦ[38]пойдём, там какой-то молодняк охуевший завёлся. Народ ходит, жалуется — типа за кусок хлеба режут целыми семьями. За такое вешать надо, правильно командир это придумал.
   — Эт точно. А как пыштымские, ходят всё?
   — Да раза три пробовали, оставили человек десять и вроде как успокоились. Вон, Горшеня их там из АГСа хуярил, я сам там не был. Последний раз им заебись накатили там,да, Горшеня? Теперь ходят по трое-пятеро, чтоб незаметней, щиплют тех, кто в садах живет. Садоводы эти иногда сами отмахиваются, иногда за нами присылают. Ну, от нас же, сам знаешь, не набегаешься — бывает, припремся — а уже нехуй ловить, порезали, зажгли и съебались. Надо бы по уму КП[39]восстановить, да полосу, да патрулирование организовать. Перешеек один им оставить, от Булдыма до Наноги — и то уже куда легче было бы.
   — Заминировать бы, и дело с концом. — встрял, оторвавшись от «Доширака»,[40]до сих пор молча жравший боец. — ОЗМок да МОНок[41]наставить на километр глубины — и всё, привет, хуй сунешься. Всё равно лежат мертвым грузом… — разговор свернул на другую тему, но Ахмет уже практически не слушал, загоревшись подсказанной идеей. Он не по наслышке знал, что такое минное оружие — эти штуки навсегда решили бы проблему соседей.
   — А ОЗМки какие, третьи, семьдесят вторые или стошестидесятые? — некстати вклинился в разговор задумавшийся Ахмет.
   Бойцы, замолкнув, дружно вылупились на него.
   — А ты чё, волокешь в этой херне? Сам как раз плачет, что ни одного сапёра нет. О, заебись! Нашёлся нам МВДшник! Всё, щас мы тебя мобилизуем!
   — Денис, ты ёбнулся?! Какой из меня к хуям сапёр, ты чё? Так, начитался плакатов в карауле, и всё! Просто у нас в карауле вся стена была увешана, заступишь и целый день пялишься поневоле на всю эту срань, тут медведь даже запомнит — а так я эту ебань и в глаза не видал! Смотри, не вздумай Ко… командиру наплесть типа взрывника нашел, как брата прошу! Я ж сам взорвусь и всех нахуй взорву вокруг! Тоже придумал, понимаешь — я ж МУВа от ВПФа не отличу.
   — О, ёпть! Чё и требовалось доказать! Вишь, какими мудреными словами ругаешься! Сапёрскими! Я вот не сапёр — я и не знаю. Так что не хуй отмазываться.
   Посидели ещё немного, допили третью бутылку — уже водку, бойцы собрались восвояси. Военным манером на прощанье обнялись, молотя друг друга по хребту.
   — Блин, хорошо как посидели, как раньше прям. — отдувался, натягивая разгрузку, раскрасневшийся Пасхин. — Хозяюшка-а! Спасибо, накормила как у мамы! Да, пацаны?
   — Точняк! Да, спасибо, хозяйка! Здоровья тебе! — довольные бойцы еле пролазили в небольшую дверь. — И ты, Зяныч, молодца, наш человек. Не ссы никого — если чё, придём, всех покрошим!
   Пасхин, выходя последним, малость подзадержался в тесной Ахметовой прихожке.
   — Ну чё, Зяныч, давай, что ли. Теперь ты к нам заходи, как рядом будешь. Коньяков, конечно, не обещаю, но примем как положено.
   — Лады, Денис. Хорошо, что так получилось — хоть посидел с людьми нормальными. А то тут, в этом бля гадюшнике, не с кем словом-то перекинуться — одна пьянь да старичьё.
   — Ну и чё ты тут сидишь? Давай к нам! — снова завелся Пасха.
   — Нет, Денька. Я как Коню тогда ответил, так и не переобулся ещё. И вот, кстати. Денисыч, я в натуре прошу тебя — ты меня сапёром не объявляй. Конь же, сам знаешь, начальник по жизни — привык командовать, я ему откажу, а он меня велит под стволом привести. А с ней, — Ахмет ткнул пальцем в сторону комнаты, — что будет? Коню-то на неё похуй, а у неё кроме меня нет никого.
   — Ладно, понял тебя. Сам не доложу, но вот за пацанов — не ручаюсь.
   — Ну ты поговори там с ними, ладно?
   — Ладно. Ну, будь.
   — Давай, удач тебе.
   Задвинув засов, Ахмет хотел было разложить базар по полочкам, пока свежо, но выпитое давало себя знать — мысли путались и растекались, как холодец на горячей тарелке. Пришлось решить, что утро вечера мудренее, и отправиться спать. Всю ночь ему снились мины — здоровенные трубы стошестидесятых, компактные болотные тушки семьдесят вторых, чугунные стопочки троечек, спутниковые тарелки старших МОНок.
   На следующее утро ударил мороз — оставшись без сметенного взрывами градусника, Ахмет примерно определил температуру как «здорово больше тридцахи», и на промыселне ходил. Несколько дней прошло в покое — неспешном ковырянии по хозяйству, мелких товарообменах да перечитывании всякой хрени. Мороз всё не спадал, практически полностью парализовав хозяйственную жизнь Тридцатки — жители, замотавшись всем, что мотается, выползали только на водопой. Покой нарушил вояка из администрации, с белым кончиком носа и запиской для Ахметзянова: «Зайди сегодня в любое время. Есть разговор. Будет лучше если выйдешь сразу, как получишь данное… (далее следовало перечеркнутое „р“, так и не ставшее „распоряжением“) …приглашение. п-к Конев»… Ну Пасхин, ведь просил же, как человека — по инерции расстроился Ахмет, но мины не выходили у него из головы не только ночами. Быстро собрался, поторопил блаженствующего на кухне с кружкой чая посыльного и отправился к полковнику Коневу.
   Пентагон встретил Ахмета нехарактерной для нового стиля жизни суетой. Несмотря на мороз, сковавший город, по просторному холлу бывшего стройтреста сновал народ. Посыльный, убедившись, что доставленный знает дорогу к руководству, тут же растворился в суете. На втором было поспокойнее — там жили бессемейные бойцы и располагались хозслужбы. Третий встречал посетителей брутального вида железной дверью, из щели которой сурово требовали остановиться между этажами и доложить цель визита. Миновав эту сурьезную дверь, посетитель оказывался в клетке из арматуры, затянутой мелкой проволочной сеткой, за которой желтели пахучие смолистые доски. На уровне пояса с лязгом падала заслонка окошка, в которое тот же голос предложил подать «стволом к себе» имеющееся оружие и сохранить клочок бумаги с кое-как накарябанным «двуст. верт. раск. прик». Уточнять, что это ИЖ-27 и на прикладе просто царапина, не стал: коридоры власти всё ж, хоть и грязноватые.
   Скрипя унтами по тихому нетопленому коридору, Ахмет пытался вычислить, как же используются оставшиеся пять этажей, но до самого Коневского кабинета составить сколько-нибудь осмысленной гипотезы не сумел.
   — Здорово, мужики. — вежливо поприветствовал сидящих в предбаннике. — К Коневу кто крайний?
   — Ты с каким вопросом? — со слишком деловым, как показалось Ахмету, видом спросил спортивного вида мужик, сидящий на подоконнике с сигаретой и парящей кружкой.
   Ахмет, бросив на него тупой взгляд, зашарил по карманам, растягивая паузу далеко за пределы приличия. Мужик напрягся — видимо, он тут кем-то был. Ахмет достал трубку, кисет, пододвинул стул, издевательски обстоятельно уселся. Начав набивать, вернул мужику его борзовато заданный вопрос, на полуфразе подняв взгляд и жестко уперся в глаза нахала:
   — С какой целью интересуетесь?
   Мужик осознал, что малёхо сгрубил незнакомому человеку. Но съехать не захотел — видимо, среди наблюдающих за развитием ситуации были те, съезжать перед кем ему было в падлу.
   — Если спрашивают, значит надо. Так с какой целью ВЫ прибыли?
   — Ну, раз надо. Тады так: мы прибыли с целью беседы с исполняющим обязанности главы администрации полковником Коневым Н. С.
   Мужика взъебло. Ахмет отметил, что он уже заставляет себя оставаться на подоконнике.…Ну, слезь ещё давай, жердь ебучая…
   — Так ВЫ по личному вопросу, или…?
   …Ага, сучонок, сломался, выделил смазку-то. Ладно, залупаться сверх меры не будем; нам, похоже, скоро служить вместе…
   — Личному, — буркнул в сторону Ахмет.
   Мужик облегченно отъебался, изобразив повышенное внимание к разговору за столом. Подождать пришлось изрядно, к Коневу постоянно вламывались со срочняками. Наконец, он сам вышел из кабинета — видимо, обедать. Очередники тут же увязались за ним, пытаясь на бегу что-то втолковать или, может, что-то выпросить. Ахметзянов решил остаться и ещё подождать — бегать за Конем по коридорам Пентагона вламывало. Который уже раз за сегодня набил сочащуюся горечью трубку, выкурил, прошелся по коридору, попытался проковырять дырку в толстой наледи на оконном стекле — бесполезно, льда на палец.…Темнеет уже. Бля, целый день тут просидел. У-у, падишах хренов. «Разговор есть», «Выдвигаться незамедлительно», —беззлобно ругался Ахмет, ковыряя замерзшее стекло. Он не был особенно удивлен или раздосадован — с любым начальством всегда так.
   — Ты Акмезянов? — в двери торчала вопросительно приоткрывшая рот голова.
   — Ну.
   — Давай за мной, Сам зовет.
   Прошли в конец коридора, где посыльный постучал в ничем не отличающуюся от других дверь, и сдал Ахмета на руки открывшему. Ахмет удивленно огляделся — комната была пуста, только стул у окна и пепельница на подоконнике.
   — Чё встал? Вон, подымайся, — вояка ткнул стволом «огрызка»[42]за спину Ахмета.
   Обернулся — точно, у двери лестница. Ведёт в открытый люк на потолке…Ну, сейчас узнаем, нахера им верхние этажи. О, понятно. По крайней мере, про четвёртый. — Не успел ещё Ахмет преодолеть и половины лестницы, как откуда-то словно издалека, приглушенные стенами, до него донеслись характерные вопли. —Тут у них информацией занимаются. Вон, смотри-ка, на ТАПе, что ль, кого-то исповедуют.[43]
   Сопровождающий молча провел его по пустому коридору, открыл без стука очередную безымянную дверь, заглянул: «Заводить?» Там, видимо, велели заводить. Так же молча махнул Ахмету — давай, мол. Войдя, Ахмет оказался в холодной темноватой комнате.…Опа, это ж тот козёл из приемной…Конь и ещё двое, за длинным столом, накурено каким-то бамбуком типа «Примы», буржуйка, труба не в окно, в стену куда-то, окна заделаны на совесть — «Мух»[44]боятся, недавно жрали (мясо с картошкой и квашеную капусту) и выпили понемногу (не спирт, не водка; что-то типа вискаря).
   — Здорово, Ахметзянов! Живой ещё?
   — Здравжлатащщгнал! Не дожжотесь!
   Конев сначала притормозил на секунду, видимо, совсем здесь от шуток отвык. Дошло наконец, все, кроме нахального козла с капитанскими звездочками немного посмеялись.
   — Садись давай.
   Ахмет присел на указанный стул, расстегнул бушлат и изобразил внимание.
   — Есть у меня информация…
   — Пасхин, сссука… — тихонечко, но отчётливо вставил Ахмет.
   — …что ты вроде как сечёшь по минным делам. МВД[45]где обучался?
   — Да не обучался я ничему, Николай Сергеич! Пасхин болтает, сам не знает чё. Я в РВСН служил срочную, в Державинске. Пулемётчик должность, сурков в степи гонял все два года. Шахты пусковые охраняли от сайгаков.
   — А у меня вот другие данные. Вот и Борис Михайлович подтверждает, что… — с издевательской ухмылкой Конь повернулся в сторону сидевшего справа. Тот важно кивнул. — …с 12 марта 1986 года по 31 мая того же года рядовой Ахметзянов в части числиться продолжал, но фактически находился в УЦ РВСН[46]«Светлый», в/ч номер такой-то, где в числе прочего сдал зачёты по МВД и ПСР. Это чё за «ПСР» ещё такой… Отчислен за неуставные взаимоотношения и с позором возвращен в Державинск, гонять сусликов. Ты кого наебать решил, салага? — довольно осклабился Конь. — Нет, только гляньте — врёт как срёт и не краснеет!
   — Ну и что, Николай Сергеич? Всё равно мне этого не надо. И вам я не нужен. Ну чё я там мог такого ценного узнать, сами посудите. Как ДША в капсюле-детонаторе обжимать?Дак это любой дурак знает. Ну, вдолбили номенклатуру изделий, на сколько отбегать и куда молотком не стукать — толку-то что? Сергеич, хочешь, честно скажу, как думаю? Не расстреляешь под горячую руку? — невесело усмехаясь, Ахмет дождался кивка Конева и продолжил: — Если у тебя есть задачи для настоящего сапёра — я не потяну. И ещё. У тебя такой работы нет. А если всё же нашлась, то тебя снимать пора, хоть ты и целый полковник.
   — Ну ни хуя себе. — Конь едва не поперхнулся. — Это почему сразу «снимать»?
   — Сейчас поважнее есть проблемы, чем взрывать всякую ебань. Прости за резкость, Сергеич, сам разрешил. Как уж тут ефрейтору полковника не оттянуть, — примирительным тоном закончил Ахмет.
   — Эт точно… — задумчиво глядя на Ахмета, протянул Конь. — Ну чё, товарищи офицеры, предлагаю поставить человека в курс дела. Он парень нормальный, проникнется. Искать другого — время уже поджимает. Олег, как считаешь? — по армейской традиции, Конев начал с младшего по званию и должности.
   — Да толку-то секретничать. Вы его, судя по всему, знаете — вам и решать. С момента выхода он будет с моими — там уж я за него отвечу, — со злобным предвкушением ответил капитан.
   — Понял тебя. Ты, Борис Михайлович, что думаешь?
   — Если ставить в курс, то мое мнение — на казарменное его. До выхода. Иначе — сам понимаешь, чем утечки кончаются.
   Ахмет, до сей поры пассивно таращившийся на Судьбу, внезапно возникшую посреди его маленькой и ясной жизни в лице трех небритых людей в камуфляже, очнулся. Почуяв кожей огромную важность того, что решили заполучить эти трое, он совершенно справедливо решил поторговаться до задатка.
   — Так, пока мне ещё ничего секретного не сказали, вставлю пару слов: можете даже не обсуждать дальше, пока не пообещаете мне кое-что.
   Трое офицеров недовольно прервали прения, грозно воззрившись на посмевшего влезть в их базар ефрейтора.
   — Ахметзянов, ты вообще уже оборзел. Ну, чего ещё?
   — Бля, Конев, да так — ничего. Ты меня под молотки хочешь бросить, особист твой… особист же, правильно? — вон, закрывать меня уже собрался; этот, молодой — да сядь ты, капитан ты или адмирал — мне похую, салага ты ещё. Молодой, говорю — вон, «с моими будет», «отвечаю» — всю дорогу мне будет свои спецназовские понты рисовать — а ты подумал, надо оно мне? Мне оно надо? Конев, ты меня знаешь — не увижу, что оно мне надо — не пойду. Хочешь, на Коране поклянусь — не пойду.
   Последовала секундная заминка, разразившаяся чудовищным матом из трёх — нет, всё-таки двух луженых командирских глоток. Ахмету наперебой сообщали, что он, ёбаная чурка, не пойдет, а побежит, вон сейчас у меня ТАП освободится — и через пять минут, нет, не побежит — а его на пинках мои до самого… ну, до места, и копать он под заряды голыми руками будет, и к последней закладке его за хуй примотают, и ещё много чего. Конев сидел молча, мрачно глядел сквозь Ахмета, похрустывая переплетенными пальцами.…Думает, не вид делает, а думает. Пока эти беснуются. Поэтому он командир, а не они. Поэтому он сейчас и согласится. Всё у нас получится, товарищ Ахметзянов…
   — А-атставить! — рука принявшего решение Конева оглушительно грохнула по столешне.
   Крик обрезало, и в наступившей тишине ясно проступили дребезжанье разбуженных ударом стаканов в шкафу где-то сзади, треск огня в печке, свист ветра и скрежет снега по оконному наморднику. Красные от натужного крика офицеры медленно опускались на места, дрожащими руками нащупывая подлокотники офисных стульев. На Ахмета глядели два дула глаз Конева.
   — Так. Излагай, и в пределах разумного обеспечим. Предупреждаю — малейшее… — и раздавлю. Ты меня тоже знаешь. На мне — люди. Я за них отвечаю. И если по твоей вине хоть один — вот этими самыми. Всё, слушаю.
   Это был уже настоящий разговор. Ахмет ни на йоту не сомневался в нерушимости полученных сейчас предупреждений, равно как и в том, что всё, что он сейчас выторгует —он получит.
   — Первое. К жене, пока меня не будет, отправляешь двух человек. Нормальных человек. Слово жалобы услышу — вскрою лично. Годится?
   — Да. Дальше.
   — Второе. Оплата. НСВ. Пять тысяч к нему. БС[47]и МДЗ.[48]
   — Ты охуел, чурбан?!
   — Сядь, Олег. НСВ… Ладно, и МДЗ тысячи полторы дам.
   — Мины и СВ[49]сколько мне нужно. Инженерка,[50]УВК,[51]если есть. Не разорю, сам понимаешь.
   — Годится, нам они один хуй пока без надобности. Но в разумных пределах.
   — Ясное дело. И последнее — сотую долю того, за чем идём.
   — Нет. Это не разговор. Но. Вот тебе мое слово: сделаете всё как надо — не обижу.
   — Командир, эта чурка и так уже…
   — Погоди, Борис Михайлович. Веришь мне, Ахметзянов?
   — Да, Николай Сергеич. Безо всяких.
   — Ну, вот и ладно. — Конев откинулся в кресле, закуривая. — Задачу будет ставить Борис Михайлович, — он помимо особого отдела ещё и начштаба, чтоб ты знал. Олег — старший вашей группы. С вами пойдет ещё один человек, позже узнаешь, подчинён будешь ему лично. Определите там, сколько чего нужно по твоей части.
   — Да уж немало. На Барабаш ведь пойдём? — невинно осведомился Ахмет.
   Всех троих аж подбросило. Конев, поперхнувшись дымом, вытаращился сначала на Ахмета, затем перевел потяжелевший взгляд на особиста.
   — Борис, я не понял.
   Особист-начштаба только развел руками. Все трое принялись сверлить Ахмета взглядами, как будто только что заметили его присутствие.
   — Вы только на ТАП меня сгоряча не потащите, нет у вас утечек — это вычисляется элементарно. Объяснить?
   — Давай, не тяни. — Начштаба аж перестал глядеть волком, подсаживаясь поближе.
   — Кстати, Николай Сергеич. — обратился Ахмет к Коневу. — Прости за «снять пора». Я не понял сначала. Цепочка простая — главная ваша… наша теперь, пока я на службе, проблема — снабжение. Так ведь? Значит, нужны источники. То есть, Росрезерв по жрачке и арсеналы по боеприпасу и вооружению. Правильно?
   — И важно не дать серьезному оружию попасть куда не надо. Представь — пыштымские бандюки добудут ЗУшки и приедут…
   — Ну, и это. Я о чем: если вы ищите минера — значит, нужно расчистить заваленные хранилища. Их, я слышал, «хозяйки» подорвали, когда чё им надо повытаскали; а потом заминировать, чтоб чужие не лезли, пока всё не заберём. По УрФО[52]комбинатов Росрезерва семь. Ближний — в Барабаше. Там же арсенал то ли ГРАУ,[53]то ли РВСН,[54]прикрытый полком САУ.[55]
   — Немного не так, но в целом… Блядь, действительно элементарно. Борис, много людей в курсе, что мы минеров шукали?
   — Да нет. Я только старших групп ориентировал. Но разошлось, конечно.
   — Прими меры.
   — Есть.
   — Так… Значит, сроки сокращаются. Олег, твои готовы?
   — Мои, товарищ полковник, всегда готовы. Тридцать минут — и выдвигаемся.
   — Тридцать минут не надо, а вот завтра вечером пойдете. Ждать некогда — может, мороз ещё неделю простоит. Ахметзянов.
   — Да, Николай Сергеич.
   — Явишься завтра к 8.00 к начвооружения, он в курсе будет. К 16 доложишь о готовности.
   — Понял. Николай Сергеич, значит, смену тоже с утра присылайте. Двоих, как договаривались.
   — Какую ещё… А. Да. Олег, проконтролируешь.
   — Есть.
   — Ну, вроде всё решили. Ахметзянов, свободен. Иди, задай своей бабе дрозда, чтоб к моим не приставала потом. Ух, и гад ты всё-таки. Все, понимаешь, нервы, на хуй, вымотал, чучмекская твоя морда… — устало улыбнулся Ахмету Конев.

   …Ебатеньки мои… Ох, ебатеньки… — внутренне обмирая, блаженно охал Ахмет, бродя за очкастым сутулым начвооружения по наконец-то разъясненному шестому этажу Пентагона. В полу– или, скорее, тричетвертитьме бывших кабинетов высились штабеля Силы, упакованной в серые и зелёные ящики. На вопросы о наличии того либо другого начвор ответить не мог:
   — Я всю жизнь на ремонте отпахал, так что в этой хуетени как в алгебре. Сам посуди, привезли, скидали сюда. Где чё — хуй его пойми, ни бумаг, ни инструкций, ни хера. Так что ходи смотри сам — всё взрывное в этих кабинетах, что я тебе открыл. Ищи сам чего надо, подсказать я тебе всё равно ничё не смогу.
   — Ладно уж, разберусь как-нибудь. А если чё там разобрать надо будет, у тебя мужики-то есть? Или только бабы эти? (поднявшись на шестой, Ахмет обнаружил его чаевничающим у печки в компании двух баб, видимо, поставленных снаряжать ленты: полкомнаты было завалено патронной упаковкой, к столу прикручены снаряжалки).
   — Нет уж, давай сам как-нибудь. Людей мне никто не даёт, ладно, этих хоть дали ленты набивать. Потом подходи, составим бумагу… — и удалился, видимо, продолжать прерванное чаепитие.
   Ахмет около двух часов громыхал ящиками, оценивая валящее в руки богатство.…На Аллаха надейся, а гирьки сверли. Кто мне потом что даст — неизвестно; а наберу-ка я сейчас. Этим по ушам проеду, типа для работ именно столько и надо, а там приныкаю где-нибудь, потом схожу и заберу. Надо только правильных вещей набрать. Тола найти ещё можно потом будет, а вот «восьмерка»,[56]я чувствую, скоро станет ба-а-альшим дефицитом… Найти бы сразу МД-2, там на «восьмерку» уже «кавэшник»[57]накручен, с резьбой под МУВы… И электрической херни побольше — она в обороне самый щорс. Так, ЭДПРы[58]я где-то видел, детонирующего шнура ещё, желательно красненького[59]бухточки две-три-семь-сорок…Заготовив кучу припаса, достаточного для своих нужд, Ахмет приступил к комплектованию предстоящей экспедиции. Получившаяся куча, что называется, внушала.…Бля, как бы спецназовские лоси, увидев эту кучку, не обиделись и самого тащить не заставили. Ладно, хуйня, выкрутимся. Эх, суки, не оставили времени — я бы тол себе забрал, а на ихнее задание аммонала б наделал…
   — Эй, начвор! Ты попался, в курсе? Пошли имущество описывать!
   — Бля-я… Ты что, на Луну кого отправить решил? Куда тебе столько? — поинтересовался начвор, внося в амбарную книгу подготовленные Ахметом ящики.
   — Ладно тебе жаться, у тебя тут килотонны лежат, если ёбнет — вторая Хиросима. А теперь ёбнет малость послабже.
   — Типун тебе… мне чё, жалко, что ли… Здесь распишись вот. Ага, ага, вот здесь. Всё.

   Как и предчувствовал Ахмет, спецназ взроптал, увидев подготовленный груз — на взвод и трех специалистов приходилось одиннадцать увесистых ящиков. Командир, давешний капитан Фоменко, даже выебнулся на начштаба-особиста, начав склочно интересоваться — как ему теперь, если что, принимать бой, если бойцы, и без того увешаные с ног до головы, должны ещё и ящики переть, да ещё и по-двое?! Начштаба подозвал невинно любующегося закатом подрывника выяснять возможность сокращения, но был с мстительным удовольствием загружен минерскими умностями, из которых следовало, что сокращение груза на каждый грамм снижает вероятность успеха ровно вдвое. В результате до моста, где уже ждала разведгруппа, было решено добираться на автомобилях. Пока заводили неожиданно понадобившиеся «Уралы» и «уазики», грузились — настала ночь. Ветер усилился, снег залеплял лобовик, но водила умудрялся как-то чувствовать дорогу. Трясясь в холодном «уазе», Ахмет обсуждал со спецами предстоящую работу. Олег, командир спецназа, отвечаюший за операцию, скупо довел до спецов имеющуюся информацию по цели и в прениях более не участвовал. Судя по всему, его, как настоящего кадрового офицера, не очень волновали проблемы предстоящие — на данный момент он полностью ушел в задачу текущую — не сбиться с дороги, пройти на колесах максимально возможный путь, сберегая силы бойцов, и не вляпаться в незапланированный контакт. Один спец — молодой коротышка Альберт — специализировался по подъемным механизмам и тоже тащил немалый груз инструментов. Второй не тащил ничего, был стар и немногословен. Звали его Геннадий Максимыч, начштаба как-то упоминал при Ахмете о нем — мол, Конь советуется с ним по всем техническим вопросам, да и не только техническим. В первые жеминуты беседы выяснилось, что с проектом комбината Росрезерва никто не знаком, и все присутствующие знают об этой системе лишь то, что она есть, ну разве самые общеизвестные детали. Логика подсказывала, что «хозяйки», вывезя с объекта ценные для них материалы, вряд ли тронули хранящееся там же продовольствие — но доступ к нему, скорее всего, основательно затруднили.
   — Стволов, имею в виду грузовые, два, по крайней мере, если исходить из логики проектирования. Обязательно. Плюс пассажирский, скорее всего, объединяющий шахту клети и лестницу. Вы, юноша…
   — Алик. И выкать мне лишне, молод я ещё.
   — Да, извините, конечно. Кстати, товарищи, давайте для простоты общения и пользы дела примем это за правило, меня, к примеру, вполне устроит «Максимыч». Нет возражений? Прекрасно… Я что хотел спросить — в… тебе не известны случайно характеристики оборудования, каким такие стволы проходят? Было бы полезно в плане диаметра проходки, или как это называется.
   — Нет, Геннадий Максимыч, я только по подъемному, ну, и механика, металлы. Горного не знаю, даже краем.
   — Жаль, жаль… А ты что призадумался, Ахмет?
   — Да думаю, как сам бы сделал — представляю себя на месте «хозяйки», который это задание получил. Я вот думаю, что особо они не заморачивались. Клети, поди, опустили метров на пять от нуля, да и сложили здание — чисто устье запечатать. Чтобы на совесть такой ствол завалить, надо зашпуриться со стволом рядом, да вниз метров на десять. Забутовать хорошенько килограмм сто пятьдесят — вот тогда да. Грунт какбы сдвинет, понимаешь? Не обрушит вниз, а сдвинет, и ствол не засыпется, а пережмется.
   — А почему думаешь, что не так они и поступили?
   — Это ж понимать надо, а что, по-твоему, может понимать в горном деле армейский сапёр? Тем более хозяйский. Да и бурить опять же надо, бутовать — это даже со всей ихней техникой целый день ебли. Не вижу мотива у старшего подрывной команды так ебаться с какой-то дыркой в земле.
   — И какой тогда предполагаешь порядок работ?
   — Первое. Как доберемся, скажите Фоменке, чтоб местных с десяток наловил и по руинам погонял хорошенько. Командир! Эй, капитан! — не сразу перекричал «уазик» Ахмет.
   — Чё, наука, придумали?
   — Олег, вопрос такой. Там этот, Челябинск-115, живут там ещё?
   — Разведка доложила, что немного осталось — основная часть в Барабаш ушла. А чё за проблема?
   — Смогут твои пригнать человек десять?
   — Да чё там делов. Смогут, конечно. А на хуя они вам?
   — Прогнать хочу через завал. Вдруг там пластика нахуеверчено.
   Спецназовец изменился в лице. Похоже, от сугубо гражданского, да ещё бывшего ефрейтора ничего подобного он не ожидал.
   — Ни хуя ты Жуков… — присвистнул бы, коли б не так трясло, спецназовец. — Надо — значит обеспечим, — и отвернулся.
   — Ахмет, ты уверен? Это на самом деле необходимо? — очень спокойно и серьезно спросил Максимыч. — Ты понимаешь, что Фоменко их живыми в любом случае не оставит? Из-за утечки?
   — Вариантов нет. Я не Влад Тепеш, и это серьезно продумал. Нет вариантов. То, что рядом есть люди — очень выгодно для нас как в плане сохранения наших голов, так и в плане успешности в целом. Под землей я тоже их вперёд погоню. Про датчики по объёму и фотоумножители не надо рассказывать?
   — Ну что ж. Принято. Затем что?
   — Затем я зашпурюсь и сдую всё, что над устьем ствола. Скорее всего, обнажится пробка из металлоконструкций и ломаного бетона. Попробую её тоже расковырять, чтоб обрушилась.
   — А как же внизу? Завалит же всё?
   — Максимыч, ты видал когда-нибудь, во что превращается бетон, ёбнувшийся со ста метров?
   — Понял. Дальше?
   — Ну, дальше не знаю. Жисть покажет.
   — Ахмет, — встрял Алик. — Мне надо будет сначала посмотреть, вдруг чё живого по моей части осталось. Если чё найду — сможешь как-нибудь обойти? Чтоб не задело особо?
   — Ничё не знаю. Приедем — поглядим. — Ахмет уже настроился ехать до самого места.
   Но проехали они немного. До моста, где их должны были встретить, добраться не удалось — дорогу местами замело по пояс. Всё чаще приходилось останавливаться и дожидаться, пока головной «Урал» пробьёт колею в особо херовых местах. Наконец встали совсем — снега было по верх колёсных арок «уаза». Из «Уралов» посыпался в снег спецназ, полетели связки лыж. Тут же обулись и растаяли в ночи охранение и разведка, замелькали ящики с грузом. Через несколько минут отряд втягивался под защиту леса, оставляя за спиной пытающиеся развернуться машины.
   Лыжный переход показался спецам изощренной пыткой, хотя шли они налегке и по накатанному. Момента встречи с ожидавшей у моста разведгруппой так и не заметили и очнулись от одуряющего темпа, лишь уткнувшись в спины тормознувших гоблинов.[60]
   — Привал, что ли? — жадно хватая морозный предутренний воздух, спросил Ахмет.
   — Похоже, пришли. Где-то километров десять пройдено — значит, если не на месте, так рядом.
   — Максимыч, ну ты лось — я вон захукался, Алик тоже еле живой, а ты вон — даже не сильно потный. А всё же мы молодцы, угнались-таки за этими терминаторами, да ещё по таким горам…
   Максимыч улыбнулся:
   — Молодые люди, они из-за нас не торопились. Это не темп для них, даже с грузом. Э, а ну отставить! Вы что?! Дети малые! Вам работать скоро — вы мне больные не нужны. Только по моей команде.
   Ахмет с Аликом испуганно опустили фляжки.
   — Может, костер разведем пока? Ма-аленький такой.
   — Нет, ну точно как дети. Сидите, ждите команды и не дергайтесь. Про курево, надеюсь, не надо напоминать?
   Ахмет, как раз потянувший было из кармана кисет, серьезно протянул:
   — Обижаешь, Максимыч… Чё мы, «дети малые»… — и заржал, не выдержав. — Бля, ну ничё нельзя. Чё можно-то?
   — Лучше всего — ложитесь на спину, а ноги задерите. Вот так. — Максимыч изобразил. — И лежите, пока кровь не стечет.
   Легли. Ахмет, впавший в легкое безмысленное оцепенение, рассеянно наблюдал за поднимающимся к небу выдохами.…Нос не прихватывает, значит мороз ушел. Двадцатка от силы, может, даже меньше. Днем ещё теплей будет, вон, небо-то какое облачное…На востоке чуть посветлело, сквозь наползающую дрему откуда-то издалека доносились непонятные звуки, издаваемые отрядом…Хоть бы подольше так полежать… — мелькнула, уплывая в бездонную черноту сна, последняя мысль.
   — Па-адъем, ученая рота! Ишь, смотри-ка, дрыхнут себе спокойно! — подскочив от тихого крика в самое ухо, Ахмет увидел прямо перед собой румяную и довольную физиономию Фоменки. — Максимыч, совсем у тебя личный состав расслабился!
   Оглядевшись, Ахмет обнаружил себя под шатром вековых сосен, скупо роняющих иней — ветра не было. Солнце уже встало, поднявшись где-то на десятичасовую отметку. Рядом ровно сопел Алик, справа присели на ящиках Фоменко с Максимычем.
   — Это ж не твои верблюды,[61]Олег. Ничего в этом плохого не вижу — делать им сейчас всё равно нечего, пусть пока отдыхают. Как объект, поглядели?
   — Да. Всё отлично. Тропа занесена, сюда минимум две-три недели никто носа не совал. Мои пробежались — вокруг чисто по двухкилометровому радиусу. Так что твои могутработать. Я чё хотел — «Жуков», ты насчет гражданских уверен? Без них точно не обойдешься? Решай сейчас, да или нет — отправлять мне людей?
   — Да. Двое. Мужики, не совсем старые.
   — Ты ж говорил десять?
   — Подумал немного. Ты ж их потом, если целы останутся, в расход пустишь?
   — А как же. Я любого, замеченного в пределах периметра, обязан валить. И завалю, — помрачнел Фоменко. — Только, может, ты подумаешь, и вообще их не нужно будет? С десяти до двух вон как быстро съехал. Подумай ещё немного, может…
   — Своих пошлешь? — перебил Ахмет и едва не получил в лоб; Фоменко лишь обозначил сокрушительный удар:
   — Ты, падла черножопая, поговори у меня! Ты щас мне раком весь снег перепашешь и всё там вручную выкопаешь! «Моих»!
   Вмешался молча слушавший Максимыч, как оказалось, умеющий разговаривать голосом, оставляющим впечатление пудового колуна:
   — Капитан Фоменко! Как офицер — веди себя! Если для успеха задания будет надо — сам пойдешь! Строевым! Сказано — два. Значит, иди распоряжайся! А ты буди Альберта,пошли распаковываться да объект смотреть.
   Объект оказался невзрачной огороженной площадкой в лесу, с двумя воротами. В одних, распахнутых и до половины занесенных снегом, терялась узкая лесная дорога. Вторые, предназначенные для пропуска вагонов, высились на противоположном конце участка. Железнодорожная ветка, слабо угадывающаяся под сугробами, заканчивалась нагромождением больших мятых плоскостей — видимо, это был ангар. Все строения были разрушены: там и сям из-под нетронутого снега торчали гнилыми зубами обломки стен. Наполузанесенной будке проходной виднелась косо висящая табличка: «Федеральное агентство по государственным резервам. Комбинат „Гранит“». Ахмет подчёркнуто спокойно спросил у Фоменки:
   — Где твои расположились? Имею в виду, те, которые сейчас близко. Удаление от забора какое?
   — По окружности. От забора — метрах в тридцати, местами до десяти.
   — Отодвинь людей на пятьдесят минимум.
   — Ё… Ладно. Жаба! По цепи передай, расстояние от позиции до забора — пятьдесят метров, понял? Пять-де-сят!
   По лесу, вопреки ожиданиям, никакого шума — гоблины передали приказ знаками.
   — Дальше что?
   — Когда мясо пригонят и куда?
   — Через час, сюда, куда ещё.
   — Можешь подержать их на расстоянии до нужды? Вне прямой видимости?
   — Ты чё думаешь, это изменит чё-то?
   — Ты не понял. Я сейчас тралить буду. Они, если увидят, — понять могут и упереться. На хуй это надо?
   — Понял. Сделаем.

   Побросав кошку[62]вдоль прилегающей к входу территории, Ахмет углубился в руины. Сначала старался ступать только по крупным обломкам, затем плюнул. Уловить и распознать сквозь снег их очертания было нереально — так лишь увеличивался риск элементарно переломать ноги. Полностью положившись на нечто зыбкое — чувство правильности того или иного движения, Ахмет решительно опускал ногу в одно место, избегая другого. Ему казалось, что вражеский сапёр оставил здесь вместе с поставленными минами ещё что-то — свою память сделанного, мысленную карту, где каждую мину окружало некое едва заметноедрожание.Он чувствовал их, проснувшихся и с хищным безразличием уставившихся на него — место былонеспокойным,рябь то и дело подергивала картинку, воспроизводимую по памяти с закрытыми глазами. Самое херовое, что он плохо знал минное вооружение предполагаемого противника.Только самые распространенные, хрестоматийные вещи — М18, аналог нашей полусотой МОНки; дурацкую «Элси», короче, разный хлам времен Хошимина.…Если щас напорюсь на что-нибудь эдакое недетсадовское типа SLAMa[63] — пиздец. Каких только ни делают эти пидоры, может, лежит сейчас какая-нибудь супер-пупер-магнитоакустическая, — на движущуюся «кошку» возьмет вон и среагирует. Да и хуй с ним. От хитровыебаных один хрен не спасусь, тут уж повезет либо нет. Главное — элементарную растяжку не сорвать…Лишь спустя полчаса нашел и снял первую — того самого тупорылого «Клеймора». Пристроенный безо всякой фантазии, бездушно как-то, он вселил в дебютирующего Ахмета надежду. Характер установки говорил о безалаберности вражеского сапёра, работа была сделана «на отъебись». Второй заставил проникнуться к ставившему эти, в общем-то, вполне нормальные мины, ниггеру (Ахмет почему-то был твердо уверен, что это был именно ниггер, губастый распиздяй с плеером в ушах) презрительным недоумением: ну если уж начал что-то делать — дык сделай нормально! Снял, поймав кураж, шесть штук — все «Клейморы». Одновременно, лазая по завалам, наметил места будущих закладок. Ещё раз обошел место предполагаемого ствола по кругу, представляя, как и что будет происходить.…Ух, вроде всё. Внизу, дай Бог, чтоб так же было. Так, теперь займемся драматургией. —Вывинтив из корпусов взрыватели, продел сквозь рамки прицелов подобранный кусок провода — получилась эффектно выглядящая связка. —…«Ахмет, великий покоритель мин», ептыть… А хули — ведь сделал же!Вышел, наступая в свой след, с территории, специально для зрителей небрежно бросил у своих ящиков связку добычи.…Э-э, а Максимыч-то не повелся, ишь, ухмылку еле удерживает. Просек мой спектакль, в отличие от этих. А эти впечатлены, похоже. Вон как зырят почтительно. Это гут…Сел на ящик, принялся забивать трубочку. Бросил солидно так:
   — Ну всё, вроде. Есть проход. Сейчас покурим, да пойдем шпурять.
   — Нашел ствол? — подсел Максимыч.
   — Да вроде как. Там из-под снега видно — ламповая была, она же всегда перед клетевой? Нет? Рядом движки ещё, я таких не видал, здоровенные. Или редукторы — хуй поймешь, замело доверху. Они от ствола далеко быть не могут. Главное, там табличка висит, график спуска. Я только когда её увидел, убедился. А то не верилось что-то; больно уж здоровый ствол получается — метров шесть-семь.
   — Много на нем навалено?
   — Много. Там, похоже, здание стояло этажа в два, хорошо не кирпичное, а из хрущевской панели. На втором, похоже, раздевалка была — шкафчиков до хрена валяется, и все поверху.
   — Хватит у нас тола расчистить?
   — Должно. Я бы ещё прихватил, но ладно, хоть это донесли, — мстительно добавил Ахмет, глядя на Фоменку.
   — Ладно, докурил? Пошли взглянем.
   Троица спецов отправилась на развалины. Увидев торчащие из-под снега редукторы, Алик кинулся их осматривать, оставив Ахмета с Максимычем.
   — Ну что, Ахмет, выходит, зря гражданских ловили?
   — Вниз ещё идти. Геннадий Максимыч, меня и так эти гражданские к земле давят, не надо.
   — Что, ждешь внизу гадостей?
   — Не то чтобы очень, но… Больно уж по-распиздяйски наверху заминировано. Не для расслабухи ли… Такое ощущение, что натыкано неграми обкуренными. Вон, первое боевое разминирование — и смотри-ка, поляна зачищена.
   — Почему-то так и думал, что первое. А внизу чего именно опасаешься? Я-то от жизни малость поотстал, в Афгане застал только самое начало — ничего умнее «эм — четырнадцатых» не знаю.
   — Ихних технических чудес прежде всего. Слишком мало времени прошло, аккумуляторы могут ещё заряд держать, тем более, там под землей не так холодно. А навыдумано столько дряни всякой, что мурашки по коже. Даже я могу из того, что у нас под рукой, соорудить такую хреновину, что ни один не уйдет. Было бы желание.
   — К примеру?
   — Вот освободим мы лестничный спуск — чё-то в подъемные штучки не верится как-то, и пойдём вниз. На последнем пролете подготавливаю ступень — чтоб свободный ход немного был, под неё — самую обычную ПФМку или ПОМку,[64]пусть сапёр найдет, порадуется, что повезло — не сработала. Она ничего не взрывает — нахера, пусть сапёр осмотрится, вернется и доложит. Зато нажатие ступени пускает что-нибудь типа ЧМВ,[65]поставленный на время, достаточное для спуска всей группы. А там… Полет фантазии ограничен только наличным ассортиментом. Я бы, в данном конкретном случае — пропустил бы всю группу в коридор, а там — теми же «Клейморами». Спереди и сзади, и плюс ещё лестницу на голову. Впечатляет перспективка?
   — Вполне.
   — А теперь ещё представь, что взрыватель может быть инфракрасным, или сейсмическим. Или ещё каким, про какой мне двадцать лет назад не рассказывали.
   — Предложения тогда какие?
   — Да какие? Пускать вперёд камикадзе, какие ещё. А вслед — полукамикадзе, который проследит, чтоб первый не в углу отсиделся, а прошел куда надо. И ждать. Примерный срок — чтоб спуститься, минут десять–двадцать там, подняться, доложить. Ещё один спуск, плюс пять минут на группу — и бабах. Или не бабах.
   — Н-да. Ладно, понял тебя. Пошли, устье ствола покажешь.
   Осмотрев кучу бетона, под которой угадывалась громадная шахта, забрали Алика и вернулись к грузу. Скупо, но точно Максимыч довел план до Фоменки. Тот без лишних вопросов выделил людей, и работа закипела. Через полтора часа СЗ[66]обступили кучу бетона полумесяцем, не пощадив Аликовых механизмов. Соединив заряды детонирующим шнуром в «звезду», от самого большого, центрального, он надеялся что центральный заряд приподнимет и разрыхлит кучу, а расположенные полумесяцем — сдуют её в сторону. Люди отогнаны, пора.
   — Ну, всё. Бисмилля р’рахман р’рахим…
   Огнепроводный шнур угрожающе зашипел. Спрятав зажигалку, Ахмет перевалил вершину холмика и присел на ящик. Все напряженно молчали. По лесу далеко разносился стук дятла, а высоко-высоко над людьми, в самой кроне, шастали по сучьям белки, обламывая сухую хвою.
   Взрыв тяжко накрыл окрестности базы, щедро посыпав сбитым с деревьев снегом.

   …Бля, а ведь получилось! — усиленно сохраняя невозмутимость, ликовал Ахмет. Посреди огромного чёрного пятна, сквозь клубы неосевшей пыли, явно просматривался провал ствола. Между двумя горами появилась третья — облако дыма и пыли поднималось над объектом, едва заметно двигаясь, засевало песком и грязью нетронутую снежную целину. Фоменко, спецы и трое бойцов остановились на гребне холма, разглядывая эту впечатляющую картину, окрашенную розовым закатным золотом.
   — Слышите? До сих пор камни падают. Ахмет, долго они ещё будут? — как-то по-детски спросил Алик.
   — А я почем знаю. Первый раз в жизни сжег такую прорву тротила. Анекдот помнишь — «Хозяин, я и сама охуела».
   — Ну, сапёр, чё сказать — справился. А я сомневался, если честно, — признался Фоменко. — Сумкинс! Ящики спецов — к дырке!
   У края провала обнаружилось, что по одному стволу ходили две клети, а между ними смонтирована лестница.
   — Да, логично всё. Могли бы мы и догадаться… — отметил Максимыч. — При ином устройстве всё это неремонтопригодно. Смотрите, как металл искорежен. Значит, клети оборвало, и всё ссыпалось вниз. Так, Олег. Давай зови своих, надо расчистить лестницу. И одного гражданского пусть доставят.
   На расчистку лестницы много времени не понадобилось, вскоре из провала вылезли запорошенные пылью гоблины. Привели гражданского — при его виде болезненные приступы Ахметовой совести как ветром сдуло — копия соседа, только ещё грязнее — засаленная одежда блестит даже в наступающих сумерках. Фоменко принялся за инструктаж:
   — Короче, этот должен спуститься до конца. Жирик, идешь за ним, обеспечиваешь. Дистанция — сам смотри по обстановке. Дергаться он не будет, пацаны с ним поработали.Если чё — повторишь, только быстро, понял? До самого низа не спускаешься, остаешься на лестнице. Внизу увидишь коридор. Этот должен пройти по коридору, сколько тебебудет видно. Остановится — подбодри. И запоминай всё, понял? Особенно — что внизу, вернёшься — спецам доложишь. Ступеньки пересчитаешь, нет, отставить ступеньки, спецы говорят дохуя их больно. Пролёты. Нештатную ситуацию обозначаешь выстрелом. Всё дошло? Выполняй. Эй, Бетмен, Сумкинс — сусанина бегом сюда!
   Только что развязанного гражданского обвязали снова, для спуска — начало лестницы от развороченного взрывом устья отделяло метров семь-восемь. За гражданским последовал гоблин, и вскоре топот по металлическим ступеням затих в темноте провала. Ожидание малость скрасил костерок, разведенный в зданьице проходной. Перекусив, все немного осоловели, сказывались сутки, проведенные на ногах.
   — Наконец-то хоть пожрали. Бля, от этого стола один дым, на хуя ты его сунул…
   — Не в лес же тащ… О! Слышь? Олег! Уснул, что ли? Твой орёт!
   Вернувшийся гоблин доложил, что во время спуска ничего не произошло, внизу — куча металла вперемешку с бетоном, коридор — один. Сусанин в коридор заходил, но насколько углублялся — сказать трудно; сейчас сидит, пристегнут к лестнице, тащится — внизу теплее. Пролётов — около пятидесяти, точнее не получилось.
   — Ахмет, мне надо решение принимать. Какие мысли? Ждём или сходим?
   — Максимыч, а сколько у нас времени? Я так понимаю, наш бабах сверху хорошо было видно. Прилетят ведь посмотреть? Или им насрать — только к периметрам не подходи?
   — Не знаю, честно скажу.
   — Может, и на хуй эту спелеологию, а, Максимыч? Как я понимаю, у тебя задача — сходить, открыть, убедиться в возможности и целесообразности дальнейшей движухи. Правильно?
   — Так. И что? Клонишь к тому, что вниз идти не надо?
   — «Что». Выполнена работа, вот что. Внизу пусть следующие лазят. «Хозяйки» тут месяц ковырялись, так? Значит, вытаскали только всякие цинки-танталы. Жрачка им на хер не нужна, логично?
   — О-о… Ахмет, что-то ты меня разочаровываешь. Ну, не обессудь. Я тебя тоже разочарую: то, что нужно для людей в городе, делаться будет. Любой ценой. — Максимыч мотнулподбородком на снова прикорнувшего Фоменку. — Без обсуждений. И на этом закончим детство, «а может, не надо…». Давай ближе к делу. Идем, как срок пройдет, ну, помнишь, ты говорил: «Сапёр вернётся, доложит, потом спускается группа, и тут бабах», или всё же можно сразу?
   — Так горит у нас жопа или нет? Ты так и не сказал. Если даже горит, но несильно — я бы подождал. Вероятность, сам понимаешь, мала — но когда речь о твоей шкуре заходит… Ты мне дай расклад, если не очень секретно. Я и сориентируюсь.
   Максимыч задумался на несколько секунд, глядя сквозь Ахмета; потормозил, вновь сфокусировался.
   — Ну, коль скоро мне прямо никто не запрещал… Слушай, только не трещи потом. Подставишь.
   — Можешь пропустить.
   — Хорошо. В общем, никто у нас сейчас на хвосте не висит. Внаглую, имею в виду. Но информацией о резервах те, кому надо — владеют. Мы с руководством прикидывали — первые претенденты на этот кусок — 242-ой учебный центр ВДВ, в Ишиме. Вторые — мы. 34-ю дивизию в расчёт не берем — им не до этой тушеночной шахты сейчас. Ещё из серьезных претендентов — Нижнетагильский 12-й отряд спецназа ВВ, конвойники из Златоуста и Миасса — но это уже так, в порядке перестраховки. У всех на пути хозяева, сами они,скорее всего, под контролем, да и подлётное время великовато. Но очень, — Максимыч слегка подчеркнул «очень» интонацией, — вероятно, что сейчас за нами наблюдает чья-нибудь разведгруппа.
   — А как же арсенал? Этот, ГРАУ или РВСН, где-то здесь который? Его должно много народу охранять.
   — РВСН. Их американцы чем-то новым выкосили. Наши ходили, смотрели — ничего не поняли. Следов боя нет, а трупов — полная шахта. С местными поговорили — те тоже ничего путного сказать не могут, только от страха трясутся. Что, думаешь зря весь городок в Барабаш сбежал? Им показалось, что по ним бактериологическим чем-то сработали. Грех так говорить, но это наше счастье. Они эту точку не отдали бы.
   — Эт точно… А ты что думаешь, чем их?
   — Не знаю. Может, электроника какая-то… Не буду гадать. Но точно не бактерии — иначе вся округа сдохла бы давно. Погоди, ещё отработают… Им тут население на хрен не нужно, задачи у них другие… Ладно, это уже лирические отступления. Уяснил картину?
   — Да… Я так понимаю, что эту заначку надо расковыривать в самом срочном порядке. Иначе в один прекрасный день здесь сядет рота-другая с чем-нибудь сурьёзным — и всё. Нам останется только караваны дербанить. Ладно, понял я тебя.
   — Ну и славно. Так идем, или ждем?
   — Да пошли. Чего там.

   Идти донизу оказалось долго — больше получаса. И пыльно — теплый воздух тащил вверх массу едкой бетонной пыли, так что пришлось обвязываться на ковбойский манер.Внизу и впрямь оказалось теплее. Пыль в самом низу уже осела, позволяя дышать не через тряпочку. Ахмет, сбросив увесистую бухту шнуров, внимательно обследовал местность — вроде бы ничего. Махнул остальным: спускайтесь, мол.
   — Какая сволочная штука — лестница. Вроде вниз шли, а ноги как палкой били.
   — Ахмет, слышь, а ещё ведь подниматься.
   Рослый гоблин, отстегивая сусанина, с насмешливой жалостью посмотрел на кряхтящих спецов:
   — Злой ты человек, Альберт. Надсмехаешься над старым больным человеком.
   — Да какой он старый — оброс просто как дикарь. Его побрить-помыть, в комсомол сгодится.
   — А я с таким удовольствием устал бы. Наверху, — не поддержал шутку Ахмет.
   — А что, сапёр, есть варианты?
   — Да они всегда есть. — Ахмет повернулся к гоблину: — Запускай. По центру коридора, и до конца.
   Боец продублировал сусанину, добавив интонацией убедительности:
   — Э, разведка! Идешь до упора, никуда не сворачиваешь. Точно по центру коридора, ясно? Всё, бегом марш!
   Пятнышко слабенького фонарика, выданного сусанину, растаяло в чернильной мгле коридора. Ахмет, повесив противогазную сумку на подходящую арматурину, напряженно замер в ожидании неизвестно чего; и чуется какая-то лажа, но объективно предпосылок как бы и нет. Хрен поймешь, как говорится. Минуты тянулись, и полчаса показались целым часом. Наконец, в коридоре показался красноватый прыгающий глаз садящегося фонарика.
   — Ну, чё? Докуда дошел?
   — Там это, стена такая железная, и кара, как на складах бывають. С воротыми. И по стенам двери. Тожа это, железныи.
   — Дверь первая через сколько?
   — Дык как сказать, скока. Не так штоб далеко, но и не сразу.
   — «Дык как сказать»… У, ёб, все мозги пропил… По стенам обоим двери, или с одной?
   — С одной, с правой.
   — Последнюю стену руками трогал? Холодная она, или такая же?
   — Не, не, не трогал я ничё… — испуганно залопотал сусанин.
   — Ладно, ясно всё. Отдыхай, бестолочь. — Ахмет резко встал, забрасывая на плечо сумку. — Алик, бери струмент, пошли. Жирик, фонарь свой дай. Готов? Айда.
   Неровные стены коридора, вырубленного в сером гнейсе, поблескивали в свете мощного фонаря. Мерно тянулись здоровенные кабели, заботливо разложенные на кронштейнах.
   — Смотри, как на совесть всё сделано. Кронштейны, все дела… Интересно, а на хуя такое сечение?
   — Это оболочка свинцовая. Старый ГОСТ. Хотя да, суммарное сечение охренительное. На самом деле, зачем… О, Ахмет, смотри! Вон она! Ну ни хрена себе дверка!
   Дверь внушала почтение. Больше походила на воротину от самолётного ангара, только не из невесомого профнастила, а из толстенного стального листа. Спецы остановились перед нормальной, маленькой дверью, терявшейся на почти шестиметровой плоскости.
   — Откроешь, рвать не надо? — поинтересовался Ахмет, трогая дырку под большой двухбородочный ключ. — Я думал, тут навесные замки, а тут вона. Смотри, а то у меня с собой есть кой-чё.
   — Да открою, делов-то. Максимум две дырки.
   Алик достал из своей сумки аккумуляторную дрель, накернил отверстие и довольно быстро прошел пару сантиметров стали. Сверло, прохватив металл двери, провалилось ис хрустом запрыгало по внутренностям механизма. Затем длинной тонкой отверткой что-то поддел, отжал, попросил «подержать вот так». Облил потроха маслом из носатого флакончика, всунул в отверстие ещё одну отвертку, и легко отодвинул мощные с виду засовы, скользнувшие в расслабленные внутренности убитого механизма.
   — Ишь ты. Как ты с ним разобрался.
   — Делов-то. Щщас посмотрим, чё там… — Алик взялся было за огромную ручку из полудюймовой трубы.
   — А ну брось! Ты чё, рехнулся, медвежатник хренов?! Думай, чё делаешь! А потом хватай!
   — А чё такое?
   — Ничё! Чё там, с той стороны — ты знаешь?! «Посмотрим»! Щас как размажет! Сусанина возьму, пусть он открывает.
   Привел Жирика с гражданским. Сусанин по расслышаным обрывкам понял, что сейчас будет открывать какую-то не очень хорошую дверь, и робко попытался обозначить подобие бунта. Это было тут же подавлено Жириком так, что у ко всему привычного Ахмета на лбу залегла складка.
   — Блин, Жирик, умеешь ты с людями работать.
   — А ты как думал. Сорок шестая ОБрОН.[67]Слыхал, может? — удовлетворенно спросил гоблин.
   — Не доводилось.
   — Ну, тогда ничего не скажет.
   Дождались, когда сусанин сможет передвигаться самостоятельно.
   — Ты! Всё понял? Как команды выполняются?
   — Сразу и без базара! — выпучив глаза, старательно выдохнул очухавшийся алкаш.
   — Молодец. Всё, вперёд!
   Показался лежащий на полу фонарь, направленный на взломанную дверь. Ахмет окликнул задремавшего, привалившись к стене Алика и довел до алкаша новое задание. Отойдя от двери, все напряженно следили за сусаниным. Тот, поднатужившись, отворил-таки тяжелую броневую створку. Ничего не произошло. Помедлив, перешагнул высокий порог.Тут-то и жахнуло. Страшное дело — взрыв ориентированного боеприпаса. В каменном, дающем прекрасные рикошеты помещении — страшное втройне. С режущим визгом ролики «Клеймора» унеслись по коридору, затянутому легким вонючим дымом С-3.[68]
   — Лежим, не дергаемся. Целы все?
   — Да вроде… Чё-то уши только.
   — Бля, у меня прям возле башки свистнуло…
   — А чё лежим, сапёр?
   — Может быть подлянка. Ну, всё на психологии строится: когда кого-то уебло, обычно все к нему — помочь там, посмотреть, чё стряслось. Тут срабатывает вторая. Может даже так быть, что потом и третья. Когда все уже расслабились, повылазили и в рост ходят.
   — Во бля сучье оружие. Это не оружие даже, а какое-то сплошное блядство. Помню, как мы на Чечне радиофугасов ихних ссали, когда на броне едешь… Этот, царство ему небесное, чё, растяжку сорвал?
   — Непохоже. Не накаркать, но там, похоже, что-то другое — вишь, ёбнуло-то через секунд пять. С замедлителем, стало быть, взрыватель. Такие обычно со всякими чудными датчиками. Простой, натяг-разгрузка, обычно безо всяких замедлений херачит. Может, оптика, может, ИК, да чё угодно. Щас столько всякой срани наделали… Ладно, давайте подыматься. Чё-то пол холодный, сука.
   — И чё теперь, в каждую дверь по сусанину загонять? — спросил, отряхиваясь, спецназовец.
   — Кстати, Жирик, давай второго организуй. Первый чё-то кончился. Максимычу там обскажи, чё да как. Хотя погодь, я щас гляну, чё в этом складе. Ему ж до жопы интересно, сидит там наверху, извелся поди весь.
   Ахмет, пряча большую часть лица за металлом двери, заглянул внутрь, осторожно подсвечивая мощным фонарем.
   — Бля-а. Охуеть, мужики.
   — Чё там?
   — Хуй знает, мешки какие-то. Но столько… Щас зайду, гляну поближе.
   — Ты там это, смотри…
   Ахмет вошел, стараясь не растащить лужу крови сусанина, прибитого волной к воротам. Перед воротами расстилалась дочиста выметенная взрывом площадка, метрах в десяти мощным редутом громоздились во тьме штабеля. Приблизившись, он заметил торчащую из раны в мешке рогульку «Клеймора», пробившую рогожку и полипропиленовый вкладыш. Выдернул. На ладонь, шурша, полился ручеек сахара. Посветил вдоль прохода между штабелями. Мешки, мешки, мешки… Посчитал — четырнадцать в высоту. Конец штабеля не просматривался: на сколько хватало мощности довольно сильного фонаря, настолько и тянулись во тьму бесконечные ряды.
   — Заходи, народ. Посмотри на закрома Родины. Токо это, аккуратнее. Где не хожено — не суйтесь.
   Алик с Жириком оторопело глядели на штабель.
   — Во-о… — выдохнул, наконец, Алик. — Сколько же тут… Интересно, чё в мешках?
   — Сахар. Жирик, давай подымайся к Максимычу. Скажи — всё, нет у него больше проблем. Пускай порадуется. И второго давай, короче.
   — Лады. — Гоблин скрылся, оставив пораженных спецов таращиться на монументальную композицию.
   — Чё, Алик, пошли посмотрим? А то я светил в проход, хотел посмотреть, где штабель кончается — а фонарь-то не добивает, прикинь.
   Прошли метров пятьсот. Штабель кончаться не желал.
   — Ептыть мне, да на сколько этот проспект ещё уходит? Чё-то мне даже уже не интересно.
   — Да насрать, на самом деле. Пошли обратно, это уже не наша печаль, где он кончается, где начинается.
   Выйдя из сахарного тоннеля — там всё же давило на уши что-то, да и кровью пахло, присели у ворот на скатанные бушлаты. Штабель здорово дал по мозгам — не удавалось ни оценить количество добычи, ни последствия этого события: увиденное в голове не укладывалось.
   — Блин, Алик, это же по всей стране такие нычки. Прикинь, сколько это.
   — Я слышал об этом, читал даже что-то. Но… Нет, это видеть надо. Сколько мы прошли с тобой? С полкилометра будет? А он всё тянется и тянется…
   Дорассуждавшись до необходимости ставить здесь генератор и восстанавливать подъёмники, спецы помалу пришли к выводу, что стали носителями самой настоящей тайны. И разговор как-то сам собой сдох — мысли приняли куда более приземленную направленность. Будущее вдруг стало расплывчатым и жутковатым, совсем как дверь в подземелье, откуда тянет дымом С-3 и свежевыпущенными кишками. Ахмет, обмерев, понял — а ведь их, скорее всего, грохнут. Его, по крайней мере — всяко. Алик, похоже, видел для себя перспективы — его стоило тащить обратно. Хотя бы для того, чтоб получить квалифицированное заключение о повреждениях ствола и возможных способах подъёма добычи.…А я, получается, по любому не нужен. И не нужен — и знаю лишнее. Да, товарищ Ахметзянов, похоже, вы в попандосе. Странно, что раньше не заметил такого простого вопроса — что будет дальше? Так, кто ж меня кончать-то уполномочен… У Максимыча таких мыслей вроде как нет; иначе он не одного Жирика со мной бы отправил. Конев тоже не пиздел — чую. Остается начштаб, он, скорее всего, проинструктировал Олежека. Стоп. А не шиза ли? На хера начштабу меня гасить? Хотя почему сразу шиза. Расклад для них выгодный — под ними оказывается этот сраный мегасклад, и никто не знает, кому не надо. Так, чё-то нескладуха какая-то. А как же Конь? Или они под Конем долго ходить не собираются? Тогда всё складывается. Ведь не зря я лажу за Олежеком чую. За этим начштабом-особистом, в принципе, тоже. Я ведь на раз выкупил, что они — вместе хавают, безКоня. Или собираются…Ахмет ещё раз прогнал перед глазами события последних дней. Настроенный по другим ключам поисковик выдернул из мимолетных кадриков весьма настораживающие, Ахмет даже изумился — как так? Я ж видел! —…Ну и хули — видел? Видел и заметил — есть разница. Не, надо жопе верить — она за себя щекотится и порожнины нести не станет, зарыта здесь какая-то лажа, всяко… Откуда иначе тогда такое явное ощущение?
   — Да, братан. — прервал молчание Ахмет. — Попали мы. Я вот точно попал. А тебе вот что скажу — давай-ка подымайся. У меня к тебе претензий нет. Ты чё, не понял? Пиздуй наверх, тебе сказано.
   — А… Ладно. — Алик, похоже, врубился, что сейчас здесь станет пыльно. — Ну, я пошел?
   — Давай. Э, Алик. Слышь, прошу тебя. Если спросят, чё я тут да как — скажи: лазит, мол, мины ищет. И это, погодь. Если навстречу попадется не Жирик со следующим, а кто другой, или если следующего двое или больше ведут — урони вот. — Ахмет поковырялся в сумке и что-то достал. — На. Сделаешь?
   — Ладно… — Алик растерянно взял протянутый нож. — Ну, я пошел?
   — Давай, Алик.
   Когда его торопливые шаги затихли вдали, Ахмет протрясся всем телом — из самого брюха поднялось ледяное облако страха, мимоходом насовало между ребер холодных лезвий и остановилось на загривке, зажав в мерзлой горсти изрядный кусок шкуры.…Слово «пиздец» — как раз для таких случаев. —Ахмет принялся локализовывать излишне всеобъемлющий страх, одновременно накручивая себя: страх из парализующего должен стать злым, быстрым и смертоносным. — Нам нужен пиздец, а, Ахметзянов? Не, нам пиздец не нужен. Мы сами пиздецы. Кому хотишь. По полной, бля, форме. Подходи, налетай! А кому тут пиздеца?! Тебе, Олежек? Нехуй делать, спецнагрызовец сраный! Отоварим, ёпть, мало не покажецца! Щас только «клеймора» сдёрну, и прошу к столу… — Ахмет метнулся к следующей двери, на бегу роясь в сумке.…Так, ага, есть. Щасс, маленькая, потерпи… — в его руках появилась обрезанная банка из-под какой-то газировки. —…Нам деликатничать некогда, потерпишь чуток. Так, где он дырку-то сверлил, вот здесь, кажись…Треснул, разматываясь, скотч, звякнули в коробке капсюли-детонаторы. Ахмет распрямился, обхлопывая карманы в поисках зиппы.
   Взрыв получился какой-то несерьезный, вроде басовитого, рычащего свиста, мгновенно перешедшего в нестрашный «Пп-уххх…». Стороннему наблюдателю показалось бы, чтовзрыв не удался, что-то не сработало. Однако Ахмет довольно осклабился, продолжая, впрочем, закрывать руками уши, как если бы ждал продолжения. Продолжения не последовало, и Ахметов оскал стал ещё более довольным.
   — Чё, сучка, не на фотоэлементе, да? А на чём ты у нас?
   Когда отодвинул засов выпотрошенного замка, оказалось — примитивный какой-то, типа юговского УДУ, натяг-разгрузка, с химзамедлением.…Всего и делов. Чё, товарищи непотенциальные противники, где же ваши електронны чудесы? Кончились, что ли? Ну и нашим легче…
   С упитанным тельцем «Клеймора» в руках сосущее чувство беззащитности поутихло. Ахмет тщательно вмял что-то во второе гнездо на корпусе мины, заправил детонирующий шнур, прихватил на скотч. Установил мину, тщательно нацелив её на тот пятачок, где автоматически скапливаются спустившиеся по лестнице. Нашел большую щепку от полового настила клети, примотал скотчем взрыватель, тщательно вжал детонирующий шнур. Пока таскал более-менее крупные куски бетона, устраивая лежбище, сверху прилетел нож. Ахмет нисколько не удивился, подобрал, неодобрительно скривившись при виде обломившегося кончика. Отреагировал лишь ускорением темпа — напоследок хотелосьуспеть покурить. Когда сверху донесся ещё далёкий грохот шагов, Ахмет уже сидел, отрешенно затягиваясь щедро, в последний раз забитой трубкой.
   Первым оказался Алик, бледно-зелёного оттенка.…Смотри-ка, ошибся. Значит, и его тоже.За Аликом, тут же попытавшимся слиться со стенкой, деловито спрыгнул и захрустел бетоном Фоменко, светя под ноги следующим.…Ага, ещё двоих взял. Чё, побаиваешься, Иуда ёбаная…Олежек привёл с собой тех гоблинов, которые постоянно крутились вокруг него, типа порученцев. Это, с одной стороны, радовало: психотип человека, соглашающегося быть при ком-то, определенно подходил для задуманного Ахметом спектакля. С другой же, всегда имеющейся у всего хорошего стороны, то же самое свойство заставляло предполагать повышенную лояльность слуг хозяину. Если бы Фоменко привёл гоблинов настоящих, живущих по собственным правилам, то было бы легче. Их нужно было бы просто поставить в курс — а это нетрудно, когда прав — автоматически становишься убедительным.…Этих нужно пугать. Как их там, Бетмен и Сумкинс. Ха, вот погоняло прицепили. Наверно, пацана Фёдором зовут…
   — Э, войска![69]Встали где стоите!
   Олежек словно не заметил обращенной и к нему в том числе дерзости. Видимо, списал на слабое знакомство Ахмета с нынешними войсковыми заположняками.[70]Да и чё с сапёром пререкаться, может, мины вокруг…
   — Чё, сапёр? Не разминировал ещё? Чё надрачиваешь тогда? Давай, проход показывай!
   — Ты чё, мусор, не догоняешь? Стой где стоишь!
   От такого захода Фоменко онемел.…Ну, постой, поохуевай…Ахмет воспользовался паузой, рискнув взять резкий командный тон:
   — Э! Бетмен! Сумкинс! Здесь?
   — Ну? — охуело отозвался один из гоблинов.
   — ТТХ[71]мин потенциального противника учили? — и, не став дожидаться реакции продолжил, сменив тон на этакий безразлично-окончательный:
   — Прямо на вас смотрит М-18.[72]Если кто не знает, направленная, чё-то около шестисот пятидесяти поражающих элементов. Повеселее нашей МОНки, — соврал Ахмет для пущего антуражу. — Дёрнется хоть один — пиздец. Сомнения есть?
   — Чо?! Т-ты!! Бля, сапёр ёбаный! Так сыми её, хули ты тут докладываешь! — Олежек всё понял, но попытался как-то изменить сценарий. Причем нога его оторвалась от бетонаи неопределенно пошла в сторону.
   — Э, воины. Объясните камандыру, он тупой. Я сказал, бля, дернется кто — положу всех нахуй, — так же ровно доложил Ахмет. И добавил, обращаясь к Фоменке: — Ты, Ремба хуева. Стой спокойно, а то не выйдешь отсюда. И пацанов незахуй положишь, крутизна.
   Повисла напряженная пауза. С лестницы не доносилось ни звука. Фоменко поставил ногу на место, сделав вывод из отсутствия поддержки со стороны подчинённых.
   — Тебе чё надо-то, дурачок? Чё ты меня здесь минами пугаешь, козел черножопый? — Олежек, собака, начал правильно выводить ситуацию из-под чужого контроля. Ахмет сделал вид, что не слышит:
   — Пацаны! Жить будем или ляжем из-за этого чма?
   — Ты здесь со мной говорить будешь. Я здесь командую, понял, чурбан?! — Но всё, поздняк метаться. Гоблины охотно ухватили наживку:
   — Да хуй с ним, командир, пусть скажет — какого хуя этот цирк.
   Фоменко, согласившись с бунтующим экипажем, упустил второй и последний момент:
   — Лады, пацаны. Ну, гандон? Говори короче.
   — С тобой я разговаривать не буду — ты никто и в городе тебя Коняра вздёрнет. А к пацанам есть пара слов. — Здесь Ахмету пришлось переждать взрыв ругани и угроз бессильного, но ещё не смирившегося с поражением Фоменки. Уловив паузу, вставил:
   — Я сейчас выйду. Да заткнись ты, мент! Повторяю. Я сейчас выйду. У меня в левой руке взрыватель, и палец под чекой. В правой будет мина фронтом к вам. Я её сейчас подниму с пола. Честно говорю — чё-то сделать нельзя, бесполезно. Меня даже резко окликать щас нельзя — палец дернется, и всё — лапша по стенам. Понятно я выражаюсь?
   — Тебе чё надо-то, сапёр? — миролюбиво спросил один из гоблинов.
   — Пацаны, я вам одно скажу — я хочу, чтоб мы с вами вышли отсюда. Тихо-мирно. А все разборки — наверху. Нештяк, годится вариант? — старательно излучая разумность и спокойствие, Ахмет поднял с пола «Клеймора» и подошел к сгрудившимся на первых ступеньках воякам.
   — Годится. Пошли?
   — Сначала договоримся. Вы пойдёте первыми. За вами — этот. Ну-ка, на, Олега, подержи. — Ахмет быстро сунул мину в руки Фоменке.
   Фоменко дернулся было отстраниться — но всё же рефлекторно удержал гладкое пластиковое тельце, гадливо прижав к себе.
   — Смотри, вырвешь вот эту херовину — рванет. Так что держи одной рукой. Чтоб вторую я видел, — врал на голубом глазу поймавший кураж взрывник. — И ещё вот чё давайпослушай. Есть разница, как ты её понесёшь. Если так, как щас — то зона поражения на пацанах. У тебя есть шанс, уродом — но жить, может, и будешь. Можешь на себя направить, тогда все ролики твои. Я в мёртвой зоне, по любому. Давай я тебе шнурок на плече пристрою, чтоб ты народ до сроку не угробил. Вот так, ага… Алик, иди за нами пролетах в трёх. Если чё, Максимычу расскажешь всё как было. Ну, пошли.
   Достигнутых сторонами договоренностей никто не нарушал, и в этом смысле подъем проходил спокойно, но сам процесс оказался чем-то сродни китайским пыткам. …Бля, эдак любого можно развести на чё хошь, погоняй только по лесенке. Интересно, органы в тридцатых пользовались?.. — думая о всякой ерунде, Ахмет монотонно лез вверх. На последних пролетах уже ощутимо подщипывал морозец, с пустого чёрного неба злобно смотрели крысиные глазёнки звёзд.…У-у, да никак опять придавило. Этак к утру пальца три в проруби будет, не меньше, — совсем по-домашнему подумал Ахмет. —Эх, баба не догадается охранникам сказать, чтоб за водой рано не шли. Прорубь до света никто поновлять не пойдет. — Ахмета едва не скрутило от попытки подумать — как бабе будет без него. —Бля, я просто обязан к ней вернуться…
   — Пацаны, стой. Бетмен, ты там первый идешь? Фф-фу, бля, щас, дыхалка пробздится… Послушай, чё скажу. Щас подымешься. Нас у ствола кто ждёт?Ох, ну налепили пацану погоняло! И чё, отзывается?Короче, скажешь ему — «Максимыча сюда! Одного!» и скажешь, чтоб он отвалил на метров сто. Или во, пусть в проходной сидит, до команды. Понял? Пошли!
   Всё удалось — через пять минут Максимыч, перегнувшись в провал ствола, уже выслушал Ахмета. Помолчал, уставившись слезящимися от мороза глазами куда-то в тихую морозную мглу. Подозвал мявшегося неподалёку Завулона:
   — Сырцев, слушай приказ. Подьячева, Кичатова, Устинова и Третьякова ко мне. Бегом.
   Гоблин мотнул заиндевевшей башкой и захрустел в лес. Олег, всё ещё сидящий в обнимку с «клеймором», пробормотал про себя что-то типа «не зря мне эти суки…», затем подал голос:
   — Геннадий Максимыч! Вы что, верите этому ебанутому?! Это ж бред! Пацаны! — повернул голову к бывшим подчинённым: — А вы-то чё? Тоже повелись на эту лажу?! Про своегокомандира?
   — Ты это, видел я, как ты мину нёс. Аж доворачивал на нас. Чё, «командир», одному-то неохота?
   У Фоменки глаза вмиг утратили прозрачность, наполнившись злобой и страхом. У Ахмета на экране внутреннего радара, чующего присутствие посторонних, пропала метка цели — только что рядом исчез человек. Осталось нечто с горящими ненавистью глазами. Это нечто пробормотало:
   — А почему ж один-то, и вовсе не один… — и, зажмурившись, ухватило и рвануло торчащий из корпуса «Клеймора» капсюль-детонатор.
   …Ну, может, так и лучше будет… — пронеслось в голове. —Хотя дежурная расценка за КД8 в руке — пара пальцев и глаз. Ладно, принимаю…Ахмет отдал себе команду — »Подрыв!». Тело думало само и предприняло все необходимые приготовления. Кисть спряталась за щепкой, подальше от взрывателя с капсюлем,оставив погибать кончики пальцев. Палец, давно ждавший команды, вывернул чеку и попытался отдернуться подальше, пока летит боек и приходит в действие КД8. Тело изогнулось, инстинктивно уменьшая площадь поражения, одновременно подставляя взрыву крупные мышечные массы и пряча уязвимые места. Ахмет успел заметить, как то же самое пытаются проделать тела спецназовцев. Грохнуло. Тетрил развернул трубку капсюля на несколько бритвенно-острых фрагментов, один из которых аккуратно отделил от Ахметовых пальцев, среднего и безымянного, по одной фаланге.
   Повернулся первым, ожидая увидеть поднимающийся ствол. Олег остался сидеть, свесив голову на грудь. С лица что-то тянулось, как масло на морозе, капало, рука с размозженной кистью лежала неподвижно и оплывала дымящейся кровью. Бушлат на правом плече изорван и тлеет.…Хорошо, что я ему два оборота ДШВ на плечо повесил.Сзади и сбоку донесся лязг затвора…А восьмёрка-то как удачно сработала, смотри-ка…Кто-то из гоблинов ткнул бывшего командира стволом, тот мягко повалился на бок, демонстрируя темные ямы на месте глаз.
   — Целы, пацаны? — выпустив, наконец, размочаленную щепку, спросил Ахмет.
   — Да вроде нормально… — протянул Бетмен. — Э, Федь, потрогай пульс у к… у этого. Чё он там, жив, нет.
   Сверху перегнулся Максимыч, посмотрел, ничего не сказал, вновь исчез. Издалека, как через вату, Ахмет слышал, как Максимыч орёт кому-то про санинструктора и пакеты.
   — Хы, я так и знал… — нервно взлаял Ахмет дурным голосом. — Хы-хы… — ржал каким-то не своим смехом, разглядывая обрубки среднего и безымянного пальцев. — Я думаю, чё он Сумкинс, хы, а он, хы, — Фе-е-едя! — и снова закашлялся сухим икающим смехом.
   — Э, сапёр, ты это… чё с тобой? У, смотри, у тебя по полпальца снесло… Да кончай ты ржать, борода!
   — Да хуйня, — не обиделся Сумкинс. — Это отходняк у него. Я на боевых сто раз видел. Щас, поржет мальца, отойдёт. Пакет есть? Дай ему. — Склонился над Олегом, пытаясь определить пульс. Подержал руку на шее, взял безжизнено висящую руку, бросил. — Всё, похоже, отбегался капитан Фоменко… Э, сапёр, он чё сделал-то?
   — Щщафф — промычал пришедший в себя Ахмет, затягивая зубами узел на забинтованном обрубке. — Погофь, замофаюфь…
   Но давать объяснения ему не пришлось. На краю провала снова появился Максимыч, площадку сотрясло приземление двоих незнакомых гоблинов. Началась суета, и Ахмет немного отключился, превратившись в мешающую всем чурку с глазами. Пришел в себя только у костра в знакомой комнатёнке проходной. Так же, как и полдня (полвека?) назад, воняло горелым ДСП, только на стенах появились красные мазки рассвета и жутко саднила раненая рука. Чего-то не хватало. Ахмет вспомнил об Алике, спросил, подняли его или нет. Оказалось, нет. Максимыч распорядился, и назначенные гоблины заскрипели по промороженному насту в сторону ствола.
   — Скажи честно, ты знал? — глядя в красные от недосыпа глаза Максимыча, спросил Ахмет.
   — Информация была кое-какая, — съехал с ответа Максимыч.
   — Зачем тогда сам на вилы полез? Зачем меня потащил — не спрашиваю. Мне непонятно — зачем сам полез. Ты же настоящий безопасник у Коня?
   — Полковника Конева, салага. И не у него, а у временной администрации города. Признаю, промашку дал, они ещё не собирались… Впрочем, забудь. А как ты-то допёр… Ладно, вернёмся — расскажешь. Пока запомни временную версию случившегося. Этот, — Максимыч ткнул в лежащий у стены труп Фоменки, — попал при разминировании, без уточнений. От шока у него инфаркт случился, или что-то типа него — короче, мотор схватило. Это, кстати, правда. Все уточняющие вопросы отсылаешь ко мне лично или к моим людям. Запомнил их?
   — Да. Эти четверо — все твои на взвод?
   — Нет. Но тебя, сам понимаешь…
   — Понимаю. Не моё дело. А как Сумкинс с Бетменом? Жирик ещё?
   — С теми, кто был внизу, мои работают.
   — Жалко, этот уже стынет… Я бы напросился послушать, как он на ТАПе визжит…
   — А с чего ты взял, что стынет? Живой он. Мы с ним ещё пообщаемся, как отойдет. Главное, донести. На, кстати, тебе от него наследство. Или трофей, — невесело усмехнулся Максимыч, протягивая кобуру с АПБ.
   Привели продрогшего до синевы Алика. Едва отогревшись, бедолага рухнул где сидел.
   — Сколько спать можно, Максимыч? Когда назад? — наивно спросил Ахмет, и впрямь подзабывший армейский разговорник. Заслуженно нарвался:
   — Спи сколько хочешь, а к сумеркам выходим.
   Удивительно, но вырубающемуся на ходу Ахмету ещё хватило сил сообразить, что спать у костра возле сумки с азидом[73]довольно легкомысленно. Еле переставляя ноги, он заставил себя отнести к ящикам капсюли-детонаторы и аккуратно разложить по пеналам.
   Солнце садилось, к лесу протянулись три свежие расходящиеся лыжни.…Опа, вовремя я встал. Разведка с охранением уже выдвинулись. Хоть соберусь при свете да без аврала, с одной-то рукой…Краем глаза, залепленного снегом при умывании, Ахмет отметил красный снег на соснах и лимонно-желтое небо. Собирая в ящики из-под потраченной инженерки свои богатства, получивший боевое крещение взрывник расстроенно хмурился — ушло неожиданно много детонационного шнура.…Сука, ну идиот, нет?! Нахера потащил ДШВ, скажи-ка, лось ефремовский?! Три с половиной бухты теперь в остатке! А сраного белого хоть жопой жри! Не, ты баран, Ахметзянов, бара-а-ан…

   — Готовность доложить! Старшие, не слышу! Всё, пошли!
   Над лесом гулял верховой ветер, осыпая лыжников сбитым снегом. Идти, несмотря на одну палку, было легко — туда шли в гору, да с грузом. Сейчас же он непринужденно скатывался налегке с невысоких холмиков и даже находил в марше некоторое удовольствие. У моста ждали те же самые «Уралы». Ахмет внагляк залез во вторую, к Максимычу, картинно помахав перемотанной рукой. Расчёт на посидеть и повымуживать ещё что-нибудь не оправдался: Максимыч был здорово напряжен, а перед Пыштымом вообще выгнал из машины, посадив с собой одного из своих.…Видимо, разведка докладывает неутешительные вещи. Интересно, чё ещё на нашу голову там валится… — гадал, трясясь в кузове, Ахмет. —С пыштымскими что-то не ладится, наверно. Туда пропустили, а обратно, поди, хотят поделиться заставить. Иди докажи, что порожняком возвращаемся.Когда во время очередной остановки в головную забрали пулемётчиков, напрягся уже не он один. Спецура прекратила базары и сидела подобравшись, со стволами на локте,и начала расслабляться только у самого дома, перед первым постом.
   Пришедшие «Уралы» никто не встречал, но некоторая суета во внутреннем дворе Пентагона всё же образовалась. Понимая, что его самое большое через час-полтора посадят на допрос, Ахмет предпринял некоторые шаги. Недешево договорившись с водилой, он организовал перемещение избранных ящиков в кузов «Урала» и отправился проведать жену.
   Выделенные охранники оказались нормальными парнями и, перекидав прибывшую поклажу, все вместе отправились обратно. Ахмет опрометчиво пообещал жене «скоро быть» и хлопнул дверцей «Урала».
   Его допрашивали весь день, до темноты, пообещав сводить в санчасть заделать культи. Не сводили. Пожрать, конечно, тоже не дали. Он описал во время перерывов между допросами всё, что помнил — письменно. Не помогло. Листки тотчас куда-то делись, и никто не знал — куда. Наконец, когда терпение его лопнуло окончательно и он, заорав слова, которые здесь просто не привести,[74]разбил об пол симпатичное офисное креслице, его препроводили к Коню.
   — Ну, здорово, сапёр.
   Заёбаный до предела сапёр молча плюхнулся на первый попавшийся стул.
   — Бля, я чё вам тут, малолетний пре…
   — Ма-алчать! — грохнул Конев, едва не закашлявшись.
   Подняв на Конева взгляд, Ахмет поразился усталости, скомкавшей жесткие черты Коня и налившей мутной кровью его белки. Конь выглядел как только что подавивший путч диктатор — «пистолет в нагаре, сапоги в крови». Кем, собственно, и являлся. Представив, какой сегодня денек выпал этому человеку, тут же переобулся и втянул обратно толпящиеся на кончике языка претензии.
   — Простите, товарищ полковник. Готов ответить на все вопросы.
   — Ладно, ладно. Что, замурыжили мои?
   — Не без этого.
   — Ничего. — Конь устало поднялся, подошел, шаркая, к тумбочке с чайным припасом, давая понять, что зла не держит и хочет поговорить без спешки. — Ничего, сапёр. Меня, бывало, не так ещё мордовали… Чай будешь? …когда на полковом… ну, неважно. Ни за хуй, понял? Четыре дня, в прокуратуре гарнизонной… Рыла, бля. До сих пор, как живые стоят — только глаза закрыть… На, осторожно, горячий.
   Посидели, хлюпая горячим чаем — тогда ещё настоящим.
   — Николай Сергеич. Я чем могу?
   — Торопишься? А, ты ж дома не был ещё, у тебя ведь жена… — оборвал сам себя Конь, но Ахмет про себя достроил фразу за него — «живая».…У-у, товарищ полковник, понял я тебя. Сочувствую…Вслух сказал, кляня свою мягкотелость:
   — Да заезжал я уже домой. Я это не к тому, что «давай быстрей чё надо и отъебись». На полном серьезе — могу чем-то помочь?
   — Можешь. Я тебя зачем позвал — хочу твою версию услышать. Во всех, сам понимаешь, деталях. Что доложат — это одно, а живой разговор ничем не заменишь. Согласен?
   Ахмет согласился и тщательно описывал события больше двух часов. Конь часто останавливал, уточняя по ходу, возвращаясь к некоторым моментам и тщательно их препарируя. Что-то даже черкал. Наконец отпустил.
   — Ладно, беги к своей… Утром сюда, клешню покажешь начмеду. Как закончишь чиниться, подходи. Ещё вопросы остались. Всё, давай.
   Едва не забыв забрать на входном посту свой новый пистолет, Ахмет поплелся по сугробам ночной Тридцатки. После двух этих веселых деньков мертвый город ощущался едва ли не родной кухней… Всё в сравненьи, да. — Подходя к родному дому, он обнаружил, что его бодания с местными оболтусами кажутся теперь смешными, как плюшевые тычки, которыми обмениваются в песочнице румяные карапузы. Даже мозги, вмерзшие в штукатурку на крыльце его подъезда ничего не могли с этим поделать — Ахмету становилось всё яснее, что плохие времена не позади. Настоящие плохие времена — только наступают. Есть враги, которые на клоунов совсем не похожи, которые могут непринужденно смахнуть его со стола. И что с ними таки придётся встретиться; и может быть, даже скоро.

   Поутру, разобрав и спустив в подвал свои сокровища, Ахмет понёсся в Пентагон выбивать обещанное по горячим следам. Прикинув ситуацию, просьбу Коня подойти чего-то там поуточнять решил проигнорировать — весенний день год кормит… Надо шибко будет, сами придут; — нашел себе отмазку, — …присягу я Союзу давал, мир его праху, а они мне никто… На один только пулемёт убил весь день: мечтая о новом, в транспортировочных ящиках аппарате, Ахмет взвыл дурниной, когла увидел подготовленное для него начвором убоище — ни прицела, ни зипа, ни переставки, ни станка… Начвор, оказавшийся не дураком поорать, дал Ахмету достойную оборотку, и весь день они упорно бодались, на радость охране и снаряжальщицам. Со страшным боем поменяли расстреляный ствол, с ещё более страшным — подобрали запаску, тоже сильно поюзанную, сняли-таки короткую пружину… Полутора тысяч МДЗ Ахмет тоже не получил, и еле добился возмещения недостающей тысячи БСом. Лент и коробок дали только две. «А вот снаряжалку — хуй! Раз ты такой мозгоёб. — злорадно шипел начвор. — Я тебе сначала хотел дать, но ты как баба на базаре. Так что ручками, ручками будешь, про снаряжалку команды не было!» Не возникло зато проблем с минёрским припасом — начвор, истинный оружейник, чем-то особо ценным его не считал, даже боялся, и Ахмет с удовольствием использовал его профессиональную деформацию, под зловещие байки о самопроизвольной инициации просроченного тетрила набивая ящики будущим дефицитом.
   — Здорово, Ахметзянов. — командуя погрузкой, Ахмет умудрился под вечер нарваться на Конева, столкнувшись нос к носу в вестибюле Пентагона. — Ты что, нюх потерял? Охуел сего числа?! Я бля кому сказал зайти? Ты смотри, а то сейчас дам команду обратно разгружать. Ишь, разошелся! Грузит тут, понимаешь, апельсины бочками!
   Конев, видимо, куда-то собрался — бушлат затянут портупеей, сзади охрана, у дверей фырчит «УАЗик».
   — Здравжла. Товарищ полковник, ничего сверх списка. И то еле выгрыз у вашего скупердяя.
   — Давай, увози, кулачье отродье, и ко мне. Я буду через час, чтоб ждал в предбаннике.
   — Есть, тащщполник. 
   Глава 5
   Разговор с Коневым не получился. Как Ахмет и предполагал, Конь позвал его работать, налаживать общую жизнь в новых условиях. Будучи человеком благородным, он мерял людей по себе — и будь люди хоть на йоту такими, как он — всё бы сложилось, сто пудов. Ахмет же, не умея сформулировать смутно ощущаемые принципы, на его взгляд лишающие затею Конева каких-либо перспектив, вяло отбрехивался, понимая, что выглядит — да и является, чего там, эдаким туповатым трусом. Ему было стыдно — непонятно от чего конкретно, но уши горели в течении всего разговора, и слова подбирались самые неподходящие. Словно вялые слизни, они масляно шлепались на стол, сползаясь в отвратительную кучу лжи — хотя ни слова неправды Ахметом сказано не было. Конь, поняв, что всё бесполезно, унижаться не стал. Отпуская Ахметзянова, он даже ввернул какую-то шуточку и велел через неделю явиться за обещанным продуктовым гонораром; только смотрел уже как-то иначе, какими-то помертвевшими глазами. Ахмет понял — Конь вычеркнул его из какого-то важного списка, для Коня он умер.
   Годом позже, когда новые Коневские помогальники завалили его и попилили немалый общак, Ахмет, бродя по трещащему от мародёрских монтажек Пентагону, признался сам себе — судьба тогда давала ему шанс. Пусть даже он был прав, и никаких перспектив в самом деле не виделось, но у него лично шанс был — встать рядом с достойным человеком за достойное дело. Даже умереть — но по-человечески, а не огрызаясь, как хомяк из норы…Кто знает, может, именно из-за таких крыс, как я, Коня и грохнули. Один умник вот так вот съехал, другой, третий. Кто останется-то? Ежу понятно, кто. И зачем. И спину Коня в результате прикрыть было некому. А он ведь тогда намекал, намекал, что лажу не всю вытравил… Эх, урод я. Он же не мог мне сказать — пропаду ведь, Ахметзянов, выручай… Не мог. Настоящий был человек. А я… Чмо я по ходу, фуфел и крыса…Ахметзянов запоздало признал: ему открыли возможность остаться человеком, которую он отбросил. Он выбрал себе крысиную нору, крысиную жизнь и крысиную смерть.
   А тогда он несся домой, не замечая сугробов — ведь так преуспел! Ему даже пришлось присоединить ещё пару комнат — кладовка разрасталась, радуя его сердце. Почти весь март мело, и Ахмет, никуда не вылезая, колотил стеллажи, заливал полы в подвале, собирал и отжигал известку. Работа была в радость — на ближнем горизонте не маячило ни одной серьезной угрозы.
   Наметившаяся весна заставила его плотно заняться домом в целом. С первыми оттепелями Ахмет обошел весь десяток квартир, где ещё жили. Где по-хорошему, банкой давно забытой тушенки, а где и пинками, выгнал всех способных к труду на «субботник». Поработав, люди переменились — совместная работа, похоже, избавила их от постоянно гнетущего страха, и они заметно повеселели. Дом от чердака до подвала был тщательно очищен от хлама и неожиданно многочисленных бесхозных трупов. Находили их, в основном, в постелях, только одну бабку срезали с веревки в красиво заросшей инеем ванной. Окончив работы, Ахмет, нащупывая в кармане гранату, обратился к присутствующимс речью.
   — Вот что, товарищи соседи. Из этого дома вам всем надо валить. Тут будет опасно.
   Приготовившись жестко обозначить перспективы для упершихся, Ахмет сделал паузу, давая высказаться. Однако народ молчал, хоть лица и вытянулись от такого захода. Первой нашлась Даниловна — неплохая такая, нормальная бабка с первого подъезда.
   — Чё, соседи мешать стали? Ишь ты, умный какой! С чего это вдруг на старости лет я мыкаться пойду?
   — А поджариться живьем ты на старости лет не хочешь? Или пулю шальную получить? Ладно, если в голову: брык, и отмучилась. А если в брюхо? Три дня загинаться и выть на весь двор — надо оно тебе? И чё это вдруг — мыкаться? Вон, квартир пустых сколько — выбирай не хочу, без ордера. Если у нас всё сложится полюбовно, на каждую хату выделю компенсацию. Есть возражения?
   — Да какие возражения, гранату что ль в окно охота… А чё дашь-то? — поинтересовался Мухалыч, бывший пожарник из первого подъезда.
   — По три пачки сигарет, или по две сиськи пшена, или по полпачки патронов.
   — Ну-у-у, маловато будет… Это ж переезжать сколь еботни-то. Добавить бы надо, а, сосед?
   — Кто не хочет, может не переезжать. Жить насрать — оставайтесь. Я уже сказал — этот дом будут пытаться взять, не завтра, так послезавтра. Хочешь заживо сгореть —давай, оставайся. Все всё поняли? Завтра с утра — по одному! не толпой, понятно? подходим ко мне в тридцать третью и объявляем. Половину даю сразу, за второй приходите с нового места. И да, кстати — кто хочет поработать, скажете. Только это мужиков касается. Валер, ты вот, Мухалыч, ну и всё, пожалуй. Тут работа будет. У меня всё.
   Ахмет нащупал сзади ручку подъездной двери и скрылся, дома тут же бросившись к кухонному окну — послушать реакцию. Да, матом крыли, не без того — но крови в голосе не было, безальтернативность предложения, похоже, дошла до всех.
   Весна в том году началась практически безмятежно: Коневские парни вбили в землю беспредельщиков и не давали поднять головы новым — красота. Собаки тогда лишь начинали свой рывок, по подвалам только-только открывало слепые глаза первое вскормленное человечиной поколение. Народ дружно принялся ковырять землю — по всему городу запахло пашней, на торжке за ДК самым популярным товаром стали семена и инструмент. Население за зиму здорово проредилось, по торжку это было особенно заметно.…Пропали, что характерно, главным образом те, кто пропасть сам был не прочь, — отмечал Ахмет, бродя по толкучке. —Те, кто бодрились и держали хвост пистолетом — вот они, все здесь…Дровенюки только грустные, да, лафа отходит…
   Немалый обменный фонд позволял проводить весьма прибыльные операции, и копошение в Ахметкином угловом не прекращалось — было на что. Долговязый Валерик на стройке века как-то не прижился, зато перед исчезновением привёл неплохого корешка, с которым они то ли работали до Этого, то ли синячили. Отзывался он Витькой, и жил в подвале расположенного неподалеку почтамта. Работником оказался неплохим, его можно было оставить что-то делать, и он делал, а не плюхался отдыхать на солнышке, как суетливый, но хитрожопый Мухалыч.
   За лето Ахметов дом, вернее — Дом, прозванный соседями «Ахметкиным Угловым», приобрел много новых свойств. Подвал под жилым и соседним подъездом был тщательно гидроизолирован и утеплен — получилась зимняя нора, окруженная четырьмя огромными кладовками. Дом также был обвалован — вдоль наружних стен, до заложенных окон первого этажа, вырос откос из строительного мусора на цементе. Из печи на первом этаже поднялась труба, растаскивающая дым по комнатам четвертого, крайние подъезды лишились лестниц и были наглухо заложены. Изначально рассчитывая быстренько укрепиться, Ахмет не на шутку увлекся фортификацией и потратил куда больше, нежели собирался — остановиться в этом процессе оказалось труднее, чем начать. Достигнув неуязвимости от стрелкового оружия, требовалось защитить помещения от гранатометных выстрелов и крупного калибра. По окончании этого этапа всплывала следующая угроза, за ней — другая, и конца этому видно не было. А подходы, это ж едва ли не более важная вещь, нежели сам Дом — и Ахметова бригада затаскивала и валила друг на друга десятки выжженых кузовов, затыкая ими проходы между домами. Кузова стягивались обычной проволокой и опутывались егозой — выходило очень недурно; при попытке как-то форсировать такую преграду и ноги переломаешь, и шухер подымется. Фишкой обороны служили мины — на двадцатиметровом удалении Дом окружали семьдесят вторые ОЗМки, заведенные на две параллельных КПМ. Кроме того, под перекрытиями вторых этажей окружающих трех домов легли инженерные заряды, чтоб в случае штурма завалить к едрени фене всех, кто вздумает устроить там огневые. Словом, Ахмет сполна использовал передышку, выдавшуюся так кстати.
   Однако тишина эта была явно беременна чем-то нехорошим, это здорово чувствовалось по Коневским патрулям, почти ежедневно забредавшим на «Ахметкину стройку». С конца лета в их повадке появились некоторые довольно тревожные нюансы — администрация, начав собирать нечто вроде налога, стремительно менялась, превращаясь потихоньку в обычную братву. Конь сохранял подобие порядка со всё возрастающими усилиями, по бойцам это было всё более заметно: если раньше, заходя к Ахмету, они вели себя эдак покровительственно, ощущая себя частью огромной по Тридцатовским меркам силы, то к осени все переменилось. Бойцов резко стало заботить всё, касающееся материальной стороны жизни. До этого они были как-то свободны от «житейского попечения»; кормила, одевала, согревала их администрация, и они были не то что уверены в незыблемости этого порядка вещей, но хомячьи инстинкты были приглушены. В центре внимания бойцов оставались чисто военные вещи, и авторитетом они наделяли лучших стрелков, рукопахарей, да просто «нормальных пацанов». С осени чётко выделились авторитеты иные, не упоминавшиеся ранее в разговорах: Мирошниченко, Мироха, новый Коневский начштаба, и выдвинувшийся после смерти Фоменко прапор Нигматуллин, он же Нигмат. Ахмет понял — администрации пришла хана: «Царство, внутри себя разделившееся,не устоит». Ну, или как-то так… Раньше бойцы заходили к Ахмету как равные к равному, даже порой сочувствовали: на хрена тебе, мол, этот хомут, шел бы к нам — мы типа сила, и пожрать всегда, и не ссым никого. Теперь же в их взглядах проскакивал довольно прозрачный интерес к созданному Ахметом имущественному комплексу. Шуточки стали эдакими… Не то что двусмысленными, но… Раз, в последний теплый день сентября, вообще дошло до нехорошего.
   Зашел патруль. Всё как обычно: подошли к дому, эй хозяин ты дома, здорово-здорово, и всё такое. Ахмет бросил работу и пригласил бойцов присесть за столик во дворе. Убрал со стола инструменты, протер, стаканы расставил, баба винцо вынесла, смородиновое, холодненькое — всё честь по чести. Беседа вышла какая-то мутная; впрочем, отдельные фрагменты новизну утратили даже не вчера — но сведенные воедино и рассказанные тоном «рэкетирский задушевный» образца 93 года, произвели на Ахмета впечатление самое удручающее. Да как к Нигмату относишься, и сколько под ним народу — знаешь? и все как один — отморозки, прикинь? а со жрачкой чё-то хуже стало, и Конь чё-то дурит, да и население охуело — ему тут жизнь райскую, понимаешь, на наших костях выстроили — а оно не ценит; налог собирать заебешься — все шхерятся по норам своим, суки…
   — А ты вот, кстати, живешь непло-о-охо, неплохо так живёшь… Мы — покой обеспечили, а ты — живёшь. Ну так чё думаешь, Ахметка? Мы — покой, а ты — живёшь. Годится, как думаешь? — ободренный Ахметовым поддакиваньем, старший патруля, Лёха, вопросительно-наезжающе уставился прямо ему в глаза.
   …О-о-о, как всё запущено… Знают же, суки, прекрасно — с меня Конь брать не велел. Зря, кстати, не велел — вот оно боком и выходит. А далеко у них уже зашло, смотри-ка — по хую, велел Конь, не велел… Уже сами беспредельничать пытаются. Ладно, с этими спорить — ну нах, четыре ствола. Щас съеду, а ночью к Максимычу сгоняю…
   — Да как тебе, Лёх, сказать… Ты, говоришь, покой, а я, получается, живу… Вроде как оно и так, так оно… Да, надо тут это, репу чесать, так вот оно как-то…
   — Ну, чеши, чеши. А я зайду как-нибудь, покурим за это. Лады? — облегченно выдохнув, поднялся из-за стола Лёха. — Ну, давай, пока. Пошли, пацаны. Смотри, Ахмет, мы сейчас сменимся, и через три на четвертый опять наш график, зайдём.
   — Давай, давай… Заходите, ребятушки… заходите, козлятушки. — Ахмет проводил угрюмым взглядом выходящий с его двора патруль. Обернулся к выглянувшим со второго Мухалычу и Витьке Почтарю — Ну, чё, пацаны. Слышали?
   — Да уж… — невесело протянул Мухалыч, почуявший нехороший поворот в жизни работодателя. — И чё теперь? Сходил бы ты до Коня, а, Ахмет?
   — Да хули им этот Конь, Мухалыч, — презрительно фыркнул Витька. — Смотри, Ахмет, решишь отмахиваться, можешь на меня рассчитывать.
   — Не, Вить, рано ещё кипишить. Может, ещё не так всё херово. Ладно, значит так. Бросайте на хер эти полы, щас пойдем за нашей пушкой. Мухалыч, ты помнишь, на четвертом плиты валялись, ну газовые эти, старинные? Ты их не скинул часом? Э, Мухалыч! Ты чё скис-то?
   — Ахмет, ты знаешь, я пожалуй всё. Отработал я своё у тебя. Пошли, отдашь мне чё там полагается, да пойду я.
   — Мухалыч, ты чё? Хуйня всё это, пробздится! Чё ты напрягся-то?
   — Не, Ахмет. Мне эти дела на хер не нужны. Пробздится — пожалуйста, а пока — не.
   — Ну, смотри. Не маленький, чё тебя уговаривать. Дуру-то поможешь наверх затащить?
   — Да помогу, чё не помочь-то…

   — Вот это я понимаю, Аппарат… — восхищенно выдохнул Витька, охлопывая лоснящуюся жилистую тушу НСВ. Полутораметровая дура неловко вцепилась струбцинами в края двух старых газовых плит, хищно глядя на площадь перед ДК. — Это он на сколько херачит?
   — Да я чё, пулемётчик, что ль. Я из него ни разу не стрелял, видел-то и то несколько раз. Но, помню, на сколько видишь — на столько и лупит.
   — У, бля, это ж чё, на километр по прямой сможет? Как трёхлинейка?[75]
   — Думаю, курит твоя трёхлинейка в сторонке. Всё ж двенадцать и семь, да ствол — вон, смотри, больше метра. На километр, наверное, только пушка может. Бля, вечереет уже, смотри-ка… Эт сколько мы с ней проеблись? Три часа? Четыре?
   — Да не меньше. Слушай, а ты в самом деле собрался, по этим-то? Если чё?
   — Честно — не хотелось бы. Кровь, она штука такая, стрельнуть легко, а отвечать вот… Но, если буровить начнут — против лома есть приёма. Вон она у нас какая, приёма-то, дудухнет — я думаю, Вить, даже поверх голов им хватит обосраться, больно уж она по-взрослому дудухает.
   Дождавшись полной темноты, Ахмет рысцой сквозанул к Пентагону. Караулы у Пентагона вели себя как пионеры в тихий час — на службу было положено накрест. Курят, ржутчуть ли не в голос. Ахмет предполагал нечто подобное, но действительность оказалась заваренной малость погуще — к примеру, на главном входе вообще никого не было. Подобравшись вплотную, Ахмет сделал рывок и встал спиной к входной двери, потянулся, закурил, изображая только что вышедшего и стараясь уловить, нет ли среди доносящихся из вестибюля голосов знакомого. Нет. Ну и ладно. Бросил почти целый бычок, вошел, сразу направившись к сидящим за низеньким столиком. Двое, незнакомые, не из патрулей — типа блатные, значит. Сидят, в нарды играют, волыны на кресло сложили.
   — Здорово, товарышши военные.
   — Те чё тут надо? — с ходу начал буровить тот, что помельче. — Все вопросы днём! Будешь тут на ночь глядя шарахаться, дошарахаешься — кто-нибудь подстрелит, ясно? Давай, топай, топай.
   — У меня информация для Худякова, — многозначительно приглушил голос Ахмет, рассчитывая проехать на остатках субординации. Прокатило.
   — А-а-а, да ты стукачок у нас! Ну, тогда иди вон там стань, придут за тобой, — протянул коротышка и принялся спорить с напарником, кому идти звать дежурного.

   …«Был оши-и-ибкой»… — с горечью передразнил Максимыча Ахмет. —…Приговор это был, а не ошибка. Ведь взрослые люди, бля, должны понимать… — а уши предательски горели на ночном холодке. Возвращаясь домой, Ахмет проявил незаурядные адвокатские способности, всячески отмазав себя от малейшей тени виныза то, что вскоре произойдет. Выходило всё правильно: ему предложили — он отказался. Жопой не крутил, не переобувался, чётко и сразу ответил — нет. Какие к нему могут быть претензии? Ежу понятно — никаких. В непонятках никого не оставлял? Тоже нет. Хоть это вообще не его ума дело. И Коню, и Максимычу было сказано — заведете у себя денежную движуху — всё, пиздец. Никто его, конечно, не спрашивал — а сказано было, и не раз. Про то, что надо делать — тоже говорено было. В самом деле, Ахмет неоднократно заводил с Максимычем базар о том, что было бы умно Коню не пытаться носить воду в решете — всё равно всем не поможешь, а вот семейку[76]можно собрать нехилую. Ни Конь, ни Максимыч слушать об этом не желали, хотя было видно, что ситуацию оба просекают до дна. Со своим вечным идиотским заходом, типа «а кто будет выбирать, а, Ахметзянов? Кому жить, кому умереть?» Ахмету эта лирика казалась тупым слюнтяйством, и он даже начал немного, самую чуточку, но презирать их.…Да в самом деле, кто я такой, чтоб старшим офицерам указывать, а? Конь — целый полковник, под полтинник мужику; Максимыч вон ещё старше, хоть и подпол. И ладно бы не понимали — всё ж понимают, быки упертые!…Результат, естественно, долго ждать себя не заставил — власть Коня как-то незаметно подрастворилась. Нет, все, конечно, продолжали ждать его решений и даже выполняли их, но… В общем, было ясно — всё это ненадолго, Акела промахнулся.…Ну и чё? Ну валился бы ещё и я с ними сейчас, чё бы поменялось? Одним на ножи поставленным больше, вот и всё, — заговаривал Ахмет свои горящие уши, но уши жгли — видимо, отмазки не шибко годились.
   …Ладно, все эти страдания молодого Вернера, всё это здорово — а как вот мне-то, грешнику, живот за други своя положить не пожелавшему, дальше живот этот самый сохранить? Раз уж он мне так дорог. Причем в разрезе, так сказать, дня завтрашнего…Вот это уже помогло — злободневные вещи махом выдавливают из дурной башки всякие абстракции. Ахмет мысленно метался по выросшему вокруг него загону — ни выхода, ни пятого угла, кругом одна дорога — под молотки. Конечно, он здорово переоценивал значимость своего имущества, неверно прогнозировал степень накала страстей при будущем разделе наследства администрации — ну кому он нужен, когда делятся даже не штабеля жратвы в КСК,[77]и даже не ящики с новенькими автоматами — а Власть, возможность жить, контролируя вокруг себя важное. Ну что мог значить Ахметов подвальчик по сравнению с контролем над Росрезервовской шахтой, однако мы не зря уже как-то упоминали — Ахмет был изрядным мизантропом и параноиком, вследствие чего судил людей по себе. Прикинув, как поступил бы сам, он практически не сомневался, что на его хозяйство уже точит зубы какой-нибудь ушлый беспредельщик, не желающий остаться с голым задом при распиле аминистрации.
   …Дать оборотку — ну если дам, положу даже их, дальше-то чё? Завалить этих всё равно что на дом табличку прикрутить — я типа тут крутой, пуп на ровном месте, а взять у меня есть чего, и знает об этом слишком много народа… Их валить надо, базара нет, но как-то так, чтоб я краем остался[78] — а как? Четыре обстреляных урода с волынами. И сорок четыре в получасе отсюда. Если решат за своих рассчитаться, никакой пулемёт не поможет — притащат АГС,[79]вон, через дом поставят, прижмут из автоматов и раскурочат за одну ленту.[80]Или тот же РПО, один хороший выстрел — и пиздец. Н-да, бля, раскладец…
   До набитой стрелки оставался день. Ахмет нарезал бестолковые петли по Дому — из-за так и не принятого решения в башке царил жуткий кавардак, всё валилось из потныхрук, даже табак пах жженой тряпкой. Трудно сказать, что было бы, вздумай он сначала перетереть с наезжалами — скорее всего, наша история этим бы и закончилась, однако Ахмету подфартило — от метаний его избавили. Пришли раньше — за день до стрелки, с утреца, и весьма оригинально поздоровались. Отчего визитеры так поступили, выяснить уже невозможно — то ли предыдущим вечером пили что-то совсем уж психоделическое, то ли удача какая у них случилась, да много чего теперь можно думать, правды всё равно не узнать; только поздоровались они с Ахметом очередью. Короткой очередью в четыре патрона, метров со ста. Заметили его в окне четвертого — Ахмет с Витькой ковырялись в стенах, выдергивая из штроб проводку, — и влупили правее и выше. Одновременно с выстрелами по жестяному водостоку вдоль крыши звонко хлестнули пули. Ахмет с Витькой присели, испуганно переглянувшись. Терять лицо нельзя — хозяин тут же подскочил к окну. Позже, вспоминая этот эпизод, Ахмет часто спрашивал себя — а не случись рядом Витьки, что бы я сделал? Как хорошо, что умница история сослагательное наклонение за мясо не держит…
   Через площадь к Дому расслабленно брели патрульные. Старший чуть приотстал, забрасывая на спину РПК. Увидели, один махнул — спускайся, мол. Как погано, блядь… Ахмет с отвращением чувствовал — ноги словно из студня, пот чертит щекотные полоски на пыльной морде, в животе — ком жирных холодных змей. Тоже махнул, кивнул даже — щас, типа, спускаюсь. Повернулся, поглядел на Витьку. Тот понял, и напряженное ожидание на его лице начало перетекать в понимающе-презрительную мину. Но перекомбинация осталась незавершенной — Ахмет внезапно улыбнулся. Давящий мрак как-то враз рассеялся одним словом:…А похуй! — весело и злобно подумал Ахмет. —…Похуй! Свое получите, блядва, а там посмотрим! Возьмёте — возьмёте, а не возьмёте — на хуй пошли!…
   — Не, Вить. Не. Хуй им. По всей морде.
   Витька радостно крякнул и поспешил за ломанувшимся к пулемёту хозяином. Только вбежал в угловую комнатку, как Дом сотрясла первая очередь — не представляя, как обращаться с этой дурой, Ахмет всё же отсек два патрона. «От ни хуя себе! И вправду, по-взрослому дудухает!» — высовываясь в окно, отметил Витька. Небольшой перелет, искорки МДЗ вспыхнули в пыльных фонтанах далеко за спинами оторопевших беспредельщиков.
   — Ниже бери, ниже!
   — Да вижу, отъебись! — нервно огрызнулся Ахмет и снизил линию прицеливания.
   Дал полноценную очередь, патронов на семь-восемь. Одно попадание, переднему, точно в грудь — парня словно кувалдой отшвырнуло, идущих за ним щедро обдало кровью. Из пыльного облака, поднятого кучно легшей очередью, брызнули и залегли оставшиеся. Один бесхитростно шлепнулся на асфальт, судорожно дергая затвор высоко задранной волыны, двое других пристроились умнее — один за поваленным столбом освещения, другой за бетонным цветничком.
   — Во, смотри, чё он с бетоном может — радостно прошипел Ахмет, тщательно выцеливая того, что залег за цветничок. — Ах ты пидор, стреляет уже!
   Оглушительно загрохотало, и цветничок брызнул в стороны, словно кусок рафинада под паровым молотом. Тот, что лежал рядом, за столбом — вскочил и понёсся за угол. Три и ещё три, всё, готов — аж подбросило. Тут же, без паузы, перенёс огонь на последнего — и поймал на вставании: две пули в верхнюю часть, покатился, как жирная болонка от хорошего пендаля. Всё.
   — Пошли соберем. Да по гильзам-то не топчись!
   — Ага. Щас, только мешок найду.
   — А чё мешок-то? Четыре ствола да обувка.
   — Да я себе. Чё-то поистаскал всё.
   — Ну, бери, раз надо.
   Однако прибарахлиться Почтарю не удалось: оказалось, 12,7 целых трупов не оставляет. Всё обмундирование было испорчено безнадёжно — трупы буквально плавали в крови. Обувь тоже оказалась говном — заношенные китайские кроссовки. Зато неплохо рванул хозяин: почти три сотни 5,45, три АК-74, да пулемёт с барабаном семёрки. В ценах 201…года — два года жизни, как минимум.…Их прожить ещё надо, — долго грузился после этого Ахмет. —…Не, во сука меня угораздило — ведь я чё сделал? Вообще, конечно, беспределу оборотку дал. Не-е, это только для меня оно так. А на самом деле — «уничтожил личный состав патруля администрации, выполнявший боевое задание»…Но прошел день, другой — а карающей длани на загривке он так и не ощутил. Акция возымела только одно последствие — прекратилось патрулирование Старого города: гибель Лёхиной тройки послужила лишь аргументом в борьбе между группировками в администрации, сыграв на руку одной из сторон. Не сказать, что исчезновение патруля сильно порадовало: хоть лично ему и стало спокойнее, но исчез постоянный источник свежей информации, и о том, чем дышат в администрации, оставалось только гадать. Витька окончательно переселился в Ахметов Дом, принеся даже нечто типа присяги — видимо, твердо уверовав в наличие у Ахмета, а стало быть, и у себя, шансов потрепыхатьсяещё годик-другой. Постепенно всё вошло в привычное русло — просидев несколько ночей у готового к бою НСВ, Ахмет успокоился и вернулся к привычным занятиям: покупал впрок дешевые дрова, заготавливал картошку и солил капусту, а в конце сентября, когда с клещом стало поспокойнее,[81]впервые «сходил» — как это стало потом называться. Началось с добавленной кладовки. Отрубив стеной ещё кусок подвала, Ахмет, быстро возведя и оборудовав левый отсек, обнаружил, что на месте, где напрашивается правый, вместо бетонной стяжки лежит песок вперемешку с рыхлым строительным мусором.…Бля, а ведь это ж почти готовый погреб! Хрящ[82]долбить не надо, Мухалыч с Витькой дня за три вынесут. Стены — говно вопрос, утеплителя — как грязи. Лед когда станет, нарубить, и пожалуйста: мясо летом продавай! Втри цены! Да какой в три, в пять, в десять! —осенило Ахмета. — Или во, ещё лучше — сдавать места: торжок-то — в двух кварталах! И склад тебе холодный, и охрана…За мясом, а может, и ещё чем из жратвы Ахмет решил отправиться к пейзанам.
   Целью похода было оценить возможность, а если она есть — то и рентабельность обмена. Ахмет считал, что в окрестных деревнях на патроны можно выменять достаточно для окупания риск. Оставалась неясной доставка — но об этом можно подумать и потом, когда будет побольше информации о дороге.
   Поход вышел комом с первого шага — на окраине города, проходя на довольно легкомысленном расстоянии от забора садового кооператива, Ахмет получил в левый борт заряд дроби. Почтя за лучшее уйти от греха, отполз да и дернул со всех ног домой, позорно оставив поле боя за анонимным стрелком. Большого урона не понёс — стреляли метров с пятидесяти-шестидесяти, тройкой,[83]да через негустые, но всё ж кусты, однако вернуться пришлось. Пока выковыривал из ляжки и руки дробины, заматывал маленькие, но упорно кровящие дырочки, время ушло. Следующим утром он шел уже не по дороге, а напрямую, далеко обходя строения и необлетевшие кусты, по километровому радиусу огибая садовые кооперативы. До Веникова добрался лишь к сумеркам, и до темноты пытался занять подходящую для наблюдения позицию; когда нашел — наблюдать, собственно, было уже нечего. Низкая облачность стремительно превратила сумерки в самую настоящую ночь, вдобавок начало моросить, и пришлось уйти глубоко в лес, чтоб разжечь костер и заночевать.
   …Крестьяне должны вставать с рассветом, доить, или чё у них там по распорядку. Надо идти. Уже почти светло… — Ахмет уговаривал сам себя, не решаясь оторвать задницу и шагнуть от маленького жаркого костерка в насквозь промокший лес. Поспать нормально не удалось, сыростьне позволяла согреться ни на минуту, только согреешь ноги — а уже пробивает дрожь от замерзшей под волглой курткой спины.
   Всю ночь шел дождь, мелкий, едва заметный, но лес, словно губка, пропитался насквозь. Каждый шаг выстреливал из-под лиственно-хвойной подстилки ледяные струйки, обильно поливая ноги аж до самых колен.…Не, хватит этого раза. За глаза. Чтоб я ещё раз в лес да без сапогов. Или сапог? Да насрать, лишь бы резиновые и высокие… Едва устроившись на НП, Ахмет обнаружил, что наблюдать, собственно, не за кем. Люди в деревне были, однозначно — это прекрасно чувствовалось даже на полукилометре. (…А как ренген-то фурычит. Всегда бы так… — отметил Ахмет обострившееся чутье на человека, приписав его ночевке в лесу.) Только на улицу никто носа не казал, над деревней повисла тишина. Ни мычанья, ни гавканья, ничего, однако признаки жизни налицо — над трубами слабо шатались прижатые низкими тучами дымки, и даже те дома, где не топили, брошенными совсем не выглядели.…Блин, да не могут же они целый день дома просидеть. Жратву-то как-то надо же добывать…Ахмет с час безрезультатно пялился в монокуляр, затем, слегка разомлев под выглянувшим наконец солнышком, решил вздремнуть и направился к кострищу.[84]Бабу он заметил совершенно случайно, обратив внимание на легкую тень, тронувшую край радарного поля. Она деловито перлась куда-то краем леса, помахивая пустой пластиковой канистрой.…Литров на двадцать. Доить пиздует. Значит, стадо по лесу раскидано. Понял, понял, — машинально прикинул Ахмет, тихонько выдвигаясь ей наперерез. С местом угадал, только перевел дух, как над подлеском уже запрыгала блескучая красно-фиолетовая косынка. Ближе, ближе… Оп-па. Даже дернуться не успела. Ахмет втащил бабу прямо в куст, за которым прятался. Зафиксировал руку, второй зажал рот, и, не давая прийти в себя, положил ничком на заранее присмотренное место. Баба заизвивалась, попыталась вывернуть рот из-под ладони, но Ахмет навалился на неё всей массой, и баба понятливопритихла. Заручившись согласием не орать, отпустил. Села и тут же начала оправлять многослойные одежки, бросая на Ахмета не слишком уж и испуганные короткие взгляды.
   Добиться от неё какой-либо информации не удалось. Рафига, как она назвалась, ни на йоту не приблизила Ахмета к цели похода. То ли она на самом деле не могла оценить нужду односельчан в Ахметовских товарах, то ли башкиры из Веникова за время анархии успели вернуть в женские головы шариат. Смирившись с тем, что товарообмен нынче совсем не женское дело, он попросил её сообщить кому-нибудь из абыев[85]о своем визите с целью взаимовыгодного обмена бус на Манхэттены. Забив стрелку у агростанции, Ахмет занял выгодную, как ему казалось, позицию и сел ждать аборигенов. Всё шло нормально, а главное — стало можно спокойно курить, не думая о маскировке. Дальнейшие события Ахмет старается вспоминать как можно реже, поэтому, щадя егосамолюбие, пройдемся по ним пунктиром: местные выцепили его, как играющего в войнушку детсадовца — хваленый радар даже вякнуть не успел. Ещё по дороге к деревне забрали всё, что было в карманах, волыну, обувь и большую часть одежды, несколько раз деловито пнули — надо сказать, по делу, когда пытался упираться. Просидев до вечера в каком-то непонятного назначения сарае, к вечеру был приведен пред раскосые очи местного аналога Коня. Должность эту исправлял в Веникове бывший начальник местной мусарни Магомедыч, старый (как сказать, обашкирившийся? не знаю, оставлю так) полутатарин-полулезгин лет шестидесяти; изменений в его облике видевший его лет десять назад Ахмет не заметил, бывают такие старики — мелкие, жилистые, которые по достижении определенного видимого возраста меняться перестают. Оказалось, местные, восновном, промышляют ловом рыбы в Кожаном озере, и Магомедыч весь день пасется там. Повезло — Ахмет был с ним шапочно знаком: как-то заносило на рыбалку в компании, предпочитавшей отдых на Кожаном, а высочайшее разрешение омыть сапоги в охраняемом водоеме надо было выменивать на пузырь именно у него. Нет, конечно, убивать его и так бы никто не стал, но знакомство роль свою всё же сыграло. Когда после обстоятельной беседы двое рослых башкир вывели его во двор краснокирпичного особнячка и подтолкнули в сторону дороги на Тридцатку, важно стоящий на крыльце Магомедыч что-то скомандовал в лабиринт дощатых сараюшек во дворе. Оттуда мгновенно, словно ждала наготове, вылетела замурзанная девчонка, шлепнула перед Ахметом чудовищного розового колера резиновые сланцы и встала, весело щурясь на милостиво отпущенного пленника.
   Не доводилось гулять по заросшей дороге в сланцах? Летом бы всё ничё, но в конце сентября прогулки в четверть сотни вёрст в сланцах с оторванными лямками и одной майке запоминаются надолго. Первые пятьсот метров Ахмет просто радовался, что съехал с вполне реальной пики, и шлось ему легко, летелось, можно сказать. Следующие километра три, несмотря на вновь зарядивший дождик, он яростно прошлепал по лужам, осуществив в воображении с десяток карательных операций по вразумлению вероломных башкортов, нагло отнявших у него: АК-74 новый — 1 шт., полный рожок пятёрки — 2 шт., бинокуляр 6?32 в чехле — 1 шт., рюкзак кожаный импортный — 1 шт., и это только из крупных потерь… А ещё куртка танкистская летняя — задроченная, конечно, но ещё вполне, штаны камуфляжные, ботинки-мартенсы, пачка «винстона» еле начатая, зажигалка-фёдор! Да кусок лепешки, наконец! Хорошо, хоть АПБ в этот раз не взял… Су-у-у-уки!!! Паррррву блядей! Но реальность что-то давалась в ощущениях, благородную ярость успешно смирявших. От мокрой резины на стопе вылезли зачатки будущих пузырей, мокрая майка перестала нагреваться от тела, подозрительно саднило в почках — Ахмет уже на полномсерьезе начал бояться за свой организм, которому оставалось шагать ещё пятнадцать верст. Однако дошел, за ночь дошел, куда ж деваться. Ладно хоть его триумфальное возвращение не видел никто, кроме жены. Вдобавок оказалось, что капитально простыл, несколько дней пролежал с жаром, кашляя как тубик — сухо, до крови.
   Пока валялся, в голове насчет ошибок похода малость прояснилось; теперь Ахмету даже казалось странным — как можно было не понимать такие элементарные вещи.…Явился, мудило гороховое, ещё б речь им толкнул, типа «Я пришел осчастливить вас плодами цивилизации!», мудило, ох, муди-и-ило… Это ж их самый кошмарный сон, единственная внешняя угроза — мы, «городские». И как не порвали сразу, тем более, на бабу ихнюю в лесу напал… — Ахмета до сих пор потряхивало от походных впечатлений. —…У них ещё здорово всё, рано с ними с позиции силы беседовать. Соль есть, без света сидеть привыкли, охотников — через дом, чё им от нас надо, да ничего. Пока по три патрона на ствол не останется, репу чесать не начнут. Хотя слабые места тоже есть, как не быть… Лекарства нужны по-любому, курево опять же, шмотки тоже истаскаются… И последнее — почему он меня отпустил? Из «гуманности»? Ха, мент-гуманист, колобок повесился… Не-е-ет, он меня отпустил не из слюнявых соображений, а из вполне конкретных. У него свои понятки, и ход за мной теперь. Раз он курбаши[86]у них, то у него свои интересы есть. Информация нужна ему? Конечно. Лекарства те же, это он через себя по-любому пустит, это ещё и вопрос власти для него. Патрон к калашу тоже нужен, и это он пальцы гнул, типа у самого завались, вовсе не от того, что и впрямь завались, это он торговаться начал. А патрон ему нужен, нужен, иначе вместо тапочек мне на дорожку дроби в жопу дали бы… Куиш Большой и Куиш Малый от него в двух верстах, Сарыкульмяк — тоже рядом, Кырмыскалы те же, Хасли опять же… Им тоже где-то надо рыбу ловить, так ведь? Так. Вопрос контроля за озерами и покосами — это для них вопрос жизни и смерти. Да, технично он свою партию отыграл. Умный человек, ничего не скажешь. Но, бля, я тут тоже не лох чилийский. Чё он там трeкнул? «Ище афтмат найдешь, апят прыхады?» Приду, Исмаил-абы, приду. Сигналок[87]вот только возьму, и приду. Охуеешь. Сего числа, как Конь выражается…
   На этот раз подготовился тщательно. Разработал план, не поленившись сходить на рекогносцировку, отдал за ящик эсэмок[88] последний коньяк, до смерти заинструктировал Витьку. Наконец, настал Великий День Смытия Позорного Пятна — исполненный решимости Ахмет отправился к курбаши поселка Вениково Исмаилу Магомедычу Тетееву с официальным визитом.
   Пятно смылось — операция прошла в рамках намеченного плана. Ахмет наблюдал в ПАГ-17[89]панораму будущего «сражения при Веникове». Вот степенно вышедший из особнячка курбаши забавно присел, осыпанный срезанными очередью ветками, поднялась бестолковая суета. Вот, наконец, какая-то осмысленная реакция — толпа собравшихся во дворе подвергшегося нападению курбаши разделилась надвое, и большая часть потрусила к околице.
   — Вить, вышли. Готов?
   — Да готов, готов… Всегда готов…
   — Ха! Все с берданками, прикинь! Ни одной волыны, моджахеды, ёпть… А, нет, один «огрызок».
   — Хули им этот «огрызок», что есть, что нет. Застрелиться разве удобней.
   Обе «тревожных группы» пошли вполне предсказуемыми маршрутами, обходя предполагаемое расположение стрелка.
   — Давайте, давайте, малайки,[90]пробегитесь мал-мал! Утрясите бешбармак…[91]Э, Вить, слышь? Как только первые две сработают, сразу, понял? не жди, когда из колка[92]полезут, а сразу! Чтоб не по траве пришлась, а где во-о-он, видишь? полосочка где распахана? Чтоб поняли, что не по ним, а — типа нельзя дальше.
   — Бля, да сделаю, чё ты греешься… Ты мне который раз уже это паришь, Ахмет, а? Сделаю, не ссы.
   — Ладно, ладно…
   Свистнула одна эсэмка, тут же — вторая, в колке сверкнули красные искорки. Едва Витька поставил пыльный заборчик, как засвистело с левого фланга, и упражнение повторилось.
   Спалившиеся на сигналках молодые парни правильно поняли сигналы, подаваемые РПК, и споро, на рысях оттянулись к деревне. Разумно, на пулемёт в чистом поле с ружьямине ходят. Ахмет, расплывшись в довольной ухмылке, что-то бормотал, не отрываясь от прицела. Витька прикурил две сигареты, сунул одну в зубы Ахмету.
   — Спасиб, Вить.
   — Ну чё? Чё они там?
   — Бугор сидит у себя во дворе, эти к нему бегут. Щас доложат, и он выйдет оценить, так сказать, ситуацию на месте. В принципе, уже запаливать можно. Пока разгорится, то да се…
   — То есть чё, зажигать?
   — Э-ээ… Да. Давай, запаливай.
   Заботливо нарезанная покрышка, разгоревшись, дала смачный столб: здеся мы, заходи не бойся. Ахмет рассчитал точно — не откликнуться на недвусмысленное предложение диалога старший не мог, и вскоре, показательно бросив наземь стволы, высокие договаривающиеся стороны сошлись посреди заросшего бурьяном поля. Сделав утрированно покорную мину, Ахмет первым, как и положено младшему, почтительно поприветствовал курбаши:
   — Хайирле ирта,[93]Исмаил Магомедович. За стрельбу прощенья просим. Тапочки вот занёс.

   Договориться удалось практически обо всем. Обратного пути Ахмет даже не заметил — в голове крутилась коммерческая мешанина. Часть прогнозов оказалась неверной — соседи Магомедыча пока не тревожили, и большого энтузиазма по поводу боеприпаса он не проявил, зато весьма живо заинтересовался лекарствами, ещё много чем. У него можно было брать аммониевую селитру для аммонала, молочные всякие дела, рыбу. Рыба у них практически ничего не стоила, но её в этом озерном краю везде было навалом. А вот с мясом было туго, и цены особо нажиться не позволяли, разве что на будущий год получше будет; как сказал Магомедыч — когда барашка подрастет.
   …Сети. Блин, где же взять эти сраные сети, а? Ладно, чё-нибудь придумаем, не завтра, так послезавтра. Надо ему муку всю втюхать, не пролежит она долго. И консервы. А вотпшенку с рисом — хуиньки. Пусть лежат; по весне впятеро минимум уйдут. Так, и бабе сказать, чтоб завязывала с кашами, картоху надо жрать, она возобновляемая. Да, остается один гемор — дорога. Если эту проблему решить, дельта светит неплохая…
   В качестве пункта встречи назначили руины атомки,[94]как раз на полдороге между Тридцаткой и Вениково. С одной стороны, место для стрелки удобное, но с другой — просто идеальное для засады.
   …Так вот схожу раз, другой, а на третий встретит Магомедычевых людей совсем другой пацан, с ещё теплым стволом, и скажет — типа, теперь со мной торгуем, товарищи башкиры. Н-да, не было забот, купил порося…
   Сходив на чейндж два раза, Ахмет получил прибыль, далеко превосходившую ожидания. Несмотря на то, что он предпринял все возможные меры для сохранения анонимности, по первому снегу весь торжок начал справляться именно у него — когда ещё будут мед, творог и баранина. Всё это снова и снова приводило к мысли — канал надо сливать. Кому-нибудь такому, кто способен защитить в пути товар, и кто будет помнить добро хотя бы некоторое время. Но таких не было, самые крупные люди с торжка оперировали смешными объемами, а на торжки нового города Ахмет соваться не решался, опасаясь ненужных встреч с бойцами администрации. Однако Господни мельницы мелют медленно, но верно; и этот вопрос решился, как рано или поздно решаются все вопросы. Правда, весьма неожиданным образом.
   В конце января город проснулся среди ночи от непривычно интенсивной стрельбы. Работало сразу несколько десятков стволов, в том числе несколько тяжелых, в районе Пентагона небо сплошь исполосовали трассы. Это была уже не перестрелка, это был бой, и бой яростный, до кости. Экономных, расчётливых очередей практически не было — лупили на всю ивановскую, выдувая по полрожка за раз. Басом грохотали обе пентагоновские крышные ЗУшки. Несколько гулких хлопков «Шмеля», одна заткнулась — …Во дела! Кто-то Пентагон прессует! Оба-на! Ни-и-и хуя себе — и вторую загасили!.. — отмечал про себя мгновенно сбросивший сонную одурь Ахмет, несясь на четвертый, к пулемёту.…Вот это зарево! Рубероид на крыше горит. Эх, ЗУшки жаль, теперь им пиздец. Да чё я их жалею, всё равно мне бы не досталась ни одна…
   Стрельба затихла; снова возобновилась, потом опять, и опять — до самого утра. Под утро бой превратился в зачистку — видно, кто-то взял здание, сломив организованную оборону, и по этажам разбежались группы — вот ухнула граната, ещё одна, ещё; несколько коротких очередей, одиночный; и цикл повторяется.…Да, несладко кому-то пришлось. Кому? Конь покрошил Нигмата с Мирохой, Мироха — Коня и Нигмата, или наоборот? Да похую!.. — ёжился от сосущей неизвестности Ахмет, с некоторым удивлением отмечая, что на Коня, Максимыча, да на всех тех, от кого он кроме хорошего ничего не видел — ему отчего-то однозначно положить. Вообще. Единственное, что его грызло — то, что не сдетонировал склад на шестом. Если б сдетонировал, то запасы Ахмета приобрели бы ценность, назначаемую им самим.
   С рассветом пальба утихла, и мёртвый город замер, ожидая результатов первого в своей истории coup d’Etat.[95]Зарево, какое-то время притворявшееся вторым рассветом, опало; в низкие тучи размеренно текли несколько столбов жирного дыма…КСК дымит, сам Пентагон, и ДК «Строитель». Бля, как же узнать, чё там стало? Кто теперь?.. — Ахмет несколько раз порывался сгонять и глянуть, но благоразумие брало верх, и ни в первый, ни во второй день он из дому носа не казал.
   Оказалось, зря — под вечер третьего дня, подходя к чёрному от копоти Пентагону, Ахмет услышал знакомые звуки — в здании активно работали коллеги. Пробежала облезлая тощая псина, волоча гирлянду синюшных потрохов, перемешанных с заледеневшими обрывками камуфляжа. Нагло так глянула, сука, как на мебель. Осторожно вошел, пряча под полой расстегнутой телогрейки снятый с предохранителя АПБ. Предосторожности были уже излишни: всё более-менее ценное растащено, и мародёры выжимали из здания остатки. Двое грязных подростков в вестибюле драли из коробов провода и на Ахмета внимания не обратили. Лестницу словно вымыли кровью, и её запах мощно шибал в нос даже на морозе, забивая едкую гарь. Над белеющим в темноте лестничной клетки голым трупом склонилась какая-то бесформенная фигура, воровато дриснувшая в темноту при Ахметовом приближении.…Морлок, бля. Чё он там, мясо резал, что ли? А, нет, зубы ковырял, вон как щеку-то разворотил…По второму что-то тащили, не разобрать, что. Печку, что ли… Отпрянув с дороги, Ахмет толкнул задницей подавшуюся дверь, зашел. Об-баа. Вот и свиделись. Из груды мусораи штукатурки торчала верхняя часть Пасхина, похожая в сумерках на пыльную статую из пионерлагеря. Всё лицо мелко посечено — видать, попал под гранату.…Ишь ты, глаза уцелели. Хотя нет, как рвануло, ещё живой был, достреливали; вон, дырок-то сколь, а сразу и не заметил, снежком подзамело. Кто-то верх с рубахой снял, зачем только, наверняка всё в кровище, лужа-то вон какая. А пистолет из руки вырезали, или разжимать побрезговали, или… Да без разницы. Блин, и глаза ему хрен закроешь, смерзлось всё. Ну-ка… Нет, никак. Ладно, пойду я, Денисыч, прощевай. Попроси там Аллаха… да ладно, не надо ничего, спи спокойно. Бисмилля р’рахман р’рахим…
   Третий. Штаб.…Ух как разворотили, рвали, что ль. Да, ничё тут постреляли, прям забойный цех…
   …Скоро тут можно будет добыть только дрова. Бля, чё ж они своих-то так здесь и бросили. Хотя кто кому нынче свой…Коллеги, обычно стреляющие без предупреждения в любого, встреченного за аналогичным занятием, сейчас даже помогали друг другу, что-то придерживали, делились инструментом; видимо, дала себя знать не влезающая ни в какие рамки необычность происходящего. Побродив по занесенным снегом коридорам и переговорив с теми, кто мирно реагировал на вопросы, Ахмет понемногу составил картину событий. С чего началось, толком никто не знал — кто что рассказывал. То, якобы, только что видели на втором мужика, который вроде как успел поговорить с выжившим раненым, то кому-то рассказал знакомый из дома напротив — в общем, мутно всё, но смысл такой: Нигматовские зацепились с Коневскими, а Мироха ждал, чья возьмет, и потом попытался добить обоих; однако Мирохины почему-то сидят сейчас в поликлинике, а «добитые» Нигматовские — в «свечке» на Гайдара. Самый бой был за склад в КСК, там сейчас осталась одна обгорелая коробка, да полбассейна трупов. Зато по поводу Коневских сомнений не было — выбиливсех до единого. Ну, разве кто свалить успел, а те, кто в здании остался, точно все легли. А ты чё, сам не видел? Ну вон, выгляни сходи в окно — их Мирохины из окон выкидывали, почти все со стороны двора лежат, собаки их там хавают. Коня? Нет, Коня не видели. Ему, говорил кто-то, ещё в самом начале какой-то Ваган, то ли Баган башку проломил. Баган-то этот? Нигматовский вроде. Да-да, точно, нигматовский. Когда из КСК жрачку вывозили, я видел его, точно. Он типа помогальника у Нигмата, да. А тебе-то, мужик, что за печаль, оно тебе надо? Сам не работаешь, так другим не мешай, иди куда шел, а то запизделись мы с тобой чё-то.
   Курочить Пентагон Ахмет не стал — как-то тяжело было начинать, да и взять там было уже нечего.…Ладно, ночь уже, пора домой…Ахмет спустился с крыльца, завернул за угол. —Ух, морозец-то придавил… так, это ещё кто там, бля, рычит?..Прошел вдоль торцевой стены Пентагона, завернул за следующий — и замер. Стараясь не отсвечивать, попятился.…Ёб! Эт скока ж их там? Полста? Сто? Ой, бля…На задворках Пентагона шел пир — псы дорвались до халявы и жрали, жрали с треском. По периметру расселось воронье — Ахмет даже не подозревал, сколько ж, оказывается, в городе ворон.…Твари, сука. Очередь заняли…Не думая, что делает, на автомате, Ахмет вытащил ствол и принялся спокойно сворачивать липнущий к пальцам глушак, повторяя, как заведенный: «…от твари, ссука; от твари…» Навел обоими руками на шевелящееся мохнатое месиво. АПБ затрясся, разбрызгивая искры и эхо в колодце узкого внутреннего двора, воздух наполнился грохотом, птицами, свистом крыльев, собачьим визгом, лаем, тупыми щелчками пуль по мерзлому и живому мясу, пронзительным верещаньем рикошетов. Ахмет пришел в себя от резкой боли в сжатых до хруста челюстях — на него неслось несколько псов, прямо по прицельной линии вставшего на задержку пустого АПБ. «Ёб!!!» — окончательно очнулся Ахмет и понёсся по сугробам, не разбирая дороги. Перелетев двухметровый забор РМЗ,[96]перевел дух и сменил обойму. Послушал — нет, никто за ним не гонится. Испуг сменился истеричным весельем.…Блин, да они больше меня пересрались! От так царь природы, залупнулся — и тикать!… — ржал Ахмет. —…Это они не на меня, а оттуда бежали! А я, как бы царь природы, грязное сучье меня гонит, а я — ломлюсь от них, как кот помойный. Ладно, хватит на сегодня, домой, домой…
   Прикрутил глушак и попер по снежной целине, срезая путь через промплощадку. Следов на снегу не было, видимо всё, что здесь можно было взять — давно растащено. Этакий островок покоя и тишины, другое измерение. Утопающие в снегу одноэтажные цеха механички выглядели невинно, сосем как До Этого, и Ахмет придерживал шаг, оттягивая момент выхода на темные улицы, где в каждом оконном провале мерещится дырка чужого ствола. Выглянула луна, обвисшие под снегом берёзы заискрились радостным мерцаньем из детского новогоднего воспоминания. Ахмет остановился и поднял глаза в чёрное небо. На севере луна, серебристый пятак посреди проруби в невидимых тучах, падает мелкая изморозь, совсем как в детстве. Вспомнилось: мама оставила его подождать у магазина «Новатор», с санками туда было нельзя; маленький Ахметзянов самовольно покинул санки и точно так же стоял, выпав из нехитрых детских ритмов, потерявшись в бездонном чёрном небе, откуда медленно падали крохотные сверкающие пылинки. Где-то на том краю вселенной хлопала дверь магазина, впуская нарядных тетенек с нагруженными свертками дядьками в рыжих мохнатых шапках, и пахло стиральным порошком, елками и автобусным выхлопом, а потом небо рванулось навстречу, фонарь оказался рядом с лицом, Ахметзянова подбросило, развернуло, обдало вкусным мандариновым облаком — и вот уже валенки стукаются о переднюю планку санок, с боков подпирают алюминиевые полоски бортика — и перед испуганно вытаращенными глазенками Ахметзянова появляется обрамленное белым пухом платка сказочно красивое лицо — мама! Ее глаза блестят куда ярче снега, она радостно что-то говорит, и целует его в холодную щеку…
   В заборе дыра — где-то от пояса и до земли, арматура перекушена и заботливо загнута в стороны. Видимо, ещё До Этого сделали, место вон какое удобное — с этой стороны заросли акации, с той — задняя стена гаражей, чё-нибудь таскать с работы — милое дело.…Еб! А это чё?! — подойдя поближе, Ахмет обмер: из дыры тянулась цепочка следов, исчезая под одним из окон полузанесенного барака. Кто-то вошел и не вышел. Обратного следа нет; с другой стороны — тоже, Ахмет только что там прошел. Значит, Он — там. Тело мгновенно напряглось до каменной твердости, в ушах зашумела под удвоенным давлением кровь.Рука ме-е-едленно потянулась к рукояти АПБ, словно Тот уже целится в спину, и любое движение может…
   — Э, воин Ислама. Смирно стой.
   …Голос-то какой слабый раненый чтоль? Если раненый значит шанс есть — щас перехвачу темп и попробую. Чё он не стрельнул-то сразу?.. — пронеслось в голове, пока опускались руки.
   — Повернись. Дурить не вздумай.
   Ахмета как обожгло: «воин Ислама», «не дури»…
   — Серб?! Ты?!
   — Ты… Ты кто, э?
   — Я щас подойду, не стреляй! Слышь, Серб, не стреляй, понял? Я Ахмет, ты в Пасхиной тройке был, вы ко мне заходили всё лето! В Угловой, ну, у ДК!
   — Ты?..
   За окном что-то упало, сначала металлическое, потом хрустнуло что-то мебельное, и завершилось мягким шлепком тела.
   Ахмет подбежал к окну, влез. У окна, на обломках то ли стула, то ли журнального столика неестественно вывернув ноги, лежал Серб.…Чё это он вырубился? — подумал Ахмет, не заметив впотьмах, как нездорово обтянут молочно-синей кожей череп Серба. —О, ясно…Одна нога Серба, от колена и до паха, представляла собой ком заскорузлого от крови тряпья. Не раздумывая, Ахмет собрал Сербов арсенал и вытолкал бесчувственное тело в окно. Выпрыгнул, взвалил на спину, оставив свободной правую руку с АПБ.
   Донёс, и вовремя — рана под срезанным тряпьем уже начинала издавать характерный сладковатый смрад.
   Несколько суток Серб думал — жить ему дальше, или ну его. Все обитатели Ахметкина Углового дружно его обихаживали, отчего-то всем очень хотелось, чтоб Серб встал. Ахмет с удивленьем отмечал, что его ничуть не напрягает вскакивать среди ночи, вытаскивать из-под опрелой задницы чужого человека обоссаные тряпки и радоваться слегка обдристанным. Наконец, Серб очухался и начал жрать. Как начал — рана пошла затягиваться на глазах; землистая голубизна заросшего лица сменилась сперва желтоватыми, а потом и откровенно розовыми тонами. Через полторы–две недели Серб уже выходил на улицу, стал подниматься наверх и поправлять, что он не Серб, а Сергей. Ну, Серёга.
   Ещё когда Серб лежал и му сказать не мог, Дом отразил несколько наездов. Похоже, в двух больших бандах, на которые разделилась администрация, шли довольно бурные внутренние процессы — и проигравшие либо отстреливались, либо уходили, пытаясь выгрызть себе место под тусклым зимним солнцем. Иногда нахалам хватало одной очереди «Утёса», чтоб свалить из района его досягаемости; иногда приходилось всю ночь бегать от окна к окну и палить на любое шевеление. Ахмет ввел круглосуточный караул. Ему было ясно, что это только цветочки.…Предстоит, похоже, два этапа — сначала дойдут до ручки те, кто не смог нормально пристроиться. Эти попрут напролом и биться будут как в последний раз, да это и будет их последний раз; для того, чтоб взять хотя бы меня — надо или немного умелых бойцов, или много обычных. Умелые давно сидят на жирных Домах и меня в гробу видали, никто ж не знает, как я кладовки набил… Остаются неумелые. Осадить Дом им слабо — с НСВ я их вынесу отовсюду, с любой огневой. Штурм — да ради Бога, всё, что до взвода — пожалуйста. Может принести успех лишь хорошо подготовленная спецоперация, но — все способные на квалифицированные действия сидят и в ус не дуют. Круг замкнулся. Шалупони остается только ходить да одиночек резать, я им не по зубам…
   Надо сказать, что так и вышло: за остаток зимы город понемногу переварил оставшихся без Дома диких бойцов. Кто получил электрод в спину, кто прибился к чертям, как назывались теперь слабые — от одиночек до сравнительно больших групп, объединявших несколько слабых семей. Немногие сумели как-то пролезть в уже сложившиеся Дома. Пока дикие шерстили слабых, Дома окончательно устаканились — полноценный Дом формировался из группы, которая могла прекратить шляние по своему пятаку, бизнесом, чтоб прокормиться, и достаточным для караула личным составом. Этого этапа Ахмет боялся.…А вот теперь начнутся дела сурьезные, толпы сколотились, по мастям народ разобрался. Начинается нормальная конкуренция. Бля, как бы мне жопу не отстрелили конкуренты эти…Ахмет перестал выходить из Дома в одиночку и с одним АПБ — теперь на торжок его обязательно сопровождал или Витька, или Серёга, с задачей внимательно пасти заднюю полусферу, и стрелять на любую движуху, хотя бы приблизительно напоминающую опасность.
   В один из визитов на торжок Ахмет ещё издали отметил необычное оживление.
   — Глянь, Серёг. Чё там за кипиш?
   — Метелят кого-то. Да крысу[97]поди поймали.
   Подойдя поближе, Ахмет засомневался — если крысу, то не многовато ли там крыс? Вон из клубка дерущихся вылетел один с разбитой мордой, второй… Если это крысы и есть, то кого метелят сейчас? Ещё одну? Навряд ли… Над густеющей толпой стоял злобный гам.
   — Да прихуярьте его кто-нибудь!
   — Виталь, ты ж с ружьём, мочи его!
   — Да куда стрелять-то, дура?!
   — Не стрелять, бараны! Там же наши!
   — Вон татарин угловой пришел, с волыной! Эй, борода, ёбни-ка вон того! А то тут все с дробоганами, наших ещё зацепим!
   Попытки выяснить, в чём, собственно, дело, ни к чему не привели — сразу несколько разбитых морд наперебой орали что-то своё, из-за боевого азарта крайне путаное и абсолютно непонятное. Кто-то кому-то перевернул прилавок, «а он ёбнул, такой, а тут Вася», «а тот дрыну хватать» — короче, без пузыря не разобраться. Тем временем в тучеподнятой пыли всё так же топтались, вскрикивали, рычали, из тучи порой слышались полновесные плюхи. Ахмет на мгновенье замер и прислушался к миру. Нет, вмешательство неприятностями не грозило.…Ладно. Эх, жалко патроны, да хуй с ним; подзаработаем немного авторитета…Поднял ствол и дал очередь.
   При выстрелах автоматического оружия клубок драки распался, обнажив центр событий. Этим самым центром оказался здоровенный худой мужик, прижатый торговцами к забору — весь в крови, на теле остались какие-то лохмотья; видно, досталось ему не хило, но руки держит, не опускает. Ахмет с Серёгой аккуратно приблизились, держа его наприцеле.
   — Э, мужик. Ты чё тут быкуешь?
   Мужик качнулся вперёд, но Серый тут же отсек два патрона в пятачок рядом с его развалившимися берцами — стой, типа, где стоишь. Мужик понял, снова привалился к забору, однако поза его продолжала выражать безнадёжную дерзость.
   — Тебя спрашиваю, — Ахмет поднял волыну повыше, наведя мужику в грудь.
   Из толпы начали орать — давай стреляй, да хули ты с ним базаришь, и всё такое.
   — А ты типа тут шентшовой (центровой)? Шпра-а-ашивает он… — передразнил мужик, шамкая разбитым ртом.
   — Типа, — Ахмет подвыбрал спуск, и мужик заметил это, только среагировал как-то странно: склонил голову набок, точно всматриваясь в ствол, из которого сейчас вылетит смерть.
   — Ни хуя ты покрутел, шапёр (сапёр). Шенштштавой, шмашри ты…
   — Чё ты там кашляешь?
   — Чё, чё… Манчо… Не ужнал, шапёр?
   — Ёб тя за ногу… Жирик?
   — Хуирик. Штарший лейтенант Кирюхин Игорь Штепаныч, бля, а не Ширик.
   — Бля, сказал — Жирик, значит Жирик, — облегченно выдохнул Ахмет, опуская ствол. — Слышь, «не Жирик», а я ведь чуть тебя не привалил.
   Мужик, точнее Жирик, тоже расслабился и сполз по забору, осев на корточки. Видно, наподдали ему хорошо, держался на одном гоноре.
   Серый, не обращая внимания на кровь, щедро мажущую его чистый пуховик, поднял Жирика, Ахмет подхватил с другой стороны, и они увели его сквозь строй разочарованно галдящих торговцев. Жирику ещё хватило завода обложить их мимоходом, и он радостно шепелявил им что-то матерное, брызгая кровью на Ахметову телогрейку.
   — Эй, успокойся ты нах, клифта мне всего законтачил! — прикрикнул на него Ахмет. — Не, Жирик ты и есть, самый настоящий, в цвет тебя погнали…[98]

   Оказалось, его выперли Нигматовские. Пока мылся да менял окровавленные тряпки, успел промеж сплошного мата объяснить, что с кем-то из помогальников зацепился, и когда почуял, что дело вплотную подошло к анонимному выстрелу в спину, свалил из Дома. Помытый, с наливными бланшами, Жирик сожрал половину ужина на четверых. Все уже давно выпили чай и закурили по второй, когда он наконец оторвался от миски.
   — Та-ак, чё курим-то? Ух ты. Э, хозяин, кучеряво живешь!
   Закурил, блаженно откинувшись в мягкой опелевской седухе. Тут же взял вторую, прижег, кратко обрисовал канву событий: свалил от Нигмата, поджился у знакомых чертей,попытался завести бизнес на торжке — выгнал весового, но до полудня так никто выручки ему и не сделал. Потом пришел бывший весовой с какими-то козлами, ну, а дальше вы знаете. Милостиво позволил:
   — А теперь вопросы, товарищи, пока я не уснул.
   — А чё так, в чем был, и подорвал?[99]
   — Дык чё делать-то оставалось. Хорошо, с вечера один цинканул,[100]а то к утру бы я точно сотни слoжил.[101]Чё там, долго, что ли, подошел, ткнул свинорезом. Эх, патроны с волыной прожрал, а то б эти васи у меня умылись…
   — А чё там у Нигмата, как житуха?
   — Да как, вроде нормально. Половина всегда в Барабаше, возит, да на карауле у шахты сидит. Лафа там, жрать захотел — взял, сколько хочешь. Мы там в карауле до рыготины отъедались. А если в город привезённое тронешь — пиздец, Нигмат, падла, сразу вздёрнет. В принципе, логично: пока через Пыштымских провезёшь, всё удвоится, утроится; бензин опять же. Знаете, бензин почём? Ебануться — один к трём, к тушенке. В смысле, по весу.
   — А где, говоришь, ныкался?
   — Да чёрт один тут есть, он мне вроде как должен. Вон, Серб должен помнить — слышь, Серёг, помнишь, как при Коне ещё у Маяковского пидоров-то каких-то обложили? Ваши ещё тогда не справились, за нами послали.
   — Да, было. Сколько там, три, или четыре даже тройки собрались… Мухину тройку тогда всю положили, пацаны-то сразу, а Муха ещё до вечера протянул…
   — Ну, вот, слушай дальше. Мы подтянулись, этих троечников плюшевых поставили прикрывать…
   — Бля, Жирик! Ты пизди, но в меру, понял! У нас по пятку патронов на рыло оставалось, а эти, отморозь ёбаная, с полным ещё цинком сидели, не забыл?
   — Ладно, ладно, патрули — терминаторы, никто не спорит, все зассали и кнокают.[102]Короче, поставил я этих терминаторов картонных окна давить, мои маслят им подкинули, ну, и зашли мы в адрес. Дверь РГНкой вынесли, да накидали этим отмороженным полну жопу огурцов. Из пятерых говно повыбило, а один, прикинь, остался. И даже не шибко контуженный, бодрый такой. Парням его кончить не дал, думаю, отведу Коню — пусть вздёрнет гада. Ну, на ствол его посадил,[103]вывожу — а там черти собрались, смотрят, как этих крюками выволакивают, радуются — натерпелись. И мужик один — раз такой ко мне. Командир, говорит, дай мне его. И другие черти тоже орут, дай ему, типа. Я мужика спрашиваю, чё он тебе сделал? А мужик, прикиньте, только плачет да рычит, ни бэ ни мэ. Ну, мне сказали, чё — семью привалил,и привалил не по-людски. Неохота мне это за столом пересказывать; короче, отдать его выходило очень даже правильно. Ну, я и отдал, думаю, перебьётся Конь. Тот его взял, да бережно так, смотрит на меня, как ёбнутый — и плачет, и смеётся, и на козла этого нехорошо так щерится — всё враз. Тот, пацаны, не поверите — обосрался и обоссался, обвис, как гандон с поносом, и шары как у варёной рыбы — а хули делать, накосорезил, надо отвечать… Ну, я как ушел, куда, думаю, пойти перекантоваться? А потом и вспомнил — а вот же, к чёрту этому и пойду! Должен он мне или как? Пожил у него, в детсаде. Бля, парни, вот кто сосёт! Их там с полвзвода, мужики в основном, но и бабы есть, и дети даже бегают какие-то. Чё они жрут, пацаны! У них нет ни-ху-я! А этот, Ильич, он тронулся по ходу. Сидит целый день, пиздит чё-то себе под нос — но его все кормят, жалеют за семью. Ну, я попытался крысоловам этим мозги прочистить, типа давайте, пожрать-то надо добыть, но бесполезно, сплющило их, насовсем.
   Зашла баба, поморщилась — типа, накурили, хоть топор вешай. Спросила глазами — винца принести, нет? Ахмет кивнул, продолжая вслушиваться в оживленный разговор. Разлил, успокоил Витька — мол, первый караул сам отстою, пей спокойно, и продолжал дымить, ничего не спрашивал, только слушал. Наконец, Жирик выдохся и начал клевать носом: вино, хоть и слабенькое, плохо ложится на свежеполученные пиздюли. Жирика отправили спать, и сходняк угловых рассосался по своим делам.
   Утром оказалось, что Жирика очень много — было ощущение, что, куда ни приди — он везде машет руками и весело басит, лезет во все щели, интересно ему, видите ли. Стоило Ахмету собраться на торжок — и он тут же, и приходится ему объяснять. Как вернулся — опять Жирик, чё там да как, весовой там жив или нет, короче, полный атас. Витьке с Ахметом, от природы немногословным, он за одну неделю надоел до приступов мировой скорби. Даже Серб, такой же веселый и общительный, и то вяло демонстрировал Жирику неодобрение, поддерживая политику своей стаи. От него была одна польза, все ночные караулы Жирик взял на себя:
   — Чё там, вы по хозяйству целый день, а мне один хрен делать нечего…

   Однажды Ахмет поднялся к нему среди ночи, специально погромче шаркая по лестнице с третьего на четвертый. Прихватил пластиковый ящик с лестничной клетки, не торопясь поплелся к пулемёту. Жирик сидел на караульном стуле и совершенно не походил на себя дневного: собранный, внимательный человек, ничем не напоминающий расхристанного дневного балагура. Ахмет понял — старший лейтенант Кирюхин Игорь Степаныч сигнализирует ему, что свои дальнейшие действия обдумал, принял решение и готов имподелиться.
   — Чё, не спится, товарищ командующий? Спокойно всё, тишина, как на кладбище. Последний раз час назад где-то; одиночный, 16-й калибр, район больнички.
   Вместо ответа Ахмет протянул ему открытую пачку.
   — Покурить что ль зашел?
   — Да спросить, может, что надумал.
   — А чё, так заметно?
   — Да на торжке уже все обсуждают, чё ты задумал, — подъебнул Ахмет. — Весовщик дрынов нарезал, дровяные парни вон поленьев посуковатее отложили… Щас, поди, на сеть скидываются, вязать тебя, когда опять конкурировать придёшь.
   Жирик молчал. Ахмет чувствовал, как он пытается вычислить процент, на который можно приоткрыть намерения. Ещё он чувствовал, что сейчас лучше всего сказать правду, момент располагал именно к открытым картам.…Ну, попробую. Отыграть назад никогда не поздно…
   — Товарищ старший лейтенант.
   — Я, — задумчиво отозвался Жирик, всё ещё, видимо, решающий задачу меры открытости.
   — Я к тебе с предлогой пришел, только она покажется тебе немного трудноватой. Она и на самом деле трудновата, но ничё такого суперсложного.
   — Чё, Нигмата вздернуть, а шахту подмять?
   — Хе, однако размах у вас, господин офицер. Не настолько. Вот ты тут, я слышал, пытался как-то оказывать сервисные услуги предприятиям розничной торговли…
   Жирик не стал выдерживать тон и откровенно хохотнул.
   — Да уж…
   — Вот. Я вот тут себе думаю, что делать это всё же надо, но малость не так. Надо как-то обставить всё это покультурней. Думаю, пора эти все толкучки немного укрупнить,вот. Каждая отдельная толкучка содержать Дом не сможет, а если их согнать в одну, то ма-а-аленького процента с ихнего общего оборота хватит на то, чтоб содержать десяток нормальных бойцов. Вот такие мысли.
   — И как ты меня в этом всем видишь? Шугануть маленькие толчки, и потом охранять твой базар — правильно понимаю? Если так, то подписываюсь.
   — Не, товарищ старший лейтенант, обожди подписываться. Я не хочу рано или поздно маслин твоих нажраться. Ты немного не тот парень, товарищ Кирюхин, уж прости за прямоту. Ты всегда будешь смотреть в лес. Поэтому считаю, что базар должен принадлежать твоему Дому. Подходит такой расклад?
   Кирюха довольно продолжительное время смотрел на Ахмета и чё-то решал. Потом протянул Ахмету ладонь:
   — Ты умный человек, татарин. Когда всё получится, а я знаю, что всё получится и я подымусь, обещаю тебе — в твою сторону первым не выстрелю.
   — Добро, побили.[104]
   — Ахмет, вот ещё, сразу. Мне надо знать твой интерес в этом во всем. Ты не просто так это делать собрался, и я хочу знать, зачем тебе это. Примерно понятно, конечно, но лучше сам конкретно скажи.
   — Вот мой интерес, чтоб не было непоняток. Мне надо, чтоб вокруг моего Дома были другие Дома, где сидят нормальные люди, хорошо ко мне относящиеся. Не должные мне, заметь — всё, что ты сделаешь, ты сделаешь сам, и мне должен ничего не будешь, а именно хорошо ко мне относящиеся. Чтоб я был им выгоден. Чтоб в тот момент, когда я, волей случая или по недосмотру, помешаю им в чём-то — чтоб до, до того, как стрелять, они мне сказали: Ахметзянов, есть недопонимание. Вот такое и такое. Понимаешь ход? Тебе вот я выгоден буду, как конкретно — потом протрём, важно, чтоб непоняток в целом не осталось. Ну чё, не видишь лажи в моих словах?
   — Нет, лажи не вижу. И не чую.
   — Ну и слава Богу. Ну ладно, давай чеши репу… — Ахмет начал подыматься.
   — Куда собрался? Ничё я чесать не буду. То, что ты сказал, мне нравится, и я подписываюсь. Хочу конкретики послушать, ты ведь это не вчера придумал. Давай, изложи, как видишь.
   — О чё значит военный человек. Нехуй сопли жевать, да? Ну, давай. Вообще-то, карту бы не хило принесть, да хрен мы чё тут разберем впотьмах. Короче, мысля такая. Фазанку шестнадцатую знаешь?
   — Да как не знать.
   — Вот. Смотри. Базарчиков маленьких в старом городе семь. Наш, за ДК; у «Паруса»; потом у двести второй школы; на стадионе; во дворах у пятого магазина, и за старым рестораном. Седьмой на площади, но он больше к ДОКу относится. Их всех загоняем в шестнадцатую фазанку, кроме последнего. Единственный Дом, который мог на этот счет залупиться, это рыбаки с Набережной. Но их по зиме хаслинские брали, и они не восстановились ещё. Когда восстановятся, они сами это сделают. На базе ДК или Универмага. Тут у них плюс есть, стратегический, можно сказать — лес рядом, тут по дровам лучшее место.
   — А-а, вон чё ты закипишился. Вон тут, оказывается, какие расклады… С рыбачками бодаться поссыкиваешь. Решил меня приподнять, в противовес — и подальше от себя посадить. Во хитрая морда, ты посмотри, а…
   — А чё, ты не рад, что ли? Смотри, всё, что я тебе как вариант предлагаю, в общем-то, разумной альтернативы не имеет. И ещё. Уточню, для ясности. Я никого не боюсь, понял?Тут пытались уже на ДК сесть, все на Луну улетели. И если ещё кто попробует, полетит за ними. Если надо будет, я свой Дом взорву, но надо мной никого не будет. Вот так.
   — Ладно, ладно тебе. Непоняток нет, всё понято правильно. А чем тебе фазанка-то нравится?
   — Сразу по нескольким причинам. Первая — садясь там, ты садишься на торговлю Вениковским хавчиком. Сейчас на Веникове сижу я, но долго не усижу, людей на это у менянет. Если кто посильнее внимание обратит — всё, пиздец, этот канал мне не отмахать. Второе — дорога. В сторону трассы никто мимо тебя не пройдет. Это в перспективе вообще одна дорога в город и обратно, согласен?
   — Ну да. Напряг с пыштымскими и старогорновскими не падает, а совсем даже наоборот. Да, согласен. Блин, Ахмет, а ведь получается, что ты канал так и так теряешь, если я не перехвачу… На самом деле, ничё я тебе должен не буду.
   — Ну а я о чем тебе толкую. Никаких взаимных долгов, чистая обоюдная выгода. Но это ещё удержать надо будет.
   — Да уж посмотрим.
   — Кстати, третья причина, почему фазанка — легко держать. Вокруг застройка неплотная, с одной стороны — вообще пусто, город кончается, озеро ещё рядом — по воде тебя не подсадят. Есть там один дом не на месте, но об этом позже. На девятиэтажке ставишь караул, чисто смотреть и маякнуть, если чё. То есть, тревога — объявили и дриснули оттуда. А огневые — на самой фазанке. Там даже чё-то особо делать не надо, поставил вон НСВ, и хрен кто ближе сотки подойдет. Единственный минус — весь хаслинский накат твой будет. Вон, в Пятнашке,[105]сколько раз уж вырезали, и сто пудов даю, когда-нибудь народ оттуда свалит, устанут. Ну, если кто-то там не сядет сурьёзный, с 12,7.
   — Ну, если это и забота, то завтрашняя. Пока базар, я так понимаю, надо сделать. Я уже тут думаю, кого подтянуть от Нигмата, от Мирохи. Есть там наши пацаны, которым эти козлы против шерсти.
   — Думай, я на первое время тебя снабжу, чем надо, людей содержать сможешь. А как канал Вениковский перехватишь, за пару месяцев отобьешь затраты, рассчитаешься. Сложнее другое — где бы тебе пулемёт добыть.
   — Ну, Ахмет, ты чё, думаешь, я сам не решу? Как раз этот вопрос не больно-то и вопрос, идеи на этот счет имею. Ну чё, завтра начнем?
   — А чё тянуть. Ладно, пошел я спать, а то рассветет уже скоро. Давай, спокойно докараулить.

   Утро принесло проблему. Когда угловые в полном составе сидели за завтраком, по газелькиной кабине, венчавшей вал оплетенных егозой кузовов, кто-то постучал. Ахмет загнул выраженьице — как же так, Дом застали врасплох, и ломанулся из-за стола. Выбежав, обнаружил незнакомого мужика, спокойно глядевшего на него через проход в заграждении. Новый камуфляж, чистый свитерок, волына демонстративно висит стволом вверх, типа не боюсь тут никого.…Блядство! Это ведь он обозначает, что в курсе, где мины стоят!…Ахмет проглотил остатки каши, сделал морду понаглее и вразвалочку двинулся навстречу, с удовлетворением отмечая, как его хлебники звякают стволами в окнах второго, занимая огневые. Насчет мин он ошибался — присланный Нигматом мужик не зря был жив, здоров и реально претендовал на статус Нигматова помогальника; обладая незаурядной интуицией, он вовремя отказался от так называемых «культурных навыков» и жил, полагаясь на логику лишь в необходимых случаях. Ахмет, дойдя до начала коридора, остановился, прикрывшись от возможного обстрела металлом волговского кузова. Мужик молча глядел на Ахмета, не допуская не то что лишних движений, но даже контролируя глаза — взгляд его не метался, а лениво плавал в небольшом коридоре.…У, в игры играть хотим, дядя? Давай, валяй…Ахмет ответил тем же, добавив разве немного насмешки в спектр посылаемых невербальных сигналов. Мужик постоял-постоял, понял — надавить не сложилось.
   — Ты Ахметзянов?
   — День добрый. Я.
   Снова повисла пауза.
   — Нигмат тебя зовет, пошли. — Лениво так, но молодец, владеет словесной мерой — убедительно.
   …Опаньки! Вот и головняк,[106]давно не виделись… — Ахмет прищурился, рассматривая чёрные провалы окон в домах на той стороне улицы. —…Сссука, во я тормоз! Ведь когда ещё решил заложить там всё и заминировать… Вот и крутись теперь, лентяй хренов… Где же… Должно быть трое минимум… Только бы у парней хватило ума не подставиться, наверняка где-то сидит один, а то и два с граниками…
   — Это кто?
   — Ты дуру-то не включай. Пошли, он долго ждать не любит.
   — Ты, э, на вопрос ответь. Кто чё любит, без интереса мне это. И куда когда ходить, я сам решу. Тебя спросили — кто такой этот Нигмат. Вместо которого ты, торпеда,[107]тут людям дерзишь.
   …Ага! Один в общаге, метров шестьдесят. О! ещё один, крыша напротив, в дырке на шифере. Этот ближе…Ахмет потихоньку переместился, уменьшая подставленную площадь. Мужик тем временем малость подразозлился:
   — Ты не нарывайся, чурбан! Больно дохуя на себя берешь. Нормально не хочешь, хуй на тебя, на пинках докатим. Этого хочешь? Последний раз добром тебе говорю — пошли.
   — Чё ты там, хуй добром на кого, говоришь? За метлой, козел, смотри внимательней. Очком такие базары кончаются. Короче! — не дал ответить уже разинувшему рот мужику. — Забирай своих баранов, пока мои парни их не продырявили, и вали на хуй, там твое место. Понял, бескрайняя?[108]Базарить научишься — приходи, расскажешь, кто как любит, как не любит. По ходу, ты об этом дохуя знаешь.
   — Всё! Пиз-з-здец тебе, чурка ёбаная!! — прошипел мужик, разворачиваясь. Видать, приказ был только сообщить.
   — Машенька,[109]фу, как грубо! — насмешливо крикнул Ахмет, падая и откатываясь за вал ржавых кузовов.
   Гарнизон встретил командира недоумением, даже заводной по характеру Жирик присоединился к всеобщей позиции. После короткого нервного перекура его прорвало:
   — Слышь, Ахмет. Ты тут хозяин, никто с твоими решениями не спорит. Но, ёпть, объясни, как так? Ты же всегда сам всем кричишь, типа, парни! вежливость и тэ де, культура и прочее, а сам Гончару разве что на клык только не предложил.[110]Мы с парнями, если честно, это твое движение не поняли. Мне вот кажется, что ты сам доводишь до цугундера.
   — Без проблем. Только вопрос один есть: Нигмату чё надо? Кто чё думает? Даже конкретнее вопрос поставлю — дать он нам чё-то хочет, или взять у нас?
   — Ага, дать…
   — Ну ты сказанул, Ахмет!
   — Чё, чё, подмять хочет, чё ж ещё.
   — Значит, он хочет взять, все согласны. Есть несогласные? Нету?
   — Да чё ты как в детском саду!
   — Взять можно бесплатно, можно заплатить много, или заплатить мало. Лучше, чтоб он сразу понимал, что тут бесплатно и дёшево не получится? или хуже?
   — Вот как нагонит человек тридцать и объяснит, чё хуже, чё лучше…
   — Не-а. Не нагонит.
   — Эт почему же?
   — Жирик, скажи вот: Нигмат дурак или умный? Только без прыжков в стороны, конкретно: дурак он или умный?
   — Ну, умный. Конечно, умный, результаты — штука такая, не поспоришь.
   — Вот и я думаю, что умный. Как думаешь, если умному человеку, который потрогал ненужный ему в общем-то предмет, этот предмет раз — и цапнул за палец, полезет он к нему ещё? Умный человек?
   — Нет, пожалуй. А с чего ты так уверен, что Нигмат стерпит?
   — Ну, как сказать… Тут у него два варианта — настаивать и забыть. Этот хмырь обиженный, как его там, Гончар, сейчас прибежит, и начнет Нигмата лечить — пошли, мол, охуевшего этого научим родину любить. Жирик, ты там кухню всю видел, так оно будет, нет?
   — Так и будет. И вполне может быть, что придут. И научат.
   — Пацаны ихние слышали базар?
   — Конечно. Разве только третий не слышал, тот, что за деревом во дворе напротив лежал. Далековато там; а эти слышали по-любому, ветра не было.
   — Как думаешь, проверит Нигмат то, что ему этот Гончар прогонит?
   — Не знаю. Но, думаю, проверит — есть у него особист бывший, с ним ходит постоянно.
   — И чё Нигмату пацаны про состоявшийся базар доложат?
   — Что ты и на самом деле охуевший тип, вот что. Ты ж этого склонял почем халва, нет?
   — Правильно. Его, бычару невежливую. А Нигмата — нет. И с пацанов эту информацию снимут, будь спок. В остатке чё имеем — посмотри глазами Нигмата: он послал человека, зачем? Ему чё, есть что мне сказать? Нечего. Послал он этого, чтоб посмотреть — приду я, или нет. Пришел — значит, готов гнуться дальше. Если б пришел, то волыну бы сняли, привели пред начальственны очи, и кто я там перед Нигматом получаюсь? Два варианта — чмо или самоубийца. Не пришел. Как не пришел — орал тут, что похую мне всеНигматы и Мирохи? Опускал начальника в глазах подчиненных, нарывался? Нет. Быка на место поставил, а о хозяине слова не сказал дурного. И Нигмат поймет, сто пудов даю.
   — Ахмет, всё верно. На самом деле, всё правильно, и я верю. Но если всё же не поймет?
   — Тогда сам приду, и скажу, что, типа, не надо грязи. Повешу под клифтом пяток четырехсотых шашек, выцеплю момент, чтоб рядом встать, покажу — и поговорим. Когда увидит шашки, и взрыватель в чужой руке перед своим носом — все вопросы миром решатся. Потому что на самом деле нет вопросов-то.
   — А если он прям сегодня наедет, чё тогда? — хмуро спросил практичный Витька Почтарь.
   — Будем тогда отмахиваться.
   — И ляжем тут все…
   — Ляжем. А чё такого? Нам чё, не похуй? — впервые Ахмет сознательно использовал это магическое на нашей земле слово.
   Помолчали. Ахмет с облегчением наблюдал, как разглаживаются хмурые лица его семейников. Прямой взгляд в лицо смерти всегда снимает кажущуюся сложность мира. Парниявно выдохнули вертевшиеся на уме блядские мысли, и их оживило уважение к себе: не надо, стыдясь себя, украдкой набрасывать кривые и мутные перспективы. Ясность по-любому лучше, даже смертельно опасная.
   — Ну чё, пошли тогда цинки подымем да вскроем. Сколь возьмём, Ахмет? — голос Витька звучал иначе, как-то весело и отрешенно.
   — Да одного на двоих за глаза, — ответил хозяин, твердо уверенный в том, что ничего не будет. — Только пачки не рвать. К «Утёсу» не надо, есть там всё. Гранаты тоже есть, собранные.
   Кроме того, он ясно чувствовал, что решилось это прямо сейчас, минуту назад — когда все стоящие перед жилым подъездом решили — да, смерть, всё возможно; но не наклон под чужую волю. А если эта самая чужая воля всё же вздумает настаивать, то огребётся так, что сто раз пожалеет.
   Нигмат и впрямь всё понял. Или даже не понял, но снимать людей с шахты или доставки — ради чего? Отсутствие продолжения Ахмет декодировал так: надавил — не давится, ну и хрен с тобой; упираться незачем…

   Снова покатились одинаковые дни. Атомка, купить, доставить, раскидать, собрать выручку, снова атомка, купить, продать… Жирик целыми сутками пропадал в городе, пытаясь собрать ядро своего Дома. Об успехах не докладывал, туго было с успехами — видимо, те люди, которые были ему нужны, не хотели срываться с едва насиженных мест ради неясной перспективы. Наконец, в Ахметов караул, поднялся:
   — Слышь, Ахмет. У меня тут подвижки пошли.
   — Рад. Чё, те, кого хотел?
   — Да.
   — Скоро?
   — Завтра. Я вот чё хотел спросить, если мы — трое нас, без меня, у тебя на день тормознёмся, ты как?
   — Да Бога ради. Чё, хочешь своим показать, что нормально жить и без шахты можно?
   — Примерно.
   — Машину нашел?
   — Нет, тележку твою возьмём. Чертей я подтянул уже, сидят, команды ждут. Обстановка на завтра нормальная, никакой движухи по району не ожидается. Думаю, спокойно переедем.
   — До чужих Домов дошло уже, по-любому. Ну да ладно, Господь не выдаст — свинья не съест. А остальные когда?
   — Как только с завтрашними перетрут. Давить, торопить не хочу — пусть сами. Я их понимаю, какой Нигмат ни урод, а в котле у него жирно. С одним вообще трудно — он у Мирохи помогает, живет не хуже тебя. Но я его один хрен выдерну, он Мироху за Коня не простит.
   — Чё, такой ценный кадр?
   — Очень. Опыт у мужика — на десятерых хватит, и характер золотой. Если к себе его затащу — всё, обо всех могу забыть и думать только о хозяйстве. Бог войны. Знаешь, бывают такие.
   — Покажешь — увижу. Ну, чё. Припас я собрал, как договаривались. Готов отгрузить в любое указанное вами время, товарищ хозяин Дома Жирик.
   — Ахмет, я тебе благодарен, и в рыло лезть не буду. Но не зови ты меня, блядь, Жириком этим! Как вы все заебли меня с этим Жириком, а! Завтра тем более. Ты бы хотел жить в Доме, где хозяин — Жирик какой-то?! Слушай, как брата прошу — завязывай. Лады?
   — Да лады, лады… Э, Ж… ой, прошу прощенья, а как тогда погонять-то тебя, не товарищем же старшим лейтенантом?
   — В училище Кирюхой звали, да и потом везде… Это в Фоменковской бригаде налепили, там все с погонялами чудными были. Да и лейтенант… Эх, Ахмет, если б не одна история, после третьей чеченской представление уже отправили, и на капитана, и на борькин крестик.
   — Есть, товарищ орденоносный хозяин Дома старший капитан Кирюха!
   — То-то. Вольно, боец. Слышь, Ахмет, ты иди спи, я посижу. Всё равно не усну сегодня.
   — Блин, вашбродь, целый капитан простого красноармейца на посту меняет… Ценю, ценю.

   Жирик переехал и на несколько дней пропал из виду. Приближался день, на который было назначено представление Жирика Магомедычу — передача канала. Ахмет терпеливообносил все торжки рекламными новостями — вот-де будет скоро настоящий рынок, никаких крыс, никакого беспредела, всякие-разные будут на входе фильтроваться — никто с прилавка не дернет и не смоется… Торгующие обрабатывались на тему, что уходить всего будет раза в три больше, покупатели соблазнялись неслыханными ценами. Ну,и под крышей, ни дождя, ни снега — лепота. Товар можно будет прямо там хранить — сразу отваливается головняк таскать, ни собак, ни грабежей, пришел налегке и торгуй. Говорю ж, лепота. Торговцы мялись. И чем дальше от будущего базара — тем больше сомнений. Рыбакам идея вообще встала поперек амбиций, плюс эксклюзивность их товара — с рыбаками было трудно. Махом создалась компания противников начинания — рыбаки, дровяные, те из местных торговцев, кто терял свою маленькую монополию. Обладая огромным численным перевесом, они быстро развернули против нововведения основную массу торгашей на удаленных от базара площадках. Ахмет не ожидал такого быстрого и эффективного ответа, грозящего перейти в нормальную войну.
   …Не, чё-то я где-то облажался. Блин, рынки полез перекраивать, дурила. С тремя стволами за спиной. Мудак. Ой, муда-а-ак… — держался за голову Ахмет. —…Но отступать уже некуда. Ни рыбаки, ни дровяные мне этого не простят, если я эту ситуацию прямо сейчас не разверну. Окончательно и бесповоротно. И быстро, главное — быстро, тогда пожужжат, да и схавают. Заварил кашу, молодой бля реформатор. Хоть колдуна из Караболки вызывай, чтоб места ихних торжков проклял, или чё они там делают… О! Может, и впрямь? Надо перетереть с Магомедычем, когда Кирюху представлять буду…

   Дела хреново — улыбайся. Совсем хреново — улыбайся ещё шире. С широкими улыбками парней, всё решивших, схвативших, купивших и продавших, Ахмет с Кирюхой, наряженные, как на смотрины, перешагнули порог Магомедычева особнячка. Отдав начищенные волыны молчаливым плечистым парням, разулись, продемонстрировав новенькие носки.
   — Вот, сюда проходите, сюда, — неумело, но очень старательно улыбаясь, заботился о гостях немолодой башкир с такой угрожающе-хищной мордой, что сразу вспомнились монгольские сотники из фильма Тарковского.
   В комнате, завешанной коврами, за низеньким столиком сидел важный Магомедыч. Приветливо кивнул, встал, поздоровался за обе руки.…Как всё-таки отточена на Востоке эта процедура, — мелькнула мысль у представившего нового партнера Ахмета. — Смотри, сколько без «цивилизации» живем? И как всё быстро встает на круги своя, а? Только б Жирик не накосорезил…Но Жирик вполне проникся атмосферой, попал в темп и чинно, неторопливо, как и полагается хозяину большого Дома, беседовал с Магомедычем на светские темы. Прибежала симпатичная девчонка, слила гостям на руки, подержала полотенце. Официально, как на губернаторском приеме, съели шорпу, похваливая хозяина и его гостеприимство. Потом пошло уже полегче, по-советски, когда съели по паре шашлыков, выжрали полустаканами три пузыря дагестанского коньяка. Магомедыч аж прослезился — коньяк-то с родины… Наконец, приступили к чаю под сказочно вкусный чакчак.…Ну чё, по всем восточным поняткам можно поговорить без особых протоколов, — решил Ахмет. —Как бы только не задолжать сверх меры. Хотя это теперь Жириковы головняки, пусть рассчитывается…Вклинился в базар, навел тему на то, как До Этого жили, вспомнил рыбалку на Кожаном, ввернул случай из жизни, как раз и про рыбалку, и про странные дела, изредка на Кожаном происходящие, словом, замотивировал, как умел:
   — Кстати, Исмаил-абый, тут эти белемле[111]до сих пор, поди, живут. Как от них, нет беспокойства?
   — Да какое от них беспокойство, улым.[112]Люди хорошие, тихие. — Магомедыч немного помолчал, видимо, задумавшись — углубляться в тему, нет ли. Продолжил, однако: — …Сейчас им вообще хорошо стало, никому они не нужны, спокойно живут. Я по молодости, участковым ещё когда там работал, ездил к ним — выборы там, помнишь же, как в советский время, выборы все ходили? Не дай Бог. Ну, я им ящик возил, бумажки эти. Паспорт перепишу, за них там кого-то подчеркну, увезу. Им неприятно всё это было. Но они ничё, вид не подавали. И не просили, я сам всё делал, из уважений, они же как суфи.
   — А как на них ваш хазрэт смотрит? Они ж Ислам не уважают. — легонько, как ему казалось, спровоцировал Ахмет, раскачивая собеседника. — ат-Тауба сказано же, что муслимлар обязаны сделать, чтоб все рядом, кто не приняли ханифа, или чтоб джизья платили, или воевать с ними.[113]
   Магомедыч даже крякнул от такой глупости.
   — Э, ерунду ты сказал. Знаешь, Ахметзян, я когда дома, на Кавказе ещё, жил — у нас в райцентр суфи жили. Ну, на них, что они — суфи,[114]табличк не был, мечет они ходили, ураза держали — но всё равно всё райцентр знал. Вот. К ним, точней, к их старшему, знаешь, какие люди приезжали? Не то что республикански начальство, Магомедов даже был, неважно этот, а самые главные мулло, имомлар,[115]понял? Советский время! Во дворе, перед воротм, ботинк, шапк сымали! Вот какие уважаемые люди был! — Магомедыч раскраснелся, даже привстал.
   Помолчал. Покосился на Жирика, с наслаждением грызущего чакчак, на Ахмета.…Ага. Мент у Магомедыча проснулся. Да, правильно говорится, умер — надолго, мент — навсегда. Пора колоться…
   — Ахметзян, а тебе зачем они? Только мне не рассказывай, что без интереса всё это спрашивал. — Магомедыч выперся на Ахмета сверлящим оперским взглядом.
   — А разве ты не сам рассказывал? — для проформы поупирался Ахмет, не сдаваться же сразу. — Я чё, имена и факты тряс? Так, разговор просто зашел, нет? Ладно, ладно. Расколол. Есть маленькая проблемка.
   Ахмет вкратце набросал расклад с маленькими базарами.
   — Как думаешь, Исмаил-абый, помогут?
   — Не знаю, улым, не буду врат. С ними заранее никогда ничё не знаешь. Вот я возил к ним иногда людей. В основном баб. То родить не может, то ещё чё, ну сам знаешь — у баб постоянно какие-то проблем. Ну, и мужиков тоже. И знаешь чё? Тебе вот кажется, что везешь человека с ба-а-альшым проблемам, а оказывается — тьфу. Или с мелочью, а они разворачивают. Или вообще — привез им как-то девку, маленькую совсем, и пропала девка, представь себе. И никакого шума, родители без претензий, никто слова не сказал.Прививки приезжали — не спрашивали, школа пора идти — тоже не спрашивали.
   — А ты?
   — А чё я. Пацан, младш летнант. Честно скажу — боялся я этот вопрос подымать. Нет, не в том смысле, что мне хвост наступят, нет. Дураком побоялся стать. Родители не ищут, родня там, бабай-абика[116]спокойно ходят, а мент шум подымает, понимаешь? Спросил так, между делом как бы, мне говорят — к родне уехал, и весь разговор.
   — Понимаю.
   — Вот. Я к чему говорю — вот скажешь, надо мне три базар разогнать, а чё они тебе скажут, неизвестно.
   — Ну чё, Магомедыч, когда съездим?
   — Хе, съездим. Сначала сходим. Тут у нас живет один ихний, сначала к нему зайдём. Ты ему всё доложишь, и идите домой. Следший раз придёте, он скажет, как чё. Пошли, сразу дело сделаем.
   — Пошли, в самом деле, чё тянуть. Кирюх, ты посиди, покушай, мы щас. 
   Глава 6
   Ахмет с Магомедычем брели по темной улочке Веникова, слегка заносясь на поворотах — из головы коньяк давно уж вылетел, а в ногах малость подзадержался.
   — Слышь, Магомедыч. А этот, к кому идем, он кто вообще?
   — Да просто дед старый, не в себе малость, но тихий, веселый. Абдулло его зовут. Как я сюда приехал, он всё на агростанции дворником работал, потом больниц сторожил.
   — А к этим какое отношение имеет?
   — Да не разбери-поймешь. Они его жалеют, что ли, что он тронутый, не знаю. Но с ним только дела имеют, ни с кем больше. Раньше к нему ещё родственники какие-то ездили, чужие, не наши, ещё до Горбачева, а теперь один совсем. Я так присматривался, они его, похоже, посылают, эти-то. Ну, по своим делам каким-то. Помню, еду на мотоцикле, по службе, а он идет. То оттуда, то отсюда. Ну, остановлюсь, подвезу. И то, когда сядет, когда нет. Говорю же, со странностями он. Но безобидный, оланнар[117]всегда какую-нибудь игрушку сделает, они играют, и он с ними.
   — А он поймет, чё мне надо-то?
   — Не знаю, честн скажу. Но его дело маленькое, доложить, я так понимаю. Ну, ты веди себя вежливо, и не дергайся, если чё даст — бери, отнекиваться не вздумай. Он мне чёдавал, я ничё не выкинул, так и лежит.
   — А чё давал?
   — Да когда чё. То листок из тафсир[118]выдернет, сложит и в карман сунет, то открытку старую с первым маем, то однажды игрушку, на какие елк вешают, дал. Один раз хлеб вынес, тыкает — ешь давай, и стоял, пока я не съел, сердилс. В общем, ты не удивляйся, если чудить начнет.
   — Да мне-то чё, пусть чудит. Лишь бы дело сделалось.
   Наконец, Магомедыч показал на дом старика Абдулло. В нескольких домах от края деревни, в роще тополей, стоял среднего размера пятистенок, довольно опрятный — вопреки ожиданиям Ахмета, ожидавшего увидеть развалюху. Стаек,[119]гаража, сараев нет — одна чёрная от времени баня да ухоженный огород за проволочным забором. Покрышка «беларуськина» вкопана, типа клумба, сравнительно ровная поленница, несколько кустов сирени под окнами. Перед воротами свежая щепа — похоже, недавно дрова пилили. Магомедыч крикнул через забор:
   — Абдулло абый! Здравствуй, как сам? Гостя вот к тебе привёл, из города! Собаку привяжи там!
   — Э-э, Исмаил пришел! Бишенче[120]привёл?{1}
   — Кого-кого? Гостя, говорю, привёл! Из города!
   За забором зазвенела цепь, опрокинулась миска, хозяин укоризненно пробормотал что-то дрожащим стариковским тенором.
   — Привязал?
   — Привязал, привязал, заходьте.
   Магомедыч сунул руку вглубь щели над калиткой, пошуровал — открылось, махнул — заходи первый, мне, мол, закрывать ещё. Ахмет ступил на двор, посторонился, пропуская Магомедыча. Его взгляд тут же зацепило что-то до боли знакомое — Ахмет присмотрелся, ёпть! Да это же тот «Москвич»! Только без колес, и облез-то как, куры в нём лазают…
   Вспомнилось — как покупал картошку у владельца этого мастодонта на рынке за КПП. Картошка ещё симпатичная такая была, в разнокалиберных вёдрах. Взял одно, опрокинул в сумку, рассчитался, а продавец — вот этот самый башкир, точно, раз такой — рукой машет, типа иди сюда. Пока Ахмет обходил старый небесно-голубой «москвичонок», башкир уже рылся в багажнике, так же без выражения поглядывая на него, городского хомяка, неуклюже скачущего через особенно жидкие места. Достал маленькую «сиську»,внутри — какая-то мутная хрень, чуток меньше половины, суёт — Ахмет взял как автомат, во сне так бывает. Открутил пробку, нюхнул. Пахнуло мерзостью какой-то пресной. Ахмет затормозил, неприязненно глядя на «сиську» с этой отравой. Башкир этот пялится нехорошо как-то, поторапливает — «аша-аша-аша». Сразу реакция — какого хрена я бурду эту ашать должен, чего этому надо, сразу вспомнилось, как его в Домодедово пыталась цыганка гипнотизировать и прочая мешанина на эту тему, вплоть до дурацких статей в «Аргументах»… Но это всё так, фоном. Под фоном же — он даже не слишком удивлен был, эдакое фундаментальнейшее ощущение «правильности» происходящего, какой-то огромности, только хрен поймешь, к чему эта «огромность» относится, и — совершенно отчётливо — понимание свободы выбора. В этот момент он абсолютно точно знал, что с ним ничего «плохого» не случится, выпьет он это дерьмо или нет. Ему даже показалось, что он видит свои будушие жизни в том и другом случае, и что эти жизни еговполне устраивают. Потом, конечно, было ощущение, что с видением этих самых вариантов нечисто — он вполне мог допридумать это постфактум.
   На ощущении «правильности» придётся остановится поподробнее, что-то кажется, что оно того заслуживает. Это весьма тонкая хреновина. Хороший пример — рыбалка. Ахмет любил рыбачить — но был не «настоящий заядлый рыбак», а так, бездельник с удочкой. И во время оного безделья неоднократно замечал, что перед тем, как клюнет (и впоследствии не сорвется, не выскользнет из рук и т. д.) — удочка забрасывается с чётким ощущением некоей ладности, правильности — ну да понятно. Или идёшь к человеку без звонка — и с первого шага знаешь, дома он, либо прешься в такую даль напрасно. И всегда продолжаешь идти, что характерно. Как ситуация повернётся, иногда знал до мелочей, узнавал совершенно незнакомые помещения, идешь вот так, тебе дорогу показывают, а ты знаешь, что за поворотом. Всё вот такие «дежа-вю наоборот» сопровождаются этим самым чувством этой самой «правильности». «Правильность» сопровождала его во многих случаях мелкого бытового выбора — он даже пробовал как-то пытаться влиять на события, вызывая это ощущение — но, естественно, без каких-то результатов.
   Короче, хрень эту он выпил, и не сказать, что с каким-то особым трудом. Дыхание задержал, пахла она и впрямь как иприт, ну да водку пью, подумал, и это так же выпью. А она никакого отвращения не вызвала, проскочила как по маслу. Где-то через секунду-две глаза открыл, а башкир со свои драндулетом не испарились, и покупатели с продавцами ходят обычные, с руками и ногами. Вернулся звук. Оказывается, пропадал. А уже был почему-то вполне готов к неожиданностям, даже не страшно стало — и тут такой облом… Чудеса, блин, отменяются. Стало так всё безразлично, как никогда до этого не бывало. В сторону башкира даже головы не повернул, уходя — во насколько. Пошел, бросилкартошку в багажник, завёлся да уехал. И забыл об этом, забыл начисто — вот что интересно…
   Посреди в меру захламленного двора стоял тот самый старик-башкир, улыбаясь и вытирая руки о синие китайские штаны с кричащими «Adidas’ами» по лампасам.
   — Здравствуйте…
   — Здравствуй, здравствуй — приветливо ответил старик, подойдя и здороваясь с Ахметом за руку. — Исмаил, жди, сейчас.
   Не выпуская руки Ахмета, старик потащил его к стоящему на обрубках шпал «Москвичу», обвёл его вокруг, расталкивая суетящихся под ногами кур, отпустил и встал, приветливо глядя в глаза. Точно сделал хорошее дело и ждет благодарности. Ахмет снова, как и тогда, тупо тормозил, хлопая ничего не понимающими глазами.
   — Озеро видишь ты?
   — Какое озеро? — недоуменно покрутил башкой Ахмет, бросил непонимающий взгляд на Магомедыча, снова вернул на старика.
   — Где живешь ты. Там озеро есть, ты его часто видишь?
   — Где я живу, там три их, озера, и все к городу вплотную подходят. Ты про какое, дед, говоришь?
   — Большое. Главное. Его часто видишь?
   — Ну, вижу. Не часто, но всё-таки.
   — Видишь? Ну, хорошо, хорошо. Как оно? Нормально?
   — Да вроде — растеряно ответил Ахмет, окончательно сбитый с толку… Во загрузил старый. Щас ещё привет Эртяшу[121]попросит передать — и я соглашусь…
   — Нормально? — опять переспросил старик и широко улыбнулся, показав желтые, но, похоже, ещё крепкие зубы. — Это хорошо.
   Показал жестом — садитесь, мол. Магомедыч с Ахметом присели на скамью у крыльца, дед устроился с краю. Улучив момент, Ахмет мимикой спросил — «ну, и как с ним таким о чем-то говорить?!» Магомедыч только развел руками. Как знаешь, типа. Хотел? Хотел. Ну вот, привели, беседуй. Ахмет почувствовал, что совершенно не контролирует себя — из глубины души подымалась такая злость от этого невменяемого деда, от идиотизма ситуации, и — почему-то — от явственного ощущения опасности, хотя опасности не было, точно не было! Да и не злость это была, а что-то совсем, совсем другое, словно душа нестерпимо чесалась. Из него как будто что-то вырвалось наружу и, встретив на поверхности злость, надуло её до неестественных для злости размеров. Ахмет яростно выдохнул сквозь зубы, изо всех сил пытаясь собраться в кучу, о каких-то маскировках своего состояния речи уже не шло — он лишь пытался не соскользнуть в открывшуюся внутри него бездну истерики. Рукам срочно требовалось вцепиться хоть во что-нибудь, и Ахмет, всё ещё пытаясь сделать это незаметно, крепко ухватился за скамью — и едва не подпрыгнул, заорав что-то невразумительное — на ощупь скамья была в несколько раз толще, и вдобавок ледяной, обжигающе ледяной. Ахмета протрясло до мокрых от страха подошв, из глубин пищевода поднялся сдобренный коньяком шашлык, но он как-то задавил его обратно, сделал то, что могло считаться нормальным выражением лица и повернулся к дедку.…Надо сказать. Ему. Зачем я пришел…Во рту словно забил источник. Глотая непрерывно выделяющуюся слюну, Ахмет кое-как, коверкая слова, вытолкнул свою просьбу, тут же отвернулся и замер — не в ожидании ответа, а радуясь передышке. То, что уже не надо ничего делать, ловить носящиеся по голове обрывки слов, собирать их в трепещущеестадо и как-то предъявлять собеседнику, немного успокоило его, и он переводил дух, поражаясь, что столько событий уместилось всего в двух секундах перед несколькими короткими фразами. Немного отдышавшись, он снова повернул голову вправо, желая увидеть реакцию дедка, а то пауза что-то затягивалась. На скамье никого не было. Встряхнувшись, повернулся к Магомедычу — и этого тоже не было!…Это что, блядь, за шуточки?!…Тут скрипнула калитка, и недовольный голос Магомедыча спросил, долго ли он ещё будет тут рассиживаться.…Чё?! Какой, на хуй, рассиживаться? И где этот девался? И чё ващще тут за хуйня?!… — хотел, но так и не спросил Ахмет. —…Не. Чё-то тут не так. Ладно, пока свалим отсюда и потихоньку разберемся…Вставая, боязливо оперся ладонью о скамью — нет, ничего, обычная рассохшаяся сто лет назад сосна, вытертая стариковской задницей до лаковой гладкости. Признаться,что не помнит себя, он отчего-то не мог, и вяло шлепал по ухабистой деревенской улице, едва поспевая за Магомедычем. Заметив, что на улице гораздо темнее, чем должно быть, Ахмет не особо удивился, равнодушно присовокупив и эту непонятку к вороху уже имеющихся. Обратный путь показался короче. Может, он и был короче.
   В темном дворе Магомедычева особнячка поочередно вспыхивали три огонька. Завидев приближающихся хозяев, два из них рассыпались мелкими искрами, третий остался неподвижен.…Кирюха. А эти двое — Магомедычевы помогальники… — всё ещё равнодушно отметил Ахмет. —…Кажется, мир с ума не сошел. Всё потихоньку встает по местам…
   — Чё так долго-то? Мы тут с парнями уже два раза чай попили. — сыто, для порядка, заворчал довольный Кирюха. — Эй, Ахмет! Ты чё смурной такой? Магомедыч, ты его куда водил? Не за клуб?[122]
   Однако Кирюхины смехуёчки никто не поддержал, Магомедыч даже глянул строго — и Кирюха осекся, снова став солидным хозяином большого Дома. Парни, курившие с Кирюхой сладкие городские сигареты, вынесли из дому стволы гостей, мешок с гостинцем — сотовым медом, и после короткого прощанья городские вышли на трассу. Кирюха попытался расспросить спутника на предмет его, как оказалось, трехчасовой отлучки, но Ахмет, уже малость оклемавшийся, отделался обещаньями всё разложить завтра. Его здорово раздражало всё, отвлекающее от новой игрушки — ренген здорово прибавил в разрешении. Ночной осенний лес по сторонам дороги перестал быть чёрной, угрожающей стеной, оказавшись бесконечно изменчивой мозаикой, где всё текло без движения, искрилось без света и было живым. Это было захватывающе интересно — но и страшно до усёру. Стоило хотя бы ненадолго сосредоточиться на какой-нибудь мелочи, как поле зрения бросалось вперёд, и мелочь стремительно разрасталась во всё зрительное поле, становясь фоном и обнаруживая сложную структуру, где глаза тотчас отыскивали и приближали следующую мелочь. Вырваться из этой ускоряющейся череды провалов было неимоверно трудно, коридор затягивал, и Ахмет, раз-другой чуть не провалившись хрен знает куда, раскорячивался как кот в мусоропроводе при малейшей попытке плоскости стать воронкой. Угасло это замечательное состояние возле поворота на атомку, сразу, как ножом отрезало. Ахмет обнаружил себя беседующим с Кирюхой о делах его Дома. Прислушался — ептыть, пока я глюки ловлю, я же и иду себе спокойно, с Жириком базарю, во подача! Осторожно попытался совпасть с собой, базарящим. Получилось, как тут и был. Даже весь базар помнится — Жирик патроны в долг просит…
   — Не, у меня их и так немного, не могу.
   — Тогда поможешь мне прессануть тут одних? У них есть, они катерную стоянку[123]когда бомбили, набрали по-любому. Я знаю, там было. Обоим хватит.
   — Расклад поясни, подумаю. А чё ты добром не хочешь? Если у них машины[124]под них нет, то зачем они им? Продадут, может?
   — Да базарил я недавно с ихним одним, предлогу забрасывал. Тот доложился, опять встречаю — бреет.[125]Хозяин у них знаешь кто? Автайкин, режик[126]с двадцать второй зоны, понял, нет? И кто у него домашние, знаешь?
   — Говори, чё тянешь.
   — Жулики его бывшие, да наших ещё несколько. Прикинь, семейка — контингент пополам с вэвэшниками, охуеть!— Кум да отрицалово — близнецы братья.Кто более режиму преданней служит?Кум с отрядным — строят на завтрак.Авторитеты — на ужин.[127]
   А чё давал-то, за ДШКовские?
   — Ну, предлагал один к двум, пятёркой. Так, для себя думаю — три попросят, дам.
   — У, богатый какой. Не, Ж… Кирюха, зря ты так. Я бы за полтора ещё подумал. Машин по Тридцатке мало, а патрона много, некоторые нахапали. Им куда его деть? На хуй он нужен, лежать?
   — Не, ты простой такой. Это тебе хорошо, у тебя его хватит ствол расстрелять, а мне? Одна лента, и та твоя. Наехал кто — всё, один сеанс, и тю-тю. Всё равно надо искать, где брать. Ты же за патрон чем другим не возьмешь?
   — Не-а, патроном брал, патроном и отдавай.
   — Ну вот.
   Немного прошли молча. Обогнули мокрым лесом садовый кооператив, не желая получить из-за забора дроби в морду. Жирик снова завел базар про то, что неплохо было бы взять Автайкинский Дом. Типа, взять их будет не так сложно, у них там пьянка постоянно, и хули псы да жулики против нас, реально воевавших мужиков — Жирик ничем не гнушался, приплел и Ахмета чуть не к ветеранам…
   — Слышь, товарищ начальник. Ты ради пары коробок хочешь цинк пятёры сжечь? Ну не верю я, что там будет больше, чем ты истратишь, не верю. Значит, вопрос в другом. Или колись давай, чё ты удумал, или я об этом больше базарить с тобой не буду.
   Жирик опять заткнулся и засопел.…Ух ты, мы никак недовольны, что старшего товарища не сумели запаровозить.[128] — насмешливо думал Ахмет, боковым зрением наблюдая за насупленным Кирюхой. —…Однако, как быстро наш младший товарищ вошел в должность, а! Не успел ещё Дом как следует собрать, а уже вон чё, одного соседа втемную разводим, второго грохнуть собираемся…
   — Ахмет. Я тебе скажу, но это моя наколка, ништяк?[129]
   — Чё, такая жирная? Может, я и сам знаю, — поддразнил Ахмет. — Ладно, ладно, не менжуйся, твоя так твоя, поперек не сунусь. Ежли чё на свару возьмем, пилим по Домам. Один Дом — одна часть.
   — Ага, щщаз! По людям делим!
   — Ушлый? Я только сам пойти могу. На Доме я кого оставлю? Бабу?
   — Тогда так. Делим на части: Дом — одна часть, человек — тоже одна.
   — На домашнего тогда не целую, а половину. Целая — на хозяина.
   — Ну… Лады. Короче, смысл такой — не в патроне дело, правильно ты выкупил. Смысл в том, что под Автайкиным живет один очень интересный пацан, Толик Паневин. Знаешь, может? Нет? Он с чехами все четыре войны отмудохал, а перед пенсией в 59395 служил, у полковника Улановских. Помнишь, на шахту когда ходили?
   — Конечно. Хрен забудешь, чуть сам себя не взорвал тогда.
   — Вот. Чё это за часть, знаешь? Арсенал атомный, понял? Он там рядом, через сопочку от шахты, километров пять, не больше.
   — Да это каждая собака знает. Только это, мне Максимыч, покойник, чё-то насчет заразы говорил. Вроде как смену, которая внизу на БД[130]сидела, амеры чем-то бактериологическим траванули. Или химическим. А ты туда лезть собрался?
   — Я там был уже. Нет там следов, что бациллами работали. А химия, может, если и была, то выветрилась. Наверно.
   — Эт ты когда успел?
   — Ещё Конь посылал. ЗУхи-то откуда, понял, нет? Я старшим, и ещё четыре пацана. Они трупы уже, их ещё по зиме грохнули. Так что, кроме меня, уже не знает никто. Первого начштаба Конь сам привалил, Фому ты взорвал, Конь тоже, да все уже двухсотые, кто в курсе был.
   — Так… Ни Мирохе, ни Нигмату пока не до этого… А этот твой чё, не слил ещё своим?
   — Да какие они ему свои. Попкари-гнилухи да жулики, а он — боевой офицер всё же. Он на них как на грязь смотрит, ну, в душе. Это ж видно.
   — А чё ж ты с ним общего языка не поищешь? Позвал бы к себе, у тебя ж Дом.
   — Не найдем мы с ним общего языка, — отрезал Жирик. — И добром он не поколется.
   — Дак нахера он тебе вообще сдался, раз ты там сам полазил? И вообще, пора уже обозначить, чё там такое лежит, что тебе так неймется. Хотя погоди, давай догадаться попробую. Капониры? Боезапас там остался?
   — Почти угадал. Автоматические пулемёты в потернах.[131]Они за панелями такими стоят, как бы вентиляционными, а когда проникновение — потерны глушатся, и эти дуры начинают садить на каждое движение. Мы тогда один, в самом начале который, с турели сдёрнули — а короб боепитания выковырнуть не смогли, сталь толстая. Ленту пробовали вытаскивать, сначала вроде идет, а потом там чё-то раком встает, и ни туда, ни сюда. Да и не поковыряться там было больше минут пяти, край — десяти, клеть недалеко от этого места, а в клети тогда двухсотые метровым слоем лежали, из них по коридору шагов на десять натекло.
   — А-а, понятно. Кирюх, а как его снаряжали тогда? Изнутри откуда-то?
   — Там бронеплита казематик этот прикрывает, и не подлезть. Похоже, изнутри электрозамок.
   — Угу. Вот я зачем тебе понадобился. Рвать, значит, надо. И всё же, мужик зачем тебе этот?
   — Вроде как там есть где ещё пошариться. И этот хрен моржовый знает, где там чё. Выдергивать его надо сейчас, с первым снегом они и сами уже сходить могут.
   — Понятно… Хрен, да? Короче, Кирюх. Скажешь, за чем идем — пойдем, сегодня снег выпал — завтра вышли, не скажешь — ну его, сам рви. Понял? — Ахмет немного перестарался с убедительностью тона, и вышло немного резче задуманного. — Ладно, замнем до окончания этой истории с твоим базаром, уже один поворот остался. Бля, у КПП целая псарня.
   — Чё, хочешь сказать, что отсюда слышишь, что ли? — недоверчиво, думая о своем, автоматически переспросил Жирик.
   Лес расступился, по правую руку открылось засаженное картошкой стрельбище, слева, метрах в трехстах от границы леса, в темноте угадывались первые девятиэтажки города.
   Хозяева остановились посреди дороги, оценивая обстановку. Место это было одним из самых обильных по собакам — рядом, в ста метрах — городская свалка, куда псы давно уже никого не пускали, тут же озеро, садовый кооператив и начало городской застройки — всё сошлось в этой точке. «В местности-перекрестке иди» — всплыло у Ахмета изречение из книжки о древних китайцах, недавно подобранной в почти целой квартире. Из тьмы, с разных направлений, доносилась возня огромной, голов в пятьдесят, собачьей стаи.
   — Точно, псарня целая. Чё им, медом тут намазано… — недовольно выдохнул Жирик. — Как ни пойдешь, вечно у КПП отираются…
   — Дык гоняй, чё ж ты теряешься. — не упустил возможности пригрузить собеседника Ахмет. — Это ж твое, так сказать, стратыгыцкое предполье. Поставь АГС на крыше, и враз отвадишь.
   — Шутничок. Батарею минометную… Делать-то чё будем?
   — Пошли. Спокойно, но быстро. Ты — лево и зад, мой перед и право.
   — Ты уверен, не порвут?
   — Нет. — неожиданно для себя твердо сказал Ахмет и двинулся вперёд… ой, чё это я? А с чего, собственно, я это взял?..
   Но уверенность не ослабла, тело откуда-то знало — не, не порвут. Не в этот раз. Страшно ходить промеж утробно рычащих из тьмы кучек расположившейся на ночевку стаи, даже спиной к спине с надежным человеком, даже с такой страшной силой в руках, как автомат Калашникова. Ну, вот, уже дамба. Не порвали.…А Жирик, урыс[132]проклятый, смотри-ка… — насторожился Ахмет. —…Страх аж до физиологического уровня задавить смог, падла, ни одна не дернулась. Я так не могу. Да, в натуре, урысы — вояки, ихнее это. Не ырым,[133]так пошла бы моя боеспособность курить в сторонке. А я его тут поднимаю всеми силами. Не себе ли на голову…

   Однако тревожных сигналов не поступало. Всю неделю Ахмет слонялся вместе с Кирюхой по торжкам, улаживая дела организуемого базара. Народ, вроде, велся, понимая преимущества новой точки, с консерваторами приходилось работать. С молчаливыми противниками этой идеи спокойно беседовали, с активными же иногда приходилось поступать по обычаю нового времени. Раз, снеся голову слишком далеко зашедшей бабе, непотребно оравшей на него посреди староресторанского торжка, Кирюха даже немного подгрузился:
   — Не, хуйня это какая-то. Чё-то не идет, Ахмет. Может, и впрямь далековато для них? И зря я тут хожу, по бабам стреляю? Я ведь её против всех понятий сейчас завалил.
   — Ага. Знаешь, откуда эта сука печево таскает? От кучи, где институт был.
   — А чё у себя там не торгует?
   — Да не сложилось у неё там, и подписаться за неё некому. Невидимая рука рынка показала ей видимую пику, покойная поглядела, да и приняла взвешенное решение. Кстати, ты чё там о понятиях говорил? Нормально ты ей припаял, чё ты. Эта дура сама выпросила. И как просила, у меня аж уши заворачивались.
   — Не, всё равно как-то мне это не нравится…
   — Бля, во граф Карамазов, или как его там, бабку-то который прихуярил! Херово, да — ментовки нет, а то пошел бы да облегчил душу.
   — Да чё ты, ты сам-то вон, чистенький ходишь!
   — Чистенький… Рад бы. Рад бы в рай, товарищ Кирюха, ан грехи не пущают. Я свой кусок, Кирюх, тоже не на пожалуйста беру… Не без греха, одним словом. Да не грузись, сходим к Магомедычу, всё поменяется. Всё, всё у тебя будут, увидишь.
   — Чё это ты так уверен?
   — Да вот.

   Надежды Ахмета на какое-то прояснение завязавшейся ситуации со старым башкиром не оправдались. Придя в Вениково, он первым делом, едва ли не вместо приветствия, поинтересовался у Магомедыча — когда пойдем к старику Абдулло. Оказалось, что никогда, старик не изъявил желания повторно встречаться с Ахметом, вот так.
   — Он тебе принес тут хуйню какую-то. Сказал, что заберешь, когда уходить будешь.
   — Не сказал мне ничё?
   — Сказал. Тоже, когда домой пойдешь, тогда скажу.
   — У, ептыть, конспирация, смотри-ка… — раздраженно дернулся про себя Ахмет, но ничего не поделаешь, пришлось до дна исчерпать хозяйственную повестку дня, пообедать, не проявляя и тени нетерпения, побеседовать на ритуальные темы цен, оперативной обстановки, погоды…
   Наконец, программа визита подошла к завершению. Ахмет с Кирюхой вышли из тепла на скрипящий под жесткими порывами ноябрьского ветра двор. По мерзлой земле несло снежную крупу, вдоль забора уже белела полоска сухого снега. Вылетевшие сгоряча без бушлатов, Магомедычевы помогальники ежились, но оставались на крыльце, одинаково положив стремительно остывающие стволы на сгиб локтя.
   Магомедыч оттянул Ахмета от Кирюхи, сунул сверток.
   — Значит, так. Абдулло сказал, передай, чтоб на каждый базарчик ты отнес по одной, понял? Положь где у торжка главное место, а то, что там лежит — забери, Кирюхин базар отнеси, спрячь там. Главное место, так и сказал. Что за главное место, не спрашивай, я не знаю, он говорил, ты сам должен знать. Дальше слушай. На тот день, когда торговать приходят, там будь. Смотри, кому от того, что базарчика нет, больше всех хуево стало. Этот последний на базаре останется, когда все уйдут. Вот последнему, кому хуево, дай жить, тогда всё сделается, и ты сам будешь жить, не повредит тебе это всё. Вот, всё. А! Он сказал, если ты два-три дня не будешь с бабой спать, жрать и курить, то с первого раза всё сделается.

   По дороге домой Ахмет, как мог, обсказал Кирюхе расклад, не вдаваясь в подробности технологии.
   — Вот, твои будут. Базар твой? Значит, ты и кормить будешь.
   — Ты и в самом деле в эти… деревенские сказки веришь?
   — Да как сказать. Иногда верю больше, чем… хер знает, с чем сравнить… ну, что вот завтра солнце встанет. Нет, даже не то что завтра, а вот, встало уже. А иногда сам себе удивляюсь — типа, совсем я, что ли, ку-ку?
   — А чаще?
   — Чаще, реже, какая разница. Вот про этот конкретно случай — даже не верю, а знаю. Сладится всё.
   — Не, во сука чурки дают. Не успела советская власть пропасть, как всё по новой понеслось — бабки, дедки, шу-шу, присушу… Мракобесие, бля, развели. Парткома, бля, на вас нет! — соскочил с неудобной, мутящей душу темы Жирик.
   — Ага. И соцсоревнования, — поддержал хохмяной тон Ахмет. — Вахты ещё. Предсъездовской. С этими, помнишь? Встречными, мать их, обязательствами!«Мы, ракетчики КСибВОШтатам сделаем тово!»[134]
   Слышь, Жирик! А куда ты пулемёт дел? Ну, тот, что сняли-то уже, в потерне? А?
   Кирюха, пойманный на выдохе, с ответом не нашелся и только перебирал губами, краснея от досады. Пришлось колоться:
   — Там и лежит. С караулки рубероида надрали, Онофрейчук, покойничек, замотал его, да и прикопали.
   — Да расслабься, не претендую, твоё так твоё. Там, говоришь, ещё есть?
   — Ну да.
   — Значит, как спустимся, можно будет его сзади оставить, чтоб если кто по следу припрется…
   — Чё, решился-таки со мной в арсенал лезть?
   — Ну, а чё бы нет. Мне вторая машина на чердаке не помешает.
   — Ну, тогда как базар отлажу, так и выйдем, — повеселел Жирик. — Снег там, не снег, успевать надо, а то и впрямь Паневин поколется, и козлы эти всё загребут.
   — А чё конкретно загребут-то? Давай разрисуй, хорош уже целку изображать! Бля, как девочку тебя упрашиваю, достал!
   — Паневин говорил, что там есть внизу рельсы, типа как для поезда. И если найти этот тоннель, то когда по рельсам этим влево пройдешь немного, метров пятьдесят, что ли, то будет сетка, а за ней три бэтра, полностью заправленных. То есть вооружение, боезапас, стволы, всё! Это как бы эвакуационный такой заход, про него там и свои-то не знали, только старшие смен, командир, да те, кому следить положено.
   — Ага… Это чё получается, чё у нас на бэтре, если строго по инструкции… КПВТ, ПКТ, две «Стрелы»,[135]РПГ седьмой, целый, мать его, арсенал. КПВешных пятьсот иметь положено, семёрки сколь? Не помнишь?
   — Да тысячу, вроде. Или полторы… Не, не помню. Но смысл слазить есть, согласен?
   — Ещё бы. Да ещё если этот смысл на три помножить… Ой-eй. Это ты сравняешься по огневой с Нигматом точно, а может, и с Мирохой даже. Даже когда мне доляху отпилишь, так у тебя останется столько, что всю Тридцатку можно на тумбочке выстроить… Да, товарищ Жириновский, понимаю, почему ты партизаном притворялся…
   — Вот. А ты — целочка, целочка. Так что Паневина надо выдергивать по-любому, сколько бы это ни встало. Если это кто-то возьмет — тьфу, даже думать о таком неохота, нельзя это отдавать.
   — Уверен, что без него не сможем?
   — Стопудово. Там знаешь, как всё по-хитровыебанному? Ёбнешься. Где лифт начинается, туда зайти говно вопрос, спускаться, вот, не сахар, но тоже, так, ничего особого. Авот дальше — вилы. Когда там всё работает, хоть дивизию загоняй — бесполезно. Сам убедишься, там одну первую гермодверь только посмотришь, и всё ясно станет. Вагонтола привози — не поцарапает даже. Там в углах эти машинки и стояли, типа как перед дверью коридор простреливать. А дальше — это Паневин говорит, ещё потерна, ну, это коридор типа, она коленами идет, и каждое колено кончается двумя пулемётами, понял? Когда идет сигнал «вторжение», то якобы это всё, что за гермодверью, отрубаетсяот внешнего, полностью, даже кабели рубятся в проходках, понял?
   — Понял. Значит, у них там должен быть генератор ещё. Слышь, а как мы туда попадём?
   — Ну, до хранилищ иди, как по проспекту — америкосы всё взломали, открыто стоит. Там погрузчики даже ездили. А вот дальше — труба дело. Паневин говорил, что надо ручным приводом открывать, а где эти привода, он точно не знает. Некоторые знает, а некоторые — нет. Или пиздит, но как проверишь… Так-то проблем нет, конечно, проверить — как два пальца об асфальт, всё расскажет, что знает и не знает, но опосля такой проверки он может здорово обидеться. Это, сам понимаешь, только раз можно сделать, а после надо мочить, нельзя оставлять. Ну, это, конечно, если сильно прижмёт.
   — Это… Слышь, товарищ главнобазарный, а ты когда набил[136]народу открытие?
   — Да хоть завтра, так-то всё уже нормально, полы заделаны, прилавки там, все дела, окна позавчера стеклить закончили. Надо же по этим трём решить, чё там — или гасим,или, как ты говорил, добром. Точно получится добро-то твое, или как?
   — Точно только то, что мы все когда-нибудь сдохнем. Ну, не получится, по-своему разберешься. Как ты умеешь — а вот услуга, товарищи торговцы, кому тут сервис, дешево,налетай, чё, суки, не хотите?! Беглым — огонь! Да, Кирюх?
   Жирик предпочел не реагировать, видимо, отбрехиваться надоело уже до чертиков — тема его бурной, но неудачной карьеры на торжке была одной из любимых в Ахметовом Доме.

   Утром, вернее, к утру, на улицу перед Ахметкиным Угловым вышла странная процессия — впереди Серб с хозяйским РПК, за ним — хозяин, без оружия, в домашних обрезанных валенках, замыкал маленькую колонну новый домашний базарных, тоже с пулемётом. Если б их кто увидел, то долго тер бы глаза — было очень похоже, что Ахмета арестовали и куда-то неторопливо конвоируют. Арестованный, видно, здорово переживает — вон как нос повесил, по сторонам не глядит, насрать ему на всё. А конвойные-то клювами не щелкают, стригут вокруг на совесть, и стволы не вешают.
   Ахмет нарочно остался безоружным. Ствол заставляет пасти по сторонам, а тут дело такое, что… Лучше всего ренген работает, когда не думаешь ни о чем, как бы растекаешься по земле; не как масло по сковороде, а скорее как комок тополиного пуха, когда он только-только соберется, ещё не слежаный, пылью не огрузившийся. Переваливаетсятак под легким ветром, как медузка из полупрозрачного невесомого киселя, мягко подскакивает на неровном асфальте…Оп. Схватилось, ага. Процесс, товарищи, пошел, пошел процесс. …Ни хера се. О, сколько нам, бля, открытьев чудных… — Ахмет впервые сосредоточился при «включённом» ренгене на близко, шагах в трёх-четырёх идущем впереди человеке. Сербе. —Н-да. Весь потрох наружу. Вот тык дык, товаришши. Это чё значит, так можно в любом ковыряться? И во мне, выходит, тоже. Дела-а-а…Нет, никаких мыслей Ахмет, конечно, не подслушал, потому что нет у человека чётко выраженных мыслей, но вот влезть в шкуру человека оказалось вполне возможным. Почувствовать, как он сейчас к чему относится; в виде как бы сказать — в сыром, что ли, в редакции для внутреннего употребления. Серб шел, и его внутреннее состояние складывалось из лёгкого, почти угасшего любопытства к цели их необычного похода, его также немного напрягал идущий замыкающим Жириков человек, представленный как Лёха Гергенрейдер, но попросивший обращаться к нему «Немец». Ахмет попытался переключить внимание на Немца, но оказалось, что от него сигнал идет трудно, как через вату. Удивился — было такое чувство, что если захотелось почётче разглядеть что-либо, вот, Немца, к примеру, то для этого почему-то надо направить в его сторону чуть приоткрытый рот, словно ренген находится на языке, или информация просто втягивается с воздухом.…Всё страньше и страньше. Едет крыша, или не едет?.. — меланхолично подумал о себе Ахмет, холодно и безразлично, словно речь о чужом человеке. —…Да насрать. Я уже и так лишка живу, по идее, давно уже должен вторую катьку поднять. Чисто математически. Какая разница, как я эту лишку проживу, один хрен не затянется это…
   Развлекаясь таким макаром, Ахмет не заметил даже, как дошли до первой точки маршрута. Спохватился, когда перестал слышать звук шагов — конвоиры остановились на углах торжковой площадки, поделили сектора и принялись укладывать картинку, слегка водя стволами вслед за взглядом. Обернулся, махнул, типа всё правильно, стойте.
   …Главное место, говоришь. Ладно…Ахмет переложил поудобнее зиловский обод, отряхнул, присел. Стараясь не цепляться взглядом за детали, расслабленно обвел глазами панораму. Старое здание ресторана было построено в конце основательных пятидесятых и после памятной бомбежки устояло. Лишилось крыши, но только до второго этажа, толстые кирпичные стены вынесли близкие термобарические удары. В едва брезжущем рассветном сумраке уцелевшие первые этажи окрестных домов, амфитеатром окружавших ресторан, казались бесформенными кучами. В подвалах нащупывались редкие кучки людей. Ничего опасного. Спят, даже дети среди них. Псиной в округе не пахнет, здесь сравнительно густо сидят одиночки ималые группы, псов ловят да жрут — а псы тоже не дураки, и сюда только охотиться ходят. Вон, пятак на торжке, осклизлый от крови, — псину рубят. А вот в этом углу дровами банчат, щепой всё усыпано. Крупную подвыбрали, один мусор остался. Вытащил из кармана спичечный коробок с тремя маленькими ромбиками из кровельной жести, вытряхнул их на ладонь. На одном из них сохранились остатки сурика…Да уж. Артефакты, ептыть, смотри-ка. Ну и чё, где тут это самое место, хотел бы я знать…Оставил тот, что в краске, остальные вернул на место. Попытался предугадать, где оно окажется и что же на нем будет лежать, то, что надо унести, а взамен оставить этотневзрачный жестяной обрезок.…Ладно, всё. Хорош придуряться, ещё две точки… Расслабиться и опустеть никак не удавалось… А, вон чё. Я ж ссать хочу. Та-ак, минутку…Ахмет расстегнул штаны и принялся поливать кучу мусора, стараясь так попасть на пластиковую крышку от колы, чтоб она перевернулась. Перевернулась. Тут же что-то вцепилось в правый глаз — теребя, раздражая, требуя внимания. Догадавшись, что всё получилось, Ахмет не поднимая глаз, неторопливо застегнул штаны и повернулся навстречу сигналу, специально растягивая момент, чтоб поточнее запомнить все нюансы ощущений. Приподнял глаза — да, точно.
   Картинка потеряла глубину, перспективу, но ожила, задвигалась, тут и там появились мелочи, вдруг исполнившиеся смысла. Мазанув взглядом засыпанный щепой пятак, Ахмет явственно ощутил мощное желание оценить, о чем же говорит этот узор, ставший даже не гипертекстом, а чем-то гораздо большим. Некоторые щепочки явственно указывали на события, давние и не очень, словно предлагая: «Ну чё, распаковать?», каждая щепочка была о чем-то, словно над ней невидимо сияла реклама с краткой аннотацией. Большинство приветливо улыбалось, приглашая снова вытащить упруго бьющуюся рыбу в восемьдесят шестом, выйти из самолёта в Адлере на второе лето после олимпиады, погладить старого друга — кота, умершего в две тыщи четвёртом, зато некоторые угрожающе нацеливали на Ахмета свои волокна, типа не трожь, иди куда шел — эти были о том, чего ещё нет, или о плохом; были и те, от которых ощутимо тащило чем-то мерзким и ледяным — их он старался обойти подальше, с содроганьем представляя, что же будет, если провалиться вслед за такими.…Ой, бля, чё это я?! Сука, зацепился всё же, баран бестолковый!… — ругнул себя Ахмет, заметив, наконец, что долгонько уже таращится на иероглифы из мерзлой грязи и опилок, и подошел к цели своего похода. «Главное» место ничем не отличалось от любого другого.…Фу, как скучно… — разочарованно подумал Ахмет, безразлично заворачивая в специально для этого прихваченную чистую тряпочку мятый цоколь от лампочки. Он тоже ничем не выделялся среди другого мусора, втоптанного и вмерзшего в грязь на пятаке у служившего прилавком сплющенного автомобильного кузова, но сразу было понятно — правильно взять именно его, никаких сомнений. Чуть даже не забыл воткнуть жестяной ромбик. Вернулся, воткнул, притоптал понадежней. Махнул своим: пошли, мол, дальше.
   Так же скучно у пятого магазина к цоколю добавился календарик за десятый год, с едва различимыми буковками. На ближнем торжке, за ДК, из грязи пришлось выворачиватьнемаленький камень. Идя хоронить эту странную коллекцию в Кирюхином спортзале, Ахмет спиной чувствовал, как на языке у Серба и Немца бешено крутится вопрос, как подавляемое недоумение гложет изнутри стенки их черепов.…Ничё-ничё, товарищи бойцы. Старших положено уважать, то есть бояться. Непонятное пугает лучше всего. Хрен вы хоть слово от меня насчет этой пантомимы услышите, воттак-то. Надо ещё Жирику наказать, чтоб не болтал…
   Промаявшись до вечера, с темнотой Ахмет вновь обошел торжки. На торже у пятого магазина было пусто; впрочем, это стало ясно ещё за квартал — но Ахмет честно просидел на краешке клумбы добрые полчаса. Ничего. Никого.…Да и хер с ним, нашим легче…
   Из-за перегородившей бывший проспект Победы кучи обломков дома, где в цоколе был когда-то магазин «Подарочный», показались мощные кирпичные валы старого ресторана. По хребту пролетел холодный выдох — там! Что-то важное? Нет, непохоже; почему вдруг шерсть поднялась — непонятно. Оказалось — пацан, синий и в соплях, базарить внятно не может. Или не хочет; глаза смышленые, но — мама дорогая, какие злобные. Лет шесть-семь, похожий на грызуна какого-то.…О, это стопудово Кирюхин головняк. Мне такого домой тащить нельзя — баба тут же растает, не успеешь обернуться, как это чучело станет «сыночкой» и будет в полный рост ебать мне голову. Не, товарищ детеныш, будете сыном полка имени Жириновского…
   — Э, Немец. Хорька этого фиксируй, отведешь хозяину, он в курсе. Пошли, щас ближний остался — и всё, хорош на сегодня.
   Ахмет забрал у Немца ствол — вести это юное отродье и пасти по сторонам было нереально. Вот и последний торжок. На подходе Серб сбавил шаг — площадка торжка захламлена, укрытий полно, лучше перебдеть. Ахмет жестом остановил Немца с извивающимся пацаном на сворке — типа, постой там, пока пятак проверим. Маякнул[137]Сербу — расслабься, людей вроде как нет; но всё же ткнул в сторону дальнего угла: давай, типа, обойдем — на всякий случай. Обошли, встретились напротив того самого тупичка между забором и контейнером, где Жирик отмахивался от торговцев. Встали, повесив закрытые[138]стволы на ремень. Ахмет вытащил курево, поднес Сербу прикурить. Только сделали по затяжке — и мгновенно крутанулись на месте, щелкая предохранителями, расходясь ккраям прохода. Посреди тупичка замерла пойманная на подходе здоровая псина, мохнатая, как вывернутый полушубок.…Ах ты, сучара, ишь как тормознула! Знаешь ствол, да?.. — синхронно подумали оба человека. Псина рыкнула — она поняла, что попала. Что она пыталась сделать — то ли подкрасться на бросок, то ли прошмыгнуть из тупичка… Ахмет понял, что псина врубается в бесполезность своей последней атаки, но всё равно её сделает. Ломанется на два пулемёта. Его вдруг ожгло —…Бля! А может, не только человек!…
   — Не стреляй, Серб!
   — Ты чё! Она уже жопой крутит!
   — Три шага назад!
   Люди, сближаясь, плавно шагнули назад. Под спутанной грязной шерстью полыхнул радостным изумлением собачий взгляд — смерть, похоже, откладывалась. Надо отдать ему должное — у него хватило ума не принять отступление людей за слабость, и он тоже отступил на несколько шагов, не сводя глаз с противника и помаленьку щемясь в сторону, к выходу из тупичка.
   — Слышь, Серёг. Я сейчас отдам тебе машинку, а ты бери её и иди к Немцу. Встаньте у ДК и ждите меня. Понял?
   — Ты чё, решил…
   — Понял? — перебил Ахмет. — Машинку держи.
   Серб, недоуменно матерясь, потащил стволы с торжка. Немец сидел на бордюре, привязав пацана к стойке горелого волговского кузова, и внимательно пас окрестности.
   — Бля, он совсем ёбнулся…
   — Чё там за дела?
   — Прикинь, Лёх, наткнулись на псину, здоровую, как теленок, еле среагировали. Та раз, тоже тормознула, знает ствол, встала, такая, рычит. Этот мне: «не стреляй», типа. Потом говорит, на, мол, машинку, иди жди. Сам остался, сел на землю и в гляделки играл с этой тварью, когда я уходил.
   — Н-да. Он у вас чё, с припиздом?
   — Не, не то что с припиздом, а как тебе сказать… Чует он иногда заранее всякую херню. Интуиция, во! — вспомнил умное слово Серёга. — Иной раз вещь полезная, ничё не скажешь.
   — И чё, сбывается?
   — Да хрен разберешься. Вот прикинь, иногда раз, скажет: пацаны, нависает над нами такой-то и такой-то косяк. Надо сделать то-то и то-то. Ну, сделаем — ясен пень, косяк после того, как чё-то сделано — ну, чтоб он не был, не случается. Это вот как считать — сбылось, или нет?
   — Да хер знает. Вроде и так, и эдак.
   — Вот и я говорю… — Серый достал загодя набитую носогрейку.[139] — Дай-ка прикурить. А этого ты куда дел?
   — Да вон, за железо прицепил. Сучонок, всю душу вымотал, пока вел. Прикинь — только расслабишься, он заметит — и раз! как дернет! Маленький, а дергает — ого, ты понял, нет!
   — На кой хер он сдался… Ты понимаешь чё-нибудь?
   — Не. Чё-то дурь какая-то. С утра мусор, вечером — этот вождь краснокожих… Такое ощущение, что ваш дури перекурил. Он же курит у вас?
   — Да курит, кто не курит-то сейчас. Но шибко уж убитым я его не видел.
   — Хотя наш-то тоже, в курсе этой мути. А наш не курит.
   — Да чё, Лёх, башку трудить, надо оно? Они типа начальство, пусть у них голова и болит. Пошли б эти все петербурские тайны к едрени фени. О, смотри! Идёт.
   — Это чё он машет?
   — Да хер знает… Типа, чтоб мы вперёд шли, что ли?
   — Похоже на то. Чё, пошли?
   — Ага. Иди, отвязывай этого своего.
   — Бля, навязался он на мою голову… У вас есть чё ему пожрать? Надо накормить, а то у нас шаром покати, со вчера ещё.
   — Да найдем… Ёпть! Лёх, ты глянь! Не, точно начальство с катушек съехало!
   — Слышь, похоже, и вправду… А чё псина-то не кидается? Смотри, идёт, и ничё.
   — Это наверно он дал ему что-нибудь. С голодухи хоть куда побежишь, хоть за кем.
   — Ладно, двинули. Интересно, нахер он ему сдался?
   — А чё, на цепь посадить, ночью по проволоке запускать — всё какая-никакая, а подмога. Заспишь, полезет тварь какая-нибудь, а он, глядишь, разбудит…
   — Ну, может…

   Ахмет сидел в углу бывшего училищного спортзала, стараясь оставаться незаметным. Торговцы галдели, раскладывая товар, делили прилавки, суетились. По залу, не зная, куда себя деть, нарезал круги Кирюха, непривычно корректный и предупредительный. Помогальники мрачно пожирали глазами вход, на котором встречал торговцев Аркашка Авдеев, молодой рыжий мент, отчего-то принятый Кирюхой за день до открытия. Пришли не все, но большинство. Стало ясно — базар приживется, и у нового Дома появится источник постоянного дохода.…А народ-то Кирюхин как рад, ишь ты. Да, чё, на самом деле есть чему радоваться. Это по нынешним временам редкость — под ногами почву чуять. Блин, надо тормознуть его, а то к обеду колею в полу пробьет…Мимо снова несло уставившегося в пространство новоиспеченного хозяина базара, перебиравшего губами с самым отсутствующим видом.
   — Кирюх. Кирю-ух! Эй!
   — Чё? — очнулся хозяин.
   — Присядь-ка, а то уже башка кружится от твоих пробежек. Как сраная лошадь в ёбаном цирке…
   Кирюха немного потормозил, выдохнул и тяжко опустился рядом с соседом.
   — Бля, я чё-то даже разволновался, прикинь.
   — Да ладно тебе. Всё нормально, критическая масса есть. Видишь же?
   — Да вижу вроде.
   — Ну и не мандражируй. А то как юный летёха перед распределением.
   Кирюха снова выдохнул и на сей раз расслабился, вытянул ноги, закурил.
   — Ну, всё. Хватит, на самом деле. Да, всё пучком. Торговцы почти все, а покупатели подтянутся, никуда не денутся.
   — Да и так уже сколько прошло.
   — Шестьдесят пять было минут десять назад. Аркашик считает. Некоторые уже расторговались, свалили. Остальные, вон, ещё пасутся.
   — Вот видишь. Рожок и две пятёры, как с куста.
   — Тьфу на тебя, постучи. Не считай до вечера.
   — Ладно тебе, я не глазливый.
   — Ага, ты-то как раз и не глазливый.
   — Пока хлебничаем, не бойся, — на грани фола пошутил Ахмет, напряженно ожидая реакции соседа.
   — Э, хлебник. Смотри, таких, как ты, в старые времена на кострах жгли. По мне, так очень правильная была традиция, — отшутился Кирюха.
   Соседи примолкли — видимо, обдумывая свои и ответные реплики.
   — О! Э, смотри, какую сучку привели! — прервал, наконец, тягостную паузу Ахмет. — Если меньше сотни, взял бы!
   — Где?
   — А вон, смотри, гэбэйник уже подкатил, во-он, видишь? Щас как перекупит мяско молодое…
   — А… Точно. Бля, а ничё. Слышь, сосед, если чё — займёшь? — Кирюха шлепнул по барабану Ахметова РПК.
   — Да я, может, и сам возьму, — подзадорил соседа Ахмет. — Да займу, конечно. Только смотри, у меня не целый, я больше полста не заряжаю.
   — Нештяк, должно хватить. Смотри-ка, возьмёт он. Тебе жена возьмёт…
   — А чё, имею полное право. Шариат позволяет. — Но Кирюха уже не слушал, вскочил и замахал руками, подзывая бабу, продающую симпатичную девку.
   Баба, пряча глаза, поспешила на зов солидного покупателя, волоча за собой постоянно застревающий в толпе товар.
   Девка и впрямь была ничего, чистая, не кожа с костями, и на морду не страшная. Опять же, чувствовалось, что за её плечами нет зимовок в подвале с десятком мужиков; в манере даже присутствовала определенная стыдливость.
   — Чё просишь, мать? За кровиночку, от сердца оторванную?
   — Не моя она, свово б не привела, — сердито, видимо, от сильного смущения, затараторила баба. — Но ты не думай, слышь! Мне главное, чтоб нормальному человеку попала,не в колхоз какой, с голодранцами. И то, продаем-то, что наш лежит, лечить надо. А о цене сговоримся, лишь бы ты не…
   — Э, мать. Ты не менжуйся, тут голожопых нет, этот, вон, вообще, хозяин базара. — перебил Ахмет. — Сколько просишь, скажи просто. А хотелки свои можешь не рассказывать, нам это без интересу.
   Баба испуганно осеклась, но, видимо, богато выглядядевший Кирюха, пожиравший глазами молодую фигурку, придал бабе энтузиазма.
   — Да я чё, я ничё… Сотню пять-сорок пять давайте, и всё… Она у нас чистенькая, ни на коже ничего, и болезней никаких, не подумайте…
   — Делать-то хоть умеет чего? — оборвал бормочущую бабу Ахмет.
   — Да как ей уметь, она у нас девочка ещё… Сами научите там, что вам надо…
   — Дура! — заржал Ахмет. — Не, во бабы — все мысли вокруг елды накручены, а, Кирюх?! Уссаться! Я не про еблю, я тя спрашиваю, полезное что умеет она? Готовить там, ещё чего по хозяйству? Тут щель безрукая никому не нужна. За сто пятёры-то.
   — Ну… — замялась баба. — До готовки молодых нынче кто ж допускает, пока сготовят, сожрут половину… А так всё может, как не мочь-то.
   — Ну, тогда полсотни, не больше. Готовь ещё тут для неё. Не-е…
   — Да ты чё, ирод, за полсотни?! Ты ещё рожок мне дай, за целку-то! — вызверилась баба, обдав собеседника смрадом гнилых зубов. — Ишь, умный, черножопая морда!
   — Рожок?! — продолжил торговаться Ахмет. — Ты за языком следи, овца! «Черножопая морда», ишь, сука, отвязала ботало! Укоротить, что ли? Нехуй делать! Рожка тебе многовато будет, тебе одного в твою пустую голову за глаза хватит! Да на тебя даже патрона жалко, дура старая… Ну, полрожка ещё добавим. А?
   Но тут баба сделала мастерский ход. Этим ходом бабы всегда побеждают, тут уж ничего не попишешь…
   — Вы это, гляньте хоть. — и дернула девку в сторону дверей бывших раздевалок, чернеющих в углу спортзала. — А то орёшь, орёшь, а про что орёшь — сам не знаешь. Может, и двух сотен не пожалеешь. Ну! Чё стала, корова?
   Ахмет набрал было воздуху, чтоб дать ушлой бабе достойный отпор, но, поглядев на раздувшиеся ноздри и краснеющую шею давно постящегося Жирика, выдохнул и присоединился к процессии. Едва перешагнув порог выгоревшей раздевалки, баба принялась сноровисто раздевать девчонку, аккуратно складывая через локоть её лохмотья. Девка натурально жалась, пытаясь прикрыть нежно-розовые соски на довольно смачных, не по возрасту, сиськах.
   — А?! Гляньте только! — торжествующе вскрикивала баба, сдергивая очередную тряпку. — А? Какова, а? Полсотни! Сто с полтиной, вот так точней будет!
   — Не, старая, ты точно охуела уже. Чё не три-то? Может, тебе цинк целый принести? Целка… Щас посмотрим, что за целка, раз уж смотреть товар, так смотреть… А ну, ложись на шкафчик! — рявкнул Ахмет на дрожащую девку. — Дура! Вон, постели чё-нибудь!
   Девка кое-как забралась на боковую стенку перевернутого железного шкафчика и вытянулась, пытаясь прикрыть коленом промежность, а руками грудь.
   — Ха, ты чё, покойница? Легла, понимаешь, ручки сложила! А ну, расщеперь ляжки-то, скромняга…
   Ахмет, как заправский гинеколог, левой подразвернул симпатичные губки молодой пизды, а из правого кулака выпустил чёрный заскорузлый палец и легонько засунул его внутрь ойкнувшей девки.
   — Ты не ойкай, ишь ты, ойкает она… Это ещё так, баловство. Как Кирюха, вон, заправит, полон рот желудка навыдавливает, глотать заебешься. Да, Кирюх? — подмигнул соседу Ахмет, разворачиваясь к продавщице. Пока оборачивался, лицо его резко изменилось, превратившись из добродушно-насмешливого в дышащую угрозой маску.
   — Целка, да? Ты чё, с-с-сука? Ты кого наебать-то решила? — тихо, даже ласково прошипел Ахмет, буравя бабу странно почерневшими глазами. — Попасть хочешь, да? За наебалово?
   У бабы побелела морда и забегали глаза — попытка прямого обмана покупателя могла дорого ей обойтись. Недолго думая, она с визгом вцепилась товару в волосы, вереща что-то на тему «блядь, да когда нагуляла, да сколько жрачки одной извели на тебя», и ещё много чего такого, что в таких случаях положено орать. Жирик с Ахметом дружно заржали, пока товару не начала угрожать потеря внешнего вида.
   — Э, мать, да всё, всё, отмазалась! Верим, верим, только отстань от девки, слышь! — задыхаясь от смеха, попытался урезонить бабу Жирик.
   — То есть, всё, мальчики, забираете? Ну и хорошо, как договаривались, да? Сотенку — и разбежались? — мигом сориентировалась баба, поняв, что за попытку наебалова никто её подтягивать не собирается.
   Мужики опять сложились пополам, кашляя и сморкаясь:
   — Не, во сука, а! Ты понял, нет?!
   — Бля, едва с пики соскочила — и смотри-ка, опять буровит — «как договаривались»! Да, может, она у тебя уже с начинкой чьей-то ходит! «Целка»!
   — Да, на тёрки брать такую надо, всех разведёт!
   — Мальчики, чево ржете-та? Давайте рассчитываться, а то ржать-то долго можно… — неосторожно вклинилась баба, решив ковать, пока горячо.
   — Сотенку, говоришь… — снова наставил на бабу свою отработанную маску Ахмет. — Слышь, Кирюх. Ты здесь толкуешь,[140]как на твоем базаре наебалово отбивают?[141]
   — Да базару первый день, нет ещё заположняка. Ахмет, а как на торжках было?
   — Ну, когда как. Обычно тот, кого кинуть пытался кто, сам назначает. Обчество только смотрит, чтоб без махновщины,[142]или сами договорятся, или весового, бывает, подтянут — он и предложит. Если фуфлыжник[143]не залупается, то легко может съехать — по половинке разойдутся,[144]и хорош. А так по-разному бывает. Когда и на ножи фуфлогонов ставят, — назидательно глядя на бабу, доложил Ахмет. — Вот в данном случае я бы половиной дал отъехать. Борза мать, конечно, как трамвай; но хоть насмешила.
   — Короче, так. В честь, это, первого дня работы моего базара я тебе… — запнулся Кирюха, подыскивая выражение,
   — Назначу половину штрафа — закончил Ахмет.
   — Не. Пусть возьмёт, как договорились. Чё ты там говорила, мужик болеет? Пусть возьмет свою сотку. Рассчитайся, Ахмет.
   Баба причитала, накликая Кирюхе долгих лет, здоровья и всякого прочего, одновременно увязывая в платок выщелканную полусотню семёрок, не забывая качать пули в гильзах и проверять лак на капсюлях.
   — Так, за десять семёры четырнадцать пятёрки нынче дают, значит… Ага, значит, тебе рожок ровно ещё остался. Пошли, получишь.
   Баба обернулась на успевшую одеться девку, затормозила ненадолго, нервно жуя губы. Подбежала, снова замерла, словно не зная, что сказать. Потом, решившись, неловко притянула её к себе, клюнула в щеку:
   — Ну, вот как оно… Счастливо тебе, Машка, не поминай лихом, что мамке твоей обещала, сделала. Помни добро-то, поняла? Это последнее дело, кто добро не помнит. Ну, всё… — дернулась было за ждущим в дверях Ахметом, снова вернулась: — А ну, курточку, курточку-то скинь, тебе уж… — и, словно обращаясь ко всем присутствующим, громко бормотнула: — Курточка вам чё, а младшенькому ещё сгодится, сгодится…
   — Так ведь Гришка ж… летом ещё… — тихо, словно про себя, недоуменно спросила девчонка.
   — А это ничё, ничё… кому какое дело… — бормотала баба, сворачивая девчонкину кожаную куртку; надо отметить — довольно сносную.
   — Ну ты, крестная мать уральской работорговли, идешь, нет? — окрикнул бабу Ахмет. — Пошли давай, пока добрый папа не передумал!
   Рассчитав бабу, Ахмет протолокся на базаре до последнего торговца, засунул нос в выручку — «шестьдесят пять!» — радостно доложил Немец, торжественно неся коробку наверх, затем выкурил трубочку с заступившим в караул ментом Аркашкой, да и побрел восвояси, продолжать попытки хоть немного приручить найденного на торжке кавказа.
   Через день кавказ вышел-таки из подвала и принялся лакать воду из миски, косясь на мирно курившего рядом Ахмета. Вечером пожрал ошпаренных крыс, ещё через день давал себя трогать и впервые прилёг, привалясь боком к Ахметову валенку. Сразу понял, куда нельзя соваться, когда хозяин показал ему минные рубежи. А потом навалило снега, как в детстве — едва не под колено. Встав рано утром, Ахмет взял лопату и пошел чистить дорожки во дворе, проковыряв первым делом дырку в необустроенный подвал, избранный псом под резиденцию. Пес вылез, обоссал сугроб и, вместо того, чтоб отправиться по своим собачьим делам, составил ему компанию. Раскидывая снег, хозяин постоянно о чем-то говорил с псом, сам себе отвечал и иногда смеялся:
   — Да, псиное отродье, сукин сын? Чё молчишь? А? Как, твою мать, с могилой на кладбище базарю. О, кстати, тут думал, как тебя погонять, слышь, нет? Ты же, волчара, прописался тут, жрешь как Кирюха, а объявиться — это мы забимши. Вот налеплю тебе погонялу Могила, и чё будешь делать? Слышь, э! А как в цвет тебе Могила, чуешь? И крыс дохлых в тебя кидают, звуков не издаешь, и страшный опять же. В натуре, Могила ты и есть.
   Пёс внимательно слушал, легко убирая морду от редких неплотных снежков.
   — Ну ладно. Ты вроде пацан по жизни, так что двусмысленностей избежим. Будешь Кябир.[145]Это, в принципе, та же хрень, только вид сбоку. Мужеского роду, а то Могила, Маша, Даша… По-нашему это, понял? Ты кавказ, а сталбыть, нам хоть и носатая, но типа родня.
   Через неделю пёс пообвыкся — уже оборачивался на погоняло, не дергался на домашних и, вообще, вел себя культурно. Обоссав двор по границе минирования, стал считатьего своим, порыкивая в редких случаях приближения чужаков. Хозяин отвел ему самую большую конуру, когда-либо достававшуюся псу — весь второй этаж своего Дома, справедливо рассудив, что лишние двадцать метров почуять врага не помешают, а попасть на растяжке шансов всё ж меньше.
   Ноябрь сменился снежным декабрем, спокойные дни вяло тянулись в мелкой хозяйственной суете: хозяин с домашними бурил скважину в подвале, присоединил ещё комнату кжилой части, намереваясь сделать наконец человеческую баню, да много чего. На базар не ходили, выжидая, пока те, кому ждать нельзя, пробьют в целине тропки. Наконец, ранним утром, потемну, на базар потянули свои огромные грузовые сани дровяные с НФСа.[146]…Это даже не тропка будет, а целый проспект. — подумал Ахмет, разглядывая своих дальних соседей в монокуляр. — Кябир! Хорош, а?! На квартал уже отошли, а ты всё рычишь. Типа самый бдительный, да? У-у, рожа! Кстати, чё морда грязная? А, примерзло… Ну-ка, дай… Вот. Теперь ничё, фасонистый. Так и ходи, понял? Не помой свой Дом и хозяина, ракушка. «…И красил масть пацанской зэчкой…»[147]А то вон Кирюха щас придёт, и чё? Скажет, и Дом у вас помойный, и пёс вон бегает грязный. Чмо, наверное. А от пса до хозяина… Так. — Хозяин расслышал, наконец, сам себя. — Чё я там ляпнул? Кирюха придёт? Ну что ж, давно уже болтаем, пора и дело сделать, да, сучий сын? Тогда пока, меным алтыным, пойду скомплектуюсь…
   Спустившись, Ахмет принялся собираться в дорогу, рассчитывая на неделю. Закончив, заперся в своей комнате и приготовил десять аммоналовых шашек — одну здоровую, грамм на восемьсот, пару на двести-двести пятьдесят, а остальные маленькие, под воронку — прошибать дыры и замки. Пока ковырялся — уже обед, из подвала поднялись вкусно пахнущие свежими опилками Серб с Почтарем и толкаются возле умывальника. Прошел на кухню — у-у, запах какой!
   — Чё там пахнет так?
   — Собрался куда-то?
   — Собрался. Полторы недели, всё уже сложил, ничё не надо. Пахнет-то чем?
   — Да решила гуся запарить, вас, поди, достала уже шкварка, да? Чё им висеть, уже вон Новый Год скоро, а мы ни одного ещё не снимали, хоть поедите вкусного.
   — Ещё тарелку ставь.
   — Что, ждешь кого?
   — Жирик зайдет.
   — О-хо-хо, — задумалась жена. — Только его нам и не хватало. Я ж гуся только половину отрубила, щас прорва-то эта всё сожрет, едва усядется… Так, ладно, чё-нибудь придумаю. Пить-то будете? Хотя куда там пить, в дорогу-то…
   — Да достань, выйдем-то к вечеру только. Если выйдем.
   Домашние расселись вокруг огромной миски с дымящейся горой картошки, только хозяин всё слонялся с кухни в коридор, не торопясь занять свое место у торца. Видимо, надоело — скинул бушлат и сел, бурча что-то навроде «да и хер с ним, нам больше достанется».
   Почти успели спокойно пообедать, Кирюха припёрся чуть позже, удовольствовавшись в результате самым скромным куском вяленой гусятины с подостывшей картошкой. На столе появился пузырь с мутноватым самогоном. Домашние Ахмета накатили, безмолвно переглянулись с хозяином: «Это чё, посидим малёхо, или тёрка?» — «Тёрка». — «А, ну ладно. Жаль», — и отправились вниз, зашивать новую баню. Жена выставила чай и тоже растворилась в хозяйственных закутках, время от времени грохоча своими склянками то за одной, то за другой стеной. Хозяева сползлись к печке, развалились в удобных опелевских седухах, протянув ноги к жаркой амбразуре. Ахмет налил по паре пальцев, закинулись. Пожевали капусты.
   — Чё, пора, считаешь?
   — Да думаю, да. У тебя как, срочняков никаких не висит на жопе?
   — Да нет вроде. Баню без меня доделают, товар баба выдаст, если чё.
   — У меня тоже всё вроде ништяк. Я смотрю, график вроде устаканился — через два дня на третий большой приход, по три рожка собираем.
   — А эти два дня?
   — Да так, ни шатко ни валко — рожок, и то хорошо, коли целый. Дровяные да рыбаки, в основном.
   — Ну, всё не залупа на ацетоне…
   — Ну да, так оно… Тут ещё бизнесок нарисовался.
   — Типа хранение?
   — Ну да. Подвал-то — охереть, заблудиться можно. Орех молодец, проявил инициативу, а то так бы и телились. Одну сторону коридора подшаманили, там типа отсеки такие, пятёра за неделю, нормально.
   — И чё, много народа?
   — Да как придём, вторую сторону делать буду.
   — Холодный если кому нужен будет, ко мне посылай.
   — Кому зимой холодный-то?
   — Да летом.
   — А-а. Ладно… Ну, будем живы?
   — Давай.
   — Хх-ху… Эх, крепка савецка власть!
   — Магомедычева, яйцом чищена. Чё не заедаешь-то? Налегке желаешь остаться? Тебе всё равно меня ждать придётся, я эти ваши лыжи, сам знаешь…
   — Берёшь кого?
   — Витьку думаю, — всё же сказал Ахмет, весь день до этого метавшийся, брать — не брать. А ведь уже почти решил идти один. Сердце шептало — не надо тащить своих, чуяло лажу; однако доля Дома увеличивалась существенно, и Ахмет позволил жабе говорить от своего имени, отмазавшись сам от себя: типа, четыре-пять опытных людей при пулемёте, кто нам чё сделает? Да и жопа, может, только мерещится, чётко, однозначно сердце ведь не сосет… — От тебя кто? Немец?
   — Не. Он на Доме останется.
   — Да, на такого можно Дом оставить. Я вот тоже Серба дернуть не могу.
   — Возьму Дениску молодого. Я так посмотрел, он хоть и молодой, а с башкой дружит. Он сейчас лежит за этими пасет.
   — Не устанет раньше времени? Этих гасить, да сколько он у тебя уже в секрете лежит?
   — С утра. Ну, скажем так — он после этого всего пройдет лишь в два раза быстрее тебя, и только в три раза дальше. С двумя твоими грузами.
   — Да ну. Терминатор какой-то прям.
   — Такие войска, не то что ты, увалень.
   — Лишь бы не зацепило, пока Автайкиных прессовать будем.
   — Сплюнь… Ну чё, по последней?
   — По крайней. Ну, будь…
   — Ф-фу… Ох, хорошо пошла… Ладно, я тоже пошел. Так, давай часы сверим. Тринадцать пятьдесят одна.
   — Тоже.
   — Ну, всё. Восемнадцать — тридцатая школа, слева, за пожарным выходом. Хозяйка! — гаркнул Жирик в сторону дверей уже своим обычным веселым басом: — Спасибо, накормила! Как у мамы!

   К шестнадцати Ахмет спустился в подвал, забрать Витьку наверх. Баню расположили точно по центру, оставив два прохода по бокам; так не грелись боковые стены подвала,выдавая в ИК чёткое пятно, зато грелась часть пола в спальнях и кухне. Затхлость подвального воздуха сменилась праздничным, свежим духом хорошо просушенной липы, парни весело стучали молотками — Витек обшивал, Серб правил на наковаленке гнутые гвозди.
   — Шабаш, парни. Закуривай. Вводная.
   — Я на Доме, как всегда, — заранее дуясь, протянул Серб.
   — Да, Серёг, — отрезал Ахмет. — Вторая новость тебе понравится ещё меньше. Дней восемь рассчетное. Причём. Если, с завтрашнего рассвета, хоть одна рожа покажется — никаких нежностей, сади без экономии, хоть на полкоробки. Тащишь наверх ящик, снаряжалку, все рожки собираешь, клемму с аккумулятора не снимать вообще — пока не приду. РГОхи собрать все.
   — Чё-то серьезное ожидается?
   — Нет. Но, сам знаешь, всё возможно. Мы с Жириком идем прессовать Автайкинских. Это сегодня; через два часа мы с тобой, Вить, выходим. У Мирохи люди при деле, у Нигмататоже пошли груз встречать, так что им не особо до наших междусобойчиков, но лучше подстраховаться. Они оба будут в курсе — ихние сунуться не должны. Жириновские тоже все будут заняты, тем более, они в курсе, что мой Дом будет на тревоге, и никто ихний не припрется по-любому. В общем, Серёг, хуячь на каждый шорох, и патрона не жалей,если кто лезет — чужой однозначно.
   — Понял. Если подлётное прошло?
   — Ещё сутки не дергаться. Пройдут — Жириков Немец зайдет, он на инструкции. И он — старший. Время поиска — максимум сутки, затем — мухой обратно, и сидеть до выяснения. Если ещё сутки нас не будет — снова заходит Немец, переезжаете к Жирику и живете там. Немец старший. Но мы вернёмся.…Не все только… — злобно прошипело сердце. — Оставь. Не бери… —…Да отъебись ты!… — мысленно рявкнул Ахмет. —…Как это «не бери»?! На Дом и на себя только по доле, а Жирик и на себя, и на Дом, и на молодого, и на этого, которого от Автайкина выдернем?! Щщассс!!! «Не бери», ишь ты…
   — Ахмет, мне собираться идти?
   — Не надо. Я тебя собрал уже, сидора наши готовые стоят. Стволы ещё вторые понесём, и цинк. Пойдем с чистыми, а из вторых Жириковых при штурме обеспечим, они потом почистят и принесут, мы возвращаться не будем. Гасим Автайкина, берем там человека — и ходу.
   — Куда идете хоть? — не вытерпел Серб.
   — Арсенал РВСН. За Барабашом. Ну, всё, — поднялся хозяин. — Вить, переодевайся, и отдыхать. Посрать, помыться, белье свежее. Жрать не вздумай. Валенки подшитые бери,там по бетону скакать придётся. А я пойду вздремну часик, чё-то после караула в сон клонит.

   В восемнадцать ровно от тридцатой школы разбежалось с десяток смутно различимых в сумерках фигур. Две резво ломанулись в сторону ДОКа, это были черти, нанятые отогнать малявы Нигмату и Мирохе. Мол, не волнуйтесь, дорогие соседи, и от своих глобальных дел не отрывайтесь; это мы так, свои маленькие проблемки решаем. Остальные быстро растворились среди мертвых зданий, словно провалившись сквозь заметаемые поземкой сугробы, и вынырнули из тьмы только на заботливо подготовленных огневых, полукольцом охвативших здание напротив начисто выгоревшей пожарки.
   Сигналом к атаке должен был стать окурок, выброшенный из окна на втором этаже, сигнализирующий, что Автайкинские обсели поляну в полном составе, а нужный человек в безопасности. План атаки был прост и основывался на выдающейся безалаберности противника, полагавшего, что лучшая оборона — это наступление, и периодически наезжавшего на всех в своем районе. Надо сказать, что такая стратегия позволила им протянуть довольно продолжительное время, и протянуть неплохо — окружение даже не думало о том, чтобы тронуть эту странную компанию, почитая за счастье отсутствие внимания с её стороны. Расположенная вплотную к ГАИ заправка заложила основы их благосостояния, достаточный арсенал, взятый в колонии, позволял не особо грузиться вопросами безопасности, так что жулики жили куда веселее, чем раньше, а их семейники–красначи[148]от жуликов никогда сильно не отличались. По идее, такая толпа давно уже должна была саннигилировать, но там собрались настоящие волки, знающие человека насквозь —зона сообщает такое знание человеческой натуры, какое даже не приснится никакому ученому психологу, потому всё и балансировало в более-менее стабильном виде. Держалось всё на Автайкине — щуплом человечке с невыразительным лицом люмпена от пивного ларька, с той лишь разницей, что от некоторых выражений, которые иногда принимало это лицо, жидко срали в штаны взрослые, знающие себе цену мужчины, и безропотно пересаживались к петухам гордые сыны Кавказа.
   Стол компании был даже пожирнее, чем у того же Ахмета с Кирюхой, и бухали там не в пример чаще, едва ли не каждый день. Бухали и сегодня, в последние минуты своей жизни. Читателю, не знакомому с контингентом, не стоит представлять себе паясничающего Промокашку и веско роняющего колоритные афоризмы Джигарханяна. За столом непринужденно сидели семеро вполне обычных мужиков, чьи движения были скупы и корректны, а негромкий разговор нимало не напоминал гвалт, подобающий «бандитскому шалману» или «малине», разве что в комплект столового прибора почти перед каждой персоной входил нож, на столовый смахивающий весьма отдаленно.
   Один из сидевших за столом, докурив, приподнялся, подтянул к себе пепельницу. Брезгливо скривился: полнехонька, перехватил поудобней, вышел из-за стола. Неспешно обошел сидящих, остановившись у железного оконного намордника. Морщась, дотянул окурок, отодвинул заслонку и вытряс набитую пепельницу наружу, даже постучал — видимо, на дне присох бычок. Мощным щелчком отправил во тьму окурок, пошел назад. На полдороге замедлился, сбился с шага. Пристроил пепельницу на углу стола, улыбнулся, будто пришло на ум что-то смешное, и свернул к двери, бросив через плечо:
   — Сань!
   — Чего, Панёва?
   — Чаёк побереги…[149]
   Несколько человек улыбнулись — видимо, Саня подъёбку заслужил. На другом конце стола никак не отреагировали, продолжая тихую беседу. Хлопнула дверь, завершая отсчет последних мгновений перед локальным армагеддоном. Беду почуял лишь один из присутствующих, что достаточно удивительно — собравшиеся за этим столом до сих пор были живы во многом благодаря отточенному чутью, которое принято именовать «звериным».
   Но всё, что он успел предпринять — поставить уже поднесенную ко рту кружку с водкой и рефлекторно схватить со стола пику. На его движение отреагировал один хозяин,подняв взгляд, упершийся в недозадвинутый оконный намордник. Сталь намордника с неуловимой стремительностью покрывалась пулевыми отверстиями, разбрасывая снопыкрохотных искорок. Может, он даже успел заметить рой бронебойных пуль, ворвавшийся в помещение, кто знает… Подумать он точно ничего не успел — его голова брызнулав стороны, внеся свою лепту в облако над столом, состоящее из водки, взметенной шквалом свинца, крови, выбитой из множества продырявленных тел, капустного рассола, щепок, штукатурки, стекла, частичек ткани, костей и мозга…
   Две секунды спустя все находившиеся в помещении были мертвы, из-под восьми стволов куда там денешься. Но атакующая сторона желала гарантий, а потому сменила магазины, продолжив крошить мебель и развозя трупы в совсем уже непотребное месиво. Затем в развороченное длинными очередями окно полетели гранаты, окончательно превратившие содержимое комнаты в смердящий тротилом и парными внутренностями фарш из дерева, мяса и костей.
   Снова хлопнули гранаты — в здание с трех сторон ворвалась зачистка, не обнаружившая ни тени сопротивления. Ахмет освободил притянутый ремнем к оконной раме ствол, осторожно, стараясь не давить гильзы, вышел из комнаты и спустился вниз, дрожащими руками раскуривая трубку.
   У подъезда уже собирался народ. Немец метался, пытаясь одновременно организовать и сбор трофеев, и отправить людей на брошенный под недостаточной охраной Дом, и проследить, чтоб уходящие ничего не забыли. Витек разложил лыжи, пытаясь отобрать парные, Жирик что-то втолковывал главному трофею, мрачному долговязому мужику под полтинник. Ахмет подошел, протянул руку:
   — Ахмет.
   — Паневин, Анатолий.
   — Анатолий, извини конечно, но ты покороче никак не отзываешься?
   — Кратко — хоть по фамилии, хоть Толян, Толя, как угодно, лишь бы не Толик.
   — Усвоил. — Ахмет отошел, не вмешиваясь в беседу.
   Наконец, Жириковы парни ушли, сгибаясь под тюками награбленного, оставив одного сторожить свежевзятый Дом.
   — Ну чё, мужики. Присядем на дорожку. Следующий привал нескоро, за ночь надо до Тайгинки дойти.
   — Как решил идти, Кирюхин? — поинтересовался Паневин.
   — Щас по Подольского, до блока цехов, там спускаемся на лед и идем по Малухе, через Булдым; у заставы, что у Пыштымского КП, поворачиваем и идем лесом до Каолинового.Потом справа от железки на Тайгинку. Там осмотримся, решим, чё дальше за маршрут.
   — Ага. Не много ты кинул, всю ночь-то? Тут по прямой…
   — Около двадцатки. Но по целине, да и полежать, думаю, придётся.

   Полежать пришлось. Сначала между Пыштымом и Каолиновым за группой кто-то увязался. Ахмет почувствовал, маякнул — давайте сделаем вид, что типа останавливались, груз там поправить, или ещё зачем. Народ щедро вытоптал подходящий просвет между деревьями. Пользуясь оказией, поссали. Ахмет натянул растяжку между деревьями, и торопливо замаскировал, насколько возможно. Снялись, прошли метров двести — сзади бахнула РГОшка. Вроде отстали — или зацепило кого, потащили; или намек усвоился. Дошли до Каолинового. За Каолиновым снова та же хрень. Не ломая лыжни, закинули Витька с Ахметовым РПК на дерево, сами рассредоточились полудугой. Бесполезно, не провести лесных людей. Те тоже встали, пришлось, во избежание «закрутки»,[150]снова сниматься и бежать, высматривая место для броска через железку.
   — Эх, СВДеху[151]бы с ночником… Отстрелить колено одному-другому, ишь, увязались, пидарасы, — едва выговорил запыхавшийся Ахмет, остановившись возле Паневина.
   — Ну-ну. Много она тебе поможет, СВДеха твоя.
   — А чё не поможет? С трехсот метров перехерачить, и делов.
   — Я так понимаю, там люди опытные. А опытный человек тебя, барбоса комнатного, в лесу бабскими ножницами запорет, вякнуть не успеешь. Это нам везет, что зима, да Кирюхин вон знает, что делает. Я так понимаю, что по зелёни они нас пять раз схарчили б уже.
   — Думаешь?
   — Не думаю. Мы, вон, за чехами пять лет бегали, юшкой умываясь, пока начали соображать, что к чему. В лесу опыт в сто раз важнее ствола. Ну, до взвода если.
   Тут Кирюха, видимо, что-то высмотрел с бугра и снова погнал свое маленькое войско дальше, через ледяное поле замерзшего озерца.
   Посреди озера забрал у Ахмета пулемёт и широким шагом ушел в сторону высокого берега, наказав по пересечении открытого места вставать, растягиваясь фасом вполоборота к ходу противника. Ещё не дойдя до берега, Кирюхины подопечные услышали, как Кирюха дал несколько коротких, в три-четыре патрона, очередей. Ахмет ощутил, как едва заметно колыхнулся мир вокруг него. Что-то изменилось, баланс нарушился, вот только в какую сторону…
   — По цели работал, — впервые подал голос молодой, Дениска.
   — Чё?
   — Я так понимаю, Кирюхин по цели отработал. Молодец, выцепил таки, — одобрительно сожмурился Паневин.
   — Чё, думаешь, попал?
   — Заставил открыться, вывел под выстрел — это уже о нем говорит. Им, кстати, в первую очередь. Попал, не попал — я понимаю, даже если не попал, они сейчас крепко задумаются. Может, отстанут. Я бы отстал.
   — Из-за пары очередей?
   — Слышь, Ахмет, чё тупой такой, а? Не в обиду. Ты не думай, что мы на равных с ними сейчас. Вот ты свой район хорошо знаешь. Представь, этих, — Паневин ткнул через плечо, в сторону озера, — натравили на тебя в твоем районе. Порвешь?
   — Спрашиваешь. Но то город, а не лес. Лес так знать нельзя, разве нет? Все ёлки не упомнишь.
   — Это тебе так кажется. Они сейчас… Ну как ты возле своего дома. А Кирюхин их умыл, понимаешь? Они его проспали, а он их на прицел взял, в ихнем же квартале. Я бы отстал, от греха.
   В тишине, между порывами ветра, послышалось задышливое пыхтенье — Кирюха спешил воссоединиться с основными силами своей армии.
   — Вроде снес одного, в ноги. Всё, теперь отъебутся, козлы.
   — Молодца, Кирюха.
   — Ладно, всё это хорошо, однако дальше пошли. Не дай Бог, того зацепил наглушняк, ещё ломанутся щас, рассчитываться.
   Глава 7
   Прошел уже час, как мародёры изучали в Ахметов монокуляр окрестности объекта С.[152]В отличие от Тридцатки, прошлый снегопад здесь не состоялся, и снег лежал нетронутым, получается, с самого первого раза.
   — Ну чё, молодого с Витькой на шухер, и пошли.
   Расставив охранение, троица мародёров направилась к входу в бункер — здоровенной бетонной трапеции на склоне горы. Огромные ворота были чуть приоткрыты, едва руку просунуть.
   — Это и есть противоатомные? — поинтересовался Ахмет.
   — Нет, это так, декорация. Здесь только пандус, вагоны загнать. Тут контейнера с боевыми блоками вытаскивали кран-балкой, на машину клали, а вниз — там лифт есть.
   — Это который внизу теперь валяется, — злобно вставил Кирюха. — А лестницы — тю-тю.
   — И чё, по тросам спускаться? — испугался Ахмет.
   — Не, — мрачно хохотнул Паневин. — Аттракцион на югах видел? Водяная горка? Вот по ней. Аквапарк, бля, имени пятидесятилетия Октябрьской революции,[153]ептыть… Только насухо пока. Как начнешь в норматив укладываться, дадут воду. Хотя там, я понимаю, лучше б солидол покатил…
   — Чё, вентканал какой-то?
   — Увидишь…
   В кустах, куда направил их Кирюха, в самом деле торчал здоровенный бетонный стакан — так называемый вентиляционный киоск. Ахмет сразу заинтересовался следами взрыва, которым была выбита массивная решетка-жалюзи, вяляющаяся тут же, в нескольких шагах.
   — Чё, у вас тогда ещё шланги[154]были?
   — Да хрен его знает… Я только команду дал вскрыть, а дальше Онофрейчук, коллега твой покойный, нас отогнал подальше, и я не видел ничё. Да и не до того было.
   Паневин сбросил с плеча дубовый капроновый шнур, оглядываясь, куда бы его привязать.
   — Кирюхин, вы тогда куда вязали?
   — Через проем, к решетке. Потом в распор поставить, и хучь слона сажай.
   — Логично.
   Первым спустили Паневина, затем по жерлу воздуховода спустился Ахмет, по пути восхищаясь некогда беспредельной щедростью СССР — воздуховод был из толстой нержавейки, да ещё и сварным. Спрыгнув внизу на отвинченную откороба «улитку», снова поразился — тоже нержа, и тоже миллиметров восемь, не меньше. В дверь венткамеры просунулся Паневин со свечой:
   — Чё, нормально доехал?
   — Да вроде.
   — Тогда пошли пока, Кирюхин догонит.
   Ожидая увидеть классическое военное подземелье — узкие беленые коридоры со связками кабелей по стенам, Ахмет удивленно обозревал подземные проспекты арсенала. По ним вполне можно было гонять на КамАЗах. Паневин спокойно, как по своей кухне, шагал вперёд, изредка взглядывая на загадочные аббревиатуры на стенах тоннеля.
   — Это чё за двери? Тут бомбы и лежали?
   — Нет. «Бомбы» ниже. Тут технические помещения — аппаратные там, ЗАСС[155]и прочая такая херотень.
   — А где, Жирик говорил, клеть с двухсотыми?
   — Это в обратную сторону. А ты чё, покойников боишься?
   — Да удивляюсь иду — духа не слышно. Только изоляцией горелой.
   — Это гут, я понимаю. Тут на воздух не выйдешь, продышаться-то.
   Паневин остановился у ничем не отличающейся от других двери, покрытой пузырями отставшей от сырости краски.
   — Всё, тут ждем. Смотри пока, как её выбить половчее.
   Ахмет внимательно осмотрел железную створку. Ничего примечательного, дверь как дверь.
   — Она как, не на три точки, не помнишь? Там рычага такого нет снутри?
   — Точно не помню, по-моему, нет. Засов замка толстый такой, длинный. Вот по стоко где-то в косяк уходит, — похлопал Паневин чуть выше часов.
   — Это нам до пизды… — пробормотал сквозь зубы Ахмет, роясь в рюкзаке. — Хучь по самы помидоры…
   Прикинув, где находятся сувальды замка, приладил маленький заряд из транспортерного валка. Отогнал за угол Паневина вместе с подошедшим Кирюхой, запалил, прикрылся углом, открыв рот. Свистяще бухнул аммонал, давануло… За дверью оказалось помещение, оборудованное под пост — стол со старинной, шестидесятых годов, настольной лампой, застекленный шкафчик с ключевыми пеналами, стальная решетка отделяет пост от входного бокса. Жирик достал «Грача» и выстрелил в электрозамок на решетке, вызвав у спутников взрыв испуганного мата. Проходя мимо стола, Паневин взял в руки журнал, сдул со страниц легкую пыль, невесело хмыкнул и аккуратно вернул на место.
   — Равдугинская смена…
   — Чё?
   — Смена, говорю, одна — знакомых там много. Компрессорщики.
   — А чё, они… там?
   — А где ж ещё… Их только дежурный мог поднять.
   Следующий бокс обрывался вниз металлическим трапом.
   — Чё так быстро ржавеет-то?
   — А как ты хотел. Все подземные сооружения, они как корабль, водой окружены. В земле знаешь сколько воды? Реки целые. Воздух когда не циркулирует, влагу не выносит — всё, махом сырость, да сам вон видишь — краска за месяц вспухает, железо гниет как дрова горят.
   — Так ещё лет пять постоит, и всё тут рассыпется.
   — Ну, не пять, конечно, а вообще — да. Это тебе не старая сталь, как в войну, та ещё сто лет целая будет. Ладно, лезь давай, выдержит.
   Спускаясь, Ахмет старался загодя надышаться, памятуя о ждущей их внизу целой смене мертвецов. Однако, спрыгнув с лестницы на звонкий метлаховый пол, не учуял даже тени трупного запаха — его окружал всё тот же промозглый и спертый подвальный воздух. Тяжко грохнул каблуками Кирюха, зашуршал в куртке, чиркнул показавшимся едва ли не сваркой кремнем зажигалки, распаливая свечку.
   Оказалось, что они стоят на платформе — тоннель, в обе стороны рельсы, упирающиеся в массивные стальные ворота. Несколько дверей весьма серьезного вида ведут с платформы куда-то в стену.
   — А такие смогёшь?
   — Ща гляну…
   Повезло — двери открывались наружу, и на полу были чётко видны борозды от ригелей. Вычислить, где расположена ось механизма, распирающего крестом ригеля, смог бы даже ребенок. Ахмет поинтересовался, помнит ли Паневин толщину дверей, и взял заряд потяжелее.
   — Ну, с какой начнем?
   — Да нам одну только надо. Там все привода, — ткнул Паневин в крайнюю дверь с загадочной буквенно-цифровой аббревиатурой, вспухшей на пузырящейся краске.

   Рявкнул аммонал, Ахмет ещё немного повозился, цепляя утконосами нижний ригель, и дверь бесшумно отворилась, выпустив на платформу облако смрада. Перегоревшая, но ещё довольно забористая трупная вонь заставила мародёров спешно подняться назад по лестнице.
   — Третий год уже, а всё ещё воняет.
   — Дак сыро же. Плюс ещё кумулятивная струя всё в воздух подняла, а если б тихо вошли, ничё б не воняло. По крайней мере, не так.
   — Ладно, я спущусь. Как открою, свистну.
   Паневин стянул чеченку, закрыв ею рот и нос и ушел, подсвечивая огарком. Через несколько томительно долгих минут раздался лязг металла во вскрытой комнате, словно пьяный великан, придя домой, не может попасть ключом в скважину, затем скрежетнули, страгиваясь, и мерзко завизжали расходящиеся створки ворот.
   — Спускайтесь, эй! Я у тоннеля подожду.
   Мародёры снова оказались на платформе, стараясь скорее преодолеть облако тухлой вони. В конце платформы, где виднелась свечка Паневина, почти не воняло, в тоннеле не воняло совсем — только ржавчиной, сыростью и креозотом. Паневин, державший на плече здоровенную ручку аварийного привода, дождавшись спутников, задул свой огарок.

   — Смотри, в натуре, рельсы. Тележки по ним какие-то катали, да, Толян? — включил дуру Ахмет, разглядев в колеблющемся свете и натоптанный рельс двухпутки, и прокопченный солярой потолок тоннеля.[156]
   — Ага, «тележки», — технично съехал Паневин. — Мотовозы.[157]Пошли, чё встали. Вон, видите? Лестница с парапета, туда нам.
   — А чё возили? И куда? — не дал спрыгнуть с темы Ахмет, навяливаясь уже полностью открыто.
   Наклонился к рельсовому стыку, попросил у Кирюхи свечку:
   — О, ты понял, нет?
   — Чё там? Брюлик нашел?
   — Щас, погодь… — Ахмет пробежался к следующему стыку, снова наклонился, всматриваясь в место клеймения и шевеля губами.
   — РК-36, НКЖД, 1948 год. Не перекинутые, следов демонтажа нет. Это их тут, Кирюх, натоптали. Мотовозы. Да, Толян? И контактник тоже они стёрли. Надо же, какие шершавые в РВСН мотовозы на вооружении стояли, охуеть.
   — На самом деле, Толь, чё тут за дела? — заинтересовался Кирюха, догоняя Паневина. — Ахмет, я так понимаю, что тут поезда не раз в год ходили, так, нет?
   — Два. Или больше. Или гораздо больше. Толян, слышь? Всё, страны, которой ты давал кучу подписок, нет. Мне тоже от этого радости мало, однако факт есть факт, слышь, Толян?
   Паневина, это было видно, здорово плющила сложившаяся ситуация — вроде и так оно; Союза нет, даже этой блядской «Российской Федерации» тоже нет, не считать же государством стадо пухлых пидоров, радостно кувыркающихся по хозяйкиной команде… Однако, похоже, мужик крепко знал простые вещи, на которых стоит человеческое: взял —отдай, обещал — сделай… Доверили секрет — не болтай.
   — Так чё это за железка-то? Куда она? — уже не на шутку завелся Кирюха.
   — Это… метро, — решился Паневин, хмуро шагавший впереди.
   — Чего?? Какое ещё на хуй метро?!
   — Такое. Спецметро. По нему можно попасть к любому стратегически важному объекту в стране. Хоть в Кремль, хоть в Чехов, хоть в Косьву.
   — И чё, всю дорогу под землей?
   — Да нет, не всю, конечно, но полпути точно. Так едешь, едешь, а потом раз — от магистрали путь отходит в лесок, там забор «в/ч № такой-то», солдатики, собаки — и в холме дырка. Через полста вёрст раз — и из другой дырки выезжает тот же груз, но уже на другом поезде. На таком же, но на другом. Это ещё Сталин начал, в тридцать втором. Он до Горького проложил, на юг ещё там что-то, но я там не был, не знаю. Здесь, в УрВО,[158]Берия всё построил, потом Хрущев столько же добавил, потом Брежнев, но тот уже меньше. От семидесятки до Косьвы с юга на север, и от Куйбышева через Ямантау, через нас и до Кургана, а там в Казахстан поворачивает. Говорили, самые длинные подземные перегоны именно там, у казахов.
   — А если по этому тоннелю ехать, где выйдешь? — Ахмет ткнул пальцем назад.
   — В Барабаше. Станция Пирит. Там верхом до Вишневогорска, и опять вниз — до семидесятки. Если вперёд ехать, то тут будет длинный перегон на Миасс, до Сыростана. Ну, и там, как версты три отъехать, свороток ещё к нам, на химзавод, и дальше вверх.
   — Куда?
   — В Старогорном бригада ГО[159]стояла, знаешь? Вот у них, на территории части, выход. Под склад закошен.
   — Так… Значит, путь мы не срежем…
   — Не срежем никак. В Тридцатке выход только через ЗКП,[160]а там сами знаете, гебейники сидят под площадью, в Старогорном зона хозяйская начинается. А как здорово было бы — на бэтре по тоннелю до Старогорного долететь. Если б не хозяйки…
   — Да, хозяек на бэтре не объедешь… Значит, будем здесь где-то выезжать, да?
   — Ну. Если заведётся. Тут есть выход, на южную сторону горушки. Там типа лесозащитная просека, по ней можно на дорогу возле Тыелги выйти, а там уже Новоандреевка, и трасса Миасская.
   Пройдя ещё с полста метров, мародёры остановились у сетчатых ворот, за которыми зиял провал куда-то во тьму.
   — Это, что ли?
   — Да. Кто тут у нас спец, по замкам хуячить? Кирюхин, твою жопу, да погоди ты! Дай хоть отойти!
   Снова грохнул басистый Жириковский «Грач», расплескивая проржавевший замок, зашелестела ржавая рабица, отгнившая от рамы.
   — Паневин, а на хера их тут держали, а? Начальству съебаться, если на бомбе кто таймер случайно запустит?
   — Не, вы точно в свое время боевиков пересмотрели. Не бывает на изделиях таймеров, их вообще просто так не взорвешь.
   — Ты скажи, бэтры зачем.
   — Ну… — снова замялся Паневин, но продолжил: — Есть вещи, которые в случае захвата объекта или мятежа должны быть эвакуированы любой ценой. Если б те пацаны, ну, проходили мы через которых, с защитой не справились.
   — Это те, которые «компрессорщики»? Без компрессоров которые?
   — Они. А ты быстро смекаешь, татарин. Многие тут на пенсию уходили, думая, что я, Равдугин тот же, ещё пару человек — старшие смен климатических установок.
   — Вы персонал контролировали?
   — Да. Ну, и ещё пару функций. Типа этой. Ну, вот они.
   Посреди здоровенного бокса стояли три БТР-80. Кирюха тут же запрыгнул на броню, подсветил — и застонал от разочарования.
   — Чё там ноешь-то?
   — Бля-я-ать, сука, пиздец! Пиздец стволу! Иди, вон, залезь, сам глянь…
   — Ой, бля-я-я…
   В самом деле, ствол торчащего из бэтээровской башенки КПВТ[161]казался плюшевым от ржавчины. Пока Ахмет сбривал ножом трухлявый рыжий налет, определяя глубину поражения, Кирюха метнулся к следующему, взлетел на броню, едва не навернувшись, торопливо чиркнул зажигалкой…
   — Ф-ф-фу-у… Вроде ничё.
   С треском распахнул люк, нырнул внутрь, что-то ронял, отшвыривал с пути, матерно рыча, наконец вылез, закурил, выдохнув: — Вроде, ничё…
   Годных КПВТ оказалось два. Никаких «Стрел» в укладках, конечно, не было, как и положенных по штату РПГ-7, зато во всех трех бэтрах хранился положенный боезапас — по пятьсот 14,5 и по две тысячи семёры к ПКТ.[162]Все затраты и риск разом окупились. Сами бэтры были, видимо, только получены — такой модели никто из мародёров в войсках не встречал. Вместо привычных раздватретьих[163]раций стояли какие-то новые, нарядные и загадочные, пластиковые сидухи, по мелочи много всего.
   Завестись ни один не пожелал — соляра в баках дала парафин, и движки не схватывали.
   — Да брось, бесполезно. — Оглохший от пускача Паневин постучал по броне упорному Кирюхе.
   — Похоже. Чё удивляться — соляр самый херовый куда? В армию.
   — Или времени слишком много прошло.
   — Да насрать. Давай машинки выдергивать…
   Втроем демонтировать КПВТ — одно удовольствие. Вскоре на отсыревшем бетоне лежало упакованное вооружение бэтров. Решение оставить автоматические пулемётные точки на потом принялось само собой — без них набиралось нехило, полтонны веса. Закончив, сели перекурить. Ахмет покосился на Жириковские котлы:
   — Сколько сейчас наверху? Мои чё-то встали.
   — Почему наверху, везде. Ой, бля, полвосьмого уже… Ни хера себе, я думал — к обеду дело.
   — Пацаны там задубели уже. Надо менять.
   Все замолчали — никому не хотелось вылазить на мороз в пропитанной подземной сыростью одежде. Однако делать нечего — именно забота о своих делает командира командиром. Ахмет вытащил нож и отрезал от сигаретной пачки два кусочка картона. Короткий достался ему, и он до полуночи трясся под елью на склоне горы, откуда просматривалась территория объекта С.
   Трясло его и от мороза, но больше от сознания того неприятного факта, что Кирюхин сейчас сидит с новым человеком Паневиным и разговаривает. О чем? Пацаны спят, а эти — разговаривают. Ахмет чётко чуял это, мир вокруг каждым шорохом предупреждал его: не спи, Ахметзянов, ой не спи. До чего они договорятся, вернее — могут договориться? Не слишком ли велик для Кирюхина этот кусок — новый домашний, которого хоть сейчас ставь вместо Немца, два КПВТ, три ПК? Не поедет ли у него крыша? Больно уж гладко складывался этот выход, и везде получалось, что Кирюха тут пуп земли, а он, Ахмет — так, пристяжь. Не попытается ли Кирюха учесть данный «факт» при разливе? Хотя те же бронедвери эти два гандона (оп-па, вот уже подельники и гандонами стали — отметила та часть его сознания, которая всегда смотрит за человеком со стороны) хрен вскрыли бы.…А чё — всегда же так. О чем на берегу договаривались, это одно. А по жизни частенько другое вылазит, куда чаще кидают, чем по чесноку расходятся. И по жизни щас — ну завалит меня Жирик, и чё? Кто-то спросит? Кто? Баба? — злобно скривился Ахмет. —Серб? На хера ему это. Какие Жирику минуса, если моего Дома не будет? А никаких. Ещё Жирик знает, ну, догадывается, как у меня забит подвал, это тоже важно. Серб и Почтарь — два хороших бойца, особенно Серб. «Утёса» два — ну, один нормальный. Короче, после Пыштыма сечь вокруг как в бою надо будет. А то, похоже, отряд не заметит потерибойца. А вот хуй вам, уважаемый товарищ Жириновский. Сглотнете вы у меня теплого…
   Витек сперва недоуменно выслушал инструктаж, однако, припомнив, как долго и трудно хозяин улучал минутку для того, чтоб наедине перекинуться парой слов, проникся.
   — Никому верить нельзя. Что ж за жизнь-то, а?
   — Раньше надо было верить. Когда горбатого пидора нормальные люди скинуть хотели. Хотя тоже мне, «нормальные»…
   — А мы-то, бараны, помню — радовались тогда чему-то…

   Почти день ушел на переделку электроспуска на механику, и вышли под вечер, но выспавшиеся и сухие. Обратный путь давался десятикратно дороже — больше полутонны набравшегося груза, чуть не полтораста кеге на рыло. Без споров принялось единственное реальное решение — идти по долине Киалима, на Аргази, и уже там выбирать дальнейший маршрут. Теперь скрытность особо не волновала — огневая мощь такая, что до роты можно не напрягаться. Что вы хотите — четыре пулемёта, это надо быть последним идиотом, чтоб заслышав такую ответку не дриснуть подальше и побыстрей. До Байдашева — день. Ночь — влёжку, надорванные мышцы к утру болят, как отбитые. На льду Аргазей встретили местных рыбаков — то ли карасевских, то ли туракаевских. Бедные рыбачки постояли с поднятыми руками под двумя пулемётами, с жизнью, наверное, простились — ан пронесло; когда вдали затих скрип тяжело груженых волокуш, оба чужих пулемётчика вместо серии очередей внятно попросили рыбаков не дергаться с часок и, пятясь, скрылись в поземке, несущейся над безбрежным ледяным полем водохранилища.
   У Каолинового удача, долго шедшая вместе с командой, куда-то отлучилась. Хотя куда — шесть дней прухи, это слишком даже, не к добру. Переходили маленькое лесное озерцо, и вроде тщательно смотрели, но на подходе к берегу из ниоткуда ударил беспорядочный ружейный залп. Ахмет даже не удивился, что не учуял засаду — его больше интересовала засада, пыхтящая спереди и сзади.
   Группа дружно рухнула в снег, лязгая разворачиваемыми в береговые кусты стволами, и через несколько секунд кусты легли, снесенные из пяти машин. Мародёры видели сквозь дым, как между деревьями вскакивали и скрывались в гуще леса мутно-белые силуэты. Суки, угадали как с местом, берег хоть и невысокий, а лес с полста метров не причешешь, лежащего берег скрывает. Цугцванг — ни ждать, ни срываться, так и так забьют, когда народ с более серьезными стволами подтянется. Ладно хоть, пока притихли.
   — По противнику докладаем.
   — У меня пять. Без попаданий.
   — Шесть. Я тоже.
   — Восемь. Один — под вопросом.
   — Шесть. Тоже пусто.
   — Шесть. Один с вопросом, — закончил Кирюха и приказал доложить боеспособность — что-то уж совсем безрадостно отозвался Витёк, шедший головным.
   Ахмет подполз к своему:
   — Как ты, Витька?
   Зацепили нормально только его — картечина угодила в легкое, попав аккурат между лифчиком и полой расстегнутого бушлата: взопревший Витька шел распахнувшись.
   — Пока вроде ничё. Печет только. Вот, пакет-то…
   Ахмет вспорол куртку и вшивник, разорвал пакет. Левое легкое, во второй трети. Из раневого канала при выдохе с хрипом и бульканьем лезет пена. Час в сознании — максимум, два — жить.…Бля. Дела хуевые. Не самый маленький сосуд перешибло…Видимо, не удержал лицо: стремительно сереющий Витёк сразу спросил:
   — Чё, херово мои дела?
   — Чё уж там… Да, — не глядя на Витька, сосредоточившись на прикрывании тампона оберткой ИП, злобно бросил Ахмет. — Можешь руку приподнять? Я хоть пару абертов сделаю.
   — Ахмет, если мне так и так пиздец, давай прикрою, а вы оторветесь?
   — Лежи уж. Разберёмся.
   …«Прикрою…» В любую минуту вырубишься, и всё. Эх, сука, ведь чуял, чуял… Да хоть был бы застегнут — кто знает, может, ребро бы и сломало, но вот дырки б не было, дыркиэтой сраной…
   Ущерб остальных невелик — так, посекло дробью немного, кого больше, кого меньше. Крови много, но херня, все в строю. Нервишки у пыштымцев никуда. Не для засад. Оставив Дениску на фланге, сползлись за Кирюхину волокушу.
   — Как твой? Серьезно?
   — Серьезно. Легкое прохерачили, гады.
   — Бля… В сознании?
   — Пока да.
   — На нас сидели, — мрачно констатировал Паневин.
   — Вряд ли. Или на нас, но лохи какие-то. С пукалками.
   — «С пукалками», — передразнил Кирюху Ахмет. — Витька-то вон, приложили.
   — Первый потому что шел.
   — Ну да. А если б метров на пятнадцать-двадцать подпустили, мы б все щас так лежали.
   — Или нервы не выдержали. У одного. А за ним уж и все шмальнули, чего там шифроваться, а так хоть шанс есть.
   — Или да, нервы.
   — По ходу, чёрт из тех, кого приложили, когда туда шли. Хозяева забили на нас, а он настырный оказался, вон, корешков привёл. Или посчитаться желает, или жадный, — двинул версию Паневин.
   — Хуёво. Сейчас знаешь что? Один на Пыштым бежит. Щас хозяину доложит, что посреди озера его четыре халявных пулемёта дожидаются. Миномёта на лошадку, и сюда.
   — Неа. Миномёта не будет — чё он, своими руками стволы потопит?
   — Ну да, вообще-то. Хорошо.
   — Хули «хорошо». Щас подтянется несколько человек с карабинами, вот и будет «хорошо».
   — Значит, надо прям щас отрываться, — обострил ситуацию Ахмет, проверяя предохранитель АПБ. — Готов.
   — Кого оставим?
   Повисла нехорошая пауза, и Ахмет, как бы меняя позу, вытолкнул из-под мышки рукоять АПБ: Жирик с Паневиным не удержавшись, очень нехорошо переглянулись.…Сразу, или пусть обозначатся? Если сам Дениску предложит — всё, вопрос снят. Но это вряд ли. Ладно, пусть обозначит. Жопой закрутит — сразу вынаю…Однако Ахмет недооценил человеческую наглость. Видимо, по предварительной договоренности, Паневин буранул, словно о давно решенном деле:
   — Так, Ахмет, оставим твоего. Мы…
   Мгновенно выпущенная ярость придала силы — АПБ мухой вылетел из-под бушлата и негромко хлопнул, скорее даже лязгнул — и голова Паневина мокро чавкнула. Дымящееся очко ствола глядело прямо в глаз Жирика.
   — Кирюха. А чё это чмо тут разводит, а? «Мы» какие-то… — с ледяной игривостью в голосе поинтересовался Ахмет.
   Жирик молчал, даже не вытирая уляпанное лицо.
   — Чё ты на тухляк ведёшься, а, товарищ капитан? — сменив тон, равнодушно спросил Ахмет, заглядывая Жирику в глаза поверх глушителя. — Короче. Давай так. Ты мне сейчас обещаешь, что больше тухляка не будет. Реально обещаешь. — Ахмет рассчётливо вогнал фразу в совесть старшего лейтенанта Кирюхина, и начал с хрустом проворачивать её в ране: — Ты знаешь, я слову верю. Скажи, как мужик — да. Или нет. Говоришь нет — я тебя валю. Если да, то ему шальняк прилетел.
   Кирюха сморщился, словно от боли, и повесил голову. Через несколько томительных секунд глухо, искаженным голосом промычал:
   — Обещаю.
   — Слышь, Кирюх, чтоб ты не грузился — я тебя понимаю. Может, сам бы о том же думал на твоем месте. Не знаю, — принялся расслаблять Жирика Ахмет, внутри себя захлебываясь от ненависти.…У-у, пидарасина, вынести тебе мозги, ублюдку…
   — Дениска! — резко поворачиваясь, крикнул куда-то в позёмку Жирик. — Нет, на месте оставайся. У тебя на коробе сколько?
   — …то…мсят, …е-то… — донеслось сквозь вой ветра.
   — Я оставлю коробку, найдёшь около Паневина! Тут Паневин двухсотый, возле него — ко-роб-ка! Понял? Начинай давить, мы сваливаем! Часа два минимум держи! Догонишь! Ахмет, давай перегружаться.
   — Начинай, Кирюх. Я пока Витька гляну да этого раздену.
   Часа Витьке не понадобилось. Он уже лежал расслабленно, с заметенными глазницами, прозрачно-синим носом и фиолетовыми губами. Снег в глазах ещё таял, и казалось, что Витька плачет. Ахмет опустил ему веки. Не помогло — теперь казалось, что он плачет с закрытыми глазами.

   Именно тот груз вывел их обоих из-под множества ежедневно борющихся за свой кусок, утвердив среди остальных Домов Старого города. Правда, реализовали они свой статус по-разному: Ахмет предпочитал малолюдье при забитом подвале, Кирюхин всячески расширял свое дело — начав с простого крышевания торговли, через некоторое время стал встречать-провожать караваны, проплачивать будущие урожаи деревенским, завел даже нечто типа кабака — единственного в своем роде. Впрочем, опустив хозяина наизрядную сумму, кабак довольно быстро оказался в аренде; как известно, маленькая аренда лучше большого убытка. Жизнь Тридцатки устаканилась, никому не хотелось ломать сложившийся баланс — жрачки более-менее хватало, торговцы рассказывали, что мало где так сыто и тихо живут: на юге народ только и знает, что отмахивается от казахов, доживших уже и до лука со стрелами. Хотя что казахам делать — вокруг месторождений «Шеврон» нарезал огромные зоны безопасности, снеся города под бульдозер, а с юга их нехило подпрессовывают узбеки с таджиками, которых оказалось неожиданно много. На России, говорят, вообще тишина могильная — можно днями идти и не встретить живого человека — вирус какой-то прошел; только в городках на запад от Москвы, где французы рулят, ещё как-то можно жить, да в Москве с областью — но те закрыты, как в свое время СССР.
   На юге, с бывшего Волгограда начиная, стрельба не утихает — Кавказ рядом сказывается, не справляются с ним турки. Одна китайская зона живет чуть ли не по-человечески, не лезут китайцы к людям. От бывшей границы от силы километров на двести-триста расселились, забор поставили и живут, на ГЭСах да на заводах гарнизоны посадили —и то, что за зоной, не интересует их никак, только металл покупают. Показывали сибирские деньги — увесистые медные слитки и крохотные золотые штамповки, патрон тамотошел уже. Единственное, во что почти не верилось, так это про хозяек — якобы у них какое-то там бедствие, не то ураган, не то землетрясение, и какие-то штаты у них вроде как на уши встали — то ли белые негров мочат, то ли наоборот, то ли мексы и тех, и других — не пойми что. Может, там вообще пидоры байкеров землят, или наркоманы лесбиянок — да хоть брокеры пушеров, один хрен приятно.* * *
   — Грибочки-то как хороши. Дома не такие почему-то, а вроде всё то же самое.
   — Как ты думал. Еду мужчина должен делать. Ну, давай ещё по одной, и пойду работать. — Осетин в третий раз наполнил стопочки.
   — Исэнэке, Сань.
   — Аллаверды, Ахмет.
   Поставив стопку, Осетин вырвал у Ахмета вилку, быстро закинулся кусочком мяса и поспешил за стойку, протирая выбитые самогоном слезы.
   Душевно закусивший Ахмет снова подозвал Серёжика:
   — Серёжка, прибирай и чайку давай ещё. Кружек — две.
   Серёжик, радостно косясь на почти половину самогона, оставшегося в графинчике, быстро собрал посуду, махнул по столу тряпкой — типа протер, шельмец.
   — Отнесешь посуду, сходи сразу до базара. Серёгу моего знаешь? Позовёшь его. Он скорей всего щас у книжников. Куда, не всё ещё. Нормально стол протри, распиздяюшко.
   Пока Ахмет ел, хозяйская половина наполнилась. Далеко не у всех дома командовали такие умелые хозяйки, как Ахметова жена, и к концу базара всякий, имеющий за душой лишних полрожка, спешил побаловать себя стряпней Осетина. Кроме того, именно здесь осуществлялись сделки между хозяевами Домов, в безналичной форме чтоб не нервировать базарных — так как продавалось здесь прежде всего серьезное оружие, взрывчатка и прочие нерозничные штуки.
   За последним свободным столом по соседству рассаживалась троица медников, откуда-то с ДОКа. Хозяевами Домов никто из них не был, но торговал этот кооперативчик по крупному, отдавая медь чуть ли не самим китайцам, проходя до самого сопряжения Большой Уральской зоны с зоной ответственности Китая где-то в бывшей Омской области. Ни по бизнесу, ни по расположению они с Ахметом не пересекались, поэтому обменялись вполне дружелюбными кивками.
   Пришел Серёга, сияя, как медный котелок. Из-под разгрузки торчит уголок тщательно завернутого пакета. По габаритам — книга, одна толстая, или две средних таких.
   — Чё, грамотей, нашел чего-то? Лимон хоть съешь, а то расцвел как не знаю что.
   Серёга смешал себе чайку, радостно хапнул, обжегся, зашипел — но всё равно продолжал скалиться.
   — Ахмет, прикинь! Лукьяненку нашел, первые три «Дозора» — одной книгой!
   — Ну, теперь тебе до конвоя точно хватит. Вон какая толстая. Смотри, моей не показывай — а то долго не увидишь.
   — Дак она мне половину и проплатила. За неё Карпухины ломили чё-то совсем от души, у меня не хватало. Я к ней подхожу — первые «Дозоры», говорю, купим на свару? Та услышала — аж хуйню всю эту бабскую бросила. Подходим, а она даже не торгуется — давай, говорит. Мы теперь с ней типа как совладельцы. Ха, акционеры… Почитать захочешь — будешь нам башлять.
   — Я почитаю, — сделав зверскую рожу, грозно сказал Ахмет. — На растопку пущу. А обложку — на пыжи.
   — Мы тогда тебя самого на пыжи пустим, неотесаный ты человек, — заржал Серёга. — Это рисковым надо быть парнем — нечитанную книжку отнять!
   У входа вспыхнула какая-то невразумительная суета. По залам прокатилась неуловимая волна — базары не затихли, но народ напрягся; на большой половине некоторые потянулись в карманы, на хозяйской сохраняли солидность, но тоже что-то поменялось — люди подсобрались до выяснения. Услышав со стороны молодых медников приглушенный лязг затвора, Ахмет тоже незаметно дослал патрон и переложил АПБ с лавки на ляжку. В дверях появился здоровенный торговец из пришедших накануне, молодой — годов тридцати, не более. На подмышечной петле «Каштан», дорогущий легкий броник-разгрузка, штаны и ботинки — от хозяйского летнего пехотного комплекта. Тоже немало стоит. Такого нарядного разукомплектовать — полцинка выручить можно влегкую, если не целый. Подошел к стойке с видом москвича в мухосранском буфете:
   — Хозяин! Четыре шашлыка сообрази, один жирный, три обычных. К ним — что поло…
   — Э! Мужик! Тебе сказано — нельзя со стволами! — ввалился следом красный, растрепанный охранник. Плечо и спина в побелке — похоже, пытался заставить чужака сдатьствол и был просто отброшен с дороги. Чужак холодно посмотрел на охранника (Ахмет заметил — нет, не играет; на самом деле считает себя Д’Артаньяном, а всех остальных — пидарасами), раздраженно прикрикнул:
   — Ты не понял, что ли? Пшел отсюда!
   Охранник замер, не решаясь направить дробовик на гостя Дома — и с заметным облегчением исполнил беззвучную команду Осетина, сделавшего знак — мол, всё в порядке, иди. Молодой продолжил заказывать, проявляя раздражение лишь некоторой рваностью движений. А двигался он хорошо, опасно — так неуловимо перетекают старые инструктора по рукопашке. Закончив обсуждение заказа, Осетин поставил на стойку стопочку, налил гостю брусничной и отправился готовить. Повернувшись к хозяйской половине,молодой зашарил глазами в поисках стола. Свободных не было — лишь у печки за большим полупустым столом развалился Ахмет.
   — Вы закончили? — нагло, типа давай пошел уже отсюда, обратился молодой к Ахмету с Серёгой.
   — Это вы ко мне вопрос обратили, молодой человек? — ещё слаще зажмурился Ахмет, жестом попросив Серого съебаться. — Тогда для начала давайте поприветствуем друг друга.
   — Мужик, давай по-нормальному. Вы поели уже? Вы поели, нам тоже нужно. — с трудом сохраняя ровный тон, процедил торговец.
   В повисшей тишине щелчок переводчика АПБ, раздавшийся из-под стола, чётко расслышал даже Осетин на кухне. На большой половине сидящие в опасном секторе быстро рассосались, но помещение кафухи никто не покинул — назревало развлечение, к тому же, людям хотелось, чтобы с молодого получили за униженного охранника. Молодой понял, что может попасть, но кровь его пузырилась гормонами, и потом, видно было — он привык к подчинению.
   — Ты, лось, движения путаешь. Подошел — объявись как человек, тебя присесть пригласят. А ты быкуешь. Что быкам не место с людьми за столом — знаешь это?
   Молодой побледнел, на лице натянулась кожа — Ахмет приготовился стрелять при малейшем движении, подвыбрал свободный ход и малость пригрузил легкий спуск АПБ.
   — Лёва, Лёва, ты косорезишь. — Полный ласкового разочарования спокойный голос. — Человек правильно тебя поправляет.
   Расфокусировав глаза, Ахмет обнаружил стоявшего у входа старшего торговцев. За его спиной, в дверях, маячили ещё две габаритные фигуры. Видимо, вошедшие уже какое-то время наблюдали за происходящим. Старший двинулся к столу, располагающе улыбаясь. Войдя на хозяйскую половину, Старший на ходу обратился к присутствующим:
   — Извините за беспокойство, уважаемые. Приятного аппетита.
   Подойдя к столу, всё с той же улыбкой проткнул взглядом виновника торжества:
   — Лёва, покури, пока шашлык несут.
   Начав присаживающееся движение, притормозил и с ледяной вежливостью осведомился, умело встречая и едва не ломая взгляд Ахмета:
   — Не помешаем, уважаемый?
   — Нисколько. Напротив, прошу — сделайте одолжение, присядьте, — ответил Ахмет; не скрыто, но и не демонстративно поставил АПБ на предохранитель и убрал.
   Чужие степенно расселись. Старший, невысокий и худой, производил впечатление генерала среди лейтенантов, хоть и очень крепких лейтенантов. Причем генерала варначьих войск, может, даже со звездами — признаки обширной криминальной биографии отчетливо просматривались в его манере. Несколько секунд старший и Ахмет молча смотрели друг на друга. Вероятно, расценив отсутствие видимых реакций как пассивную, но агрессивность, старший предпринял шаг к нормализации:
   — Наш друг был неправ…
   — Уважаемый… — вежливо, использовав естественную паузу, перебил Ахмет.
   — Георгий.
   — …Георгий. Бочины[164]нет, погорячился — поправили. Спрашивать не стану, разве что за нервы аршином ответит. Считаю, будет по-людски.
   Взгляд старшего смягчился, лейтенанты тоже малость обмякли.
   — Скорей уж по-братски. Хоп, пусть так и будет. А вы как отзываетесь?
   — Ахметом. И один я.
   — Согласен, так проще. Рад знакомству, Ахмет.
   — Взаимно, Георгий.
   — Что ж, по пять капель за знакомство? Твой счёт за Лёвой.
   — С нашим удовольствием.
   Старший подозвал Осетина, тот быстро подтянул графинчик с закуской, пообещал через пару минут подать горячее и заменил пепельницу. За спиной Старшего нарисовался виновник торжества, в ожидании команды старшего, хмуро глядел куда-то вдаль. Старший, не оборачиваясь, коротко махнул — садись, мол, горюшко. Представил своих, выпили, снова встретились взглядами.
   — Извини, если невместно интересуюсь. В доме ты не был, но беседуешь разумно — аж молодость вспоминается. Разъясни по возможности. Поддерживал ход воровской, а, Ахмет?
   — Не было здесь ни бродяг, ни общака. Город был до Всего Этого закрытый. Краснее некуда. Ходом интересовался у людей, но сам не при делах — считал, не моё это.
   — А сейчас не считаешь?
   — Сейчас нечего считать. Ход и понятия были ответом арестанта на ментовское гнулово, так? Мента не стало, никто не нагинает. Поправь, если заблуждаюсь.
   — Почему считаешь, что только арестанта? За порогом — что, беспредельщина должна быть?
   — Так она и была.
   — Тоже верно, — старший резко потерял интерес к теме: Осетин принес стреляющий жиром шашлык, и разговор возобновился лишь через пару кусков. — Ахмет, я ещё через вас не ходил. Можешь обрисовать, что здесь за расклады? Нам, сам понимаешь, надо знать — что обойти, где тормознуть.
   — Это смотря с чем ходишь, Георгий.
   — Жора будет лучше. Ходим когда с чем — жесткой завязки нету. Когда медь, когда дурь, когда и бабы — всё гоняем.
   — Если интересует платежеспособность — то здесь можно торговать, у народа есть сало под кожей. Цены ты сам видел.
   — Торгующих-то много проходит?
   — Не очень. В иной месяц может ни одного каравана не пройти.
   Торговцы переглянулись — видимо, имели на этот счет другие данные.
   — А насчет покою как? — впрягся в базар один из подручных старшего, представленный Ваней.
   — Ну, это лучше у Кирюхи узнавать, его деляна. Ничего такого не слышно — торговых наши прихватывали уже лет пять тому как, базарные Дома этот вопрос чётко пасут. Рядом, правда, есть гадюшник — Хасли. А, слышал? Это на том берегу озера нашего. Вот там — да, народ отмороженный полностью.
   — А почему такая разница? Вон, Пыштым рядом — а какой там порядок, — снова встрял Ваня.
   — Дак там медь, Вань. Серьезные объемы, серьезные люди при них. А хаслинские всю жизнь на одном чебаке, вот и неймется им. Здесь, в округе кому чебака продашь, у каждого по три озера рядом. Может, и стал бы у них какой-нибудь крупнооптовый человек забирать, но они такую репутацию себе заработать умудрились…
   — А что вам сюда таскать посоветовал бы?
   — Даже сразу не скажу… Я на аренде сижу, как-то далек от дел торговых, — съехал Ахмет, решивший взять инициативу. — Жора, я тоже поинтересуюсь, не против?
   Старший обозначил согласие движением головы, сразу подсобравшись.
   — Вы из Полевского, верно? Говорили люди, у вас на Свердловске снова начал доллар ходить. Есть такое?
   — Есть. Уже года три, как начал, но за последний год очень много людей стало баксом рассчитываться.
   — Почему так, Жора? Его можно деть куда-то?
   — Ахмет, деньги всегда можно куда-то деть. Если, конечно, у тебя шевелится что-то в голове. В городе сейчас ещё больше частников, армейских почти нет, у них всё больше народа на обслугу пролазит — так что бакс сейчас наравне с еврой ходит. Да и сами частники тоже стали в город выходить — в бардаки да казино, а платят им в баксах. Что казино снова работают, знал ты?
   — Нет.
   — И что лавки появились, типа для частников — но заходи кто хочешь, только баксы гони, тоже не знал?
   — Откуда, Жора? Сам же понимаешь — спецзона, не полазаешь особо, а ваших сюда не каждый день заносит. А что в тех лавках?
   — Да всё. Ну, кроме электроники, понятно. Хозяева за это дело по-прежнему ебут во все щели. У них даже батарейки только в обмен — старые принес, новые купил. Наши говорят, если возьмут за жопу, что ты старые батарейки выкинул — штраф чуть ли не в годовой оклад.
   — Что, и наши у них уже работают?
   — Да, давно стали брать, года два точно — «Блеквотерс» раньше не брал — сейчас начал; «Иринис» тоже, и в «Контрол Риск» уже до хрена наших. В основном, конечно, гонят на севера — трубу пасти. Ихние-то сороковник да полтинничек не терпят, а нашим до пизды — только бабки плати. Бурильщиков набирают постоянно, вообще по нефтянке людей гребут только так.
   — А ихние нефтяники что? Уехали?
   — Какой уехали! С северов пацаны говорят, все старые скважины пустили, ихних не хватает — только в начальниках остались, да на совсем уж сложной технике. Остальные — все наши, хозяева даже чёрных каких-то привозили, да чё-то те чёрные не прижились…
   За беседой незаметно пролетело около часа. Не больно-то охотно делясь информацией, торговцы сами старались выкачать побольше. Почувствовав, что голова распухает, Ахмет церемонно раскланялся, попрощался с Осетином и направился собирать своих — ему не терпелось скорее оказаться дома и перенести услышанное на бумагу. В дверяхего нагнал Жора и отвел в сторону. Недолгий разговор странно переменил Ахмета — никто не сказал бы, что хозяин взбешен, напуган, или обрадован, или ещё что — но в лице его помалу сквозило и то, и другое, и третье, и шестнадцатое. О чем они говорили — никто из Ахметовых слышать не мог, но до самого Дома заговорить с ним никто не пытался.

   Наутро он отправился к базарным в одиночку, и пришел вовремя — во внутреннем дворе Жорины помогальники строили людей с тачками. Ахмет, пристроив РПК, вытащил трубку с кисетом и присел на штабель доски, наблюдая за сборами каравана. Хмурые спросонья носильщики выкатывали из боксов тележки, плотно увязанные толстым полиэтиленом. Несколько десятников осматривали колеса, груз, дергали за грязные капроновые шнуры — но, видимо, придраться было не к чему: Ахмет не заметил, чтобы кто-либо из десятников выразил недовольство укладкой или грузом.
   — Здорово, Ахмет. Не спится? Или этих провожать пришел? — штабель рядом с Ахметовой задницей прогнуло — подсел хозяин Дома базарных, Кирюха.
   — Здорово, Вольфыч. Да ладно ты, надулся как хрен на бритву, не принародно же. А ты чё из своей кучи малолеток вылез, растлитель? Я б зарылся поглубже и только перекуривать вылазил ба.
   — Ух, допиздишься ты когда-нибудь, чурка наглая. Не, в самом деле, Ахмет, давай завязывай большого босса Жириком погонять.
   — Щас проводим, и ты с меня сапоги сымешь, мухой метнешься к Индийскому океану, отпидарасишь там и с поклоном оденешь обратно.
   — Щас проводим, и я тебя тщательно обдеру, а филе Осетину отдам. Потом выебу с егозой, потом с обоих бортов постреляешь,[165]и только потом добью. Может быть.
   Закончив осмотр, десятники потрусили докладывать о готовности к воротам, где безмолвно ждали старшие, собранные по-походному. Бойцов видно не было — похоже, их задачей была разведка и фланговое охранение, а старшие обеспечивали арьергард. Вооружение впечатляло — ведь на старших висел эквивалент дневного оборота базара, причем за хороший день. Помимо «Каштанов» под мышкой у каждого, торговцы имели очень серьезные аппараты — самый здоровый сложил руки на «Печенеге»[166]с дорогущим ПНВ-семнадцатым,[167]у двоих за плечами аж по РГ-шестому,[168]помимо новехоньких АКСов с ПБС-4.[169]Налегке, с «Грачом»[170]за лифчиком да крутым «бушнеллом»[171]на груди оставался один Жора. Ахмет отметил, как естественно, будто пришитая, висит на них многочисленная боевая нагрузка. Ничего не оттянуто, не болтается, не мешает.
   — Да, давно парни ходят. Смотри, Кирюх, как у них ладно пригнано-то всё. В лесу заметил бы — за пару верст бы обошел, ну их к черту…
   — Теперь заходить будут, если в нашу сторону.
   — Чё, поладили с Жорой?
   — Да вроде того. Он у меня весь кабель забрал, не весом, а метражом, прикинь. И ещё просит. Только…
   — Не очень это радует почему-то?
   — Точно. А ты…
   — А я потому и зашел. В нарды с тобой поиграть на эту тему.
   — Молодец, что тянуть не стал. О, идёт. Проводим человека.
   Колонна уперлась в ворота, старшие заняли свои места — здоровяк с «Печенегом» встал в голове, гранатометчики направились в хвост. Старший неторопливо двинулся к штабелю, Кирюха тоже поднял навстречу свою необъятную тушу.
   — До встречи, хозяин. Благодарю за приют, удачи твоему Дому.
   — Хорошей дороги, Жора. Счастливо тебе добраться, и чтоб безо всяких там моментов. Всегда буду рад тебя встретить.
   Старший повернулся к сидящему на досках Ахмету. Тот отложил трубку и тоже поднялся, отвечая на рукопожатие.
   — До встречи, Ахмет.
   — До встречи, Жора. Удачной дороги.
   Старший повернулся, и легкой походкой двинулся на выход — ворота уже распахивали сонные, только что сменившие ночной караул бойцы базарных.

   — Ты, морда, совесть хоть какая есть у тебя? Дубль шесть, дубль пять! Случайно, да? — в который уже раз возопил Кирюха, получая домашний марс. Играли у Осетина, в пустой кафушке, запивая нарды кофейком да коньяком из махоньких капочек — обоим была нужна чистая голова. — Значит, говоришь, и к тебе тот же вопрос…
   — Куда зарики цопаешь! Я выиграл!… Да, чё-то всурьез пробило товарища Жору на эту тему. Я думаю, что он поэтому и пришел. Точнее, прислали.
   — Оп-па! Ну, наконец-то! Не тебе одному… А прикинь, Ахмет, у каких сурьезных дядь такие торпеды на сворке. Эх, марса не выйдет… Ну, получил?! Пошли, на улице посидим. Сань! Са-а-аньк! Направь нам ещё по чашечке, будь добр!
   Прервав чемпионат, вынесли стулья на улицу к задней двери кафешки. Утро вызрело, огрубело — полупрозрачную рассветную дымку смел яркий свет, заливающий теперь внутренний двор Дома. Вместе с прохладой исчезли те жемчужно-серые мягкость, неоднозначность, полутени, из-за которых невольно умеряешь голос ранним утром. Во дворе бывшего училища начиналась дневная суета: шаркая, тянулись к летнему умывальнику мужики, где-то в глубине здания вспыхнула и погасла бабья перебранка, покатилось по кафелю что-то жестяное.
   — Ну чё, Ахмет? Какие мысли? Будешь пробовать?
   — Не зна-а-аю… С одной стороны, заманчиво — выломиться из этого дурдома. С другой — так разводят считающих себя умниками.
   Заспанный до китайских глаз Серёжик принес кофе и затормозил — ставить было некуда, а метнуться за табуреткой спросонья ломало. Эта борьба настолько явно проступила на его отлежанной какой-то рубчатой тканью моське, что Кирюха не выдержал и подтолкнул, едва удерживаясь от смеха:
   — Неси, неси, подержим пока…
   Сомнамбула принес табурет, поставил и, не приходя в сознание, исчез.
   — Во чудо, бля. Смотри, спит на ходу, как ещё в двери попадает! А мы с тобой типа дурачки, да?
   — Вольфыч, мы с тобой вроде как умники. Как бы ты стал сам себя разводить? Поставь себя на его место. Он приходит с задачей — подписать кого-нибудь на это дело. Нужны ему только хозяева, с ними проще — договариваешься с одним человеком, а он пригоняет сколько нужно. Хозяева считают себя круче поросячьего хвоста, ведь они мало того что живы, они ещё и жить дают. И самое смешное, что это правда.
   — Почему смешно?
   — Ну, как… Здесь-то не смешно, а в общем… Ну, вот я к примеру. Сам знаешь, как я жил. И в результате я считаю себя охеренно продуманным, мало того, я убедился, что всех остальных порву как газету, просто не время ещё.
   — Э, ты загнался уже. «Порву», «как газету»…
   — Не тупи, а?
   — Ладно, ладно. Уж больно натурально сказанул, сам бы послушал. Как газету, ишь, рвалка узкоглазая…
   — Бля, Жирик, дай сказать, а?! Хули ты с мысли сбиваешь…
   — Ладно, давай. Газетчик. Хотя чё ты мне жуешь? Я понял, чё ты тут сказать пытаешься — мол, мы тут первыми парнями на деревне привыкли, и от этого красней морковки себе ничего представить не можем. По мелочи нам лажать смысла нет, а наебалово по крупняку нас, великих и ужасных местечковых авторитетов — нам и в голову не поместится. Так?
   — Самое оно. Нас просто надо наёбывать, максимально просто.
   — При расчёте?
   — Ни хера. При расчёте валить надо, а не наёбывать. Главная наёбка — это вообще заставить нас впрячься. О! Только что дошло, прикинь! Знаешь, чё ему надо? Он нам всю эту лажу прогнал только для того, чтобы получить туда проход! А там нас валят, и его люди спокойно делают свои дела! Логично?
   — Слушай, вроде не вижу неувязок… И по нам ему кто-то информацию дал уже, чуешь? За мной — народу куча, я могу двадцать человек поднять; ты из-за своих взрывных заморочек понадобился. Только что именно он делать там собрался… А так — логично. Во падла, а?! В десны, сука, целуется с человеком, а сам его под молотки отправляет. Сссука… «Понятия», блядь, «людские отношения»…
   — Чё, загонял он тебе насчет всех этих криминальных традиций?
   — А то… И плетет-то как по-писаному, хуй где против скажешь, сидишь и умиляешься: ай да Жора! Вот кто знает, как людям жить-то надо!
   — Волчара он, вот и весь хер до копейки. Знаешь, Кирюх, я за ихней «людской поняткой» такую хрень заметил: понятка эта правильная вся из себя, без шуток, правильная. Только придумана она для того, чтоб обменять свой базар на твое сало. Хотя сама и правильная.
   — Это как так? И сало отмести — и правильная?
   — Да вот так. Я, думаешь, знаю? Диалектика, бля. Слушай, Кирюх, мысля пришла. Можешь человека отправить, чтоб он до Веникова слетал?
   — На хера?
   — У этих, что пришли на неделе, есть фура гражданская и ещё одна машинешка чудная, не военная, не гражданская, из себя вся сложновыебанная. Надо с них эмблемки срисовать, только точно. И все слова записать, какие есть. Пошли человека, только не тупорылого.
   — Ты нормально скажи, чё надумал-то?
   Ахмет вытащил из кармана трубку с кисетом и задумался.
   — Киря, я тебе чё щас скажу — ты не смейся, но мне так кажется. Вот кажется. Никаких доказательств нет и не будет.
   — Ладно, не плачь, всё равно буду смеяться.
   — Короче, я вот думаю себе — кто и для чего может захотеть попасть на химзавод, и притом достаточно крут, чтоб подписать того же Жорика. Чуешь, тут стопудово «хозяйками» воняет? Причем «хозяйками» из частной конторы. У нас тут все года армейские стоят, так?
   — Ну.
   — А почему? Думал об этом?
   — Да как-то не надо было. Нет, не думал. Кстати, а почему, интересно… Всю эту атомную херь вывезли первым же годом, так? В самом деле, чего они тут столько лет армейских держат…
   — Вот и я о том. Ты ж не в городе родился, и на заводе не работал?
   — Сам же знаешь — я только после Третьей Чечни сюда.
   — Ну, короче, слушай. Вывезли продукцию — и то не всю, а с гулькин хрен, то, что ёбнуть может и чем станции топят. Почему так думаю? А всё вывезти невозможно, Кирюх, поверь на слово. Там столько говна лежит, что обосрать хватит весь шарик на тридцать три раза. Чернобыль покажется курортом, баль-не-о-ло-гическим. И хозяйское командование не может этого не понимать, вот и держит тут армейских. А частнику сюда ой как хочется, есть тут и такое говно, что дороже и золота, и алмазов…
   — Ахмет, короче давай, не разжевывай.
   — В общем, сдается мне, что какие-то о-о-очень сурьёзные частники хотят подрезать у армии контроль за спецзоной. Для этого нужно, чтоб военные обосрались — типа охранять толком не могут, то да сё, бардак и воровство. И Жорика подтянули, чтоб он здесь кого-нибудь подписал устроить показательное событие. Точнее, он нас пролечивает, чтобы мы полезли туда — и по-тихому ему не обязательно, я это допёр. Слишком уж он на этот момент упирал, пересолил мальца. Ты заметил, нет?
   — Не, погоди. Доведи до конца — пролечил, полезли — что дальше?
   — Полезли, залезли. Я бы нас на его месте тут же и положил — смотри, как удобно: начальник гарнизона уже в дерьме — на охраняемый объект проникли грязные аборигены. Вот их трупы, вот трупы «хозяек» — хуй отмажешься.
   — Точно. Дохлая хозяйка армейская — у них считается охуенным косяком, это за частников никто не спросит. Косяк и командира гарнизона, и его непосредственного начальства, — согласился Кирюха.
   — Но это не главное. Чтобы генералы повелись отдать подряд на охрану частнику, нужно, чтоб произошло что-нибудь посурьёзней. Например, хороший выброс радиоактивного говна. Прикинь, какие убытки! Миллионы! За такие бабки любому генералу очко порвут. А сделать его просто — если знать места, там одной четырехсотой шашкой можно такой Чернобыль захерачить, что под генералами враз кресла зашатаются.
   Осетин пригласил позавтракать. Хозяева поднялись, Кирюха тут же свистнул кому-то — мол, нового татарчонка ко мне; сели хлебать пшенку. Явился вызванный пацан — тот самый вчерашний Урал, молча встал у стола. Кирюха, обжигаясь горячей пшенкой, поставил задачу:
   — Идешь в Вениково. Находишь старшего рыбаков, зёму твоего. Доводишь, что я велел обеспечить тебе возможность срисовать эмблемы и надписи с двух фур, он знает, каких. Полностью подчиняешься старшему, пока работаешь — выполняешь все его распоряжения. Срисовать надо всё, все рисунки, все надписи, всё абсолютно. Срок — завтрашнее утро, выходишь немедленно. Отправляйся готовиться, как будешь готов, спустишься в оружейку и заберешь для рыбака оплату — начвор будет в курсе. Сейчас его ко мне, сам — готовиться. Чтоб через пятнадцать минут ты уже вышел. Повтори.
   Парень чётко повторил задание.
   — Всё, давай. Удачи, сынок.
   Урал серьезно кивнул и вышел.
   — Хороший татарчонок. Я его когда взял, с самыми отмороженными бессемейными поселил. Его пацаны слегка прессануть попытались, так он такую оборотку дал — один до сих пор лежит, прикинь.
   — Он не татарчонок, а башкир. Чё, белая господина, до сих пор нас не различаешь? Эх, урыска-юлярка…
   Пока Кирюха инструктировал своего начвора, вороватого дылду Кузнецова, Ахмет прикончил и чай, и кашу. Утро кончилось — по Кирюхину душу уже пришли несколько его людей, и теперь мялись в дверях с проблемно-вопросительным видом. Ахмет понял, что спокойно побеседовать уже не выйдет, и пошел забирать из-за стойки РПК.
   — Сань, спасибо. Ладно, Кирюха, до завтра. Давай, чеши репу. Так же приду.

   Латиница в башкирском исполнении — вещь в себе. Но ничего, прочиталось. Вот лев на эмблеме пацану удался совсем слабо, больше напоминая творения придурошных авангардистов, по которым почему-то угорали в перестроечное время.
   — «Erinys»… «Иринки» их ещё погоняли. Бля, крутая контора, с традицией. Я их ещё по Ираку помню…
   — Ты чё, в Ираке типа был?! Не пизди, а! — насмешливо попросил Ахмет.
   — Да почему «был». Ты про «Интернет» когда-нибудь слыхал, барбос деревенский? Чтоб ты знал, меня начальник разведки нашей бригады даже собирался послать учиться, понял? Любое вооруженное столкновение, — чувствовалось, что Кирюха цитирует, — подлежит тщательному и всестороннему анализу, и львиная доля информации собирается из открытых источников. Дошло хоть что-нибудь?
   — Ты держись ближе к телу, а? Чё ещё за «Иринки», почему крутая контора, да ещё с традициями какими-то? Я вот только название по телику видел пару раз. В нехорошем контексте.
   — После второй Иракской эта контора имела подряд на охрану всей нефтянки Ирака. Впечатляет? Они из местных дивизию, прикидываешь? дивизию! — сформировали, вооружили и к делу приставили. И дивизия эта задачу свою решала в оченно непростой ситуации. Успешно, заметь. Частная, бля, контора. Их потом «Армор-груп» сменил, тоже не детсад. У нас они, говорят, половину всей трубы пасут — и нефтяной, и газовой. Тут уже не дивизия, тут как бы не фронт. Короче, нас зачем в бантустан превратили? Из-за нефти и газа. А этим «Иринкам» доверяют охрану, по большому счету, результатов операции против нас — трубопроводов и месторождений. Прикинь меру ответственности, и реши сам — чё это за «Иришки».
   — Н-да… Конторка-то и впрямь не веники вяжет. Я в сети как-то натыкался на сообщение, что когда «хозяйки» сирийцев топтали, вроде как эти самые «Иришки» какой-то важной трассы «безопасность обеспечивали». Выкосили к херам всё население на пять километров по обе стороны трассы — и стреляли потом на каждый шорох. Там ещё кто-то пытался это дело раскручивать — но замяли, глухо…
   — Не слышал, но верю. Похоже на них. Есть и вообще отмороженные — «Динкорп», к примеру. Это уже самая настоящая братва, только легальная, хочешь — можешь у своего Серба, ну в смысле Серого, спросить — он с ними сталкивался, в Боснии ещё. Они там и дурью оптом банчили, и баб туркам продавали, и всё такое.
   — Да я тоже так, наслышан мальца. Ты лучше скажи чего ждёшь от этого всего.
   — Ладно, отвлёкся чего-то. Короче, ни хера, Ахмет, хорошего. Четыре взвода сидят и ни хера не делают — не бывает такого. Это, замечу, нехилые бабки. Кто-то их платит, значит платит за что-то, верно? Мне тут с пареньком Магомедыч портянку передал, типа разведсводки — ну, про этих, чё они там делают.
   — А чё они там делают-то?
   — В том-то и дело, что ни хрена. Выставили охранение — грамотное, кстати, и движухи особой не показывают. Беспилотников держат в воздухе постоянно, но за охранение не суются. Дисциплина есть, не пьют, татар не трогают, покупают у них всякую ерунду. Наших — половина, если с хохлами считать. Остальные — поляки, юги и казахи. Хозяев с ними и вправду нет, зато есть какие-то то ли китайцы, то ли японцы — в этой навороченой фуре весь день сидят. Там, прикинь — внутри их пятака ещё один, маленький пятачок, за которым они пасут всерьез, даже ПВО лёгкое развернули, типа нашего «Джигита». Там стоят гражданская фура и эта, чудесатая. Гражданская фура — жильё, просто снаружи под фуру сделано, косоглазые эти спать туда ходят.
   — Видишь, как связано это всё с Жориковой разводкой?
   — Честно — не очень. Ты вот вчера развёл бодягу, ну, что «Иришки» затеяли здесь кипиш устроить, чтоб подряд охранный подмять — чё-то не стыкуется. Я вот хожу, репу чешу — вроде всё логично, но…
   — Кирюх, — перебил Ахмет, — не ради подряда! Точнее, не одного подряда ради!
   — Не, я учитываю, что весь завод стоит кучу бабок. Всё равно как-то не строит.
   — А чё не строит-то, конкретно?
   — Да неувязочка получается. Если, как ты говоришь, они за контроль над заводом рубятся — то сначала надо это ЧП агентурно, такими вот Жориками подготовить, связать всё, а уже потом выдвигать сюда своих. А то чё получается — прибыли «Иришки», постояли рядом — и хуяк, ЧП! Палево, нет?
   — Не, не вижу косяка. Это ты переносишь на них наши бывшие заположняки. Никто разбираться не станет — я думаю, все кто решают, уже давно подмазанные сидят и отмашкуждут. От генерала, который частникам охрану отдаст, до телепидоров. Все ждут только трупов — наших и хозяйских. Над «хозяйками» поплачут надрывно да со скорбью вселенской флажками накроют — погибли парни за идеалы демократии! Депутаты подпрягутся — доколе?! Где эффективность? Выскочит главная «Иришка» и прогонит, что, мол, унас будет полный заебок, только отдайте! А наши тушки с гневом праведным воякам предъявят — вот, типа, кто говорил, что спецзона зачищена?! А подать сюда Тяпкинса-Ляпкинса! И каждый при своем — Тяпкинс уволен, на пенсии генеральской кактусы в Аризоне окучивает. «Иришки» взяли подряд, и к ним атомные конторы в очередь становятся — а можно нам у вас поковыряться чуток? На взаимовыгодной основе? Депутаты ихние тоже рады: кто «Мерсу», кто «Кадиллаку». Телевизионщики за поддержку получили, кокаина накупили и на радостях друг другу отсасывают. Только нас с тобой в несвежем виде всему миру показывают — вот! Не всё ещё гладко в демократизированной России! Вот террорист Ахметзянов, у-у, видите, какая морда бородатая? Исламист! А вот известный националист и террорист Кирюха, он же Жирик! А также педофил и грубиян, — хохотнул Ахмет. — Да и Жорик этот с нами окажется — чё, думаешь, с ним кто-то рассчитываться будет? Щасс. Тоже по СNN покажут, с дыркой в башке — «…и примкнувший к террористам vor v zakone по кличке Джордж, возглавлявший преступный мир Уральской оккупационной зоны». Ковчег, бля, чуешь, Кирюха? — каждой твари по паре…
   — Сука, аж тошно от этих раскладов… Бля, да куда всё на хуй катится, а, Ахмет? — злобно и как-то грустно ощерился Кирюха. — Куда ни кинь — везде эта пидарасня ебучая, за деньги свои сраные не то что маму, весь мир в говно втоптали… Страну кончали, всё забрали, всё! — и один хуй мало им, а!
   — А хули ты хотел? Коли начал опускаться — всё, конечная станция — даже не параша. Конечная станция — штаб генерала Духонина в Лунном военном округе. Это я к тому, что опосля таких движений им надо будет обязательно продемонстрировать — вот теперь на самом деле зачищено. То есть, чуйствую я нехорошее. Отчетливый такой запахбриллиантового зелёного, знаете ли…[172]Вот так, товарищ сосед Кирюха. Чё делать-то будем?
   Кирюха молчал, злобно глядя куда-то в себя. Ахмет немного подождал и поднялся.
   — Ладно, пора мне. Чё-то ты сегодня грустный.
   — Загрустишь тут. Не, сучары, почему нас хоть теперь в покое не могут оставить, а? Пидарррасы!
   Ахмет не ответил и пошел до дому, думая о том, что Кирюха, похоже, сегодня нажрётся.

   Два дня занимался по хозяйству, переделал все отложенные дела, сводил пса на озеро, даже подровнял бороду. Утром третьего снова пошел к базарным. Погода успела смениться, антициклон ушел, то и дело с неба начинало сыпать мелкой осенней моросью. Ахмет ёжился, бредя по мёртвому городу в утреннем тумане. Видимость была отвратительной, приходилось больше полагаться на слух и весь путь держать РПК наизготовку. Караул базарных проморгал его визит, и Ахмет не отказал себе в удовольствии — спрятавшись за торчащим из стены ригелем, дождался смены караула и только тогда громогласно объявил о своем присутствии. Сменяющийся караул проводил его ненавидящими взглядами — скрыть прокол у них не получалось по-любому, и старшему теперь не миновать Кирюхиного кулака.…Ничего, на некоторых Домах за это вообще вешают, —злорадно подумал Ахмет, поднимаясь на второй, к хозяйскому кабинету. — Ишь, расслабили булки…Хозяин базарных, оказывается, уже встал и спустился помыться во двор. Орехов, старый Кирюхин охранник, предложил обождать в караулке и начал ворчать, едва Ахмет переступил порог.
   — Ахмет, ты вот чё хозяину мозги ебёшь ходишь? Тебе делать, что ли, совсем не хуя… Он потом ходит злой как собака, вон, ты шел — видел, болтается?
   — Чё, вздернули кого?
   — А ты не видел как будто… Конечно, вздёрнули, не сам же вздёрнулся.
   — На улице туман, не видать ни хера. Да я и не смотрел на ворота, ты ж знаешь, что я не с той стороны прихожу. Кого там вздёрнули-то?
   — Да Женьку-столяра. Царство ему небесное, балбесу…
   — А чё натворил-то? Кирюха просто так по морде-то не выпишет, не говоря уж про вздёрнуть?
   — Не скажи. Третьего дни, как ты ушел, так и началось. Закрылся, весь день ему Осетин бухло отправлял, к гостям не выходил, Немца не пускал. Даже баб на ночь не позвал,утром встает — медведь медведeм. Глаза красные, сам ещё злее, чем со вчера. К вечеру смотрю: вроде отходить начал. И глядит уже не исподлобья, и со мной нет-нет, а словом перекинется, а тут, как на грех, Женьку и угораздило.
   — Чё угораздило-то?
   — А караван они провожали, вчера караван заходил — Челябинские на Уфалей, без ночёвки. Ну проводили, вертаются. Женька в свою комнату зашел, и чё-то они с татарчонком новым зацепились опять. Я вот сколько уже говорил хозяину — рассели от греха! Нет, как об стенку горох… Ну, Женька-то сгоряча, видать, за нож и схватился. И порезать-то толком не успел, растаскивать уже начали… Мимо, как на грех — хозяин. Кровь увидел, взбеленился: «Ножи?! На ворота обоих!» Башкой мотнул, и дальше. Немец-то за нимкинулся, да куда там! Только татарчонка и отмазал, что нож-то один был, у Женьки.
   — Дела…
   Посидели молча, под укоризненное кряхтение поминутно ерзающего в кресле Ореха. Наконец в коридоре послышались тяжелые шаги Кирюхи.
   — Здорово, сосед.
   — Здорово, Столыпин.
   Кирюха дернулся, придавил языкастого соседа тяжким взглядом. Приощерился было, хотел что-то рыкнуть, но удержался.
   — Андреич, скажи Осетину, чтоб завтрак сюда отправил, — и вернул взгляд на Ореха. Видимо, тот спросил глазами насчет Ахмета. — Да. На этого халявщика тоже.
   Кабинет Кирюхи — да, это было нечто. Он не только выставлял на всеобщее обозрение все комплексы хозяина, но и, что называется, внушал. Видимо, где-то под бугристым солдатским черепом таились нешуточные таланты пиарщика — на севшего в гостевое кресло посетителя обрушивались удивительно точно дозированные потоки сигналов, заставляющие слепо, на символическом уровне уверовать в могущество, богатство и силу хозяина этого помещения. Кирюха опустился в глухо хрустящее огромное директорское кресло.
   — Подумал я тут. Знаешь, мне в голову ничего не приходит. Хоть так, хоть эдак — труба. Зачистят нас всех по-любому, и дрыгаться бесполезно. Химией, бактериологической ли мерзостью какой, или той херотенью, помнишь? арсенал РВСНовский которой зачищали? Ну, без разницы. Короче. Буду пока жить как раньше, а изменится что, тогда и репу чесать.
   — То есть, Жорику просто скажешь, что некогда тебе хуйней страдать, и предложишь немного кабеля?
   — Нет. Сначала я кабель ему постараюсь продать, а пошлю уже потом.
   Ахмет чётко ощутил, что у Кирюхи созрел план: если чё — свалить из Тридцатки.…Ежу понятно — об этом он и на ТАПе не обмолвится. Значит, беседы окончены. Пожрем, позубоскалим, и разбежимся.
   — Ну, от сердца отлегло. Снова ты бодрый и алчный, каким и останешься в благодарной памяти потомков. А я уж грешным делом подумал — спекся от многочисленных моральных травм, несовместимых с жизнью. Пьёшь вон из горла, подчиненных умерщвляешь… — Ахмет, нырнув между фундаментальным письменным столом и портьерой, извлек полупустую коньячную бутылку. Выдернул от души вбитую пробку — У-у, чё мы хаваем-то в одиночку…
   Кирюха тоже почувствовал, что его позиция вычислена и напряга у соседа не вызывает. Казалось бы — ну что хозяину огромного мощного Дома отношение к его затее едва ли не одиночки. Но Кирюха отчего-то ощущал облегчение и потому благодушно поддержал тон:
   — Эт почему из горла? Из горла да из плошек собачьих только вы, черномазые, водку жрёте… — и извлек из недр стола две изящные коньячные ёмкости. — А мы, белые люди,вот… Слушай, Ахмет, я вот заметил — почему так? Ведь ты практически не пьёшь, а стоит тебе куда заявиться, так пьянка не прекращается. А? Ты типа ушлый, да? Провоцируешь, чтоб люди болтали?
   В дверь поскрёбся, и, не дожидаясь ответа, просунул настороженную мордочку Серёжик. Оценив ситуацию как безопасную, что тут же проявилось в радостной улыбке, он шустро расставил на столе завтрак, виртуозно вымогая чаевые каждым движением.
   — От сучонок… На, держи! И давай с кофеем не тяни! Мухой!
   «Пятёрка» словно растаяла в воздухе, и Серёжик испарился — сегодня его день начался довольно неплохо.
   — Бля, ты только глянь на поганца, — умилился Кирюха. — Разводит всех как не хуй делать. Мне Осетин говорил, знаешь, сколько он за неделю имеет? Рожок-полтора, а когда и два, понял?
   — Ни хера себе. А куда девает?
   — Да никуда. Живёт-то на всем готовом. Ныкает где-то, мы тут с Немцем смеёмся, наблюдаем, как его парни раскулачить пытаются. Бесполезно, ты понял? Кто только не пробовал! Ну, давай, что ли. За то, чтобы мы были как этот пацан — чтоб на нас где сядешь, там и слезешь.
   — Давай. Хороший тост… заодно убиенного помянем.
   — Бля буду, Ахмет, ты допиздишься когда-нибудь!
   — Ладно, сам не пизди. Давай.
   — Давай.

   Возвращаясь от базарных, Ахмет ненадолго ослабил поводья и выпустил из-под всегдашнего контроля эмоции. Внешне это выразилось в совершении серии пенальти по окнам мервых домов, не без блеска исполненной разным мусором. Впрочем, было заметно, что это отнюдь не спонтанные порывы души — мусор для каждого удара весьма осмотрительно выбирался из ряда соискателей должности мяча. Футболист явно жалел обувь; да и выказывал слишком несообразную для пинка, что называется, «в сердцах», заинтересованность в точности попадания. Добившись размягчения набухшего в груди комка злобы, перемешал её с глубоким вдохом и вытолкнул вместе с рычанием:
   — Да и хуй на тебя, баран, бля, тупорылый!!! Сиди, бля, жди, ёб, когда тебя пидарасы эти зачищать придут! Жди, баран, бля! А я съеду, сука, сам! Без тебя, долбоёба!!!
   Полегчало, и значительно: только что кипевшая в груди злобная кислота раздражения испарилась бесследно. Правда, после рыка саднило в горле, сбилось дыхание, перед глазами мельтешили полупрозрачные сиреневые пятна; но и эффект налицо — внутри головы больше не зудит воспоминание о свежем обломе. Вернулись и возможность, и желание подумать над дальнейшими действиями, причем желание что-то придумать многообещающе сочеталось с ироничным безразличием к последствиям задуманного; обычно именно это сочетание и вызывало к жизни самые наглые и удачные решения.
   Собаки, наблюдавшие из развалин за знакомым со щенячьего возраста человеком, были поражены — таким они не видели его никогда. Оказывается, он так же, как и любая собака, может бояться, от чего-то страдать, злиться после неудачной охоты… Такое бывает, когда ты болен либо ранен. А коли так, то нормальной отмашки ты не дашь. Значит, теперь одна тебе дорога — в желудок здорового и сильного. О-о, да он ещё и идти не может!
   На самом деле, Ахмет присел на плиту рухнувшего балкона, решив выкурить трубочку под нахлынувшее креативное состояние — авось придёт в голову что полезное. Не сказать, что это было мудрое решение; человека, решившего посидеть в одиночку посреди псиного царства, он сам назвал бы нарывающимся идиотом, но… Слишком долго он здесь ходил, и псы не показывались ему на глаза, предпочитая не лезть на рожон. Объяснялось это просто — с тех самых дней, когда собаки впервые заявили о себе, Ахмет передвигался по мертвой Тридцатке, гоня перед собой искусственно создаваемую волну холодной, бесстрастной злобы. Встретившись глазами с собакой, Ахмет красочно представлял себе, как он рвет её тело, вспарывая руками полости, перекусывает тугие, фыркающие алой кровью артерии, — и пытался приблизиться. Собака, как правило, сваливала без малейших попыток огрызнуться; непонятливым либо огрызающимся доставалась пуля или заряд картечи с непременным обоссыванием трупа — по собачьим понятиям, нечто вроде росписи. Идя, он шарил по руинам взглядом Медузы Горгоны, притворяясь до полного порой самогипноза каким-то огромным чудищем, питающимся исключительно собаками. Надо сказать, что сперва получалось не всякий раз, но со временем поддержание этого поля отточилось, вошло в привычку и даже перестало осознаваться. Словом, Ахмет привык, что собаки к нему не лезут.
   Доминирующий в стае самец, здоровенный чёрный кобель, видел сейчас перед собой отнюдь не того, непонятного и пугающего человека. Сегодня в его запахе не было той непереносимо давящей угрозы, от которой всякий раз прижимались уши и прятался хвост. Опять-таки, Ахмет давненько не стрелял из своего РПК, и это тоже хорошо чувствовалось. Глядя из темноты руин бывшего продовольственного на больное и совсем нестрашное пугало, собаки теперь недоумевали — и вот это никчемное мясо заставляло нас убираться с дороги?! По стае, вздыбив грязные загривки, пролетел ток сигнала к охоте. Доминант низко, на грани инфразвука рыкнул, и несколько старых сук безмолвно исчезло в развалинах, обходя жертву по флангам. Крепкие самцы, в нетерпении напираяна доминанта сзади, ускорили начало атаки. Пес отпустил рвущееся из груди рычание — и вылетел из разросшихся на мусоре кустов, стараясь успеть к жертве первым.
   Способность к предчувствию на сей раз подвела Ахмета, атака была обнаружена лишь визуально. Зато время услужливо растянулось; сдергивая предохранитель, он успел пожалеть о рассыпанном табаке, запомнить место, куда упала отпущенная трубка — не раздавить бы, походя удивился собачьему дуроломству —совсем чтоль ёбнулись, на пулемёт-то кидаться? жратвы-то вдоволь, конец июля всё же, так, надо бы левее встать, тогда через метров семь все на одной линии окажутся… Шаг влево — прямо из положения «сидя», ага, теперь линию огня пониже; всё, твари, отбегались.РПК загрохотал — страшное дело, 7,62 да в упор. Над почти добравшимися до жертвы собаками мгновенно вспухло и развеялось облако из пыли, мелких брызг крови, ошметкови шерсти. В цель ушли почти все пули, швыряя псов как тряпки. Спалив около пятнадцати патронов, Ахмет резко крутанулся, обведя стволом заднюю полусферу. Нет, дураковбольше не было, хотя спина просто свербела от взглядов. Подойдя к покрошеным собакам, Ахмет обнаружил старых знакомых, некоторые мелко тряслись в агонии.
   — Эх, дурные ваши головы… И не стыдно, а? Сколько лет уже рядом живем, и всё нормально было. Чё ж вы? Пятнадцать семёрок, не меньше… Та-ак, а это кто у нас такой шустрый?
   Найдя по обильному кровавому следу подранка, Ахмет некоторое время стоял над ним в каком-то тяжелом раздумьи, затем, скривившись, как от зубной боли, вытащил нож и присел над сипло дышащим кобелем с развороченным тазом.
   — Прости, братан. Это недолго, и потом — всё. Чтоб ваши не лезли больше, понимаешь?
   Зная, что за ним сейчас из руин наблюдает немало хищных глаз, он извлек из подранка душераздирающий вопль, опознать в котором собачий голос было невозможно. Резко опустив ногу, оборвал невыносимый звук, сломав шею возле черепа. В наступившей тишине было отчетливо слышно, как одновременно снялись с места и ломанулись от греха подальше затаившиеся вокруг собаки.…Больше десяти, здорово больше. Кабы даже не больше пятнадцати. Ни хуя себе. Ёпть, товарищ Ахметзянов, а ведь вы только что чуть не попали. Нет, надо же додуматься — сел покурить, а! Нашел место — у третьего магазина, дур-р-рак. Ты бы ещё в больничный городок сходил, идиот. Там тебе и собачек побольше, и ассортимент поширее, и даже забавней собачек кой-чё имеется. Не, точно с головой у вас непорядок, товарищ…
   Не решившись после устроенного шухера лезть через сектора собственного Дома, Ахмет вошел, постучавшись по избитой газелькиной кабине.
   — Ты с кем там воевал? — недоуменно спросила жена, убедившись в целости и сохранности вернувшегося мужа.
   — Да, собаки… — недовольно отмахнулся Ахмет. Ему было стыдно даже перед женой за истраченные полтора десятка семёрки. — Чё-то крышу снесло у них, что ли… Кинулись ни с того ни с сего.
   — А ты чё с пулемёта-то по собакам? — свесился со второго Серёга. — У тебя ж всегда АПБ с собой? Сколь семёры-то извел…
   Еле сдерживаясь, Ахмет прошел к себе и громко, чтоб слышали, лязгнул задвижкой — не беспокоить. Весь день его было ни видно, ни слышно — хозяин до заката просидел над пятисоткой района, хлебал чай, шагал по полиэтилену карты циркулем и что-то записывал.
   Под вечер стало окончательно ясно, что решение с налёта не нашлось, и надуманные сценарии валятся от первого же прикосновения. Уйти так, чтоб оставалась возможность вернуться, не получалось. Никак. Та прорва имущества, которой оброс Ахмет, намертво прибила его к месту, сделала неподвижным жирным куском у кого-то на мушке.
   …Хуйня. Из-под всех молотков уходил, уйду и от этого. Всё зарыть, прямо в подвале, заминировать — по легкому, но с подлянками. Дом… Да, сам Дом сохранить вряд ли получится. Сука, столько трудов, а?! Пидарасы, ну, пидарасы, вы мне ответите, всё равно настанет день, и я спрошу с вас, суки, за каждую бочину, за всё! Ладно, успокойся, мститель неуловимый. Так, зарыл, заминировал, дальше? А дальше ясно — в Прибрежный. Налегке, не загружаясь. Только «утёсовский» боезапас, и тот «Утёс», что получше. Весь табак. Две лучших волыны, РПК. Всю семёру, а пятёрки — сколько места останется. Уляжется кипиш — заберу…
   Ахмет представил себе, как будет выглядеть его Дом, когда соседи убедятся, что его хозяин ушел, и от бессильной злобы едва не воткнул себе в ляжку карандаш… Не, хорош давай, выдохни. Так ты только косяков напорешь. А пойдем-ка покурим-ка? Развеемся чуток. Собакяна проведаем, на четвертый сходим, поглядим на всю эту жопу сверху… Подчеркнуто аккуратно положил карандаш на сгиб карты, сгреб со стола курительный припас и отправился на кухню. На кухне хорошо — печка топится, жена ужин готовит. В кастрюле булькает, сковородки висят над плитой, на столе скатерка чистая. Снова захлестнула злоба:…Сука, только, можно сказать, обжились, вздохнули — и опять…
   — Перекусить, может, тебе?
   — Нет. Дай чё-нибудь, к сукиному сыну схожу подымусь.
   — Парням, может, тоже захватишь по куску?
   — Сменятся, пожрут.
   Поднялся, плюхнулся в кресло. Кавказа не видно. Странно, обычно только подымешься, тут же приходит.
   — Кябир!
   Ни ответа, ни привета. Какой-то частью себя Ахмет почувствовал — собака просекла «официально» им ещё не принятое решение.…Значит, типа умный?.. — с неожиданной злобой подумал Ахмет о самом близком ещё вчера существе. —…Ну и хер с тобой! Ишь ты! Значит, проживешь, если умный…Бросил кусок пирога в миску, не попал, наклонился было вставать — но остался в кресле…А молодец пёс. Правильно подсказал — как бы мне перед своими не засветиться. Если чё почуют — разорвут, без базара. Так, значит, надо держаться повеселее. Но сборовне скроешь, по любому. Как тогда быть? Ну-ка, подумаем…* * *
   Замкомандира отдельного отряда Savage Иванов откинул сетку командирской палатки, едва не столкнувшись с выходящим Командиром, раскуривающим толстую робусту.
   — Ну, чё там узкоглазые наши, неужели добили?
   — Всё, я уже взводным флешки раздал. Сидят уже, отрабатывают. Командир, извини, что опять эту тему завожу… уверен, что именно второй взвод на поликлинику кинем? Там,как узкоглазые говорят, самое жирное ихнее гнездо. А вдруг чё у косых не заладится? Или картинка опять крякнет… Пожжем пацанов, второй-то взвод почти целиком из наших.
   — Ты чё, будешь мне рассказывать, из кого мои взвода? И за косых не бзди, у них нормально всё будет. Я с этими работал уже, иногда наложение с местностью один-в-один совпадает. Идешь — всё как на ладони. Со скрытыми объемами иной раз наебутся, ну тебе там не обои клеить — гранату кинул, проверил, и дальше иди… Жалко, АДС[173]у нас маленький, если кто из этих за металлом сховается — придётся персонально выковыривать.
   — Ладно, хоть такой. Вообще, смотрю, с техникой здесь порядок, не то что… Я когда в «Динкорпе» служил, у них контракт с «Юнилевером» был, Нижний зачищали — вообще без ничего. Ни АДСов, ни ПЕПов,[174]ни дживиэс-дженерейторов,[175]ни хуя, понял? Я уж про наложение[176]молчу — ладно, хоть зарплата вовремя.
   — Так, капрал, тут как раз не понял. Что мне ещё за «ни хуя», что за «понял»? Я с тебя «сэра» каждый день не прошу, но ты не охуевай тут! В атаке охуевать будешь!
   — Прошу извинить, сэр!
   — Вот так уже лучше. Тут тебе не «Динкорп», Иванов, отвыкай от партизанщины…
   На поясе командира заверещал коммуникатор.
   — Всё, иди давай, отрабатывай со взводными. Чтоб от зубов отскакивало!… Сэведж-фёст, сэр. Сэнк ю, сэр. Нормально, по плану всё. Да, сэр, закончили, личный состав тренируется. Нет, всё в пределах сметы, никаких там… Даже экономия просматривается… Да пошел этот Перельман, вы же видели отчеты!… Да, сэр, прошу извинить… А как я их спишу, ведь с… Понял. Понял, сэр… Да. Благодарю вас, сэр. Есть. До связи. Твою мать, пидор, может тебе отсосать ещё… Эй! Лифанов, блядь, как тебя там! Ко мне бегом! Техников и взводных ко мне! Я у себя. Иванов! Вертайся. Пошли, побеседуем.
   Командир вернулся в палатку, ввел код и принялся что-то разглядывать на ожившем мониторе, шевеля губами от напряжения. Зам, стараясь не обнаружить на лице презрительной ненависти, притих в уголке с планшетом. Скопом ввалились взводные — двое русских, цыганистый захиденец[177]и мелкий абхаз, смахивающий на волосатый арбуз. Техники брезгливо вошли за взводными, сохраняя дистанцию и морщась от солдатского духа — дешевый одеколон абхаза, перегар от русских. Абхаз, торопясь опередить всех, бойко выкрикнул:
   — Сэведж — сэконд, сэр!
   — Сэ… — начали было докладывать прибывшие, но были прерваны:
   — Всё, без позывных и по-русски. Садитесь, некогда. Все на канале? Общую открываем.
   Защелкали титановые кнопки коммуникаторов, на экранах тактических планшетов появилась цветная карта Тридцатки, какие-то таблицы, колонки цифр.
   — Первыми техники. Готовность доложить.
   — Эй-Ди-Си готов, сэр. Ни минуты простоя, гарантирую. Перестраиваемся за десять секунд, не успеют даже головы поднять. Резервный генератор подготовлен, заправлен, всё окей.
   — Надеюсь. Дальше. Связь, докладывай.
   — Все окна подтверждены, система оттестирована, отказов нет. Да, командир, хорошая новость — на нас будет отрабатывать ещё один транспондер на сате, база сегодня коды сбросила. Ни одна вонючка не скроется. Беспилотники готовы, проблем нет, сэр.
   — Если картинки не будет больше одного раза — я тебя парням отдам, понял? Ещё раз проверь всё, чтоб мне без этих там! Если система хоть на секунду рухнет, я тебе этот, блядь, как его, трансбондер в жопу забью, по самые жабры!
   У всех старичков ещё свежи были воспоминания о том, как посреди зачистки у двух взводов пропала картинка. Это было что-то — посреди зачищаемого Златоуста шестьдесят бойцов были вынуждены ориентироваться визуально. Ни ЗD-наложения, ни перемещения целей, ни команд — воюй, как хочешь. Ситуацию усугубляло то, что из-за высокой плотности железобетонной застройки ADS-поле было неровным, гады кое-где оказались прижаты вполсилы, некоторые даже бегали. Ну, бегать — это ладно, далеко не убежишь. Хуже всего, когда гадов не прижало как следует, но они уже догадались и притворяются наплющенными. Заходишь в подвал, вроде нормально — лежат, глазенки пучат, а толькоодному ствол наставишь, как другой из-под тряпья — дуплетом! Да картечью! Потеряли тогда едва ли не треть состава, ладно — кураторы разобрались и одних техников натянули. Ну, это повезло просто — менеджеры по Златоусту ещё греки были, не поляки и не англичане…
   — Командир, всё нормально будет!
   — Молись, если не будет. Так, слушаю снабжение.
   — Боеприпас распакован и скомплектован. Погрузку начну завтра, в три пи-эм. Готовность восемь пи-эм. К расчётной добавил двадцать процентов по стрелковке и пять погранатам и спецсредствам.
   — Выведи.
   Высокий эстонец ткнул в клавиатуру, выводя спецификацию на командирский экран. Командир изучил расклад, посмотрел на сумму внизу. Скривился:
   — Стрелковку режь. Плюс к расчётной — пять, мало ли чё; гранаты… гранаты оставь по расчётке. Спецуры добавь. Взводные! Поняли? Кто не понял, довожу — химией работать! Ее жопой жри, и стоит она ноль-ноль да хер вдоль! Если боец входит, и видит, что мясо лежит штатно — нехуй стрелять! Окна проверил, целые — спецуру под койку, и плотненько прикрыл за собой! Через пять минут зашел — синенькие? Синенькие! Зафиксировал! И пошел себе дальше! Всем ясно? Томас, внёс? А ну, выведи… О, другое дело. Так, с техниками всё. Свободны.

   — Так, приказ я вам вчера довёл, теперь поговорим доверительно. По стрелковке до всех дошло? Значит, морально готовы. К чему, спрашиваешь? А к тому, что перерасход пойдет за ваш счет, сэры взводные командиры! Иванов, тебя тоже касается. И это была хорошая новость… — командир, беззаботно улыбаясь, обвел своих взводных ласковым взором василиска.
   — Теперь плохая. Я только что говорил с заместителем директора «Юрал Дивижен» нашей славной конторы. Да, с Коэном. Вы все знаете, что мой контракт в этом году заканчивается. Продлевать его я не намерен, ваши рожи заебали мне дальше некуда. Кое-кто из вас дождался, наконец… Теперь я поясню, почему эта новость плохая. Как вы все, наверняка, знаете, я писал рапорт о гражданстве. Так вот: мне его дадут… Спасибо за неискренние поздравления, джын-тыль-мены… Что? Да, Евросоюза. Я могу продолжить? Спасибо. Как вы все хорошо знаете, в нашем подразделении служат граждане Евросоюза…
   Взводные, тут же забыв о дисциплине и субординации, наперебой заголосили — иметь во взводе «этих ёбаных чухонцев» было сущим наказанием. Эти ублюдки чуть-что — тут же вытаскивали контракт, в котором чёрным по белому были прописаны их права. Права, а также обязанности вышестоящих сотрудников по отношению к личному составу «ыврапейцы» знали назубок. Заставить их служить нормально не получалось ни у кого, больше пяти этих гадов на взвод быстро развращали остальных.
   — Всё, шат ап. Блядь, заткнулись, я сказал! Мне Коэн чётко обозначил — если хоть один европеец двухсотым приедет — один взвод без бонусов. Два — значит, сосут все взвода. Три — я ухожу на пенсию без гражданства. Думайте сами, что я тогда вам забью в отчёт.
   Взводные притихли. Несмотря на то, что вся работа снималась камерой на плече каждого участника операции, улетала в головную контору и ложилась там на сервак, отчет непосредственного руководителя здорово влиял на личный рейтинг. В случае исполнения Командиром угрозы можно влёгкую вылететь с руководящей работы, и сменить контроль на доставшую ходьбу по подвалам. С оплатой разделить на пять. Н-да, ситуация. Напрашивающееся решение — собрать эту сраную немчуру да чухну в отдельное подразделение и оставить в стороне не прокатывало: чухна лишалась, таким образом, личных бонусов за голову. Это могло привести к едва ли не большим неприятностям — за неполиткорректность боссы Erinys могли показательно выкинуть без разговоров.
   Тишина затянулась. Взводные, поняв, к чему идёт дело, сидели, таращась на Командира и зама попеременно.
   — Командир, — обреченно выдохнул Иванов, — есть предложение.
   — Говори, — довольно хмыкнул Командир, демонстративно нажимая сенсор на коммуникаторе. Снова пошла запись.
   — Всю чух… Всех граждан Евросоюза ко мне в отдельную команду. Настреляют на средний бонус, я их тут же выведу.
   Инструкции позволяли менять тактическую схему в зависимости от местных условий, зама никто за язык не тянул — теперь жопа Командира была хоть чем-то прикрыта. Командир укоризненно поглядел на своего заместителя:
   — Иванов, ты молодец. Хоть ты у нас человек и новый, однако, я вижу, работать с тобой можно. Да, парни? Только сформулируй грамотно. А то как-то по граждански — «настреляют», «выведу»…
   До Иванова дошла безвыходность положения, и он обреченно повторил — с «рубежами», «тактическими задачами» и прочим. Взводные облегченно выдохнули и задвигались, однако Командир быстро пресёк расслабуху:
   — Это ещё не всё, джын-тыль-мены. Теперь потери.
   Взводные снова напряглись — как же достали эти потери, и снова никуда не денешься: потери — святое, менеджерам тоже не на всё зарплаты хватает. Это надо как-то умудриться поставить спектакль: заснять «неожиданное уничтожение противником» вверенной боевой техники и транспорта. Да чтоб выглядело правдоподобно, да чтоб ещё собственные подчиненные не настучали…
   — Так, попрошу не делать скорбные лики. Ваш командир позаботился о том, чтоб страхового комиссара с нами не было? Позаботился. И это, доложу вам, джын-тыль-мены, обошлось вашему командиру в километр нервов и изрядную сумму. Не относится это только к Иванову, как к мужественно взявшему на себя чухонский вопрос. Всё ясно? Иванов, раздай бумажки.
   Заместитель раздал взводным клочки разорванной сигаретной пачки, на которых были нацарапаны наименования подлежащего «нападению гадов» имущества, и желательнаяк сдаче по завершению операции сумма. Будучи неопытным замом, он ещё не просёк, что сумма эта может быть немного поправлена в его пользу — но… Сам виноват, смекай, крутись — впереди ещё непочатый край работы.
   — Увижу, что хоть одна сука вбила это на планшет… В общем, у меня всё. Вопросы?
   Вопросов не было.* * *
   В эту самую минуту Ахмета начало колбасить. Мутная тревога, жравшая его с самого первого базара с Жориком, превратилась в орущую мигалку. Сразу разъяснились вопросы, казавшиеся сложными.…Как своим не цинкануться? Да запросто. Не надо ничего шифровать — буду собираться открыто. Да. Именно так — они же меня и соберут…
   Ахмет резко вскочил, поднялся на четвертый. Пацаны сидели у ближнего пулемёта, наблюдая за площадью в дырки на рубероиде. Вскочили, услышав шаги хозяина.
   — Пацаны. Машину со станка сымаем — и вниз, станок от плиты открутить — и туда же. И обе коробки. Старый — на место этого. Заправить полтинник, от старого вторую коробку тоже вниз. Серый спит? Ладно, пусть пока спит… Всё, всё, погнали!
   Парни вскочили без лишних слов. Спускаясь, Ахмет услышал, как тяжко грохнуло тело НСВ по бетону. На улице подошел к стоящей на торце у стены телеге. Откинул рубероид, полиэтилен. Покрутил колеса — остался недоволен, сходил за солидолом, смазал. Теперь ничё вроде.…Так, вниз стволы с маслятами, с АПБ дойду, сверху табак и пожитки. Успею? Вроде. Блин, как плющит-то…Мигалка в башке надрывалась по-прежнему. Ахмету казалось, что на Тридцатку катится какая-то огромная волна. Резко начавшись, страх не ослабевал, наоборот — усиливался с каждым часом.
   Пацаны спустили НСВ. Помог забросить, составил коробки. Остановился, задумчиво глядя на растерянных пацанов.
   — Нет, без Серёги никак. Будите.
   Унеслись… Так, хорошо, что спросонья. Съест и не поперхнётся…
   — Ахмет, чё за кипиш?
   — Валим. Если коротко. Серый, все базары потом, сейчас просто резко всё делаем. Времени на самом деле нет. Разбирай в бане пол. Тщательно, чтоб потом ни одна сука не догадалась. Пацаны! Вы сейчас спускаете всю верхнюю оружейку и складываете у моей комнаты. Не кучей, а в ряд. Потом роете яму, когда Серый пол вскроет. Длина — на ладонь длинней ПК, ширина — два цинка вдоль. Всё, бегом!
   Забежал на кухню. Баба, слышавшая базар через окно, побелела от напряжения. Сидела как изваяние, понимая, что рта лучше не открывать.
   — Не волнуйся. Мы уходим до осени. Бери с собой всё ценное, чтоб обжиться на новом месте. Там нет ни хрена, пусто. С ледника — ничего. Даже не заходи. Только что не портится и самую необходимую посуду. И не бойся, слышь? Не бойся, всё нормально.

   К вечеру телега собралась. Впрягшись в ременные постромки, Ахмет сделал пару кругов по двору. Тяжко.…И это по твёрдому. Н-да. Ладно, хуйня, вытащу…Собрал всех во дворе.
   — Так, слушайте ситуацию. Нас будут пытаться чистить. Сколько — не знаю (…Часов пять. Вряд ли больше…),может — неделю. Не знаю. Наше имущество должно быть эвакуировано. Сейчас я утащу основное, остальное вывезем как вернусь. Приду через день. Максимум — два. Я сейчас выдвигаюсь, ваша задача — зарыть и замаскировать всё под баней. Что не успеете — раскидать по подвалу, под всякий хлам позасовывать. Серый, рассчитываю на тебя. НСВ оставь наверху, там полтинник заправлен. Вопросы?
   — Эти будут чистить, что в Веникове?
   — Да. Здесь лучше не отсвечивать, сам понимаешь.
   — Да понимаю… Рассосёмся, не волнуйся, Ахмет.
   Ахмет не ожидал ничего подобного — сердце ка-ак сдавит! До сих пор ему сравнительно легко удавалось смотреть на своих семейников, обрекаемых им на смерть. Но сейчас, похоже, ситуация дошла до медленно соображающего тела. Тело с душой поняли, наконец, что собирается сделать тот, кому они честно служили столько лет. И недвусмысленно дали понять — хозяин, ты в уме?
   — И это, Ахмет… проводить-то… Э! Чё с тобой? Мотор? Ты давай, присядь…
   Едва сдержав рвущийся наружу вопль совести, Ахмет отверг проводы:
   — Ни хера, здесь занимайтесь, дойду.
   — Ладно, не сомлевайся, изладим. Впихнем по-стахановски, да, пацаны? Без перекуров? Ладно, иди давай. Долгие проводы — сам знаешь. Короче, послезавтра ждём?
   — Да. Всё, давайте. — Резко отвернувшись, махнул рукой жене: — Пора.
   Впрягся в телегу, и повёз свою семью из-под очередного пресса. Пока шёл по городу, внимание было отвлечено — смотреть по сторонам надо было тщательно: столь ценный кусок по улицам Тридцатки ещё никто никогда не возил. Едва телега скрылась в леске за стрельбищем на окраине, где Ахмет решил подождать часок, чтоб отрубить возможный хвост, со стороны дороги на Вениково послышался низкий гул десятка дизелей.…Ёбтыть, вот оно… На полчаса задержался бы, и пиздец, а? Полчаса!…
   Не удержался, решил-таки взглянуть, как выглядит его страх. Оставил бабе АПБ, влез на стрельбищную вышку, навел монокуляр. Команда чистильщиков разворачивалась на площадке перед бывшим КПП. Было видно — работают профи, которых долго и жестоко дрочили. Едва остановившись, колонна тут же рассыпалась на функциональные звенья, расположенные настолько продуманно, что Ахмет не отметил ни одного человека, перебегающего от машины к машине. Зашипело, словно открыли свежий кислородный баллон —с направляющих на гражданской фуре стартовали два БПЛА,[178]на несколько секунд осветив площадку багровым выхлопом ТТСУ.[179]Два взвода выдвинулись в охранение, высадивший их транспорт тут же дунул обратно, видимо, за подкреплением.…Чё это у них шлемаки такие здоровые? Как прям у водолазов…Все чётко работали, достаточно упомянуть, что генератор застрекотал через пару минут с момента прибытия колонны. Удивительно — кабеля с генератора тянутся к двумтентованным КамАЗам, что на них питать? Однако его недоумение быстро разъяснилось — кузова распахнулись вдоль; «тенты» оказались просто качественной маскировкой. Заныли привода — из ближнего к Ахмету кунга в ночное небо стало подыматься, раскладываясь, что-то непонятное — то ли антенна, то ли… Оборвался вой гидропривода, звучно щелкнули фиксаторы.…Бля, а не лазер ли это? Щас как пожгут всю Тридцатку прямо отсюда, не подходя даже…Из второго кузова выросла скромных размеров тарелка, принявшись размеренно покачиваться, отклоняясь вверх-вниз не больше, чем на пару ладоней. Вдруг все, кто попадал в поле зрения Ахмета, дружно подняли руки и потрогали что-то на своих мотошлемах.…Ага, команда какая-то поступила. У них там наушники, значит. Так, а это не снайперы ли выдвигаются? Бля, надо тикать, чё-то прицелы у них слишком здоровые, даже для ночных. Как бы не тепловизоры оказались…Ахмет спустился с башни и побежал к телеге, стараясь прикрываться складками местности.…Сука, бегу как крыса! У себя, блядь, дома! От водолазов каких-то сраных. О, кстати. Это, похоже, они ту самую херню развернули, которой пожгли тех, в арсенале. А шлемы — это по ходу защита от излучения! Эх, щас бы «Утёса» на башню, лент пять сочленить, и как дать по ним, пидорасам… Длинными, на расплав, без перерывов, пока пердеть не начнёт…Какой-то частью сознания он чувствовал, что угодил в ту самую «сильную точку», где сошлись сегодня линии жизни всех, находящихся в радиусе пяти километров……Дождаться начала операции, дать взводам зачистки углубиться в руины и разнести к едрене фене оба КамАЗа с генератором. Сдается, без этой сраной электроники ни один зачищальщик больше десяти минут не протянет…Это было правдой, зачищающие готовились войти отнюдь не в травоядный Миасс пятилетней давности…Вполне возможно, что уцелел бы и сам…Однако слишком много «бы» выстроились в ряд, а в леске за сгоревшей заправкой ждала баба у телеги со всем его имуществом — и Ахмет подошел к вопросу реалистично.

   Вытянув взвода в боевой порядок, взводные позатыкали забивающих эфир — пора выходить на единую частоту, до начала операции оставались считанные минуты. Командир в полной форме и при галстуке сидел в фуре узкоглазых, которая на момент операции преврашалась в маленький Генштаб — на десятках мониторов шла картинка. Техники возили мышами, но уже расслабленно — всё работало штатно. На штабном мониторе появилась ненавистная рожа куратора, ехидно улыбающаяся Командиру.…Хуй тебе, пшек вонючий. Тямы не хватит, меня подловить… — козырнув, злорадно подумал Командир, принимая рапорта взводных о готовности. Куратору в самом деле ничего не светило — за спиной Командира был уже не один десяток подобных операций, рука набита. Наконец, последний взводный доложил:
   — …Сэведж-фёст, Севедж-фо зэ рэди.
   — «Из э» реди, бля, мы уже пишемся. Инглиш пересдавать будешь. Айм Сэведж-фёст. Вэлл, лец гоу, гайс! Тэйк зэ бастардс!
   Ярко-зелёные точки на главном тактическом планшете дернулись и поползли.

   В подвале Углового Ахметкиного упали, как подкошенные, Серб и оба пацана. Воя и разрывая ногтями кожу на голове, они катались по полу всё то время, пока мрак подвала не разорвал мощный голубой луч светодиодного фонаря. В подвал осторожно сунулись трое инопланетян в пластиковых латах и зеркальных шлемах. Один навел на замызганных оборванцев странного вида ружьё, двое шустро обыскали подвал. Сложив дергающиеся тела в кучу, один из солдат аккуратно поставил в паре шагов цилиндр защитного цвета, исторгавший струю белесого прозрачного дыма. Подперев дверь снаружи, инопланетяне деловито потрусили дальше, аккуратно обходя горящие на планшете оранжевым отметки допотопных мин.
   Им здорово не повезло — снова выделенные русскими свиньями в небольшую группу, они только и знали, что зачищали дом за домом, не останавливаясь для тщательных обысков. А эти русские ублюдки снова притащат после операции кипы старых, зелёных ещё баксов, жирные связки колец и цепочек. Может, даже брюлики. Нет, к русским нельзя поворачиваться спиной. И куда только смотрит руководство Erinys, ведь налицо мафия: командиры русские, и все трофеи — только своим. Хотя и в руководстве Erinys тоже хороши — при найме обещали антураж чуть ли не в духе Второй Мировой, а здесь…

   Когда за спиной, уставшей напрягаться в ожидании выстрела, остался последний садовый кооператив, навалилось. Ахмет обнаружил, что «терзания совести» — отнюдь не возвышенный эпитет. Душу рвало граблями. Выворачивало, как с полного стакана крепкой кислоты. От боли организм не чувствовал груза, и Ахмет тащил телегу быстрым шагом, словно пустую, уставившись невидящими глазами в темноту.
   Отвыкшая ходить пешком баба попробовала было похныкать, но муж рыкнул с такой яростью, что до самых Хаслинских болот добежала без единого звука, боясь привлечь к себе его внимание.…Хорошо, что недавно здесь прошел. А то тащил бы щас телегу по лесу…Пока обходили Хасли, крысы, грызущие Ахметово нутро, попритихли. Похоже, им нравилось сидеть в Ахмете и вовсе не улыбалось получить пару зарядов картечи, нарвавшись на случайного хаслинца.
   На днёвку Ахмет затолкал телегу в куст на перешейке между болотин, ограничив возможность подхода двумя направлениями. Отойдя на полста метров, залег, убедился — сектора встали удобно. Свистнул бабе: спи, мол, надо будет, разбужу; и закурил последнюю за ночь сигарету — на посту не покуришь, день настаёт, случись мимо хаслинскийлесной человек, враз по запаху выкупит.
   Ахмет лёг на спину, погонял ренген в тестовом режиме — вроде всё нормально, от усталости даже острее всё как-то. Значит, можно полежать и подумать. Забросил гудящиеноги на ствол берёзы, упер поудобнее и расслабился.
   …Выйду сразу, как проснусь — стемнеет, не стемнеет — по барабану. Тогда у трассы буду около пяти, в самый туман. За Аллаками уже зона ответственности охраны дороги, значит, после Кисегача накрываю телегу серебрянкой и перехожу трассу правее Тюбукского поворота — там от блокпостовского радара горушка прикроет. Проскочу, эти до солнца ездить не любят, проскочу. Туман часов до девяти стоит по этому времени, лишь бы дождя не было…
   Вроде как всё срасталось, имущество вывезено из Тридцатки, на хвосте никого, одна проблема — крыса в животе. Ахмет даже не предполагал, что отпоротый косяк может наказываться не снаружи, а изнутри; что собственное тело может, оказывается, так окрыситься, и — на кого? Да на себя же, вот дурь-то какая! Думать об этом было страшно — получалось, что он сердится сам на себя, к тому же оттого, что какая-то его часть начала возбухать. Ахмет твердо знал, что вот такие штуки называются шизофренией, и шизофреником стать не хотел, поэтому усилием воли заставил себя не думать на эту скользкую тему, переключившись на более отдаленное по времени планирование. Хотя особо планировать было нечего — всё равно исходить придётся из конкретной обстановки; но идея была так красива, что так и тянуло пробежаться по её контурам ещё разок.
   Вернувшись тогда от Кирюхи, ясно давшего понять, что действовать заодно не намерен, Ахмет долго сидел над картой в каком-то ступоре. Нигде ему ничего не светило — кроме, разве, заряда картечи в голову. Все сколько-нибудь перспективные экологические ниши в округе были заняты, и добром их никто не отдаст, каждый бизнесок — это с десяток торчащих во все стороны стволов. Можно, конечно, прийти и выкосить к чертям всех до тележной оси, но… Этим подашь не очень обнадеживающий сигнал соседям, и такого беспокойного окружение может запросто сообща прихлопнуть — во избежание; кто его знает, может, он завтра ещё захочет, правильно? Правильно. Не, не катит. Да и главное — заниматься самим бизнеском просто некому.
   Наконец, осенило — достаточно было, оказывается чётко сформулировать вводную. Не решение, сказка. И в бизнес лезть не надо, и конкурентные преимущества техники реализуются в полной мере — красота; даже определенные перспективы врастания без особой войны вырисовываются. Ахмет решил временно сесть на высотке возле богатого озера Чебакуль — арены непрерывной вялотекущей бойни сразу четырех деревень, и продать свое появление как можно дороже.…Там и с Саров, и Каракульмякские, и с самого Чебакуля, и Кунашакские — те, кому на Уелгах ловить не дают. Сяду на бугре, миной обложусь, и кроме как в туман хрен они у меня на промысел выйдут. «Утёс» достанет и по озеру везде, и сами деревни на излёте — но достанет. Главное, первый наезд отбить не просто надежно, а подавить, чтоб охуели… Ахмет нехорошо улыбнулся — в тех местах «огрызок» чуть не за артиллерию катит, а тут на голову падает грамотно оборудованная позиция крупнокалиберного «Утёса» — да с ПК впридачу; бабе тоже попервам пострелять немного придётся. Будет полное впечатление трёх-четырёх стволов. Такая позиция не подарок даже для не первый год воюющего мотострелкового взвода, что говорить уж о ватаге колхозников, самое грозное оружие которых — двенадцатый калибр, а весь боевой опыт — шмальнуть из камышей по лодке конкурента.…Не, выхода им не останется. Когда после первого знакомства своих похоронят, старшие решат объединиться и задавить толпой. Тут я их, сук, на МОНки огнем выгоню — после МОНок им ой как воевать неохота станет. Эх, только бы с первой минуты не полезли, мне б только двое суток на подготовку. Двое суток. И вы все попали. Второго наката они сами не выдержат — у них каждый боец на счету. Чьих-то больше, чьих-то меньше покрошу — и ихний военный баланс сломается безвозвратно. Как результат — каждый захочет меня к себе затащить. Сначала самый слабый прибежит с платком на палке. Его отошью, он чисто информацию унесет, а вот как рассмотрят её люди посерьезнее, тут и договоримся. Главное, чтоб у курбаши дочка была, замуж возьму, и тогда всё, обратки нет, родство…

   Дорога выскочила из жидкого берёзового леска, разрезая последнее поле на пути к трассе. Всё, только пересечь, а на той стороне нормальный густой лес и подзаросшая, но всё ещё неплохая, и, главное — безлюдная дорога до нежилого Кулужбаева. Ахмет прислушался к себе — нет, тишина. Тихо и по правую, Куяшскую сторону, и слева — с Мусакаева и Караболки. Насыпь трассы призывно чернела в образующихся и тут же вновь затекающих прорехах в кисельной мути тумана. Дождавшись окна между часто снующимиспутниками, Ахмет решительно сдернул с поклажи серебрянку и впрягся в телегу.
   — Айда, моя хорошая. Как ты, нормально?
   Жена молча кивнула, сворачивая свою и Ахметову накидку.
   — Потерпи немного ещё. Скоро придём.
   Времени достаточно — тридцать минут до спутника, и часа два до начала движения по трассе. Тюбукский блок-пост далеко — пусть засекают; от Куяшского прикрывает пологая, но вполне достаточная высотка. Ахмет выкатил телегу из кустов на обочине и рванул вперёд, в веселом остервенении завершающего долгую работу порыва. Звук мотора он засек поздно — когда до трассы осталось меньше двухсот метров.

   …Блядь, — чётко сказал про себя Ахмет. —Проскочил, называется. По свежачку.
   — За телегу зашла, и всё только по команде.
   «Шишига»[180]приближалась к повороту, сбрасывая скорость… Не проедут. Повернут. Бля, ну нахуя оно вам надо, ехали б и ехали себе… Ахмет разжал усики чеки, выдернул, и опустил боеготовую РГОшку в карман, легко, чтоб не затекли пальцы, прижимая скобу. «Шишига» свистнула тормозами и остановилась в семидесяти-восьмидесяти метрах. На крышу кабины из кузова кто-то положил пулемёт и припал к нему, готовясь страховать ещё не вышедших товарищей. Пауза.…Совещаются, падлы. Кому нас шманать идти…Пришло ненужное знание, как надо было сделать, чтоб не попасть так по-дурацки, и Ахмет поклялся сам себе, что, как только отвяжется от этих пидоров, тут же, на дороге, сделает всё как надо.…Щас одно лишнее движение, и очередь. С-сука, надо было сразу телегу — в кювет, и на тысяче ещё выдуть по ним с полкоробки, хрен бы они за мной в лес полезли, на растяжки. Хотя хуй бы я до спутника от них отвязался. Откуда ж вы, пидарасы, выскочили. Да хули теперь…Первый вылез из кабины. Типа старший, значит… Точно. Пушка нестандарт, значит — недешевая… Вытащил, как глисту из жопы. Нда-а, товарышш, по ходу, ты это нечасто делаешь. Это гут… Из кузова, хлопнув свернутым пологом, спрыгнули двое. Один явный волчара, другой……а другой, блядь, тоже. Сука, надо же, нарваться на грамотных уродов, — тоскливо подумал Ахмет, — Чё ж не лохи, а? Как же, сука, несправедливо-та выходит… Уроды тем временем выдвинулись вперёд, принимая сектора, и с неспешностью, от которой у Ахмета захолонуло внутри, пошли к телеге… Блядь. Больше одного раза не дернусь, да чё там, раз бы дернуться… Волчары приблизились, и Ахмет рассмотрел их. Казахи. Старший — турок, или юг. Или ещё грек какой-нибудь, или вообще румын… Да похую, лох, на него кладем. Главное, вырубить казахов. Надо положить между ними, точно. Метров на десять когда подойдут, не больше, они тогда сойдутся на шесть-семь, шанс есть нормальный, хоть по одному, но оба получат, да ещё волной прибьет, время будет. Так,пока не подошли…
   — Как увидишь, что гранату бросаю, сразу же, поняла? в этот же момент стартуешь и ломишься. В лес, справа от дороги, изо всех сил. Посмотри туда. Видишь лес? Туда, со всех сил. Чтоб между тобой и машиной всегда была телега. Не останавливаешься, бежишь, пока можешь. Ждёшь меня там. Поняла? — не двигая губами, прорычал жене Ахмет. — Встань за торец телеги, но чтоб эти видели твои руки. Подойдут, на них не смотришь, только на меня. Как кину — бежишь. Я спрашиваю — поняла?
   — Да.

   …А боевая какая у меня баба-то, а? Тут многие дяди скисли бы, а она вон чё, в голосе мандража не слышно, по ходу, я тут больше ссу, чем она…
   РГОшка легла аккурат между казахами, остановившимися в семи-восьми метрах по дурацкой команде старшего.…Довыебывался, лошара!… — успел ещё злорадно подумать Ахмет, падая спиной назад — опрокидываться он начал ещё до завершения броска. Не помогло. Два осколка — полуграммовый и большой, грамм на пять-семь, дружным дуплетом хлестнули по телу, вмяв подпаленные куски свитера сквозь мышечную ткань во внутренние полости. Сгоряча не почувствовав особых повреждений, Ахмет вскочил и метнулся к возящемуся в пыли оглушенному казаху, хватая его М-16.…Получилось! Ещё посмотрим, суки! Сейчас только бы пулемётчика, а там…Выкинул патрон и только начал движение к обочине, как почувствовал всем телом приближающийся топот жены. Сменил курс, на ходу прикрывая бочину автоматом, рывком развернул её к лесу: «Дур-ра! В лес, бегом!» — но с машины ударил очухавшийся пулемёт. Ворот жены вырвало из руки. Ахмет успел заметить, как она катится в невысокий кювет, и очередное попадание встряхивает всё её маленькое тело, словно плюшевую игрушку. Утробно, животом зарычав, он поднял винтаря и начал рывок, опорожняя магазин в сторону машины, но казах за браунингом уже пристрелялся, и Ахмет на первых же шагах напоролся на короткую очередь.
   Адреналин не давал вырубиться. Ахмет безучастно наблюдал, как из машины, непонятно как прилепившейся к вертикально вставшей тверди, горохом сыпались приземистые казахи, и забавно перебирая короткими ногами бежали к нему по отвесной стене дороги. Потом он перевел взгляд ниже и увидел серое небо, удивляясь отсутствию облаков, пока приклад винтовки не опустился ему на голову, выбивая из глазницы желтовато-сиреневый шарик в кровавых прожилках.
   Ахмет лежал, совершенно перестав чувствовать свое тело. Не было боли, не было никаких эмоций. Вернее, была одна, но такая огромная, можно сказать, всеобъемлющая, что от этой огромности её как бы и не было. Он понимал, что умирает, и всё же никак не мог принять сам факт — ещё десять минут назад ничего этого не было, и баба спокойно шла, положив руку на трясущийся и качающийся скарб, и он тащил свою телегу, кривясь от неприятных мыслей о будущем; впереди были заморочки — но решаемые; от того, что осталось за спиной, удалось, наконец, отвязаться, и крыса притихла, перестав кусать за ту несуществующую нерву… Даже сейчас, когда рука, при падении подвернувшаяся под тело, ощущала под одеждой толстый слой холодца из остывшей крови и ясно говорила — её слишком, слишком много, это уже всё, Ахмет демонстративно не признавал окончательности случившегося, прямо как в детстве, когда можно было подвергнуть отмене любой эпизод игры, отбежать в сторону и кричать: «Несчетово, несчетово!» Но сегодня почему-то всё было счетово, и это было так неправильно — почему, почему именно сегодня?!
   Тем временем тело его ещё упиралось — пальцы на вывернутой руке скрючивались и разжимались, бока ходили ходуном от беспорядочных судорог, в штанах негромко потрескивало — умирающий организм, неизвестно на что надеясь, выталкивал из себя дерьмо.
   Допинывать его не стали, было ясно, что вот-вот сам сдохнет, да и больно уж много кровищи стало течь после нескольких первых ударов, пачкая казахам штаны и ботинки. На бабу внимания никто не обратил: старая грязная марамойка, лежит, как живые не лежат.
   Время поджимало — за всё, конечно, отвечать теперь покойному уорренту, но срыв тревожного выдвижения такая штука, в которой лучше не засвечиваться. Компьютер ничего не забудет, и для личного рейтинга такие штуки без последствий не пройдут; опять же, по деньгам всяко потеряешь… Поэтому казахи, не отвлекаясь, подтянули шишигу ибыстро распотрошили тележку, перекидав в кузов Ахметово выходное пособие. Хорошая оказалась тележка — сверху всякий триппер, а под ним ничего лишнего, всё или сгодится, или можно неплохо продать.
   Ахмет потянулся, пытаясь отодвинуть оставшийся глаз от какого-то смутно видимого растеньица, закрывавшего ему жену, но от этого движения внутри как бы лопнуло что-то тонкое. Ахмет почувствовал, что, выдохнув, не может сделать следующий вдох, земля стала жидкой, и он словно лежит на пленке, покрывающей неуверенно дрожащий бассейн, и вдруг он стал приподниматься над этой плёнкой и стремительно распухать, всё быстрее и быстрее; его перестало грузить, что он так и не сделал вдох — да хер с этим вдохом, когда заполняешь собой вселенную…
   Примечания
   1
   АКС — АКС-74, распространённая модификация автомата Калашникова АК-74 со складным рамочным металлическим плечевым упором, калибр 5,45.
   2
   Пятёрка, семёрка — обиходные названия патрона 5,45 и 7,62 соответственно.
   3
   «ЗУшка» — 23-мм спаренная зенитная установка ЗУ-23-2, калибра 23 мм. Делалась для десантных частей, но со временем распространилась по всем родам Сухопутных войск. Изначальномыслившаяся как зенитная, реально ЗУшка используется для другого — подавить огневую точку, разобрать бронетранспортёр километра за два — два с половиной; короче, тогда, когда цель не– или малоподвижна и сидит за толстой стенкой либо броней, а подойти поближе не получается. Ну и в обороне, конечно. Ещё в Афгане ЗУшки ставили на «Уралы» — получалось крайне эффективное для некоторых задач сочетание.
   4
   ИМР — инженерная машина разграждения. Представляет собой ходовую от Т-55, с бульдозерным отвалом и телескопической девятиметровой стрелой, на которую может ставиться разное оборудование — ковш, крюк, и даже этакая «хваталка». Может поднимать груз до 2-х тонн.
   5
   ИК — инфракрасный, тепловой (диапазон).
   6
   ГСН — головка самонаведения.
   7
   «Утёс» — название крупнокалиберного (12,7 мм) пулемёта НСВ (конструкции Никитина, Соколова и Волкова). Чтоб не углубляться в тактико-технические характеристики, достаточно сказать — подавить огневую точку с НСВ в полевых условиях без артиллерии либо миномётов нереально — не подпустит. Ни с РПГ, ни со стрелковым оружием. В условиях застройки — должно быть, шансы повышаются, но вряд ли намного. Сам не пробовал, и пробовать не полезу ни за что.
   8
   НСВТ — танковый вариант НСВ, с электроспуском.
   9
   «Корд» — крупнокалиберный (12,7) пулемёт, выпускаемый с начала 90-х в качестве замены устаревшему НСВ («Утёс»).
   10
   КПВ — крупнокалиберный пулемёт Владимирова. Принят на вооружение в 50-х годах. Очень, очень сурьёзный аппарат, практически это малокалиберная автоматическая пушка. Калибр — 14,5 мм, пуля весом в 64 г на стволе имеет энергию 33 кДж (!). Чтобы зримо представить эффективность этого великолепного оружия, достаточно сказать, что дальностьпрямого выстрела — 3,5 км (при дальности — 9 км), и любое попадание в любую часть тела — смертельно, т.к. даже при попадании в конечность пуля КПВ эту конечность отрывает. Всю.
   11
   КПМ-1— конденсаторная подрывная машинка, применяемая для инициации электродетонаторов. Старинная, но самая простая, мощная и надежная из стоящих на вооружении. Вернее, стоявших — сохранились ли КПМ-1 на вооружении сейчас, автору неизвестно.
   12
   «Полосатка» — китайская сумка, широко использовавшаяся челноками в 90-х. Представляет собой прямоугольную в плане полипропиленовую ёмкость с двумя ручками того же материала,блеклого серо-красно-голубого колера, с пластиковой молнией. Ёмкость — от 50 до 180 литров (примерно).
   13
   ПМП,ПМН — устаревшие противопехотные мины крайне примитивной конструкции. Собираются за полчаса на коленке.
   14
   РСЗО — реактивная система залпового огня.
   15
   ПУ — пусковая установка.
   16
   КПП— контрольно-пропускной пункт, через который жители городов, имеющих статус ЗАТО (закрытое административно-территориальное образование) въезжают и выезжают из города по специальным документам.
   17
   «Вэвэшник» — солдат Внутренних войск.
   18
   Управления некоторых оборонных предприятий, равно как и силовые структуры, при исполнении мобплана по ЧС ограничивают передвижение своих сотрудников. Применениеустаревшего названия спецслужбы обусловлено местными особенностями разговорного русского.
   19
   ДОК — район Тридцатки.
   20
   Фазанка— профессионально-техническое училище.
   21
   НП — наблюдательный пункт.
   22
   «Буханка» — народное название микроавтобуса на базе УАЗа, УАЗ–452. Ещё называют «санитаркой».
   23
   «Грот» — полевой индукционный телефон.
   24
   Папа — так в народе обычно именуется не слишком уважаемый командир войсковой части. Уважаемых чаще зовут Батями и т. п.
   25
   Ответственный — офицер, остающийся на ночь в расположении роты для контроля за личным составом. Интересно, что обязанности «ответственного» не конкретизируются ни одним регламентирующим документом Минобороны.
   26
   Монокуляр — оптический прибор, представляющий собой половинку нормального бинокля.
   27
   В так называемом «прапорскoм многоборье» в разных войковых частях молва числит разные виды «спорта»; автор же склоняется к признанию каноническим следующего списка: пить, пиздить и пaлиться (попадаться).
   28
   Автор — умный, и уже знает, как пишется фамилия Рентген; это распиздяйничавший в школе Ахметзянов не в курсе.
   29
   Как правило, грузоподъемностью от 500–700, до 2500 кг, редко более.
   30
   Тридцатка делится надвое проспектом Ленина — «новая» часть представляет собой преимущественно девятиэтажную застройку, где до Всего Этого проживало около 70% населения; и «старый» город, застроенный четырёх-пятиэтажными хрущёвками и «сталинскими» домами, в два-три, редко — четыре этажа.
   31
   Трудно сказать, имеется ли под этим фактическая основа, но есть байка, что на парусном флоте в целях борьбы с ростом поголовья крыс существовал метод выбивания клина клином: в бочку бросали дюжину крыс и закрывали. Через некоторый промежуток времени процедура выборов «крысиного волка» завершалась, и победителя выпускали в трюм. Байка гласит, что помогало, да ещё как — питаться чем-либо, кроме крысятины, «волк» якобы брезговал.
   32
   ДК химзавода в Тридцатке — весьма серьёзное сооружение. В случае минимально грамотной подготовки к обороне, взять его силами до роты включительно — чрезвычайно непростая задача. Мощные стены, развитый цокольный этаж, прекрасное расположение — просто мечта обороняющегося и кошмар для наступающего. Главный герой не зря всполошился — группа, избравшая в качестве опорного пункта этот ДК, получает неуязвимость.
   33
   СПП — прицел снайперский пулемётный.
   34
   РГО— ручная граната оборонительная. Масса ВВ — около 70 граммов, радиус поражения — около 15–20 м, гарантированно (почти) поражает ростовые цели метрах на 5–10 и менее.
   35
   ОЗМ — серия осколочных мин, оснащенных вышибным зарядом, т. е. «прыгающих». Включает изделия с индексами 3, 4, 72, 152, 160. Четвертые и сто пятьдесят вторые в войска не поступают и не производятся.
   36
   РПК — 7,62-мм ручной пулемёт Калашникова.
   37
   «Шмель» — РПО «Шмель», ручной пехотный огнемёт.
   38
   БЭЦ — район Тридцатки.
   39
   КП — правильно: КПП, контрольно-пропускной пункт. Жители Тридцатки вторую «П» не произносят.
   40
   «Доширак» — лапша быстрого приготовления.
   41
   МОН — серия осколочных направленных мин. Включает изделия с индексами 50, 90, 100, 200. Сотки и двухсотки называются в народе «тарелками» и встречаются крайне редко.
   42
   «Огрызок» («укорот», «мамин хуй», «аксу», «аксуха», «мусорской») — народное название АКС-74У.
   43
   «Исповедовать на ТАПе» («звонок другу, маме, Аллаху и др.», «телефон доверия», «пробить по межгороду») — народные названия допроса с помощью индукционного телефона ТАП, ТА-57. Данный метод допроса считается пыткой, но эффективен и широко применяется в действующих войсках.
   44
   «Муха» — ручной противотанковый гранатомет РПГ-18 «Муха», в данном контексте имеется в виду любой РПГ.
   45
   МВД— здесь: «минно-взрывное дело».
   46
   УЦ РВСН — учебный центр ракетных войск стратегического назначения.
   47
   БС — тип боеприпаса к оружию калибра 12,7 мм, аббревиатура расшифровывается как «бронебойный сердечник».
   48
   МДЗ — тип боеприпаса к оружию калибра 12,7 мм, аббревиатура расшифровывается как «мгновенного действия зажигательные».
   49
   СВ — средства взрывания. Взрыватели, капсюли-детонаторы, огнепроводные и детонационные шнуры и так далее.
   50
   Инженерка — инженерные боеприпасы. Как правило, безоболочечные (тонкая жестяная оболочка, неспособная создавать убойные осколки), большой мощности — 3, 5, 10 кг.
   51
   УВК — вышибная камера, позволяет изготовить мину из артиллерийского снаряда либо минометных боеприпасов, имеющих подходящую резьбу.
   52
   УрФО — Уральский федеральный округ.
   53
   ГРАУ — Главное ракетно-артиллерийское управление Генерального Штаба ВС РФ.
   54
   РВСН — род войск; ракетные войска стратегического назначения.
   55
   САУ — самоходная артиллерийская установка.
   56
   «Восьмёрка» — КД-8А (алюминиевый) — самый распространенный капсюль-детонатор. Последняя буква наименования указывает на материал гильзы. Автору известны алюминиевый (А), медный (М), стальной (С) и бумажный (Б). Ни стальных, ни бумажных автор не встречал и встречавших не знает — видимо, изготовляются по мобпланам.
   57
   Кавэшник — народное название капсюля-воспламенителя серии КВ, в данном случае — КВ-11, который, будучи навинченным на КД-8, в совокупности называется уже запалом МД-2 и используется со всеми взрывателями серии МУВ.
   58
   ЭДПР — марка электродетонатора.
   59
   «Красненький» — в данном случае ДШВ (детонирующий шнур водостойкий) в пластике морковного цвета, он также более морозоустойчив, чем хэбешные ДША и ДШБ.
   60
   Гоблин — шутливая кличка рядового, распространенная в войсках. Оскорбительного семантического ореола не имеет.
   61
   «Верблюды»,«кэмелa» (ударение на последнем слоге) — в данном случае это отнюдь не оскорбительное сравнение, а, скорее, комплимент — так в войсках иногда называют хорошо переносящих длительное движение. «Реальный кэмел» — услышать такую оценку сослуживцев суждено далеко не каждому.
   62
   «Побросав кошку» — протралив местность от растяжек.
   63
   SLAM — навороченая современная мина.
   64
   ПФМ,ПОМ — противопехотные мины пр-ва СССР
   65
   ЧМВ (ЧМВ-16, 60) — часовой механический взрыватель, срабатывание производится часовым механизмом.
   66
   СЗ — сосредоточенный заряд, ВВ (тротил) в герметичной жесткой таре с ручками и резиновыми шнурами (у СЗ-3а и 6). Применяется для подрыва зданий и сооружений. Автору известны несколько модификаций СЗ, ничем, кроме веса ВВ не различающиеся.
   67
   ОБрОН — отдельная бригада оперативного назначения.
   68
   С-3 — пластифицированное взрывчатое вещество, которым снаряжалось минное оружие производства США.
   69
   «Войска» — грубое обращение, принятое в войсках среди солдат и сержантов. Принято адресовать к низшему по званию, и призвано выражать нагло-пренебрежительное отношение говорящего.
   70
   «Заположняк» (тюремн. жарг.) — традиция.
   71
   ТТХ — тактико-технические характеристики.
   72
   М18 Claymore — противопехотная мина пр-ва США; МОН — противопехотная мина пр-ва СССР и РФ.
   73
   Азид — азид свинца, мощное ВВ, применяемое для снаряжения капсюлей-детонаторов.
   74
   Очень, очень грубые. Поверьте.
   75
   Пример живучести стереотипов. Отчего-то молва наделяет Мосинскую винтовку и её патрон какими-то совершенно чудесными баллистическими характеристиками.
   76
   Семейка — термин, означающий объединение осужденных в небольшой (2–5 чел., редко более) коллектив, служащий для решения оборонно-хозяйственных задач. В данном случае Ахмет имеет в виду то, что позже назовется «Домом».
   77
   КСК — стоящий рядом с комплексом зданий Пентагона культурно-спортивный комплекс.
   78
   «Краем остаться» — быть как бы ни при чём; искаженное «остаться с краю». Прототип Ахмета так выражается.
   79
   АГС — автоматический станковый гранатомет АГС-17, калибр — 30 мм.
   80
   За одну ленту — т. е. за 29 выстрелов; лента в коробке гранатомета состоит из трех кусков по 10 выстрелов с первым пустым гнездом. Надо сказать, что расход на подавление огневой точки в городском бое гораздо больше.
   81
   Окрестности Тридцатки кишат клещом. Попав на особо урожайное место, за полчаса можно снять с себя десятка три, автор проделывает это каждое лето. Учитывая, что каждый пятнадцатый — носитель энцефалита, слоняться летом по лесу занятие весьма опасное.
   82
   Тридцатка стоит на скальном основании, покрытом тонким слоем серой подзолистой почвы. Места, где слагающая основание порода растрескалась и потеряла прежнюю крепость, называются хрящом. Вроде и не монолит, но долбить его геморройно.
   83
   «Тройка» — дробь № 3, нанести серьезное ранение в указанной ситуации неспособная.
   84
   Лиц, имевших отношение к войсковой разведке, попрошу не плеваться — Ахмет ещё не знает, как ведут себя в чужом лесу нормальные люди.
   85
   Абый,агай,абы — обращение к старшему мужчине у татар и башкортов.
   86
   Курбаши (тюрк.) — военный лидер.
   87
   «Сигналки» — сигнальные мины. При срабатывании резко свистят и выстреливают с десяток маленьких осветительных ракеток.
   88
   СМ — маркировка сигнальной мины.
   89
   ПАГ-17 — оптический прицел от автоматического гранатомета АГС.
   90
   Малайка (тюрк.) — мальчонка.
   91
   Бешбармак (бишь — пять; бармак — палец) — традиционное тюркское блюдо, представляет собой вареные в жирном-жирном бульоне на нескольких видах мяса лепестки из теста.
   92
   Колок — островок леса или кустов посреди поля.
   93
   Хайирле ирта (тат., башк.) — приветствие.
   94
   «Атомка» — незавершенное строительство Южноуральской атомной электростанции. В восьмидесятых были построены корпуса зданий, да так всё и бросили.
   95
   Coup d’Etat (фр.) — государственный переворот.
   96
   РМЗ — ремонтно-механический завод. Маленькая промплощадка точно по центру Тридцатки.
   97
   «Крыса» (тюремн. жарг.) — вор.
   98
   «В цвет погнали» (тюремн. жарг.) — присвоили кличку, правильно подчеркнувшую доминирующую черту характера.
   99
   Подорвал (тюремн. жарг.) — скрылся откуда-нибудь, сбежал.
   100
   Цинкануть,дать цинк (тюремн. жарг.) — сообщить о чем-либо заинтересованному человеку.
   101
   «Сотни слoжил» (и производные: «к сотне прикупил», «наварил на стоху», «вторую катю поднял» и т. д.) — т. е., стал «двухсотым», трупом.
   102
   «Все зассали и кнокают» (тюремн. жарг.) — распространенная присказка из какой-то блатной поэмы.
   103
   «Посадить на ствол» — довольно негуманный способ конвоировать пленных; как правило, так водят недалеко — до ближайшей ямки. В рот конвоируемому помещается ствол автомата, и конвойный толкает стволом перемещающегося гусиным шагом пленного, задавая темп и направление.
   104
   «Побили» (тюремн. жарг.)  — договорились.
   105
   «Пятнашка» — 15-й микрорайон Тридцатки. Расположен отдельно от города, на окраине, впритык к КПП, на выдающемся глубоко в озеро насыпном полуострове.
   106
   «Головняк»  — проблема, «головная боль».
   107
   «Торпеда» (тюремн. жарг.) — осужденный, выполняющий поручения актива, либо блатных, касающиеся мер физического и психологического воздействия на кого-либо.
   108
   …бескрайняя… — Очень, очень плохое слово.
   109
   …Машенька… — Очень грубое слово, нисколько не легче предыдущего.
   110
   «Предложить на клык» (тюремн. жарг.) — предложить сеанс орального секса. Крайне грубое выражение.
   111
   Белемле (тат., башк.) — «разбирающийся», человек, владеющий методами взаимодействия с другим миром.
   112
   Улым (тат., башк.) — сынок. Доброжелательно-фамильярное обращение к младшему.
   113
   В суре ат-Тауба есть слова о том, что не принявшие единобожия (ханифа) должны быть обложены налогом в пользу правоверных (джизья), либо принуждены к принятию единобожия силой.
   114
   Суфи — эзотерическое направление в Исламе. Но если честно, то совсем не в Исламе; просто некоторые тарикаты (духовные ордена) суфиев используют исламскую понятийную базу и идеологически Исламу близки; а некоторые — нет.
   115
   Муллы,имамы — мусульманские священнослужители.
   116
   Бабай-абика (тат.) — дед и бабка.
   117
   Оланнар (тат.) — дети.
   118
   Тафсир — мусульманская книга духовного содержания.
   119
   Стайка — вид хозпостроек для стойлового содержания сельскохозяйственных пород животных.
   120
   Бишенче (тат.,башк.) — пятый.
   121
   Эртяш — то самое «главное, большое» озеро, на котором стоит Тридцатка.
   122
   «За клуб сводить» — намек на гомосексуальное изнасилование.
   123
   Катерная стоянка — зона, отгораживающая Тридцатку, проходит и по воде. На воде её охраняют несколько катеров, вооруженных пулемётами ДШК. Патрон к ДШК тот же самый, что и к другим системам калибра 12,7.
   124
   «Машина» — пулемёт.
   125
   «Бреет» — отказывает без уважительной причины.
   126
   Заместитель начальника колонии № 22 по режиму.
   127
   Строка из «Сохатого марша», фольклорной переделки Маяковского.
   128
   «Запаровозить»,«паровозом запустить»,«трубу приделать» (тюремн. жарг.) — сделать ответственным за ситуацию левого человека, притянутого к процессу без надлежащих пояснений.
   129
   Жирик имеет в виду, что права на реализацию данной информации принадлежат исключительно ему.
   130
   БД — боевое дежурство. На БД по арсеналу заступает 10-20 офицеров и до взвода рядовых и сержантов (непров. инф.).
   131
   Потерна — подземное сооружение.
   132
   Урыс (тат., башк.) — русский.
   133
   Ырым (тат.) — знание о существовании другой стороны мира.
   134
   Это на самом деле было напечатано в окружной газете «Советский воин» Краснознаменного Сибирского военного округа. Орфография сохранена. Там что-то было ещё об «ответе на Гренаду» путем повышения то ли бдительности в карауле, то ли ещё чего. Ей-богу, не шучу.
   135
   «Стрела» — переносной зенитно-ракетный комплекс «Стрела-2М».
   136
   «Набил» — назначил срок.
   137
   «Маякнуть» — обозначить команду движением («делай как я»), либо жестом. У плотно работающих вместе людей со временем даже пропадает жесткая привязка жеста к значению — всё понимается из контекста.
   138
   Закрытые — так иногда говорят, подразумевая «поставленные на предохранитель».
   139
   Носогрейка — изогнутая зубная курительная трубка, обычно деревянная.
   140
   Толковать — определять соответствие разрешения какой-либо конфликтной ситуации, не имеющей жестко прописанного в традиции выхода, духу принятых в данном обществе неписанных норм.
   141
   «Отбивать» (тюремн. жарг.) — взыскивать компенсацию за «отпоротый косяк», т.е. допущенное нарушение общепринятого порядка.
   142
   «Махновщина» (тюремн. жарг.) — беспредел; попытка назначить наказание ни за что, либо несоразмерное проступку.
   143
   «Фуфлыжник» (тюремн. жарг.) — человек, уличенный в попытке обмана; второе значение — несостоятельный должник.
   144
   «По половинке разойдутся» — в качестве компенсации продавец отдаст товар за половину справедливой цены.
   145
   Кябир (тат.) — могила.
   146
   НФС — насосно-фильтровальная станция; водокачка.
   147
   Строка из переделки «Медного всадника» Пушкина.
   148
   «Семейник» — лицо, наделенное статусом члена «семейки», т. е. неформального объединения лиц, отбывающих наказание в МЛС и находящихся в СИЗО. «С.» есть стихийно создающийся осужденными и подследственными социальный институт, выступающий прежде всего в качестве инструмента снижения рисков и ведения примитивной хозяйственной деятельности.
   «Краснач» — военнослужащий, проходящий службу во Внутренних войсках МВД.
   149
   Согласно «понятиям», в камере СИЗО, отправляясь справлять нужду, необходимо предупредить сокамерников о предстоящем акте, дабы никто не «зашкворился», принимая еду и питье в то время, когда кто-то ссыт, либо срёт. Строгость следования подобным «заположнякам» обратно пропорциональна тюремному стажу, и в данном эпизоде Паневин изящно намекает Сане, что тот где-то перебарщивает в стремлении стать святее Римского Папы, уподобляясь малолетке. Стоит также отметить, что данная подъёбка полностью корректна, и поводом к конфликту служить не может.
   150
   Тактический приём для встречного боя в лесу.
   151
   СВДеха — СВД, снайперская винтовка Драгунова. «Ночник» — ночной прицел.
   152
   Арсенал РВСН.
   153
   Войсковая часть, эксплуатирующая данное сооружение, носит очень похожее имя.
   154
   «Шланги» — народное название удлиненных СЗ [сосредоточенных зарядов], проще говоря — гексоген в мягкой оболочке цилиндрического либо прямоугольного сечения.
   155
   ЗАСС (ЗАС) — засекреченная связь
   156
   Признаки регулярного прохождения тяжелого ж/д транспорта.
   157
   Мотовоз — вагон или платформа с дизелем. Оказать сколько-нибудь значимого воздействия на рельсовый путь не способен, ввиду небольшой массы.
   158
   УрВО — Уральский военный округ, ныне Приволжско-Уральский.
   159
   ГО — учреждения, имеющие отношениее к реализации планов по защите населения в случае чрезвычайных ситуаций
   160
   ЗКП — заглубленный командный пункт. По непроверенной информации, в Тридцатке под площадью, которую окружают: 1. заводоуправление флагмана ядерной индустрии России; 2.военный комиссариат; 3. УФСБ; 4. администрация города — находится крупное подземное сооружение, связанное веткой спецметро с химзаводом, а через него — и со всей сетью спецметро. Автор в глубоком детстве, ползая под столом, за которым сидели, как оказалось впоследствии, не самые мелкие участники русского атомного проекта, слышал краем уха нечто подобное — но увы, память сохранила лишь тени впечатлений. Осторожно проверяя эту информацию сейчас, убеждаюсь — тема окончательно похоронена, лишь какие-то мутные слухи на данную тему есть в соседнем закрытом городе.
   161
   КПВТ — 14,5-мм крупнокалиберный пулемёт Владимирова танковый.
   162
   ПКТ — 7,62-мм пулемёт Калашникова танковый.
   163
   Раздватретья— народное название возимой радиостанции Р-123, ими комплектовались БТР.
   164
   «Бочина» (тюремн. жарг.) — сокращение от «отпоротая бочина» — т. е. вред, нанесённый кому-либо с нарушением принятых в закрытом сообществе правил поведения.
   165
   «Пострелять ушами» — военно-полевое извращение над пленными, в чём-либо здорово провинившимися. В ушной канал забивается макаронина артиллерийского пороха и поджигается. В случае выживания жертвы из уха начинает течь невероятное количество гноя.
   166
   «Печенег» — дальнейшее развитие линии ПК — ПКМ. Отличается от предшественников здорово повышенной кучностью боя и повышенным ресурсом ствола, имеющего, к тому же, эжекционное охлаждение. Это позволяет выпустить подряд до пяти лент–соток без замены ствола. Кроме того, охлаждение избавляет от вихляния цели в потоке раскаленного воздуха над стволом при интенсивной стрельбе.
   167
   ПНВ-17 — ночной прицел, ценящийся в войсках за неприхотливость в эксплуатации.
   168
   РГ-6 — револьверный шестизарядный гранатомет калибра 40 мм. Принят на вооружение в середине 90-х. Слизан с какого-то европейского образца, и разрабатывался вследствие обобщения итогов первой кампании в Чечне.
   169
   ПБС — прибор беспламенной стрельбы.
   170
   «Грач» — пистолет Ярыгина, ПЯ или 6П35. Уважаемый в войсках пистолет.
   171
   Bushnell — оптическая фирма. Её прицелы и бинокли считаются престижными.
   172
   «Зелёнкой пахнет» — Ахмет хочет сказать, что опасается, как бы их «зелёнкой не намазали» — т. е. не пристрелили. Идиома распространена во внутренних войсках, т.к. берет начало от заведенной в ГУЛаге практики метить трупы исполненных раствором «бриллиантового зелёного».
   173
   ADS(Active Denial System) — компактная установка для выведения из строя л/с противника путем создания сильнейшего болевого эффекта на значительном расстоянии. Используется постановка поля частотой 95 гигагерц. Реально существует и используется армией США.
   174
   PEP (Pulsed Energy Projectile) — несмертельное энергетическое оружие, для создания болевого шока. Подача энергии и модуляция колебаний осуществляется по лазерному лучу. Реально существует и используется армией США.
   175
   GVS (Galvanic Vestibular Stimulation) — генератор поля, нарушающего ориентацию человека в пространстве. Реально существует и используется армией США.
   176
   3D Fast City Model Generation — система автоматизированной генерации фотореалистичных 3D-моделей городских окружающих сред. Реально существует и используется армией США.
   177
   Захиденець,захидник — уроженец Западной Украины.
   178
   БПЛА — беспилотный летательный аппарат. Используется для разведки и целеуказания.
   179
   ТТСУ (ТТУ) — твердотопливный стартовый ускоритель. БПЛА, выполненные по нормальной аэродинамической схеме, как правило стартуют на ТТСУ — для избежания необходимости взлетной полосы и в целях экономии топлива. Кроме того, старт на ТТСУ обеспечивает набор штатной высоты и вход в рабочую зону за более короткий срок.
   180
   «Шишига» — народное название автомобиля ГАЗ-66
   Комментарии
   1
   Здесь и далее диалоги будут даны в переводе, во избежание раздувания файла со сносками.







Bashka__7 для Spaces.ru











   Беркем аль Атоми
   Каратель
   1
   Когда умрешь, ничего не должно болеть. А я умер. Почему же так больно.
   Прошло сто лет. Или сто семьдесят, или тысяча.
   Как, оказывается, хуево на том свете. Точнее, теперь это «этот» свет. Точнее, тьма.
   Еще столько же, или втрое больше.
   Интересно, почему я думаю. Наверное, это тоже наказание. Странно. Я — это кто.
   Минута — или геологическая эра. Или астрономический день. Или День Брамы.
   Кто я. Странный вопрос. Я — это то, что думает в темноте. Хотя есть мысли, и есть темнота. И все. Кто же их тогда думает.
   Еще столько же.
   А, понял. Надо же, как просто.
   Еще сколько-то.
   Значит, если хочешь быть — надо, чтоб стало время. Получается, я хочу быть? Я, кажется, уже был…
   Еще немного. Или много. Там это без разницы — много, немного…
   Выходит, хочу. Че-то темно. Свет.
   И стал свет. И время, и Земля, и Солнце, и крохотный грязный поселок на берегу огромного свинцового озера; и едва различимый запах крови, гари и пороха, долетающий с заката.* * *
   — Эй! Яхья-бабай! Твой вонючий маймун проснулся, ползет! Иди лови его, пока не уполз!
   Выпалив это, сунувшийся в двери пацанчик сморщился и исчез, прихлопнув дребезжащую дверь. Сразу несколько баб, мездривших вонючие шкуры, вскочили и пронзительно заорали ему вслед; им яростно ответили работающие ближе к дверям — в спины здорово несло из сеней, октябрь нынче задался более смахивающим на декабрь, разве что снега все нет. В этой избе проблема «закрыть-оставить приоткрытой» всегда вызывает напряг — дальним от входа невозможно дышать, ближним дует в натянутые поясницы и обветривает руки до сеточки кровавых трещин. Старик в ветхой солдатской шинели поднялся и осторожно пробрался сквозь разгорающуюся перепалку. Было заметно, что он опасается женщин, хотя все очень вежливо давали ему пройти.
   Выйдя на улицу, старик зябко поежился, заворачивая поплотнее старые мослы ветхой рваниной; не поднимая головы, машинально поискал солнце — нету. Давно уже нет солнца, недели две? Больше…
   Когда были русские, по тилявыср нарядная кызым говорила, что «фронт» или «цыклон». Она не понимала, что говорила, и те, кто научил ее так говорить — тоже не понимали, но все равно подучивали красивую кызым произносить пустые слова; урысы почему-то думали, что все знают. При этом не знали совсем ничего, даже самых простых вещей —что те же облака, застилающие солнце ТАК долго, делаются людьми. Нелепо — сами же рассказывали про фронт, и сами разводили руками…
   Старик знал, что такое фронт. Сначала Волховский, потом, уже после госпиталя, следствия и тюрьмы — Четвертый Украинский. Потом еще Салехардский, и перед самым освобождением лагерный опер накрутил еще чирик. Старик не сердился на опера, молодого нервного белоруса, тот закрывал срочное требование по контингенту на Базу-10, очередной фронт старика. Правда, фронтами это звали, лишь насмешливо обозначая масштаб потерь, потери там были действительно почти как на фронте, но жизнь гораздо хуже.
   Фронт — он от людей; что на земле, что на небе. Люди не хотят видеть свою жизнь и заслоняют солнце — вот и все. Если бы люди дружно захотели, солнце вообще перестало бы светить, или наоборот, светило бы сильнее, или мигало. Но люди не хотят Солнце, они хотят фронт, и он появляется.
   Люди чувствуют, что мир — это война, но не могут понять, что и война — тоже мир, и кидаются в крайность. Мир или война. Да, у Реки всегда два берега, а не один; но главное не берега, а сама Река, которую люди не видят. Главное всегда скрыто.
   Старик шел по пустому поселку, привычно благословляя места, где люди едят, спят и совокупляются с женщинами, легко растворяя в бесконечности завязывающиеся возмущения. Если раньше, когда был стар и силен, он силой задавливал бы их в землю, то сейчас, дряхлым, с краешком тюбетейки, еще торчащим из поглотившей его тело могилы, он ощущает Землю как себя, и не хочет делать ей больно. Эта работа больше не требует гробовой тишины в голове, и старик не мешает мыслям тихо струиться, следуя вечной Реке, несущей все в этом мире:
   Люди могут это делать, и могут делать многое другое, но не хотят знать о своей силе. Почему-то слабость кажется им сладкой. Им нравится быть слабыми, нравится быть рабами. Конечно, те великие Знающие, которые называют себя Мастерами, те, которые сделали людей такими для своего удобства — тоже причина, но главное в самих людях. Когда человек не хочет чего-то всем сердцем, то никакой Мастер не сможет ничего изменить. Знание и незнание не главное. Главное — сердце, оно сильнее всего в мире, потому что больше мира; даже сам Тенри только часть сердца любого, самого жалкого и слабого человека…
   Старик достиг последнего дома поселка. Осталось совсем немного, но как плохо идут ноги, не успевают вовремя подыматься и опускаться… Да, осталось совсем немного, это точно. Сейчас бы посмотреть на солнце и выпить немного его теплого белого золота, но солнца нет, и неоткуда взять силы. А ведь еще заниматься с этим человеком.
   — Тенри, если ты велел мне забрать его у духов, то дай же и сил… — снова бесстрастно ворчит старик. —Простой силы для тела, чтоб хотя бы вымыть его. Я не мыл его уже два дня, Тенри. Человеку не годится быть грязным.
   Только где Тенри в этом человеке? Он выполз из землянки и лежит в грязи, воняя даже на холоде, и кажется, что мерзлая грязь растаяла под его головой — там, где в единственном глазу углем горит ненависть, не обращенная пока ни на кого конкретно, абстрактная, но от этого еще более жуткая.
   Вот чего так испугался маленький Рашат, — думает старик, подымая вырубившегося человека с грязной дороги. —Жаль. Он неплохо помогал, взять хотя бы ту же воду.И тут же забывает о мальчишке, которому не суждено принять Знание — старый Яхья дождался.

   До озера меньше ста метров, но старик до вечера набирает и греет воду. Хорошо, хоть курбаши Ульфат велел без разговоров снабжать старого Яхью дровами. Старик Яхья жжет эти дрова, греет воду и моет человека, обходя багровые затягивающиеся раны на синем теле. Уже месяц прошел, как человек появился в землянке старого Яхьи, и старикуспел привыкнуть и даже привязаться к обузе, несмотря на то, что месяц назад изо всех сил желал ему смерти. Может, это из-за того, что старик достал из его ран немало разного металла и теперь отвечал за то, что не дал наступить неизбежному? Впрочем, сам Тенри послал этому человеку и смерть, и спасение, выдернув его с самого дна Нижнего Мира и положив на лежанку в землянке Яхьи, бывшего багучы — а ныне дряхлого, пережившего человечий век старика, ждущего смерти каждую ночь.
   Когда Яхья-бабай увидел нацеленную на поселок опасность, то понял: это конец. На обе прибрежные деревни по склону времени спускался маленький уголек, и было ясно —уголек этот не остановится, пока не выжжет все дотла. Смерть, проступавшая на лицах некоторых мужчин, определилась — да, этого я забираю. Мало того — к отмеченным все прибавлялись и прибавлялись новые избранники; приближающийся уголек хотел взять всех. Яхья переглянулся с курямце, живущей в соседней деревеньке — ты как? Хоть что-нибудь сможешь? Курямце Гульюзум-аби, хоть и была в молодости ученицей самой Яшчерэ, но тоже лишь пожала плечами: Что «как»? Да никак. Сам видишь.
   Яхья видел. Задержавшись ночью, рано утром уголек вспыхнул и понесся на людей, воя и разбрасывая кровавые искры. Сердце старика сжалось: хоть ничего неправильного не происходило и каждый отмеченный смертью просто следовал Реке — но многие явно не закончили свой путь, их линии грубо обрывал этот неведомо откуда взявшийся пришелец.
   Однако на смертоносном пути уголька внезапно встала огромная сила, такой Яхья не то что не видел, но даже не мог себе представить; как может таракан представить танковую дивизию? Наверняка он считает, что она — нечто настолько же большое и страшное, как и тапочек.
   Уголек разлетелся на искры, едва коснувшись вставшей на его пути невидимой стены, и Яхья радостно поблагодарил Тенри и Землю за неожиданную милость, одновременно с удивлением осознавая, что это не совсем милость, и что у него теперь появилось одно важное дело.

   Тенри, отчего именно этот? Старик глядит на еле вскинутого на лежанку человека. Он снова на той стороне, его грудь вздымается неестественно редко. Значит, он сейчас далеко. Иногда старик замечает, что вдох от выдоха отделяют минуты.
   Человек бродит в нехороших местах, ищет чего-то, расталкивая бире и отшвыривая с дороги эйе, словно невесомые снопы; ненависть делает его неуязвимым, он рыщет по мирам, скрежеща зубами, не замечая, как под его ногами лопается и рвется нежная паутина связей, тянущаяся из невообразимо далекого Начала Всего. Человек встречается с невероятными сущностями, даже имен которых не слыхал ни Яхья, ни самый сильный из его учителей, но не уделяет им и капли внимания, расплескивая их тела на своем безумном пути. Словно добела раскаленное лезвие, погруженное в мозг, человек нарушает все подряд — но остается живым; на нем даже зарастают раны, только бывший глаз неустанно сочится гнойной сукровицей, за ночь заливая человеку все лицо. Старик никогда не видел ничего подобного — но ни Земля, ни Тенри не останавливают человека. Видимо, им нравится то, что он делает.

   Если б старик мог видеть, что сейчас происходит… Хотя Земле с Тенри лучше знать, кому и для чего дать кусочек общей работы; старик превосходно справляется со своей — и этого более чем достаточно.
   А сейчас Великие Мастера, одержав последнюю, окончательную победу, к которой кропотливо шли много тысячелетий, в тревоге. Все враги сокрушены, из всех сбитых в отары овец вырвано даже не их старое мерзкое суеверие — основа неуправляемости, а даже и тень воспоминаний о чем-то ином, кроме сияющей Истинной Реальности, искусно созданной Мастерами. Творение их безупречно — в безвыходность его лабиринтов вложен ледяной нечеловеческий интеллект, Пирамида крепче алмаза и рассчитана на вечность, не меньше. Но сотрясается сама основа их творения, и не надо быть одаренным провидцем, чтоб понять — свежевыстроенной Золотой пирамиде не устоять, с последним камнем, завершившим ее строительство, в нерукотворном основании появилась первая трещина, необъяснимо глубокая — и углубляющаяся.
   По всей Земле, в каждом из раздавленных Великим Строительством селений лежат умирающие, и их отлетевшие души больше не спят, убаюканные сытостью и теплом; или борьбой за спасение тела, что отвлекает от вечности не хуже телевизора или деланья денег. Мастера промахнулись. Собственно, они не могли не промахнуться, так было уже не раз, и не раз еще повторится: замерзающий посреди мертвого Красноярска мальчик ищет маму, которая кормила его — и не понимая, куда забрался, рвет собой нити, держащие Важное; тут же сгорая, но уже сделав свое дело. Задушенная вирусом в подмосковном гуманитарном лагере мама в предсмертном бреду ищет сына — и вспарывает на Той стороне кровеносную систему, питающую силой основу Пирамиды, материнское отчаяние позволяет ей продержаться чуть больше. Есть и такие, как Ахмет — расстреляные по старинке, сожженые лазерами и импульсными установками, испепеленные вспышками чистого ядерного оружия, издыхающие под гроздьями люизитовых нарывов — да и просто заморенные голодом или растерзанные на мясо в вымерших городах. Эти уже похуже детей и женщин — превратившиеся в чистую ненависть, на одной жажде мести проникающие туда, куда заказан путь даже Хозяину Мастеров и в слепой ярости крушащие все подряд, рвущие само тело Мира; но Мир не против, как не протестует человек, отрезающий излишне отросшие ногти.
   Мастера проиграли — ибо вообще начали игру; да еще осмелившись мозолить глаза Тому, кому ничего не стоит перевернуть их жалкий стол и развеять по ветру игроков.
   2
   Ахмет открыл глаза и заметил непривычное ощущение — левый глаз, похоже, склеило гноем, он не открывался. Попытавшись его протереть, Ахмет не смог поднять руку — вроде бы не привязанная, она никак не хотела отрываться от простыни… хотя, кажется, это сено… Где это я?… На мгновение ему показалось, что сейчас восемьдесят четвертый год, и он на рыбалке в деревне, но в голове тотчас вспухла грозовая туча воспоминаний, уходящая на километры в кровавое небо. Ахмет вспомнил все, и едва не откусил язык, удерживая клокочущее в горле рычание. Примерно час он лежал, все так же глядя в потолок, из глаз его обильно текли слезы — и из здорового, и из ямы на месте выбитого.
   Потом внутри стало пусто, совсем как в колодце до Самого Низа, отныне постоянно зияющем под Ахметом. Ахмет бесстрастно побалансировал на его краю — и не увидел различия между «упасть» и «остаться», но за собранным из множества осколков окном кружился снег, и он машинально решил выйти посмотреть. Скинуть ноги с лежанки удалосьминут за десять, но в накатившем тупом упорстве он добрался-таки до дверей, шатаясь и хватая корявую стену высохшими руками.
   Навалившись всем телом на дверь, замер — мощная боль едва затянувшихся ран чуть не вырубила его; все тело казалось одной сплошной раной.
   — Рановато. — Ахмет попытался вслух прокомментировать постигшую его неудачу, но из горла вылетели какие-то совершенно чужие звуки, даже отдаленно не похожие на его голос. — Дверь немного того.
   Вернувшись на лежанку, он долго восстанавливал сбитое дыхание; перед глазами роились симпатичные беловатые искорки и шикарные сиреневые круги, плавно меняющие оттенок с фиолетового на голубой. В какой-то момент он понял, что откуда-то знает, как можно выкрутиться и все-таки пойти посмотреть на снег, оставив здесь пришедшее в негодность тело. Отложив в сторону вяло мигающую мысль, что это, в принципе, сумасшествие и надо немедленно прекратить, он дождался в череде этих кругов подходящего инырнул в его теплое колючее марево, тотчас оказавшись нос к носу с пухлым слоем свежего снега. Снег издавал сладкий запах, и Ахмет сперва удивился — снег же не пахнет! Или… пахнет? Это недоумение словно прорубило дыру в его голове, и кто-то снаружи влил ему в голову целое ведро детских воспоминаний о снеге — таких ярких, что Ахмет поначалу не на шутку испугался и затряс головой, как чихающая собака. Спохватившись, он торопливо вернулся в тело и принялся рассматривать их одно за другим, боясь, что скоро все кончится. На заднем плане осталась свербеть досада, что не заметил, раззява, как протекал процесс возвращения — надо было запомнить, как это делается: а то так останешься как-нибудь снаружи, в виде голой души, бестолково топчущейся у покинутого тела.
   Пришел старик, который, судя по всему, спас ему жизнь и лечил все это время. Ахмет хотел почувствовать к нему что-нибудь теплое и благодарное, но как-то понял, что этоне тот случай.
   — Да, улым, все верно. — прошамкал старик, садясь подле Ахмета. — Теперь ты не будешь чувствовать много такого, к чему привык.
   — Зато почувствую много нового… — со злобной грустью усмехнулся Ахмет. — Оно мне надо, а, старик? Мне сдается, что ты откуда-то знаешь, кто я и откуда взялся. Знаешь ведь?
   — Знаю, улым. Ты жил в Городе, а когда немцы стали вас убивать, ты взял жену и пошел сюда. Ты хотел сделать здесь то, что немцы сделали с тобой и твоими друзьями.
   Ахмет оцепенел — простая, даже примитивная точка зрения старика вдруг осветила его жизнь с неожиданной стороны.…Как просто, — мелькнуло в его загудевшей котлом голове. —На самом деле, как все просто…
   — Ты шел сюда убивать здешних людей, а Тенри остановил тебя. — спокойно, словно бы и не осуждая, произнес старик.
   — Я напоролся на охрану дороги. Их там в это время не должно было быть… — пояснил Ахмет, чувствуя, как откуда-то подымается черно-багрововая пена ярости, заполняя гулкую пустоту внутри.
   Из руки снова вырвало воротник жены, мелькнула удивленная рожа грека, пялящегося на медленно падающую РГОшку, растянутые вспышки пулемета на темном фоне грузовика…
   — Нет, улым, это был Тенри.
   — Ты че мне паришь, пень старый! — зарычал Ахмет, перекосившись от боли. — Какие в пизду тенри, хуенри! — однако тут же сник и расслабился. — Ладно, пусть Тенри. Мне уже как-то без разницы. Хоть крокодил Гена. Я уже труп, понимаешь, старый? Еще дышу зачем-то, но уже все, я не человек.
   — Да. — неожиданно согласился старик. — Ты больше не человек. Точнее, человек, конечно; но не такой, как остальные. Поэтому ты ходил сегодня по нашей стороне, как по той — без тела. Теперь ты багучы, как я.
   — Че? — ошеломленно процедил Ахмет. — Че ты там мелешь, старый?
   — Тенри сломал твое старое тело и дал новое.

   Встав, Ахмет довольно быстро пришел в себя, стараясь двигаться как можно больше, ходил за водой, пытался колоть дрова. Получалось не особо — тело не могло ни поднять топор выше плеч, ни принести целое ведро, а после пятидесяти метров просило встать и передохнуть. Следуя совету старика, некоторое время Ахмет честно пытался представлять себя таким же, как раньше — тяжелым и быстрым слитком из злого интереса ко всему вокруг, но эта мысль не удерживалась в теле; видимо, не находила за что зацепиться. Иногда… точнее, не иногда, а достаточно (для чего?) часто Ахмет удивлялся сам себе — почему жив этот высохший человек с серым лицом и походкой увечного доходяги? Зачем он встает по утрам, съедает картофельную лепешку и несколько вареных чебаков — для чего? Чтобы — что? В три приема наполнить ржавое ведро, наколоть щепокиз смолистых сосновых чурок, легко и презрительно бросаемых у порога румяным шестнадцатилетним Иреком — мужчиной и воином? Ответа не находилось. Получалось — незачем. От выстрела в голову удерживало не отсутствие карабина или пистолета — при желании найти можно все; смерти он не боялся вовсе — боязнь чего бы то ни было казалась ему чем-то бесконечно далеким и совсем не относящимся к нему нынешнему, как детский онанизм или стирание двоек в дневнике. Обременить собственной смертью некого, в «жизни» здесь он не видел даже проблеска смысла, нигде и никто не был ему нужен — ни одно живое существо не занимало его, он остался один на один с громадой Мира, безразлично наблюдавшего за ним мириадами холодных глаз. И дел в этом Мире у него больше не было, даже пустяковых.
   Старик видел, что ситуация с его восприемником спокойна, и не лез лишнего. Пусть призывник высрет последние домашние пирожки и осознает, что мамой теперь у него вонтот усатый прапор. Яхья-бабай уходил в деревню сразу, как просыпался, оставляя застрявшего между мирами Ахмета хозяйничать в одиночестве, и дни напролет проводил вкомпании баб, пытаясь собрать немного щедро раскидываемой ими силы.

   К сроку лег снег, и это отразилось даже на рационе двух единственных халявщиков поселка. Когда свежего мяса наелись все, Яхье и чужому начали то и дело отправлять то неплохие куски косули, то по целому зайцу. По идее, со жрачкой скоро должно было стать еще лучше — когда станет озеро, в поселке будет завались жирного деликатесного сырка и сига, а уж чебака станет совсем невпрожор и им начнут кормить собак. Но у каждой палки два конца. Зимнее изобилие также означает войну: слишком много людей хотят кушать и продавать эту рыбу, и каждый выход на лед будет означать смертельный риск.
   Озеро стало за одну безветренную ночь, сразу же покрывшись снегом. В это утро Ахмет проснулся и резко сел на лежанке, неожиданно ощутив, что сегодняшний день будет особым. В нем будет нечто, имеющее смысл для него самого. Может быть, даже цель. Боясь спугнуть это хрупкое предчувствие, он принялся нарочито четко следовать установившемуся распорядку: дошел до озера, расколотил хрупкую корочку под пушистым одеялом и тщательно вымылся, ощущая вместо бодрящего холода растущий изнутри жар, с радостным предчувствием угадывая в нем не болезненный прорыв ждущего нас пекла, но огонь боя, выстрела, крови врага. Осторожно неся это ощущение обратно, Ахмет вдруг выпрямил привычно согнутую спину. Он больше не чувствовал себя гирляндой простреленных потрохов, развешанной на хлипком костяке и перестал дрожать над бережно сохраняемым настроением. Странное дело: настрою это нисколько не повредило, напротив — к двери землянки Ахмет вернулся другим. Ледяное спокойствие сверху и обманчиворовный доменный жар внутри. Потеряв все мысли, Ахмет замер перед дверями, ожидая Яхью; он откуда-то знал, что старик сейчас выйдет.
   Старик и впрямь скоро вышел, застегивая мешковатую шинель. Ни говоря ни слова, он прошел мимо Ахмета и двинулся к небольшому мыску, вдававшемуся в озеро сотнях в трех от поселка. Ахмет знал, что нужно идти за ним вслед и молчать.
   Берег казался исчерканными тушью полями необъятно-белого листа. Черные корявые деревья с легким снеговым пухом на неподвижных ветках, замершие навытяжку островки камыша вдоль береговой линии, редкие валуны, чернеющие из-под снежных накидок. Из-за легкой сплошной пелены заснеженная гладь озера сливалась с небом, и верх с низом казались придуманными и абстрактными штуками, весь мир округлый и цельный, какие еще «верх» и «низ»? Тишина вокруг очень тонко совпадала с тишиной внутри Ахмета, и он не сразу заметил, как Яхья начал припадать на правую ногу, с силой ударяя в землю подошвой. Ахмет хотел было подумать, что старик оступился, но не стал: жалко былонарушать торжественную тишину, образовавшуюся из молчания внутри и снаружи. Пройдя за топающим стариком несколько шагов, Ахмет почувствовал неудобство, что-то мешало ему, нарушало острое чувство слияния с миром. Продолжалось это недолго — заметив, что пуповина, связывающая его со всем вокруг снова свободно пропускает все туда и обратно, Ахмет без удивления обнаружил, что тоже притопывает на правую ногу, копируя движения старика. Отчего-то такое поведение помогало сохранять так понравившуюся Ахмету цельность, и даже давало надежду на еще более полное слияние.
   Старик поднял руки к груди, словно достал что-то из-за пазухи и остановился. Не заметив как, Ахмет оказался напротив него, спиной к озеру. В ладонях старика спокойно сидела небольшая сорока, блестя любопытно-пугливыми черными бусинками глаз и не делая никаких попыток освободиться.
   Старик протянул ему сороку, и Ахмет неловко устроил в ладонях горячее тельце. Сорока возмущенно заверещала, затрепыхалась, отдавая в ладони четкое желание вырваться и улететь.
   — Возьми ее за крылья, крепко. — властно приказал старик, и Ахмет машинально повиновался, переворачивая почуявшую недоброе птицу на спину и фиксируя ее крылья.
   — Откуси ногу. — какая-то часть Ахмета поперхнулась удивлением, но, не успев раскрыть рта, тут же растворилась в сегодняшней особой целостности.
   — Какую, реши сам.
   Ахмет неловко поймал царапающуюся лапу и прижал зубами сустав, вопросительно взглянув на старика. Тот только прикрыл глаза — кусай, мол.
   Сустав влажно хрустнул на боковых клыках, во рту горько вспузырилась соленющая сорочья кровь. Сорока в руках дернулась и замерла, и снег перед глазами Ахмета вскипел розовым, зеленым и сиреневым, озеро подо льдом приобрело черноту глубины и ощущение омута, а небо раскрылось, лишившись туч и став жемчужным и переливающимся.
   Что- то подсказало Ахмету дальнейшие действия: надо подойти к озеру, стать четко на границу воды и земли, и выпустить сороку, подкинув ее вперед и вверх — и если она полетит, то Мир назовет тебя и запомнит. Кинуть надо сильно и плавно — ей нужно какое-то время, чтоб полететь самостоятельно. Не задумываясь, как же могут летать мертвые сороки, Ахмет подошел к четко ощущаемой им границе и сильно, обоими руками бросил сороку в серое небо обычного мира, просвечивающее через радугу настоящего, ощущая при этом безукоризненную правильность происходящего.
   Сорока, оставляя на снегу ярко-алые брызги и кувыркаясь, описала баллистическую кривую и… На секунду Ахмету показалось, что она упала на лед неопрятной кучкой, нелепо заломив повисшее крыло, но тут же его едва не смело мощными волнами невидимого сияния, исходившими от удаляющейся птицы. Это была уже не сорока — и все же она, хоть и выглядела сейчас огромной сверкающей Птицей, каждый взмах крыльев которой встряхивал все вокруг — и озеро, и деревья на берегу, даже далекие отсюда горы сотрясались в такт мерным взмахам. Замерев от непереносимо грустной красоты этого зрелища, Ахмет впал в подобие ступора, и был в полубессознательном состоянии отведен в землянку, буквально за руку — как водят несмышленых детей. Механически переставляя чужие ноги, с вытаращенным в никуда остекленевшим глазом он брел за стариком, вытянув стиснутую сухой стариковской ладонью бескостную руку и перебирал губами, пробуя на вкус свое новое имя.
   3
   Учение давалось Ахмету тяжко — его тело смутно помнило совершенные во время смерти полеты по бесконечно далеким отсюда мирам, свирепые блуждания в адских коридорах (то, что называют адом — это город, вернее, город из одного дома, там нет ничего естественного — ни животных, ни деревьев, ни неба), многочисленные встречи с тамошними обитателями — или посетителями, кончавшиеся одинаково — радостью напрягшегося тела, предвкушающего разрывающий пролет сквозь врага, недоумение, ярость и страх цели, дробящий, костоломный взрыв ее боли и ужаса перед окончательным небытием, вспыхнувшие от своего нарастающего свечения корявые и невозможные стены коридора. Тело помнило и неформулируемое — под коридорами, на совсем уже невообразимой глубине лениво перемещались какие-то огромные пустые пространства, наполненные вязкой и устрашающей силой, ломиться от которой со всех ног было нисколько не стыдно. Были там и места, куда неимоверно влекло — стоило лишь зацепить их уголком глаза, были и просто любопытные, словом — всякие, но тогда то, что где-то наверху считалось Ахметом, в свирепом смятении металось по нижним мирам, пытаясь найти что-то очень важное и дорогое, и достопримечательности оставались едва замеченными.
   Едва пробивающиеся на нашу сторону, эти воспоминания тем не менее имели такое огромное влияние, что Ахмет лишь брезгливо морщился, с нескрываемой досадой исполняяпредлагаемые стариком скучные задания — то небрежно, но с истинным совершенством, то стараясь — и из рук вон плохо. То, что для успешного ведения дел на той стороне важны лишь стабильные — пусть и невысокие, но из раза в раз четко исполняемые движения духа, до Ахмета не доходило, и он продолжал пребывать в рваном, колеблющемсяне в лад с миром состоянии.
   Старый Яхья не обращал на это никакого внимания — только что съевшим сороку это свойственно; человек, начавший жить сразу обоими своими сторонами обнаруживает, что пересел из убогого запорожца в гоночный болид, опыта управления которым пока нет. Хлещущую во все стороны силу не удержать нетренированной волей, такая воля придет лишь к старости, обуздать нового багучы может лишь смертельный ужас. Однако традиционных ритуалов, из тысячелетия в тысячелетие проводимых для усмирения молодых багучы, Яхья-бабай предпочел не совершать — тело подсказывало, что провести цикл полностью он не успеет. Яхья лишь рассказал ученику, что сейчас с ним происходит и предупредил, что каждая секунда пребывания в этой неустойчивости смертельно опасна.
   — …почему, бабай? Я не понимаю. То хожу там, где, как ты говоришь, не ходил ни ты, ни твой учитель, и вдруг — надо шугаться каждой тени?
   Вместо ответа старик нагнулся и поднял с пола камешек, не больше спичечной головки.
   — Скажи, это опасная вещь?
   — Нет. — убежденно ответил Ахмет. — Если сама по себе, то нет.
   — Правильно, что оговорку сделал. Пока этот камешек не стал частью силы, то, конечно, нет. Представь, что ты — пуля. Целого человека убивает простая маленькая пуля! Твое тело помнит, как оно летело быстрее птицы, протыкало мясо, ломало кости. Оно запомнило силу, понимаешь? Много увидело — представляешь, сколько может увидеть пуля, пока убивает человека? И твое тело много увидело, но само вернуться туда, куда его приводила необычная сила, не может. Пуля пробила человека и упала. Все, в ней нет больше ырым, кроме своего. Ты видел пули, которые могут подняться, полететь и снова кого-нибудь убить?
   — Получается, я ходил там потому, что получил чужой ырым?
   — Нет, свой. Но человек не может получить весь свой ырым, пока не умрет. Ты был мертвый, потому так и получилось.
   — Опять ты за свое… — Ахмет упорно избегал разговоров на эту тему, ему очень не нравилась мысль, что какое-то время он был мертвым.
   — Ладно, ладно… Только помни, что тебе говорю: ты сейчас лежишь на земле, как та самая пуля. Правда, тебе повезло, ты — человек. Ты можешь летать без ружья, стрелять сам собой.

   Несмотря на то, что Ахмет стал известен миру по имени, стал багучы, внешне в его жизни ничего не изменилось, разве что жизнь обрела смысл; хотя точнее будет сказать, что Ахмет просто перестал нуждаться в каком-либо смысле, с отстраненным удивлением глядя на себя вчерашнего. В каком еще смысле может нуждаться человек, кроме мира и себя; что, в принципе, одно и то же… — примерно так он мог бы сформулировать это удивление, коли не брезговал бы думать, как раньше. …Все эти «смыслы» и прочая лирика просто сотрясение воздуха, никому не нужные разговоры.
   Прошло несколько по-прежнему серых недель. Снег старательно укрывал промерзшую землю, сытые люди азартно добывали ставшую доступной еду и запасали ее впрок. Над поселком неслись вкусные запахи, смолкли нескончаемые бабьи перебранки, даже собаки почти не гавкали и частенько блевали непрожеванной рыбой, тут же легко выклянчивая новую пайку.
   Отожравшийся на рыбно-мясной диете Ахмет стал походить на человека. Ввалившиеся щеки поднатянулись, колка дров снова стала приятным развлечением, и из казавшейся незыблемой внутренней пустоты вдруг начало всплывать ожившее человеческое — оставшееся без ружейного ремня плечо казалось пустым, все чаще Ахмет подолгу сидел, погруженный в тоскливое ожидание неизвестно чего, и блаженно впитывал намеки на запах пороха и артериальной крови, иногда подымавшиеся из глубины колодца под ногами, в котором дремало будущее. Нерозданные долги висели на нем тяжким грузом, и он окреп настолько, что уже чувствовал этот груз, но понять причину этой тяжести не мог,пока совсем неслучайный случай не выбил клин из его шестеренок.
   Как- то ночью дремавший у печки Яхья-бабай вскинулся и нашел глазами Ахмета, бродящего из мира в мир на лежанке. Почувствовав внимание старика, Ахмет поднял голову и встретил взгляд Яхьи, дающего недвусмысленное целеуказание. Перейдя в предложенное место, он осмотрел расстилающееся далеко внизу озеро, где люди Ульфата, «наши» — напомнил себе Ахмет, беспечно разбирали выдернутый из проруби невод, забыв за спокойные недели не то что об нормальном охранении, но и не выставив элементарно необходимого караульного. За это им предстояло рассчитаться — вытоптанный пятак вокруг проруби был окружен сходящимися лучами будущих выстрелов, на концах которых нервно трепетали хищно горящие человеческие сущности. Все время заставляя себя помнить о человеческом смысле происходящего, Ахмет с холодным безразличием наблюдал за сценой охоты человека за человеком; вечной, как снег и лед, на котором это происходит. Яхья-бабай снова встряхнул его, и Ахмет понял, что он от него хочет — надо платить за еду и дрова. Брезгливо дернувшись, Ахмет принялся исполнять желание учителя.
   Кунашакский рыбак, выдвинувшийся на огневую позицию первым, поджидал остальных четверых, замешкавшихся в пути. В его секторе все было в порядке — самого скрывала высокая заструга, до беспечно копошившихся в неводе каракульмякских осталось не более двадцати метров. Картечь не успеет сильно разойтись: одного-то точно, а может и двух он положит первым же выстрелом. Удачно эти гады попались, и наглые-то какие стали, смотри-ка — ни караула, ни хера; ишь ты, можно подумать, что у себя дома. Ниче-е-е, щас мы им покажем, с пяти-то стволов…
   Но радостный мандраж охоты смело как пушинку — сердце рыбака сдавило в ледяном кулаке, и оно затрепыхалось, пропуская удар за ударом — кунашакский понял, что за его спиной, у самых ног остановилось Что-то — огромное, жуткое черное Что-то, и внимательно смотрит ему в затылок холодными желтыми глазами. Мгновенно покрывшись ледяным потом, рыбак замер, боясь пошевелиться — он казался себе сейчас голым и беззащитным комочком теплого сладкого мяса, очутившегося на бескрайней снежной равнине, по которой снуют стаи кровожадных кортов, бродят свирепые айю и прячутся в метели безмолвные духи-бире, с оранжевыми глазами величиной в тарелку…
   Превозмогая смертную черноту, трепыхающуюся в глазах, рыбак невероятным усилием воли заставил себя приподняться и посмотреть назад — и натужно, на разрыв связок заорал, срываясь на визг. Визг превратился в скулеж, быстро ставший хрипом короткой агонии. Его разум, не выдержав натуги ужаса, вспыхнул и погас; серце остановилось на полутакте, а душа громко хрустнула в руках исполинской, в два человеческих роста мутно-черной фигуры, чернеющей даже на фоне ночного неба — увешанной, будто елка, размотанными кишками и частями разорванных тел товарищей рыбака. Отдадим ему должное, он был храбрым человеком, трус умер бы сразу. Выпив его вылетевшую криком жизнь, Ахмет отпустил мокро хлюпнувшие разорванными полостями трупы, и они тут же растаяли в черной пустоте.
   Вернувшись в себя, Ахмет понял, что стоит босиком на льду рядом с уткнувшимся в снег мертвецом. Где-то вокруг лежат еще четверо, а вон там, где угадывается чернеющая на снегу куча невода у саней, лежат защищенные им свои.Свои… — усмехнулся Ахмет, подымая ногу для первого шага, но остановился, удивленно глядя вниз, словно только что обнаружив мертвое тело у своих ног. Нерешительно потоптавшись, он неумело поднял за ремень ружье рыбака, взял его в руки. Пальцы обожгло холодом оружейной стали и Ахмет рухнул на колени, унесенный этим забытым холодом далеко в мертвое прошлое.

   — Не, погоди, не стреляй. Это же этот, как его…
   — Точно. Это этот, который у Яхьи-бабая…
   — А это кто… О, билят! Это ж Наилька, с Кунашака! Который, говорят, Ильяса завалил.
   — Че он там? Дырок нет… Этот по башке ему ебнул, да?
   — Погоди… Нет, вроде как. А мертвый, не дышит. Салават, а ну, подержи так… Нет. Сердце не стучит, мертвый. Как он его, а?
   — А сам-то он живой? Смотри, сидит как…
   — Не, вроде живой. Точно. Видишь, дышит.
   — Ишбулды-абый…
   — Да погоди, малай… Чего тебе?
   — А вон еще, видите?
   — Где? О, точно! Раис, нас, билят, чуть не перехуярили тут, а! Билят!
   — Ты почему смотреть не ставил никого?!
   — А ты?! Хули я-то сразу?
   — Еще один!
   — Салаватка, а ну беги вокруг смотри!
   — Ишбулды-абый, тут еще один!
   — Ай белемле, ай молодец, а!
   — Че сказал, сынок? Салава-а-ат! Э, Салават! Еще один, да, че сказал?
   — Да!
   — Тоже с ружьем?
   — Тоже!
   — Ай да пронесло, а?! Щас перестреляли бы, а?!
   — Слушай, надо этого-то, а, вишь — в одних штанах да рубашке.
   — Да, простынет, помрет еще. Хотя, говорят, они не болеют.
   — Че, совсем? Смотри, босиком пришел.
   — Ха, пришел! Видишь, следа нет?
   — Точно… Уй, билят… Как это, Раис?
   — Не знаю. Но трогать не надо его. Захочет, сам встанет. Эй! Э, как тебя, белемле! Ты живой?
   — Слышь, Ишбулды, давай на самом деле, не трожь его. Ну его, еще проснется и подумает, что мы — эти…
   — Ладно. Ружье только у него возьмите.
   — Ой! Смотри, Заки, не отдает! Я это, а он держит!
   — Ну и хуй с ним, пусть держит. Э, Раис, Ишбулды! Давай ружья, шмотки с этих к саням тащи! Смотри лучше, чтоб патроны из карманов не растерять. Мансур! К Яхье-бабаю пошли пацана своего, пусть спросит, че с этим делать.

   Ахмет пришел в себя и тяжело поднялся, опираясь на ружье. Двое находившихся рядом рыбаков замерли, испуганно таращась на странного чужака, неведомым образом спасшего их от вплотную подкравшейся в поземке смерти. Попытался им улыбнуться, но, видимо, вышла такая гримаса, что рыбаки напугались еще больше, а один неуверенно поднял ружье. Ахмет стоял, качаясь на ветру, и совсем не чувствуя одеревеневшего от холода тела, но вдруг ощутил присутствие Яхьи-бабая. Оказывается, он никуда не пропадал, и все время откуда-то наблюдал за происходящим. Увидев прозрачную зеленоватую полоску, которая была Яхьей, Ахмет понял, что надо делать, успокоился и махнул рукой рыбакам, отгоняя их с этого места. Видимо, теперь в его жесте было достаточно силы — рыбаки тоже расслабились и послушно потащили невод к саням. Обмишурившийся на этом выходе старший сейчас нагонял упущенное: пронзительно командовал и махал руками, поторапливая своих. Собравшись, рыбаки дружно впряглись в сани и скрылись в легкой поземке, оставив странного белемле в компании убитых им людей, посреди бескрайнего снежного моря, придавленного сверху черным провалом небес.
   Наученный опытом бесплодных расспросов, наутро Ахмет не стал допытываться у старика, как они оба попали обратно в землянку — выходя по нужде, он не обнаружил вокруг их жилища даже намека на следы. Утро началось как обычно, и к восходу Ахмет сварил на вчерашнем бульоне несколько отборных сигов. Когда старик вернулся с улицы, землянку наполнял запах жирной свежей рыбы, от которого рот мгновенно наполнялся слюной. Суетясь по хозяйству в непривычно приподнятом настроении, Ахмет то и дело ловил себя на любовно-туманных взглядах, бросаемых им на стоящее в углу ружье. Ему хотелось подойти, взять его в руки — не отпотело ли? Отсутствие отвертки и ружейного масла угнетало не хуже переполненного мочевого пузыря, и, едва открыв глаза, он уже решил сходить сегодня в поселок и достать их во что бы то ни стало. Содержалось ружье ужасно, и хотелось дать ему нормальный уход, которого заслуживает любое оружие, загладить вину прежнего владельца.
   Визит курбаши оба почуяли резко и отчетливо — выслушавший рассказ о ночных событиях, Ульфат немедля собрался и направился на окраину поселка. Желания курбаши были просты и по-военному конкретны — ему хотелось проверить данные, более смахивающие на сказку, которыми старухи пугают детей. Если в рассказах рыбаков и вправду обнаружится некое зерно истины, то привлечь неожиданно открывшиеся таланты чужака на службу селению, умение незаметно убить пять человек — это поценнее любого оружия. В качестве материальных стимулов курбаши Ульфат был готов предложить стол, такой же богатый, как у него самого и даже отдать самую младшую жену, взятую год назад — уж больно норовистой оказалась; а этот заговорит, как ему надо, и нормально. Оставив ему минуту хода, оба белемле вышли из землянки — приближающегося гостя, тем более курбаши, полагается уважительно встретить при дверях.
   Ульфат, в почти новом камуфляже и чистом дубленом тулупе здорово напоминал полковника Буданова — тот же мощный бугристый череп, та же медвежья фигура борца на пенсии, с той лишь разницей, что курбаши носил длинную смоляную бороду, там и сям прошитую седыми прядями.
   Остановившись у землянки, Ульфат засунул большие пальцы за офицерскую портупею и некоторое время рассматривал Ахмета; затем поприветствовал хозяев и протиснулсяв землянку, тут же заметив ружье у стены:
   — А я думал, что они вам ни к чему…
   — Ну, отчего… — ответил, усаживаясь, Яхья-бабай. — Иной раз ырым не помогает, а ружье всегда выстрелить может.
   Ахмет расставил на топчане пиалки, набрал воды в угольно-черный от копоти чайник и сунул на его на печку, неудобно присев за топчан.
   — А тебе, Ахмет, ружье, смотрю, без надобности, — одобрительно обронил Ульфат, протягивая предмет зависти многих в поселке — пачку «Примы». — Закуришь?
   Ахмет мельком рассмотрел картонную коробочку и безошибочно узнал — пачка была из его запасов. Остатки человека собрались с силами и вышли на последний бой с Вечным. И победили в своем последнем бою: перед глазами мгновенно пронеслась череда ярких картин — баба, обернулась от стола. Руки в тесте, что-то ругается, бесконечно милое лицо в пятнышках муки. Осыпанный опилками Серега подымается из подвала, на плече доска, что-то весело орет, из носа — недовыдохнутый дым. Пацаны, смеясь, толкаются возле умывальника, Кирюха напротив жадно жрет что-то из миски, теплая пыльная голова собаки под правой рукой — дергает ухом, видимо, заели блохи… По сердцу резануло рашпилем, на свежак, словно не было этих месяцев, словно все было вчера.
   Помертвев, Ахмет машинально взял из пачки сигарету и не глядя принялся ее разминать, медленно, как автомат, катая меж пальцами трещащее бумажное тельце. Ему хотелось крови; нет, не хотелось — он жаждал. Выскочить на хозяйку, вырвать из рук оружие и вбить ствол в пасть, разрывая рот и кроша зубы. В горло, чтоб намушник калаша размолол все в кашу, в ебаный фарш, в гавно. И расплескать поганую голову и поганое тело нескончаемой очередью, размазать по земле, распылить в ничто, чтоб ни одного кускакрупнее фляжки… Случайно перехвативший его взгляд курбаши отшатнулся — слишком уж бешеной, нечеловеческой яростью дохнуло из глаза чужака. Поднявшаяся изнутри дымящаяся стена ненависти мерно била в голову:…Как я мог… Что, блядь, я до сих пор здесь делаю! В Тридцатку, сука, бегом. Пора, пора. Рассчитаться. Пока от блядской крови Эртяш на метр не подымется…
   Однако теперь Ахмет был другим, и мог сдержать все, что бы не подымалось наверх. Очнувшись, прикурил, по-старому глядя на Ульфата, даже выдавил подобие улыбки, от которой всего повидавшего курбаши передернуло:
   — Нет, Ульфат. Ружье пока нужно.
   Курбаши, пришедший выяснить, что же за штуки вытворял вчера на озере чужак, теперь верил всему. Надежды на укрепление позиций поселка с помощью нового белемле пришлось оставить — и курбаши не сожалел: он понял — чем дальше от деревни будет этот чужак, тем лучше. Для всех, не только для врага из Кунашака и Саров, но и для своих. Так и не задав запланированные вопросы, и тем более — не решив вопроса о привлечении нового белемле к решению текущих военных задач, Ульфат поговорил с Яхьей на общие темы, пообещал прислать гостинца и с явным облегчением удалился.
   — Теперь ты вернешься туда, откуда пришел. — ровно, без следа эмоций сказал Яхья-бабай, словно бы сам себе.
   — Да.
   — Ты зря ничего не оставил для эйе, когда убил тех, на озере. Ты видел эйе?
   — Да. Они летали подо льдом и скрипели. Надо было дать им?
   — Конечно. Зачем тебе человеческое тех, кого ты убил? Тебе нужна сила, а человеческого тебе хватает и своего.
   Какое-то время белемле посидели молча, слушая текущую сквозь мир Реку.
   — Я неправильно делаю? Ну, что ухожу?
   — Хэ, малай… — тихо засмеялся старик, — иногда ты настоящий тупица. Ты же знаешь — ничего такого, что не принесено Рекой, попросту нет. Правильно, неправильно — что значат эти слова? Так хотят Земля и Тенри, этого достаточно.
   — Да… Яхья-бабай, я на самом деле что-то… Но ведь я должен?
   — Кому?
   — Тебе. Тому же Ульфату, который давал мне еду и дрова.
   — Это твое желание — быть должным или нет. Но один долг у тебя есть, только не такой, как ты думаешь.
   — Какой?
   — Сегодня я совсем уйду на ту сторону. Когда вернешься…
   — А я вернусь? — удивленно перебил старика Ахмет.
   — Конечно, малай. Ты не сможешь теперь без этого озера.
   — Почему?
   — Начало твоего Следа здесь. Здесь сердце, из которого ты берешь силу. Или ты думаешь, что сможешь делать такие штуки везде? Хе-хе, нет, малай, не сейчас. И не завтра. Ночью Озеро дало тебе силу, а ты только указал ей, чего тебе хочется.
   Земля ушла у Ахмета из-под ног. Внезапно все его намерения показались детским капризом, а сам он — жалкой марионеткой, болтающейся на холодном ветру. Но услужливо вспыхнувшая ненависть помогла, не дала провалиться в слабость, похожую на жидкую грязь:…Похуй. Пусть меня завалит первая же хозяйка, но я зубами утащу ее за собой, и этого мне будет достаточно. И пока будем лететь вниз, я сгрызу ее полностью, и упаду в нижний мир один. А может, и двоих успею. Это будет более, чем достаточно…
   — Ничего. Обойдусь человеческим.
   — Это твое дело. Я говорю тебе — когда вернешься, раскопай могилу и возьми вот это. — старик вытащил из-за пазухи сверток и стал развязывать тонкую полоску коры.
   Из ветхой тряпочки на кровавом свету печи блеснула толстая пластинка потемневшего металла, украшенная хаотически разбросанными выпуклыми голубыми камешками.
   — Это и есть Ысцэ? Дом духов?
   — Да. Здесь живут мои эйе. Точнее, наши эйе — насколько они могут быть чьими-то.
   — У нас девять эйе? — подсчитал бирюзовые капли Ахмет.
   — Это зависит от того, как ты будешь жить. Багучы, жившие очень давно, могли наполнить войском эйе долину большой реки. Некоторые из нашего Следа так помогали Чынгысу — в его войске на сотню живых иногда приходилась тысяча мертвых…
   Ахмет сидел, пораженный — об этой стороне Знания он и не догадывался, хотя старик как-то упоминал, что След, которому они с Ахметом принадлежат, начался в самом Тенри-Лля, когда духи ходили по Земле вместе с людьми, и Знание было всеобщим.
   — Яхья-бабай, я раскопаю тебя и возьму дом духов. И что?
   — Как «что»? — удивился старик. — Откуда я могу знать? Сам Тенри не знает, что принесет Река. Для человека лучше жить спокойно, как пытался жить я — кормил эйе, помогал женщинам рожать, убирал за людьми, когда им вздумается сглазить друг друга; а войну оставил тем, у кого есть на нее время. Но ты хочешь другого — и это твое дело; делай, что хочешь. На самом деле нет никакой разницы, все очень просто: Реке безразлично, вылечил ты человека или убил. Важно лишь как ты это сделал, с сердцем или нет.
   — То есть, я сам все узнаю. — задумчиво сказал Ахмет. — так, Яхья-бабай? Может, тогда будет лучше остаться, и нормально тебя похоронить?
   — Не слушай меня, глупого старика — никто знает, что принесет Река завтра. Поступай по сердцу, только оно все знает точно. Может, время таких как я прошло, и новые багучы станут воевать, как раньше. Хочет твое сердце взять жизнь врага — иди и возьми, я сильно тебя не задержу. Выходи сразу, как зароешь могилу. Пойдем.

   Сын Ульфата, поставленный отцом проследить за чужим белемле доложил отцу, что оба не таких вышли из землянки и пошли что-то закапывать на мысу: чужой нес лопату, а дед Яхья шел налегке. Пройти за ними на мыс не удалось, потому что они все время… тут пацаненок начал путаться в показаниях, не умея выразить испытанные им необычные ощущения, но отец помог ему:
   — Они не смотрели на тебя, но как будто знали, что ты идешь следом?
   — Да, отец, точно. Когда эти дошли до мыса, они как будто сказали мне, чтоб я дальше за ними не шел.
   — И ты ушел?
   — Нет, я же мужчина. Я сделал вид, что убежал, а сам спрятался в броске камня от их землянки, и видел, как вернулся чужой. Он поставил лопату у дверей и остался в доме, а я побежал к тебе.
   — Он заметил тебя?
   — Да, он знал, что я там сижу, но ничего не сказал.

   Жестом отпустив сына, Ульфат замер в нехорошей задумчивости. Как поступить в обозначившейся ситуации, что делать со столь явной силой, смирно сидящей в землянке старика Яхьи. Пока сидящей — логично опасался Ульфат, нагруженный ответственностью за своих людей. А ну как ему вздумается… что именно вздумается, придумать не получалось; однако курбаши, как прирожденный правитель, справедливо рассудил — ну его на хуй. Именно так власть людей относится к непонятному — от непонятного одни заморочки, и нет ничего превыше заведенного не нами порядка; и это правильно, если вдуматься.
   Принеся огромную пользу, чужак приоткрыл все же слишком пугающую сторону своей природы, и выстрел в спину стал отныне лишь вопросом времени. Однако опасения курбаши были напрасны, предмета его тревоги уже не было в поселке — не взяв с собой ничего, кроме ружья и двух патронов, чужак ушел на запад. Посланный Ульфатом по следу чужака охотник вернулся быстро, слишком быстро: след обрывался за первой же высоткой, скрывшей путника от поселка.
   4
   Переходя в Тридцатку, Ахмет не смог удержать перед глазами образ своего Дома, и его выкинуло в довольно неожиданном месте — на самую макушку здоровенной кирпичной кучи посреди разрушенных бомбардировкой кварталов. Замерев с ружьем наизготовку, он долго не мог определиться по месту — на небе не просматривалось даже намека на солнце. Куча обильно заросла, сквозь кусты и сухой бурьян виднеется почти незнакомый пейзаж — понятно, что Тридцатка, центр, но вот где именно… Впрочем, тронувшись наобум, тут же определился — сто двадцать четвертая школа.…Была с математическим уклоном, нынче — с кирпично-рябиновым… — подметил Ахмет, удивившись сам себе: оказывается, склонность к черному юмору не стерлась низкоуровневым форматированием; где-то лежала, ждала.…Так, а че это вообще со мной? — Ахмет остановился, прервашись посреди установившегося было широкого шага. Человеческое, еще утром казавшееся бесконечно далеким, оставленным на случайной станции три пересадки назад, снова исподволь обступило, обволокло, впиталось; даже фиолетово-белое пламя ненависти, еще недавно турбиной шипевшее в сердце, стало каким-то темным, красным и трескучим, словно жирная сковорода на костре.…Костер бы надо. Так, где у нас и высоко, и тихо? А в больничном городке, — решил Ахмет. —Заодно и поглядим, че у нас тут с населением…

   …Во-семь тысяч двес-сти верст пу-сто-ты, Анамстобой все-рав-но негде ноче-евать… — словно закольцованная лента в голове. —Изродил все-таки мантру, буддист хуев…Одной половиной головы уважительно перебирая исполнившиеся пророчества Гребня, Ахмет настороженно вилял между кучами, обозначавших бывшие дома по бывшему проспекту Победы. Следов было мало; можно сказать, вообще не было, однако принимать эту благодать за чистую монету он не спешил. «Святу месту не бывать пусту; погану ж — трикрат». Сказано давно, и явно — человеком, насмотревшимся всякого. Больничный городок, или «больничка», с первых дней Пиздеца зарекомендовала себя самым нехорошим образом. Будучи удобнейшим местом что в тактическом, что в хозяйственном отношении, решившихся там поселиться оно выселяло в самые сжатые сроки; причем разговоры о причинах бегства выселившиеся поддерживали крайне неохотно. Нет, болтать, конечно, болтали — разное, сходящееся при мало-мальском анализе к одному: там Эти ходят.
   По тем же слухам, Эти были соседями эксцентричными до крайности — у военного, жившего на последнем этаже заводской поликлиники, они ограничивались тем, что заплетали дочери косички, вовсе не показываясь родителям; однако в основном контакты людей и Этих заканчивались не так трогательно. Начиная с исчезновения полной комнатылюдей, согнанных чем-то в кучу, в последней палате на шестом этаже семиэтажного корпуса, и кончая прихотливыми анатомическими инсталляциями в самых неожиданных местах. «Самым гнездом» Этих считался размашисто выстроенный в сталинском стиле туберкулезный корпус; вывод этот был сделан аборигенами из наблюдений за собаками —псы старались не приближаться к «тубику», а будучи вынуждены пройти мимо, вели себя весьма неуверенно. Как-то на торжке у ресторана Ахмет слышал рассказ об отчаявшемся мужике, который ходил искать кого-то своего в сторону тубика: ушел, через какое-то время слышат — дуплет, крик, еще дуплет — и вопль, будто на куски его режут. И все, никто даже за ружьем не сунулся. Да что ружье, там за все время ни одного дерева не вырубили, даже когда об Этих болтал один на сотню, и еще никто не верил.
   …В общем, переночевать самое подходящее место, — ухмыльнулась часть Ахмета; вторая, человеческая, посерела и затрясла губой, не в силах произнести что-либо членораздельное. —В семиэтажный корпус, на последний этаж, там сто пудов все косяки целые. Эх, псину бы еще привалить на жареху…Но с псинами стало труднее, зачистка здорово ударила и по их популяции: следов мало, да и те даже не вчерашние. Для порядка зыркая по сторонам, Ахмет добрался до цели, остановившись на границе руин. Последний квартал перед больничкой не особо пострадал от бомбардировки, и сейчас разглядывал множеством темных оконных глаз невесть откуда взявшегося здесь чужака. Чужак не торопясь рассматривал осыпающиеся дома, прилегающие к просторной площади перед оградой больничного городка, механически вычисляя места, удобные для выстрела или рывка на перехват; одновременно пытаясь накрыть собой, почувствовать лежащий перед ним ландшафт. Надо сказать, что над больничкой определенно висело — и куда масштабнее, телеснее, злее, чем это представлялось на расстоянии; словно сквозь благостную картинку заметенных снегом корпусов проникало отдающееся в зубах гудение какого-то огромного дизеля, еле слышно ноющего под чудовищной нагрузкой. Вот кого-кого, а людей здесь нет точно.
   Брезгливо цыкнув на воющего от страха человечка, ползающего на четвереньках где-то на самом дне души, Ахмет зашагал по целине, деля цепочкой следов девственно чистую арену площади.Висящееприближалось, вставало во весь рост, нависало, и человек чувствовал себя жуком, вползающим в ангар; однако, стоило Ахмету пересечь какую-то невидимую границу,войти,как это чувство бесследно исчезло. Внутри царила безмятежная тишина, безветрие, даже казалось теплее. Стараясь держаться на равном удалении от любого потенциального укрытия, Ахмет прошел в ворота и снова остановился.
   Подчеркнуто, издевательски спокойно. Красота — вся мерзость запустения деликатно спрятана под нетронутым снегом, все мягко и округло, даже ветки невырубленных, как везде, деревьев заботливо упакованы, совсем как на оформленной к Новому Году витрине. Снег окрашен в приятные охристые тона: небо понемногу желтеет, где-то через час закат, тени сиреневы и глубоки. Человечек, едва сдерживая истерику, подтверждает: да, именно! Пора бы задуматься — закат! Темно же станет!
   По правую руку — сквозящий корпус заводской поликлиники. Рамы в окнах выдраны подчистую, полы даже смотреть неохота, их сразу после дверей с косяками жгут. Здание аж звенит от пустоты, оно отдало все, остался лишь истекающий штукатуркой скелет. Но оно не совсем пусто.
   Стоит Ахмету отвести глаза от поликлиники, как со стены обрывается массивный пласт штукатурки. Грохот такой, что хочется присесть и зажать уши; видимо, под снегом лежат одежные шкафчики или части воздуховодных коробов. Человечек, захрипев от ужаса, проваливается куда-то в глубину, на сей раз окончательно. Ахмет замирает, но тутже продолжает движение, не поворачивая головы. Ему ясно, что это пытается хапнуть на холяву его внимания пузатая мелочь, ни на что не способная. Будучи на той стороне никем, им за счастье даже простой взгляд, с него тоже можно немножко качнуть, а о большем они и не мечтают; большего им просто не сожрать, нечем. Капля крови сожжет любого из них без остатка. Сколько их собралось отковырнуть эту штукатурку — десяток, полсотни? Да не меньше, кусок солидный.
   Трансформаторная будка. Тоже кишит. Бедолаги, сколько ж здесь людей-то перемерло… Взгляд Ахмета краешком касается тубика, невинно замершего на краю правого фланга. Да тут, похоже, специально кто-то Место растил, неужто природное столько лет никто не замечал… Тубик в боковом зрении совсем не похож на себя, рассматриваемого в упор. Сквозь призрачно извивающиеся тени стен видно жирно отсвечивающую в глубине силу.…Ишь ты, отожрались как, гавнюки, — равнодушно отворачивается Ахмет, отклоняясь к приемному покою семиэтажки. —А я-то хотел сразу туда. Герой, понимаешь…
   Административный придел встречает его полным вестибюлем снега — в огромных окнах не осталось даже осколков. Перебираясь через наметенный бугор, закрывающий проход, Ахмет заметил торчащую из снега спинку стула, обшитого потрескавшимся дермантином. Дернул. Ага, есть: истлевший дермантин с хрустом осыпался, обнажая грязную порыжелую вату. Не задерживаясь, Ахмет сорвал кусок ваты и двинулся дальше, шаря глазами по сторонам: нужно прихватить бумаги, но галерея, соединяющая семиэтажку с вестибюлем, забита снегом выше колена. Небольшой холл; налево — гнойно-септическое, направо, через коленце, лифты и реанимационное. На той стороне тут все просто кишит — слабые, не способные даже на миллиметр двинуть пушинку, здесь толпятся обмылки давно истлевших людей, большей частью умерших задолго до Пиздеца. Они напоминаютрастения, в них не осталось ни капли силы, и даже живое тепло человека не способно придать им подвижность.…Хотя нет, не растения. Плесень, — думает Ахмет. —Растения имеют силу и форму, а эти скорее напоминают зеленоватые колонии плесени. Как на хлебной корке…Ни одно из этих не может удерживать форму, безвольно стекаясь в более или менее прозрачные шары, колеблющиеся нездешним ветерком. Проходя, он невольно развеивает некоторых — то, что теряется на ходу живым человеком, для них слишком питательно.
   Подымаясь по лестнице, Ахмет чувствует легкий шелест за спиной, беззвучно царапающий нервы шум ниоткуда. За ним увязываются несколько сгустков, сохранивших способность передвигаться. Неизвестно на что надеясь, они сопровождают его до шестого, где резко бросаются обратно, проваливаясь в захламленные ступени лестницы. На площадке шестого появляются косяки и рамы в окнах, это был жилой этаж, здесь первое время жило несколько семей.
   На одном из островков снега Ахмет замечает сравнительно свежий отпечаток берца, большая часть каблука и еще немного подошвы. Стены говорят — обратно человек не проходил; и Ахмет сворачивает на шестом, соблазнившись перспективой переобуться: опорки Яхьи-бабая не годятся для городских прогулок. Человек бросается навстречу сразу, стоило Ахмету свернуть в уходящий вдаль стометровый коридор. Правая сторона хорошенько почищена — одни сухожилия да смерзшиеся обрывки одежды, чисто выеденные полости забиты снегом и мусором. На левой сохранилось довольно целое мясо, прикрытое почти неразорванной одеждой.…Значит, забился куда-то в щель, и его доедали не вытаскивая, — заключает Ахмет, проходя сквозь человека. Начинается поиск, Ахмет челноком идет по коридору, засовывая голову в каждую палату. Человек обнаруживается в автоклавной.
   На самом деле, забился между тяжелым лабораторным боксом и кафельной стеной. Все, что торчит — начисто объедено. Стены, и особенно металл, охотно рассказывают, как было дело, хотя и без того все понятно: внезапно вышли на нашу сторону, размазали одинокого человека видом и неожиданностью атаки, хапнули его силы и выпнули на ту сторону. На той стороне пригнали сюда, обратно на нашу сторону человек выскочил на лестнице и был загнан сюда, в автоклавную, где из него вытащили уже все. Воплотившисьна холявной силе, какое-то время рвали труп, пока не провалились обратно. Дочищали уже птицы, всякие, от ворон до синиц. Ахмет ставит ружье к стене и присаживается напододвинутый бюкс, внимательно изучает труп, пытаясь определить, не участвовал ли кто-нибудь еще в этой трапезе. Вроде нет, бир Тенре…
   Одна нога отламывается легко, промороженные коленные хрящи звонко лопаются, и в руках Ахмета оказывается правый берц с торчащей из него грязной костью голени. Прислонив добычу рядом с ружьем, Ахмет долго бродит по отделению, пока не находит искомое — почти незаржавленный скальпель, в стаканчике с карандашами на сестринском посту. Под стеклом на столе — двойной календарь на…адцатый год и сразу же на так и не пригодившийся следующий, с фальшиво улыбающейся звездой чего-то там, то ли эстрады, то ли кино. Пойдет.
   Вторая нога отделяется труднее. Протискиваясь в щель, человек подогнул ее под себя, и едоки то ли не смогли, то ли поленились изгибаться, выгрызать неудобные места. Промороженный металл скальпеля не выдерживает нагрузки и ломается с нежным звоном; но штанина, мягкие ткани и сухожилия худо-бедно прорезаны. Осталась кость. Напрасно поискав глазами какую-нибудь подходящую подставку, Ахмет недовольно морщась пинает дверь и выходит в коридор: в столе на посту оставались ящики, один из них вполне сгодится. Тут же, в дверях, нос к носу сталкивается с безумной тенью бывшего хозяина тела, ошарашенно наблюдающего за разделкой себя любимого. Тень еще крепка и свежа, и если б не прозрачность, то вполне сошла бы за свой труп. Отпрянув к стене пыльным струящимся облаком, тень пропускает странного живого, и снова внимательно всматривается в свое обезноженное тело.
   Живой возвращается с ящиком и кропотливо устраивает на нем ногу трупа, так, чтобы кость треснула аккурат под искромсанной щелью, и сильно бьет краем стопы — хрясь!Готово. Пара обутых во вполне приличные берцы обрубков стоят у стены, их остается только оттаять. От удара где-то за трупом раздается треск, и Ахмет замечает, что труп немного покачнулся в щели.…Ага, я все-таки сорвал его с места. Ну-ка, дядя, что у нас на карманах…Поворочав на скользком кафеле не желающего улечься растопыренного покойника, Ахмет находит, наконец, устойчивое положение и проковыривает обломком скальпеля смерзшиеся кровью карманы.
   Тень начинает выть, сначала тонко, всхлипывая, потом вой набирает силы и даже понемногу начинает цеплять.…Нет, товарищ. Учишься ты быстро, но тут тебе не здесь…Ахмет делает то, что обратно «усилию» — внешнему наблюдателю это показалось бы нелепостью, если не безумием: он тщательно отыскивает в слое мусора самый близкий по форме к правильному квадрату кусочек стекла. И осторожно, словно пустое яйцо кидает его, тщательно выверив бросок — кусочек обязательно должен остаться на подоконнике. Бросок удается, разъятая лярвой пустота смыкается и топит вой в своих тяжелых светлых водах.
   Улов невелик, но приятен — круглый пластиковый пенальчик на резьбе, в нем — две с половиной сигареты без фильтра, «Прима».…Тоже мои, — опознает их Ахмет, и от его размеренного водолазного спокойствия не остается и следа. Нет, внешне почти ничего не меняется, но его покой уже не стоит посреди мира неподвижной ледяной глыбой, а бьет из сердца короной белого пламени с синеватым подбоем. Тень словно сдувает — этот обжигающе-ледяной жар непереносим для тех, кто пришел с той стороны.…Ладно, расслабься, — командует себе Ахмет, вешает ружье на плечо и связывает шнурками трофеи. —Корчить из себя охотника за привидениями еще не время…
   Последний этаж.…Вон че, баррикаду из коек соорудили… Ну как, сильно она вам помогла, бедолаги? Ой не думаю…Гулкий коридор, под ногами почти не хрустит; подметали, что ль? Надо же, вполне себе такая простыня в одном из дверных проемов. Странно, что сохранилась. Значит, крепкая простыня, и портянки выйдут хорошими.…Долго ж ты висела тут, бедная. Среди всякого отребья, всякой срани. Обижали тебя, поди? — Ахмет ласково заговаривает храбрую простыню, складывает ее и убирает за пазуху. —Ну ниче, ниче, маленькая. Я уже пришел, и унесу тебя отсюда. Мы с тобой пойдем на… Недалеко тут. Там, веришь-нет, совсем плохие есть, даже хуже здешних. Пора их немного тово… наказать, и мы с тобой их обязательно накажем, поняла? Молодец…
   Идущее на посадку солнце красит стены нарядным розовым, оттенок «Барби».…Я вам с-с-ссука дам барби, пидарасы. И барби, и хуярби, все суки получите, до копейки. Всю свою свободу с демократией сожрете, с правами человека вприкуску. Покуда пополам не треснете… — по инерции заносит Ахмета, но он сразу пресекает невовремя проснувшуюся ярость, за уши возвращая себя из сладких грез с океанами крови в пустой больничный корпус. —…На портянки самый раз, еще б газет найти…
   Живой человек идет по давно умершему коридору отделения кардиологии, перешагивая языки снега, вываливающиеся из некоторых палат с наветренной стороны. Он еще не научился постоянно держать себя именно там, где надо, ему не хватает умения навязать миру свою волю, и в результате его мотает как кота в стиралке. Вот и сейчас, едва не выскочив на нашу сторону, он слишком далеко уходит туда: коридор тянется уже не первый километр, незаметно растеряв черты творения человеческих рук — двери палатуже не совсем двери, и вместо больничных палат за ними мелькают довольно причудливые ландшафты. Словно откуда-то издалека доносятся сюда собственные мысли —…Че-то бля далеко. Сколь иду-то уже, а до первого поста не дошел…Вспомнив себя, человек умудряется нарушить установившуюся траекторию, ведущую все глубже, туда, где все перестает чем-то казаться и становится как разноцветные полосочки или проводки, чем-то смахивающие на виндовый скринсейвер с трубопроводом. Его выносит к прежнему ледяному покою, и он легко преодолевает четыре шага, оставшихся до небольшого зальчика перед будкой поста.
   Раньше здесь стояла каталка, накрытая несвежей простыней поверх секущейся на сгибах клеенки; неудобные кресла и цветы в кадках, еще деревянный гроб телевизора на хлипком журнальном столике. Да, еще когда натащившие стульев бабы после долгого визга переключали с футбола на свою жирную простомарию, мужики прятали от них плоскаши — у телевизора не было ручки… С безразличным удивлением Ахмет обнаруживает, что совсем забыл о проведенных здесь двух неделях. Это была зима между первой и второй женой, когда отменили СССР и не стало курева.
   …Или тогда изаура была, а простомария позже… — на мгновение озадачивается Ахмет. —Да хер с ими обоими…Ни с того ни с сего ему вдруг позарез требуется найти ту палату, где он когда-то лежал.…Ага. Вот, похоже, почему именно сюда тянуло, — он встряхивает плечом и перехватывает ружье за шейку приклада, напоминая себе о том, что как только согреется у костра, надо будет отпилить приклад; и размеренно идет, внимательно всматриваясь в двери палат. —…Так. Рядом была процедурная, значит — по левой стороне. В сортир ходили мимо поста, или нет? Не помню. Так, вот процедурная, старшая медсестра, это че еще — закрыто, смотри-ка; ага, теплее… Да. Она…
   В палате все точно так же, как и в остальных: железные остовы коек и заснеженный мусор на полу, смесь битого стекла и отвалившейся штукатурки. Ахмет недоуменно разглядывает рыжие остовы, причудливо вспученную краску на облупившихся стенах. Видно уже не очень, солнце зашло.…Ну и че я сюда приперся? — прислушивается к себе: нет, тишина, ответа нет; уже и поворачиваться начинает, —Ладно. Костер по…Ан нет. Поддых бьет четкое ощущение — Здесь! Без малейшей паузы тело соглашается — здесь так здесь. Что «здесь», почему — ни тени ответа, одно только чувство правильности всего. Если затворная рама АК может чувствовать, то она, наверное, чувствует себя именно так, когда мощь выстрелов гоняет ее по маслу безукоризненной траектории. Просто «здесь», и все. Сомнений нет.
   Ружье прислонено к спинке койки, обрубки качаются на продавленной сетке, ожидая, когда косяк будет вынесен и разломан. Покрыв скомканный календарь шалашиком щепок, Ахмет катает вату по тщательно очищенному бетону. Взъерошенный клочок принимает искру — опа, теперь только не задуть… Склонившись над будущим костром, Ахмет замирает. Пришло. То, чего он, оказывается, ждал все это время — здесь.
   Оно не торопится. Дешевых трюков не будет — что-то внутри Ахмета знает это заранее; никаких пугалок и прописок. Будут простые и неотразимые удары, примитивные как лом — и такие же сокрушительные. Но эта простота будет ослепительно совершенной, рядом с ней Ахмет кажется себе чем-то маленьким, грязным и непереносимо дурацким. Так выглядела бы прозрачная китайская зажигалка в витрине Картье.
   Оно начинает подниматься — но не сквозь строительные конструкции, а по лестнице, запинаясь о мусор, пыхтя и поругиваясь сквозь зубы. Ахмет четко слышит шорох каждой потревоженной песчинки, каждую капельку слюны, сорванную одышкой с его губ. Оно иногда подымает голову и приветливо улыбается, сквозь несколько этажей глядя человеку в глаза.…Прием старый и дешевый. Но как, падла, работает… — Ахмет наблюдает, как примененная по нему технология идеально накладывается на то человеческое, которое в нем осталось. Количество ужаса, которое при этом должно выделяться душой, ошарашивает его — как будто ему показали, что одним стаканом можно заправить тепловоз. На этом страхе можно вскипятить озеро, просто невероятно, сколько в человеке силы. Ахмет даже не замечает, что его сила не улетает в разинутую пасть Этого, но остается при своем законном владельце.
   Оно на шестом. Ахмет, как зачарованный, смотрит на него. Оно не спеша отправляется полюбопытствовать на задранного мелочью человека. Приседает, трогает сахарно белеющую в темноте кость, сокрушенно покачивая головой; отирает руки снегом, потом об пальто, и снова идет сюда. У человека ни тени шанса, он картонная пачка кефира, оказавшаяся на пути Т-90, но потока еще нет, и оно заинтересовано — почему бы это?
   Войдя в коридор, оно зовет человека по имени и фамилии, шутливо растягивая окончания. Ахмет сидит у разгорающегося костра, сотрясаемый ударами сердца, готового лопнуть в любую секунду. Странное ощущение — промороженный до твердого азота организм, и в нем — мокрое теплое сердце, судорожно бьющееся по дымящему от ужаса льду.
   Шаги приближаются, иронически подшаркивая при ходьбе. Ахмет больше не видит его. У палаты снова появляется дверь, и он стоит прямо перед ней — это дверь его старой квартиры, потерянной во время кризиса. Коричневый, набитый пухлыми ромбами дермантин. Оно уже здесь; стоит за дверью и ждет — и смотрит туда, где за досками, ватой и дермантином находится сердце. Дверь палаты открывалась вовнутрь, дверь квартиры — наружу. Ахмет вдруг понимает, что сейчас все решится — и тянет за ручку двери, открывая ее наоборот. Теперь ручка справа.
   …Вот оно что. На самом деле я просто ниточка с шариком на конце; странно — как так? У ниточки ни конца, ни начала, но шарик есть — и ниточка заходит в него только с одной стороны… А я — это ниточка, или шарик? Пусть «я» вообще ничего не значит, но сейчас это почти как игра; только жалко, что я никогда больше не увижу всего этого —эти чудесные нити, живые и переливающиеся… Конечно, ниточка. Есть шарик, нет его, какая разница. Ниточка, конечно! За дверью какой-то мужик, че ему надо… А, он — вон та ниточка, с которой я сейчас пересекаюсь; блин, как же быстро тут все мелькает…

   …А похуй, — спокойно думает человек, безучастно наблюдая, как по гладкому зеркалу покоя бегут расширяющиеся трещины. Глаза его устремлены на стоящего за дверью. Покой раскалывается, дробится в пыль и исчезает в спрятанной под ним пустоте, и оказывается, что если больше нет покоя, то страх вовсе не возвращается, за покоем — пустота. Онакуда крепче покоя, надо же…
   Человек успевает удивиться, как это у мужика получается и стоять здесь, и лететь рядом, немного наискось, в виде сверкающей ниточки. Провал. Последнее, что успевает схватить человек, выигравший самый главный бой своей жизни, что он больше никогда не попадет в этот чудесный мир, где по любому мимолетному изгибу чего-то переливающегося и тонкого можно понять все, что угодно…

   …Блядь, какие еще ниточки, че я гоню, бред у меня, что ли? — сердито думает Ахмет, вычищая скомканной бумагой второй ботинок, нюхает: вроде чисто. Поставив второй берц рядом с уже вычищенным правым, Ахмет обмирает в натянутой позе:…Так, стоп. А когда это я правый почистил?…На полу, в куче выгоревшего пепла, еще шевелится пламя, доедая остатки дерева. Страшно. Вот хоть что говорите, а самое страшное — это потерять себя. В общем, ничего такого уж и неизведанного; иногда, перебрав водяры, Ахмет примерно так же, просыпаясь с разламывающейся головой, не мог восстановить теряющую связность в самый разгар пьянки цепь вчерашних событий. За каждым темным периодом между гаснущими кадрами ему мерещились избитые, изнасилованные, убитые — немного зная себя, он не исключал ничего, и съеживался при каждом звонке до самого вечера, пока не приходила жена и не вливала в него кастрюльку бульона и единственную бутылку пива на сладкое.
   Перед мысленным взором плавно скользят неясные обрывки вчерашнего вечера. Пытаясь поймать их и рассмотреть получше, он окончательно топит эти мутные тени, бессильно цапая их жирные увертливые бока и едва не срываясь со скользкого края себя в свою же темную глубину. Ничего. Сначала рука что-то еще задевает, но стоит прикоснуться, и щекочуще близкие воспоминания неуловимо расползаются, словно кусочки мороженного в горячем кофе. С-с-сука, до чего ж омерзительно. Такое чувство, что внутри тебя тяжеленная капля смертельного яда, едва удерживаемая растянутой до предела тоненькой оболочкой; и невольно начинаешь поджимать брюхо, двигаясь как беременная баба.
   Ахмет резко встает, замечая, как сильно отсижены ноги.…Как же это я спал-то, а… Ни маяков не наставил, ни ружья под рукой…Проявленное распиздяйство пугает, хоть и есть далекое-далекое, но необъяснимо четкое понимание того, что нынешней ночью если и нужно было бояться, то как раз его самого. Зная заранее, что ничего не найдет, он все же спускается и повторяет маршрут, по которому вчера подымалось Оно. Конечно, ничего нет. Глаз отмечает — за ночь не изменилось ничего. Рассудок, хотя никто его здесь не спрашивал, кричит с места — да, мол; ветра ж не было. Ахмет только ухмыляется; что-то внутри подсказывает — этот мир переставал быть вместе с ним, и вновь возник, как ни в чем ни бывало, вместе с тем, что называется Ахмет.
   …Старый Яхья был прав, только что-то больно быстро я поймал мир на этом ощущении… — тут мысли внезапно меняют направление. —…Теперь пора. Теперь все будет правильно…
   5
   По трупу города снова идет человек, но в его сердце больше нет ни боли, ни страха. Прошлое принято им до конца, и больше не имеет значения — теперь имеют значение только долги. Он смотрит по сторонам, но ему больше не надо ловить признаки опасности — для этого есть куда более простые и безошибочные способы; он просто смотрит на свой город.
   Его город убит, быстро и грубо. С пренебрежением, в полном осознании, с наглой уверенностью в том, что отвечать не придется. Даже не убит — усыплен, как ставший «ненужным» кот. Это напрасно — отвечать приходится каждому; рано, поздно — но без вариантов.
   …Вы думали, спросить уже некому? Ой зря вы так решили. Вот он я — мне и ответите. И не жопой — не надейтесь, мы в курсах, что вам такая ответка слаще маргарину, а своими сучьими потрохами. Я вас их из параши без рук жрать заставлю…
   Спортивный магазин Старт. Тут была самая настоящая пацанячья Мекка, металл, масло, запчасти, папиросный дух входящих с мороза взрослых мужиков, в сорокалитровом баке шуршал мормыш, изредка выталкивая на поверхность черных литых плавунцов. Лодочные моторы в деревянных занозистых рамах, хрупкое стадо плененных великов, на почетном месте — несбыточная, отполированная алчными взглядами «Ява» — еще шестивольтовая, породистая, темно-вишневая, в сияющем хроме. Тут когда-то был торжественно куплен его первый новый мопед. «Карпаты», электронное зажигание, шестьдесят второй движок 252 рубля. На вилке оберточная бумага, перевязанная шпагатом, невозможный запах новой резины — запах исполнившейся мечты, он подхватывал и уносил на грозно ревущие ямаховые небеса. Рыжее мое счастье. Когда не стало Союза, тут до самого Пиздеца жил вкусный запах нового масляного металла, хоть и с едким оттенком китайской барахолки — здесь торговал инструментом Серега, как его… то ли Морозов, то ли Январев — че-то с зимой связано… А сейчас выгоревшие рамы обрамляют хаос провалившегося в магазин второго этажа. На попадание не похоже, скорее всего, просто выгорели перекрытия.
   Бывший продуктовый. Помнится, один из первых «комков». Сникерсы-хуикерсы, дурацкие кожаные куртки, по которым тогда все почему-то сходили с ума, Гера его тогда открыл, этот, как его — Фальдер, что-ли… Сын начальничка какого-то, знакомый опер рассказывал лет через десять, как плющил его вместе с папой за украденные бюджетные кредиты. Или не бюджетные, теперь-то какая разница. Интересно, он же тогда свалил на юга, в Сочи — повезло ему, нет ли. Говорили, что турки, зачищая Черноморское побережье, гуманизмов не разводили — набивали народом баржи, и в море. Лаврушники еще на турков тогда знатно отпахали, выслуживались, да только хрен им вышел. Турки-то потом,не будь дураки, их самих разоружили — да на те же баржи. И правильно, не будь шлюхой.
   Полдома стоит, полдома как корова языком слизнула. Тут тоже лавочка была какая-то, еще с такой высокой лестницей, а потом вместо лавочки банк. Но это уже после, после. Перед самым Этим Самым. Дальше все — ни одного целого дома, отсюда и до самого института. Холмы руин, сглаженные снегом и утыканые поднявшимся за эти годы кустарником.
   …Город, город… Что с тобой сделали-то, а?! Это уже не Тридцатка, это кладбище… Не-е, дорогие товарищи ублюдки, так нельзя.
   Ряд выгоревших, провалившихся в себя коробок: бывшая Фрунзе. ДК химзавода. Да, своими руками снес полфасада — раньше даже не задумывался, а сейчас как-то не по себе.Ахмет ловит себя на том, что всячески старается оттянуть момент возвращения в свой Дом.

   Дом еще хранит часть накопленного за долгие годы тепла, но тут же гаснет, стоит только бывшему хозяину приблизиться. Дом не желает знать бывшего хозяина, отворачивается и молчит — и хотя в этом молчании нет ни зла, ни памяти, Ахмету ясно, что это навсегда.
   Войдя со стороны ДК, Ахмет с остановившимся взглядом проходит по бывшей «камере хранения» и выскакивает из окна во дворе — ноги отказываются нести его на жилую половину. Постояв несколько минут, он входит в свой подъезд и сразу спускается вниз.
   Через час, собрав и похоронив растащенные по всему подвалу кости, человек с лицом мертвеца вышел из Дома. Слепо натыкаясь на кусты, побрел по двору, однако далеко неушел: ноги не идут. Тело в открытую, без обиняков отказывается служить, не реагируя на нервные импульсы. Снег кажется грязно-черным, а небо словно залито мутной кровью — когда-то давным-давно, встречая подобную фразу в книгах о войне, человек считал ее преувеличением.
   Боль, не удержавшись в душе, перекидывается на тело: стоящего посреди заснеженного двора человека словно бьют в дыхало — судорожно дернувшись, он сгибается и падает на колени, склоняясь до земли. Из его живота судорожно рвется наружу зажатый вой — низкий и одновременно сипящий.
   Найдя выход, бешеная ненависть продирается наружу, заполняя грудь горящими углями и срывая голосовые связки. Все живые существа вокруг нутром чувствуют, как внезапно ниоткуда дохнуло смертью — собаки вскакивают в своих норах, рыча во тьму; люди замолкают на полуслове и начинают оглядываться; птицы срываются с места и заполошно несутся, не разбирая дороги — лишь бы подальше от источника того, что прокалывает позвоночник холодной иглой и превращает тело в тряпичную куклу.
   6
   Даже в пяти километрах от мертвого дома, на втором этаже офисного здания RCRI[1]некоторые из сотрудников почувствовали под ложечкой внезапную сосущую пустоту. Выразилось это по-разному — кто переложил поудобнее затекшие на столе ноги, кто тоскливо глянул на часы, а заместитель проект-менеджера South Ural special division[2]допустила ошибку в тексте ежемесячно подверждаемого распоряжения, случайно нажав клавишу пробела. Скорее даже не ошибку — описку, но на сервер текст лег именно так, как и было набрано. Пока проект-менеджер был в отъезде, именно эта невысокая полноватая афроамериканка была самым большим боссом на восемьдесят верст вокруг, и вносимая ею правка имела высший приоритет. Ее изменения были приказом для всех шестисот пользователей местной сети, и подтверждались аж в Министерстве Энергетики США и следом — в Пентагоне.
   Все собравшиеся в ситуационном зале имели несколько недовольный вид — бывший супервайзер, толстый седой индиец, отмотавший свой контракт неделю назад, никогда не заставлял их бессмысленно досиживать смену, и едва ли не в первых рядах отправлялся в бар по окончании реальной работы. А эта сука… Пусть так истово рвут жопу у частников, мы-то госслужащие. Да еще в Росс…, тьфу ты — NCA,[3]не, надо отвыкать, а то так вырвется, и все. Нарваться на штраф с этой черной сукой, похоже, не проблема…
   Наконец, сука достучала что-то и поднялась, потягиваясь во всю ширину своей немаленькой туши. У всех мужчин одновременно промелькнула мысль —…а ведь кому-то придется трудиться над этим мясом, шастая по вечерам в командирский модуль. Хотя, может, она не станет перебирать всех подчиненных, ограничится двумя-тремя. Однако надежды мало — эти черножопые обезьяны неимоверно ебливы, и заебаный черной начальницей белый парень давно уже стал притчей во языцех. А обломаешь — тут же или по работе доебки, или вообще засадит, обвинив в домогательстве, сейчас это еще легче, чем искать ошибки в работе. Эх, только бы не я… — мрачные сотрудники дружно отвели глаза от тяжко колышащейся плоти под бежевой формой.
   — Джентльмены, можете не опасаться и смотреть на меня сколько влезет, исков за харрасмент подавать не планирую. Мужчины для меня не существуют. — с потугой на шутку произнесла(или все же произнес?) замначальника, широко улыбаясь. — Все, леди и джентльмены, до завтра. Спасибо за работу.
   — Да, мэм, спасибо вам, до завтра… — наперебой заголосили давно собравшиеся сотрудники, и, словно школьники, ломанулись на выход.
   Впрочем, спешили покинуть ситуационную одни мужчины, женщины только начали собираться, вводя пароли и сливая результаты в базу.
   — Как школьники, честное слово… — томно улыбаясь, отметила тимлидер логистов. — Сейчас в баре не останется ни одного свободного бильярда.
   — Может, тогда лучше с нами, в тренажерный?
   — Нет уж, Гвен, пусть уж я лучше превращусь в корову за эти полгода, чем пойду нюхать пот этих чертовых русских.
   — Да ладно вам, там их всего трое-четверо. И потом, это не русские, а… Мишель, как их?
   — Бьелла-рашииз. Вполне нормальные девочки, Сара, зря ты. Если тебе не сказать, ты и не заметишь, что они только полгода, как увидели цивилизацию. Уже свободно говорят по-человечески, даже перестали убегать с визгом из сауны, когда заходят парни.
   — Все равно. Нет, Мишель, ни за что. И попомни мои слова — мы еще пожалеем, что так возимся с ними. Уж мне-то про русских нового никто не расскажет — посмотрела я на них. Что в Приштине, что в Цхинвали, что в Самаре. Это самые настоящие варвары, тупые и необучаемые. Хоть чистые рашенз, хоть юкрэйнерз, хоть эти, как их там…
   — Вау, Сара, вы застали Югославию? — вступила в беседу новая начальница. — Вы давно на службе?
   — Четвертый контракт. Югославия, Чечня — правда, там мы были под прикрытием какой-то гражданской организации, потом Грузия, Иран — и вот я здесь. В мае еду домой — все, хватит, теперь я обеспечена.
   — Да-а, вы славно потрудились на дядю Сэма… Не будете продлять?
   — Нет, мэм. Еще пять лет России… простите, мэм, — NCA конечно, это не то, о чем я мечтаю. Переживу еще одну зиму — и все.
   — Да, зима здесь не подарок, вы правы.
   — О, мэм! Это еще совсем не зима, поверьте! — логистку шумно поддержали все остальные: — Да уж, вы еще увидите, что здесь будет через месяц!
   — Да бросьте?! — изумилась начальница. — Неужели будет еще холоднее?
   — Сейчас — тепло! — с удовольствием принялись пугать начальницу подчиненные. — К рождеству вы возьмете со склада еще один анорак и еще два обогревателя в свой модуль!
   — О май гат. Вы меня не пугаете, гёлз?! — шутливо замахала руками начальница. — Ничего, будем пить виски и разведем здесь костер. А может, кто-нибудь и согреет меня в моем модуле… — начальница почти незаметно задержала потемневший взгляд на рослой эстонке из контрактного отдела.
   Та быстро врубилась и успела сдержать едва не выскочившую наружу гримасу отвращения. Воображение чуть не сыграло с ней злую шутку — эстонка слишком живо представила себе месиво черных складок, но тут же мило улыбнулась начальнице —…О господи, говорят, что негры очень сильно пахнут… Черт с ними, ладно! Похоже, в моей карьере наступают перемены. Ну суки, теперь держитесь, за все заплатите…
   — О кей, ледиз, пойдемте, а то еще потребуете сверхурочных…

   Внесенная заместителем проект-менеджера правка давно уже слетала за океан и вернулась автоматически одобренной. Сервера, на которых жила система, разогнали обновления по локалке — на каждый причастный к вопросу личный планшет, в каждый программно-аппаратный комплекс систем управления инженерными сетями, в сети частных подрядчиков, обновления из-за океана беспрекословно прошли файрволлы даже на серверах тактических СУ; словом, всюду.
   В одном из кабинетов здания, на четвертом этаже, у сменного системного оператора минной защиты на мониторе вылезла небольшая, с ладошку, табличка со списком изменений, требующих ручного подтверждения. Боевые операторы уже сдали смену, и выжидающе нависали над ним — скоро в менеджерском баре будет не протолкнуться, не идти же к солдатам, где бильярды изорваны и можно влегкую получить по морде. Специалист высокого класса, работающий в HT[4]не первый год, мельком окинул взглядом список — ага, рутина. Строке, где «и/или» заменялось на «или», он, естественно, не придал значения — хоть она и принадлежала директории «Параметры цели». Парни из MPRI,[5]занимающиеся мониторингом внешнего периметра, постоянно обновляют базу данных тактической системы, чтоб не тратить минометные заряды попусту, и нейросистема управления минными полями во многом обновляется их данными. Поправка изменила параметры цели — теперь для датчиков интеллектуального минного поля врага выше трех ярдов не существовало.

   — О, гляньте-ка, парни. Руководство ваше приперлось… — процедил сановский сервис-менеджер, улыбаясь и салютуя бокалом пива начальнице базы, вошедшей в бар с несколькими коллегами.
   — Ишь ты, перекинуться успели, накрасились. Когда только успели.
   — Ебаться хотят.
   — Точно. Митч, слышь, сегодня наша леди-босс встает такая, жиры свои повыкатила, и говорит — не бойтесь, типа, гайз, за харрасмент не обижаюсь, прикинь!
   — Ну и займитесь, парни, чего там!
   — Да у кого встанет-то на такую корову! Я бы лучше во-о-он ту, что в прошлом месяце приехала, кто она у вас, Сол? Вон та, в джинсах?
   — А-а, Джуди. Не, Майк, обломайся, она уже вон с той дылдой живет, шведкой, по-моему, или кто она там, финка. Я позавчера подкатывался, тухляк.
   — Ист-оуниа, по-моему, черт знает, где это… Ничего, захочешь сверхурочных — и на эту встанет! Кстати, наш босс сегодня говорил, что она его вызывала, типа хочет аренду поднять, сука. Вот кому надо окучивать этот баобаб-с, а то хрен нам вместо бонусов по экономии. О, наши плантаторы! Эй, парни, давайте к нам!
   — Привет, парни. Митч, Кэл, как дела, привет, Боб! Вы какие на бильярд? А, да, конечно, Марша. Давай нам по хайнекену для начала. Да, конечно большие.
   — Вашими молитвами, бездельники… Ну-у, за бильярд можешь не беспокоиться, фроги[6]играют вторую, за ними динкорповские, и только потом мы. Кстати, Гэри, а че принесло этих лягушатников? Я понимаю, что охраняют каких-то немалых шишек, вроде как они дорогие?
   — Да, принесло на нашу задницу этих уродов… Прилетели двое от Фраматом,[7]вся охрана барриловская,[8]лаптопы по десять тысяч, туфли крокодил. Короче, фу-ты ну-ты, не какашкой серим, Евро-о-опа. И нам из хедкуотер[9]сразу давай ебать мозги — «обеспечить, приоритет, чтоб днем и ночью…» — ну, вы понимаете, короче. А план — давай, план никто не отменяет… Суки. Вот так, парни, ебемся мы круглые сутки, мартышек жжем почем зря, по две штуки в смену, а система падает, у мартышек шлемы дымятся, баг на баге… Вот, еле вырвались пивка хлебнуть, пусть там без нас пока ебутся, да, Эрон?
   — Точно, Диш. Я просто наслаждаюсь, когда представляю, как эта жирная скотина сейчас крутится на моем месте. Помеха там жуткая, чипы начинают пиздеть уже через десять минут, и мартышку надо отводить на замену…
   — Эй, парни! Мы не очень-то понимаем, о чем вы! Давайте хоть введите в курс, а то мы сидим как ковбои в театре!
   — Ну, основное вы знаете, да?
   — Конечно, ты скажи, чем вам насолили фрогз.
   — Русские, когда делали свои бомбы, додумались извлекать из отходов изотопы, короче, такие довольно ценные штуки. Когда они бросили свой завод, в трубопроводах и всяких аппаратах осталось просто море всего, вот боссы и впарили что-то из этого дерьма фрогам. А там, где оно лежит, такой гаммафон, что у наших шлемов портятся потроха. Вот и представьте — идет мартышка по коридору, забитому всякими железками, и у нее падает канал связи с сервером! Прикинь!
   — Ну, падает, и че? Мартышка перестает слушаться?
   — Не… Как сказать… Вот ты в детстве играл в видеоигры…
   — А сейчас, думаешь, я че делаю? Я…
   — Да погоди, Майк, дай ему сказать!
   — Ну, вот, я че говорю, когда пересидишь в какую-нибудь стрелялку, выходишь на улицу, и все кажется каким-то дурацким, как в игре, да?
   — Да, Эрон, точно. Так и кажется, что вот тот мистер сейчас достанет рэйлган, или превратится в мертвеца. Зеле-е-еного такого, прям аж видишь…
   — Вот. А они, прикиньте, парни, сидят в своих шлемах уже по три, по пять лет.
   — Эрон, а директория Р? Забыл? С шестидесятого где-то и ниже?
   — О, точно, Диш. Вон, Дитрих говорит, что есть еще те, кто бегает по этой вонючей фабрике с самого начала. Так вот, у них мозги свихнулись уже настолько, что они без канала связи не отличат свою задницу от твоей, понял? Они думают, что играют в видеоигру… Хотя нет, они не играют, они на полном серьезе убивают дракончиков и ебут принцесс, прикольно, да? А сами в это время ходят по цехам и делают разные нужные штуки. Правда, когда надо делать что-то сложное, ну, где мало-мальские приборы со стрелками, система отключает им Вундерлэнд и показывет, как есть. И пока он не сделает, не включает. Вон, про ихний Оз лучше у Дитриха, он им там че-то подкручивает, а я больше с железом.
   — Эти рашенз такие тупые? Правда, Диш?
   — Ты, типа, сам не знаешь. Где они, и где мы… Дитрих, ну, че у них там?
   — Ха, Кэл, ты просто приходи ко мне в зону, я тебе напялю этот чертов горшок, и ты все посмотришь сам! Не, парни, кроме шуток — джапы придумали просто классную штуку, мы как глянем, так и сидим ржем, словно укуренные. Если б они еще не ломались, так я бы работал просто бесплатно, такая умора. Привыкнуть невозможно, честное слово! А какие аватары они себе выбирают из базы! О, фроги доиграли. Может, влезем?

   — Кстати, мисс Мэрфи, немного о работе, о кей? Поторопите парней из Келлога[10]с началом демонтажа четверки и первого, а то мне так и сыплются мейлы из Амершам,[11]просят разрешения приехать и пинать их на месте.
   — Хорошо, Сара, спасибо за информацию. Я вижу, ты еще что-то хочешь сказать?
   — Да, мисс Мэрфи. Пока девочки танцуют… Небольшой совет — ваш предшественник, мистер Сатил, перед холодами всегда заказывал в хэдкуотер сотню тысяч галлонов ди-эф,[12]и когда дороги заметало, и наши уважаемые частники оставались без горючки, то очень неплохо… Ну, вы понимаете. И я всегда согласовывала с Кэтринбургом график пропуска наливников для наших частников… Есть там в UCRI[13]местное отделение PAE,[14]а в нем есть такой мистер Малруни, так мы…
   — Сколько берет этот Малруни?
   — Пять за неделю.
   — А… — негритянка ткнула пальцем вверх, подразумевая непосредственное руководство.
   — Не в курсе. Логистика, понятно, на мне, а…
   — Остальное — мои головняки, так? Эккаунтеры,[15]файненшл комиссар?[16]
   — Точно, мисс Мэрфи.
   — О кей. Значит, Сара, завтра поутру подойдешь, и займемся.
   — Отлично, мисс Мэрфи. О, наши юные леди возвращаются. Ну, хорошо вам отдохнуть, до завтра.
   — Сара, погоди, я с тобой!
   — Пока, Сара. Пока, Гвен. Нет, нет, Энни! Садись поближе. Вот так. Любишь танцы?
   — Конечно, мэм.
   — Как ты похорошела, такая розовая, свежая… Слушай, Энни, не называй меня мэм. Я Нора, о кей? А то я сразу вспоминаю, что я старая и толстая.
   — Нет, какая же вы старая, мэ…
   — Нора.
   — О кей, Нора. Нора, вы совсем не старая и не толстая.
   — Вот так лучше. Что вам взять, леди? Джуди, ты посидишь еще с нами?

   Бармен отправил новой начальнице базы еще три бесплатных Миллера, и подумал, что с этой сукой все будет куда труднее, чем со стариной Сатилом, веселым и открытым парнем.…Жаль, что он уехал. Хотя его можно понять — ему, наверное, было трудновато здесь, в этой чертовой холодной заднице. А получают сейчас в Индии почти как в Штатах, некоторые даже говорят, что и побольше. Ох, ни хера!..
   — Глянь-ка, Марш, как новая леди-босс тискает свою подружку. Прямо как морпех.
   — Вау! Точно, босс! Вот это любовь, а? Факин Ромео'н'факин Джульет! Я аж возбудилась!
   — Если тебе так нравится, переходи в солдатский, к Айзеку. У него там чуть ли не ебутся за столиками.
   — В гробу я видала солдатские чаевые, Гай. Черт, ну это точно Ромео и Джульет!
   — Лишь бы не Отелло'н'Десдимон. Смотри, как нервничает эта малышка. Похоже, начальница подрезала свою Десдимон у нее. Ладно, это все хорошо, только давай-ка работать. Смотри, программисты допили, иди-ка повтори им пивка. О, фак… Несет нашего папочку. Марша, я кому сказал?! Исчезла!

   — Привет, Гай.
   — Добрый вечер, сэр. Как обычно?
   — Ага. Что слышно, Гай?
   — Что слышно? Ничего интересного, сэр, разве что у наших федералов назревает нечто вроде треугольника. Вот, стою, любуюсь.
   — Да ты че. Гай, ты ничего не попутал? Думаешь, меня начали интересовать сплетни?
   — Сэр, там наша новая леди-босс.
   — А, вот че. Тогда другое дело. И что, сидят, зажимаются?
   — Точно, сэр. А третья сидит рядом и скрипит зубами, аж досюда слыхать. Во-он, обернитесь потихоньку. Три столика у прохода, и за ними, вон, у стены. Нашли?
   — Ага. Опра отбила шведку у маленькой джуиш-гёл… Как трогательно. Повтори-ка мне, Гай.
   — Истонку.
   — Че ты там бурчишь?
   — Я говорю, истонку, сэр. Эта девка не шведка, а истонка. Из новых балтик демокрэси.
   — Какая разница, Гай. Ладно, пойду-ка я к Айзеку. Давай тут не зевай, а то я вторую неделю ничего, кроме дешевых сплетен, от тебя не вижу. Соберись, приятель, подключи резервы, понял?
   — Да, сэр, конечно.

   — Да, мисс Мэрфи, я поняла.
   — А ты, Джудит, я все еще не слышу тебя. Ты не уснула?
   — Да, конечно, конечно… Я просто не могу поверить, как же так… Я была там в детстве, папа работал там в какой-то небольшой компании… Детройт, нет, ну надо же… Что жетогда творится в южных штатах? Там же еще больше мексиканцев… Мисс Мэрфи, слушайте, а как же тогда моя подружка из Пайнсэндс, это в Аризоне, Хуанита, мы же постоянно переписываемся по и-мэйл?
   — Ну, Джуди, ты меня удивляешь. А еще сетевой инженер.
   — Да, да, конечно… Извините, я сейчас…
   — О, маленькая Джуди, похоже, нас покинула.
   — Мисс Мэрфи…
   — Нора.
   — Да, простите. Нора. Вы не наживете неприятностей, если кто-нибудь проболтается?
   — Ты же не сдашь меня, моя маленькая Энни?
   — Конечно, нет. Нора.
   — Ну, а больше меня никто не интересует. Ты не хочешь сыграть на бильярде? Как раз французы уходят.
   — …
   — Бери пиво, пойдем.
   7
   Эвакуацию населения начали с Хаслей, как с более удобного, равнинного пункта. Под утро, прижав население АDS-генератором,[17]Командир высадил на трех окраинах Хаслей группы с установками ИНЧ.[18]Парни быстро развернули излучатели и заняли позиции для их охраны. Командир удовлетворенно наблюдал, как на большом мониторе зажглись ярко-зеленым контрольные точки, окруженные россыпью охраны. Установки оттестировались, сами вошли в сеть и доложили о готовности. Инженер-кореец вывел визуализацию, и над схематичным спутниковым изображением малоэтажной застройки распростерлись слабеющие к краям оранжевые фракталы покрытия, в местах наложения друг на друга мигающие красным. Командирткнул сигарой в экран:
   — Главное, следи, чтоб никто из парней не оказался в этих красных полосах. Кван, ты уже послал парням координаты?
   — Да, сэр.
   — Получение подтвердили?
   — Да, сэр. И сат[19]на подходе. Как встанет канал, начинать?
   — Конечно. Иванов, смотри — ты должен убедиться, что твои люди не попадают под боковые лепестки диаграммы направленности. Там у них просто встанут моторы,[20]и ты лично повезешь их к Казимежу, объяснять, как это так получилось, что родная контора попала на пятизначные выплаты. Точно, Казимеж?
   Следящий за действиями командования группы Сэведж куратор-поляк кивнул, мрачно глядя с экрана на веселого Командира: русский явно приложился к фляжке и натаскивал своего зама навеселе, но доказать это было невозможно. Да и ставить его на место уже бессмысленно — последняя боевая операция, и до самого Рождества он будет болтаться по базе, сдавая имущество и документацию. Вот там его можно будет взять за белы яйца, утешал себя поляк. А пока надо потерпеть, за срыв операции по голове не погладят.
   — Сигнал пошел, сэр, — доложил кореец.
   — Дуплекс? Скорость штатная?
   — Тестирую, — кореец с неуловимой быстротой щелкал по клавиатуре.
   — Дай общий.
   — Есть общий, сэр, — отозвался второй оператор, черкнув по планшету.
   — Сэведж-фест. Готовность докладываем. Агрба,[21]помнишь, как по-английски «готов»?
   — Команды в эфире только на английском! — радостно прошипел поляк, но Командиру это было уже до лампочки:
   — Э, Пшездецки, твою бога душу! Какого хуя?! Я боевой приказ отдаю, твою мать! Пасешь сидишь — ну и паси, а в боевой обмен тебе лезть нельзя!
   — Ну ты, пся, сдашь ты имущество…
   — Я бля щас операцию на хуй остановлю, пшек ебаный, понял?! — взревел побагровевший Командир, наслаждаясь возможностью безнаказанно посылать аж самого куратора: на самом деле, инструкции настрого запрещали куратору вмешиваться в ведение боя. — Еще сука вякнешь там хоть раз! Дублирую: Сэведж-фест, готовность.
   Слышавшие диалог взводные радостно проорали, что все ready, а Иванов с корейцами сжались, старательно делая отсутствующий вид — Пшездецки не простит свидетелям своего унижения.…Ебаный урод, хочешь покуражиться — езжай в Екатеринбург, и там хоть убей эту вонючку, но нахуя нас-то подставлять, а?!.. — не на шутку злился на Командира заместитель, но сильнее страха и обиды была тоскливая зависть —…ниче, придет день, когда я точно так же отправлю лесом какого-нибудь пидараса… И уеду из этой сраной пустыни куда-нибудь в Грецию… Теплое море, никаких морозов и поляков…
   — Иванов, бля! Уснул? Запрос на готовность MLRS![22]
   Заместитель связался с хозяйской батареей и оттарабанил на планшете код часовой готовности.
   — Готовы. CS,[23]кассета, все по плану. Мэйдэй — залп минус двадцать.[24]
   — Кван, Пак, порядок?
   — Да, сэр!
   — Начинайте.

   Едва разогнувшихся после ADS людей ударило неслышным инфразвуком — тяжелый гул крови в ушах, боль в сердце, у кого тупая, у кого острая — и паника. Нарастающая, сметающая на своем пути любые разумные построения, безудержная. Все, кто мог самостоятельно передвигаться, в панике выскакивали на улицу и неслись, куда глаза глядят. Корейцы умело концентрировали толпу, направляя ее на клиновидный перешеек между двумя огромными озерами, подковой охватывающими село по северным рубежам.
   Мост на узкой протоке между озерами, единственный выход из стягивающегося низкочастотного мешка, выходом больше не был — южное предмостье превратилось в непроходимое проволочное заграждение, прикрываемое парой пулеметных расчетов на дальнем берегу. Этот заслон был местом наиболее вероятных потерь, и Командир удовлетворенно отметил, как Иванов, выучивший, наконец, правила игры, при составлении проекта приказа вычеркивал из пулеметных расчетов литовцев с поляками.
   — Прям как веником… — зачарованно проговорил Иванов, наблюдая за визуализацией данных со спутника — густая каша бестолково мечущихся отметок медленно текла в назначенную зону, жестко сгребаемая виртуозами-корейцами.
   — Да уж, не хухры-мухры. Слышь, Иванов.
   — Да, Командир.
   — Чуешь разницу? Это тебе хайтек, а не тупые стрельбы, как в твоем Динкорпе. Я, честно говоря, сам всякий раз охуеваю, как работают эти штуки. А прикинь, как Динкорповские дуболомы чистили бы эту сраную деревню.
   — Н-да… Стрелковки[25]штук на пять-семь, минометных на полста, неделю боевых четырем-пяти взводам…
   — Соляры три тонны минимум, бензина вдвое больше, не забывай. MRE,[26]страховка, химия для сортиров, реагенты для водоочистки, амортизация по-зимнему… Пак, что у нас с вонючками?
   — Планируемая концентрация через десять минут.
   — Бля, как бы не припоздниться… Иванов, давай мэйдэй.
   — Есть.
   Заместитель отправил штабу группировки заранее согласованное сообщение о том, что группа мирных граждан из стран демократии, выполняя гуманитарную миссию, подверглась нападению террористов. GPS-отметки локализации бандитов прилагаются. Все, как положено, военным тоже надо отчитываться, что не зря стреляли — выручали гражданских, угодивших в переделку. Вот запись, если кто не верит.
   Выгодно всем — руководство частников нехило экономит на расходниках, командир батареи демонстрирует высокую боеготовность — пятнадцать минут от поступления приказа, а батарея уже отстрелялась! Да как отстрелялась — вполне тянет на боевые награды: шутка ли, едва успели спасти беспечно залезших в самое гнездо терроризма гуманитарщиков от неминуемой гибели. Ну, и немножко денег — командиру группировки, дежурному офицеру, командиру батареи…
   Зашуганой, одетой в броники (здесь опасно, очень опасно!) прессе покажут загодя привезенные остовы сгоревших хаммеров — вот и пресса довольна, рядом с несколькими подходящими трупами бросят пяток калашниковых — уничтоженные террористы; и журналюги слупят со своих студий немалое лавэ «за риск в зоне боевых действий», и не станут лезть на соседнее поле, заваленное сотнями разорванных тел — дураков нет, кто ж их тогда позовет на следующее мероприятие. Все правильно, дуракам — война, умным — мать родна.
   Командир отвел страхующие толпу сокращенные взвода, не выпуская из поля зрения цифру концентрации целей.
   — Все, давай минутную.
   — Есть, сэр.
   — Иванов, метео.
   — Без изменений. Подлетное две с половиной.
   — Хрен с ним, все равно больше восьмидесяти процентов не станет… Одна установка, отметки один, два, пять.
   — Одна; последовательность один, два, пять. — четко продублировал заместитель, внося целеуказание.
   — Залп.
   — Есть залп.
   В Знаменке, на огневых позициях MLRS, грохот пусков — длинные трехсоткилограммовые дуры покидают контейнеры, с воем рассекая огненными надрезами темно-серое небо. На подлете кассеты отстреливают боевые элементы, и сгрудившаяся на пустынном полуострове толпа обезумевших людей получает на головы дождь осколочно-кумулятивных зарядов. Медленно кружась в беззвучной пустоте, спутник фиксирует едва заметные вспышки, коротко полыхнувшие сквозь плотную облачность над Уралом. В командном трейлере, перед нервно пыхтящим сигарой Командиром, на дрожащие отметки целей накладываются пересекающиеся круги накрытия — поражение шестьдесят семь с долями процентов. Неплохо.
   — Пак, коррекция.
   — Готова.
   — Иванов, скидывай.
   — Есть.
   — Подтвердили?
   — Да.
   — Залп.
   — Есть залп.
   Две с половиной минуты оставшиеся после первого накрытия подранки еще корчатся на снегу, но в небе вспыхивают пиропатроны следующих кассет. Еще семь тысяч шестьсот боевых элементов. Все. Рассеявшийся дым уносит ветерком, словно раздвигается занавес, открывая поле, покрытое неподвижными кучками чего-то дымящегося. Спутник докладывает: сто тридцать три процента вероятности поражения.
   Себестоимость зачистки невероятна, это уже почти советские нормативы. Да, Командир неплохо отрабатывает свою зарплату — развертывание, разведка и планирование заняли двое суток, непосредственно исполнение — пять часов. Еще три часа на свертывание, фиксацию результата и подготовку съемочной инсталляции. И все! Ни потерь, низаметных затрат — так, по мелочи, транспортные да аренда транспондеров на спутнике, немного боевых; столько же на взятку военным. Даже беспилотники не подымали, вокак. А сумма контракта — не сто долларов, и даже не сто тысяч.
   К обеду все завершено, и команда инсталляторов возвращается на временную базу отряда в зоне химзавода, докладывая Командиру: готово, можно запускать журналюг. Командир отзванивается в Екатеринбург — давайте, мол, и, скоротав часик в менеджерском баре, лично выезжает встречать первый вертолет с журналистами. С хамвика сдернут Browning, на дверях накатаны самоклейки-эмблемы гуманитарного корпуса «Демократия народам Северной Азии», Командир с Ивановым сменили амуницию на ярко-голубые гуманитарные куртки. По ходу пьесы Иванов раскрутился на фитиль за бардак:
   — Блядь, где еще эти сраные бушлаты, а, за-мес-ти-тель? Числится десять. Вот два. Где остальные? Мне сдавать через неделю все это дерьмо, с этими пидорными пшеками!
   — Командир, какие проблемы-то… Ну давайте, я их на себя запишу. Все равно мне группу принимать.
   — Пропили, уроды синие… — тут же подобрев, ворчит Командир, заходя в нужную директорию на планшете. — Ну, че смотришь? Доставай, перекинем.
   Иванов не спорит — старый черт как воду смотрел. Именно пропили, когда хитрые взводные заставили его проставляться. Ему, перешедшему в элитный Иринис из забубенного Динкорпа, тогда казалось пустяком — чего там, ну пропьем пяток бушлатов, большое дело. Сейчас, зайдя в хозяйственную директорию, он уже так не думал — эти восемь сраных курток затягивали почти на весь октябрьский бонус.
   — Че они там, из соболей, что ли… — пробурчал заместитель, подтверждая транзакцию. — Ну не стоят они столько, откуда такие цены…
   — Может, их племяш Директора поставляет. Та-ак… А ну, обнови… Все. Слышь, Иванов, ты понимаешь, что сейчас, из-за этих сраных пуховиков мы с тобой одни поедем?
   — И что? Зачищено же.
   — А ниче. Я не про вонючек, а про лопату. Сейчас эти шакалы дохлятину поснимают, а закапывать ее нам с тобой придется. Ты-то ладно, ты кто у нас, капитан? Ну, был, в смысле? А я, товарищ капитан, целый подполковник. А ты меня до лопаты довести хочешь.
   — Я сам все сделаю, — мрачно буркнул заместитель.
   — Сам-сусам, закопа-а-аю… — передразнил Командир. — Всему учить надо, ма-ла-дешшь… Кофр саперский кинь назад. Сделаем воронку, да завалим. И давай шевелись, ехать пора.
   — Вы поведете?
   — Я обратно, ты туда.
   Хамвик взревел и запрыгал по ухабистой заросшей дороге.
   8
   Ахмет проснулся у прогоревшего за ночь костра. Вчерашние тучи никуда не делись, хотя ветер, застревая в пустых квартирах верхних этажей, выл до самого рассвета. Вышел на балкон, обоссал стену — судя по интенсивности парообразования, не больше десяти, но влажность довольно высока, пробирает до костей. На месте, где, по идее, должен подниматься ярко-алый блин — едва заметное розовое пятнышко. …Интересно, откуда это поганое ощущение, что куда-то опаздываю? — грустно думает Ахмет, разводя костер по-новой. —Куда я могу опоздать…Найденная в необитаемой Пятнашке[27]квартира его устраивает — здесь можно переночевать денька три, квартиру почти не разбомбили; наметанный глаз отмечает следы всего четырех волн мародеров. На антресолях, за рядами пыльных трехлитровых банок валяется коптилка, в которой среди грязной посуды Ахмет находит неплохой кухонный нож; а ремонтируя диван, натыкается под откидной подушкой на отделение для тряпок с кое-какой одежонкой, лежащей с Самого Начала. По шмоткам видно: здесь жили двое, маленький, по плечо Ахмету мужичок и рослая баба. Можно сменить заношеную деревенскую рванину на нереально чистые шмотки, но сначала — костер. Переодеваться при минус десяти как-то неохота.…Так, стулья нам не понадобятся, торжественное заседание еще не скоро. И эти боковины, по-моему, чисто для красоты, диван без них не рассыпется… Ну вот. Минут через десять можно будет перекинуться…Костер трудолюбиво принимается за новую порцию, но Ахмета начинает почти физически плющить от сознания необратимо уходящего времени. Все, ждать нельзя. Он порывисто вскакивает, и, не обращая внимания на холод, скидывает потные и липкие, но такие теплые тряпки.
   …Как еще вшей не завел до сих пор. Хотя от кого…Влезает в толстые колготки с отрезанными носками, —бля, как хорошо, никто не видит…Бабские джинсы с вышивкой на ляжке — ниче, пойдет, веселая майка с пальмами, прожженый сигаретой свитер, —ага, вот он почему попал под диван; так, че еще там? Эх, че ж вы пуховичка-то не заныкали, товарищи покойники…Натягивая поверх новой одежды старую фуфайку, Ахмет вдруг замечает, какая же она вонючая.…Не, так дело не пойдет. Надо найти себе нору, да малость прибарахлиться…Слова гулко отдаются в стремительно пустеющей голове — Река тащит его все сильнее, и уже непонятно, как он умудрялся не замечать этот властный толчок, тянущийся с самого утра. Загасив начавший разгораться костер, Ахмет выходит из квартиры и спускается вниз. Выйдя из подъезда, он недоуменно замирает — а куда, собственно, я собрался? Но сила Реки мягко, но совершенно явственно толкает его в спину, и Ахмет сворачивает в сторону выезда из Города, хотя если куда и есть смысл прошвырнуться, то уж точно не туда. Выбирая, где снега поменьше, он описывает причудливую кривую, и выходит на дорогу. На остатках асфальта снег держится хуже, идти удобно. Ахмет с удовольствием обживает новую одежку, наблюдая, как приближается выпотрошенное здание проходной. И… входит в занесенное снегом здание, безразлично, словно не о себе, отмечая — грубее лохануться невозможно.

   — Командир.
   — Чего?
   — Как получилось, что мы сначала чистили Тридцатку, а Хасли с Пыштымом только через квартал? Ведь сто процентов, что немало напросачивалось за это время.
   Командир достал футляр и добросовестно проделал все полагающиеся манипуляции. Выдув начмокавшийся в процессе раскуривания дым, приоткрыл люк и повернулся к заместителю.
   — Иванов, по-лейтенантски мыслишь.
   — Почему?
   — Как думаешь, почему мы работаем, когда на базе никого нет, кроме этой новой негры?
   — А… Разве?
   — Не, Иванов, ты меня удивляешь. Ты по сторонам-то смотришь, нет? Ни Сатила, ни Биг Босса Эбрахэмсона, одна эта обезьяна, которая ни в зуб ногой.
   — Ну, у Сатила контракт кончился…
   — Хоть это знаешь… — хмыкнул Командир. — Иванов, учись не верить в совпадения, а то как-нибудь совпадет, что тебе дадут подержать как раз тот кусок дерьма, который только что где-то спиздили.
   — Командир, растолкуйте, пожалста…
   — Наш супермегабосс Коэн сблатовал Сатила на этот заказ. Сатил раскрутил Эба. Из тех полутора лепех, которые упали на счет нашей славной конторы, десятинка четко уйдет ему на прибавку к пенсии. Что он там Эбу отпилит — это уже ихнее дело. Причем, через год ты снова будешь делать эту работу, вот посмотришь.
   — Блин, сто пятьдесят штук…
   — А хули думал. И сам он чист, как стеклышко — мало того, что мы с тобой сами виноваты, едва вонючкам в плен не попали, так его еще и на базе не было, когда нас тут славная US Army выручала.
   — И Эб тоже слинял, что если че не так — …
   — Конечно. Причем не сам, взял такой, сел в вертолет и уехал, его вызвали, все чин-чинарем.
   — Н-да. Если че — у негры капуста летная,[28]а они в шоколаде.
   — Еп, до чего ты умный, Иванов. И заметь — если че, то они просто коррупционеры, а ты — военный преступник. Милошевич, бля.
   Иванов замолчал, мрачно глядя на приближающуюся деревню, которую он зачистил сегодняшним утром.

   На поле с результатами смотреть не пошли. Остановились у перевернутых кузовов, где подчиненные эстонца Томаса приготовили съемочную площадку.
   — Иванов, ты, главное, умничать не пытайся. Не повторяй текст слово в слово; он так, чтоб ты не путался.
   — Понял. А они в курсе, командир?
   — Кто?
   — Ну, телевизионщики.
   — За че в курсе, я не понял?
   — Ну, что снимать будут. Что балет здесь, а не… фактическое.
   — Бля, Иванов, че ты какие-то абстракции разводишь.
   — Да я думаю, что, если дотошный попадется, как быть? Ну, выспрашивать там начнет, детали всякие?
   — Да не ссы, капустин. — рассмеялся Командир. — Мы тут все ориентированы на что? На результат. Не трясись, ниче никто выспрашивать не станет. Помни: прямо сейчас, пока я тебя инструктирую, того тоже инструктируют. Летят они сейчас, и молодой дурак у старого спрашивает — а как то, а как се, а вдруг че-то не то ляпнут. А старый его успокаивает — не ссы, говорит, мы тут все одно дело делаем… Короче, расслабься. Посмотри вон лучше, как чухна работает — художник, епть…
   Парни из третьего платуна[29]действительно постарались — картина получилась что надо. Из всех трупов выбрали те, чье лицо застыло в наиболее хищном оскале. Камуфляж, накрученные патронные ленты, старые зашорканые АК в окостенелых пальцах. Не знал бы — сам бы поверил. Главное, деталей не рассмотреть — тела уже наполовину занесены легким сухим снежком.
   — Во, кстати, морды им обмети, чтоб видно было.
   Иванов надрал с березы веток и как раз заканчивал, когда послышался фурх-фурх-фурх приближающегося вертолета. Пыхнуло оранжевым — командир воткнул в снег фальшфейер, обозначая место посадки.
   Из плотной облачности вывалилось черное тело армейского коптера, Иванов впервые видел такой здоровый. Растрепав грязно-оранжевый шлейф, бокастый вертолет тяжко опустился на неровную землю. Из вихря поднятого снега выскочили фигуры в очень дорогой амуниции, это безошибочно чувствовалось даже на расстоянии и через поднятую винтами снежную бурю. Парни выскочили удивительно легко, чувствовалось, что развертывание на посадке выдрочено у них до того состояния, когда автоматизм остался где-то далеко позади. Стремительно скользя над снегом, бойцы занимали места в ордере и падали на колено, насторожено щупая прицелами FAMASов кружащую над мерзлой землей поземку.
   — Во бля дают! — крикнул Командир, пятясь от поднятого вертолетом вихря.
   — Чо?
   — Балет, говорю, смотри какой! Как пацаны свое бабло отрабатывают! Щас эти тащатся сидят, согласен?
   — Точно, Командир!
   Из приоткрывшейся щели на снег выскочил здоровенный мужик, неторопливо оглядел своих, поглядел на тактический планшет и сунул его в карман. Пошел к Командиру.
   — Хай, гайз. Я мамочка пары детишек с камерами, как, мне кажется, вы уже догадались.
   — Точно.
   — У вас тут нормально, я смотрю.
   — Выводи, тут нормально, — подтвердил Командир, выплевывая окурок.
   Мужик не ответил и что-то буркнул в гарнитуру. Двое охранников с низкого старта переместились вперед, замыкая квадрат будущей съемки. Из вертолета, неуклюже цепляясь друг за друга, вылезли две разнокалиберных фигурки, плотно упакованные в приметные CNNовские анораки с огромными брониками сверху. Тот, что повыше, сразу же уткнулся камерой в спины охранников, деловито высматривающих врага поверх поземки. Второй, который поменьше, вдруг заметил остовы сгоревших хаммеров, и побежал их разглядывать… В натуре, как дети на экскурсии… — подумал Иванов и перестал мандражировать. Все его опасения рассеялись, прибывшие журналюги оказались обычными придурковатыми пинжаками.[30]
   Маленький, взяв микрофон и влезая в кадр вместе с обгорелой задницей хаммера, откинул капюшон, оказавшись молодой симпатичной девкой. Длинный замер в полуприседе, снимая тараторящую девку, то и дело тычущую рукой в сторону чернеющих вдалеке Хаслей, и возмущенно указывающую на дырки в рыжем железе хаммера. Иванов даже немного расстроился, когда его проигнорировали, втолкнув в кадр рядом с девкой одного Командира… Бля, а не прост Командир-то… — Иванов с изумлением наблюдал, как умело тот прикинулся валенком перед камерой, даже движения стали какими-то нестерпимо ватными, тупыми — гражданскими, не говоря о лице. Иванов видел перед собой типичного безграничного врача[31]или ООНовского инспектора — хищные черты Командира растворились в сусальной маске причмокивающего от огорчения шведа или голландца, донельзя расстроенного случившимся… Во дает, а? Гляньте только… Иванов оторопело слушал, как, оказывается, умеет трещать по-английски его туповатый и бравирующий неотесанностью Командир, еле сдающий тесты каждую аттестацию… Да, воистину: можешь считать до десяти — остановись на трех…
   Сняв Командира, телевизионщики покрутились у трупов — оператор тщательно отснял лица и автоматы; мазнул камерой по эмблемам на целом джипе и крутанулся на месте, обведя камерой окрестности. На этом мероприятие завершилось, и телевизионщики юркнули в кабину коптера. Охрана картинно отработала посадку, и вертолет ушел за низкую облачность, некоторое время пробивая серые тучи посадочными огнями.
   — Во работа, — мечтательно протянул Иванов, когда затих шум винта.
   — AKE,[32]че ты хочешь. Пятихатник в смену. У рядового. Здорово, да, Иванов? Покривлялся полчаса, и пиздуй себе к шлюхам. Видал, какие сучки крутятся у Пресс-центра группировки?
   — Командир, вы забыли, что я делаю, когда мы на хэдкуотерс?
   — Ниче, теперь ты будешь гулять. Никак не поверишь, что теперь ты Командир?
   — Никак. — признался Иванов.
   — Кстати, когда нового пришлют, ты его на место Томаса, а Томаса — в замы. Годик тебе дадут так потащиться.
   — Почему годик? И почему именно Томаса?
   — Нет, Иванов, еще бы полгода в Динкорпе, и ты бы начал пускать слюни, точно. Томасу командирство не светит, и ему на хуй не нужно подставлять тебя на каждом шагу. Впрочем, хачику тоже, но он полный мудак. Так что Томас, без вариантов, но ненадолго. Как убедятся, что вкуриваешь — будет у тебя свой Иванов. Командир и зам — всегда русский или хохол, иногда татарин.
   — Кстати, Командир, пусть я выгляжу полным мудаком — а почему?
   — Почему «выглядишь», хе-хе… Сам не понимаешь? А ты подумай, подумай как-нибудь, на досуге… Ладно, хорош пиздеть, тащи кофр. Эй, и это, перчатки в бардачке прихвати.
   Пока заместитель снимал с покойников декорации, Командир сноровисто собрал боеприпас и выковырял в два приема подходящую яму; оставалось только затащить трупы и обрушить нависающий над выемкой карниз. Задубевшие врастопырку покойники никак не укладывались в небольшой яме, и Иванову пришлось нести из машины винтовку. Надо льдом озер пронесся раскатистый треск коротких очередей, а потом глухо, как в подушку, ухнула третья шашка, сбивая с берез остатки жухлой листвы. Все, конец. Можно ехать, до обеда час остался.
   — Ну, за окончание моей последней операции. — вытащив фляжку, задумчиво произнес Командир, и резко забросил голову. — Уф-ф-ф… На.
   — Поздравляю, Командир, — с чувством произнес Иванов, закидываясь коньяком.
   — Теперь ты Командир. Сейчас приедем, гавриков построим, и передам командование тебе. Готовить по Пыштыму будешь сам, от и до. Все, поехали, садись. Прокачу, будешь потом рассказывать, как сам Командир тебе баранку крутил.
   9
   …Зачем я через КП поперся… — успевает подумать Ахмет, и мозги выключает острое, как выстрел под ухом, чувство опасности. Нет, даже не опасности — боя, он кожей ощущает, как от стены, оставленной им за спиной, плавно отделяются и замирают два сгустка угрозы. Он определяет их как «крайне опасны», но не оборачивается — за разрушенными караулками вибрируетеще два пятна, и с противоположной стороны здания приближается главная угроза, смутно напоминающая что-то. Так, это псы. Надо сделать еще шаг вперед, и постараться слить в одном движении выстрел по левому заднему и скольжение в ударе прикладом. Он должен вырубить правого — а если повезет, то убить. Тогда к появлению Главной Угрозы успею и выстрелить, и кухарь достать…
   Однако Главная угроза ломает темп и неожиданно быстро появляется в дверях. Это Кябир. И это конец, холодно понимает Ахмет. За кидалово не прощают. Или дуплет в него, или… Да что «или». Один раз я уже сунул тебя под молотки… Вот что гнало меня сюда. Река привела меня на суд. Возражений не имею, есть за что ответить; но, граждане судьи, ежли че — не обижаться. Ахмет, не отрывая взгляда от угадывающихся в меху глаз кавказа, плавно опускает ружье, упирая его прикладом в пол — все будет честно. Он видит одновременно всех замерших в ожидании боя врагов, и сзади, и спереди. Да, враг достойный, выжили самые лучшие. Двух прихватить уже нормально, трех — победа. Ну, товарищ Кябир, кому стоим — тело уже приобрело звенящую адреналиновую легкость и жаждет последнего боя. Однако кавказ не трогается с места. Ни грамма не ссыт, чувствует Ахмет. Ненавидит — но чего-то тормозит, ни комочка не упало со снежного чепрака, наброшенного поземкой на его широкую спину. Секунда растягивается, Ахмет чувствует, как дрожит от нетерпения тянущаяся в ладонь рукоять кухаря.
   Кябир рыкает, и двое из-за спины боком отходят к стене, глухо царапая когтями бетонную плитку. К Ахмету возвращается медленная манера думать словами —…Че, типа один на один собрался? Это зря…Однако кавказ, отослав стаю, просто смотрит на человека. В его позе что-то неуловимо изменилось. Ненависть никуда не делась, но на какой-то краткий миг ее угли приобретают оттенок грусти и сожаления. Ахмет понимает, что прямо сейчас надо сделать шаг назад — и делает его. Словно дождавшись знака, Кябир поворачивается и исчезает в поземке.
   Выйдя из КП, Ахмет обходит его по широкой дуге и идет в сторону Хаслинской дороги.

   Прикончив остатки во фляжке, Командир ведет машину немного резче, чем обычно. Ему до сих пор не удавалось ощутить, что — все, он вышел, выкрутился, свалил из этой вязкой кровавой каши, в которую превратилась спокойная жизнь в…цатом году. А сейчас он вдруг четко, всем телом понял: да, теперь — все. Все получилось. Все кончилось.
   Это было невероятно, шансов не было, совсем, однако факт есть факт, вот он — едет с последней в своей жизни операции. Живой, здоровый, и… ну, не богатый, конечно, хотясегодняшний уровень обеспеченности ему до Пиздеца даже не снился, но так… обеспеченный. Неплохо обеспеченный. Командир улыбается — знал бы этот польский голодранец, живущий на одну зарплату, сколько всякого-разного лежит в сейфе русского недотепы. Если правда, что золото нынче перевалило за полторы штуки, то получается очень даже ничего. Хотя это плохо — золото не от хорошей жизни дорожает, врут товарищи американцы, что загасили этих своих латиносов, врут… Ну да ладно, выедем в нормальный мир, там и разберемся.
   Командир бросает взгляд на угрюмо насупившегося своим мыслям заместителя. Ниче-ниче, пацан. Тебя хоть из фильтрационного лагеря — да сразу в Динкорп, а я-то хапнулмедку, хапнул… Чего только стоил тот час в ямантаувском[33]бункере, когда мудаку-командующему захотелось поиграть в войнушку, и если б не Серега-шифровальщик, как его… Командир четко вспомнил все до последней мелочи — мгновенно промокшую робу, когда под гром ревунов сработали пиропатроны и свет замигал, переходя на резервные дизеля, и как юродствовал ебаный старый мудак, «…надо ответить, одни не уйдем…», и как этот Серега выбил ему мозги, прямо на терминал, и ракеты остались на пусковых, и как Серегу сгоряча прихерачили дельты,[34]ворвавшиеся в бункер через бесконечный час, за который поседели почти все из его смены. И лагерь, под Шатурой, когда настала осень и от холода и мыслей о жрачке хотелось ломануться на запретку, покончить все разом. Да, это были те еще лагеря, не то что сейчас — с сортирами и горячей хавкой… А когда уже завербовался — во были денечки, кошмар. Ни ADS, ни графики, ни инфрапушек, одна ебаная М-16, которую надо пидарасить через каждый час, и вперед, вперед! Все ебло черное от пороха, в носу сопли хрустят как у шахтера. Как не пристрелили, непонятно — от самого Белгорода, и на восток. Дойдем до Урала! — шутили тогда будущие покойники; дошли, бля. Зачистили половину сраной Рашки. Все, все, на хуй, остальное сами давайте, с меня хватит. К ебени матери. Скоро в Салониках выйдет из такси господин в шляпе и санда…
   Картечь взорвала его голову, словно перезрелый арбуз. Ни Командир, ни заместитель не заметили шагнувшую из-за ствола комичную фигуру в вышитых стразами джинсах и засаленной фуфайке, хотя заместителю почудилось какое-то движение за секунду до выстрела. Он успел довернуть взгляд на кого-то, невесть откуда взявшегося на обочине — и уже поднимающего ружье, показавшееся заместителю втрое больше своего калибра. Словно в замедленной съемке, из верхнего ствола плавно вырвался полуметровый сноп искр, тут же превратившихся в хлестнувшее по лицу стекло и жаркий дождь парящих ошметков.
   Заместитель рефлекторно сжался на сиденьи, пытаясь отвернуть глаза от фонтана стекла и крови, и уперся ногами в ожидании удара. Хаммер подпрыгнул на чем-то, скрытом под снежной целиной, и ткнулся бампером в стенку кювета, осыпав снег остатками лобовых стекол. Холостые были выставлены кое-как, и разок-другой поперхнувшись, мотор остановился, тихо гудя каким-то вращающимся по инерции агрегатом.
   На мгновение заместителю показалось, что они просто куда-то въехали и никакой стрельбы не было, но по левой щеке тронулась и поползла вниз липкая масса с острыми осколками, и сердце заместителя забилось часто и слабо, как у птицы, которую достаешь из ловушки. Едва поняв голову, заместитель почуял смрад порохового нагара, и скорее почувствовал, чем увидел глядящий ему в лицо дульный срез двустволки.
   Перенеся нефокусирующийся взгляд чуть дальше, Иванов обнаружил растянувшееся в резиновой ухмылке бородатое лицо человека с неживым глазом и розовой ямой на месте второго.
   — Привет, — тихо, словно не Иванову, сказал человек, и Иванов машинально дернул головой.
   — Че, волочешь по-нашему, Джонни? — не очень-то удивился человек. — Молодца. Вылазь.
   Иванов выпал из хаммера, стараясь не терять из виду черные дыры ствола. Стоять получалось плохо — Иванову казалось, что он пытается удержаться на ногах в пляшущей на волнах лодке.
   — Че, не стоится? — посочувствовал бородач, и Иванов почему-то опять кивнул.
   — Ну пошли тогда, — мотнул стволом человек.
   — К-куда? — едва вытолкнул из себя Иванов.
   — Известно куда, — серьезно ответил человек, и Иванову на мгновенье показалось, что он сейчас все поймет, и этот человек просто шутит, и вообще все это какая-то дурацкая шутка, только…
   Безголовое тело Командира ломало эту чудесную, спасительную догадку. Иванов едва не упустил начавшее искривляться лицо, но поймал его, и даже проглотил поднявшийся к горлу ком; зато начал негромко, но как-то очень глубоко икать.
   — Слышь, я это, русский… — понимая, что все бесполезно, Иванов попытался вцепиться в расползающуюся под пальцами надежду.
   — Да? А я думал, ты Джонни. — сообщил человек и скомандовал раздеваться, показав стволом на заднюю дверь хаммера, типа сюда складывай.
   Разум уже потихоньку покидал Иванова, и он даже обрадовался, что его не убьют, пока он будет раздеваться, но пальцы не слушались и все быстрее, быстрее расстегивали-стягивали-складывали. Пометавшись между невероятными надеждами на звук моторов подмоги, на исчезновение этого злого мужика, на то, что сейчас мама разбудит в школу,оставшийся в трусах и носках Иванов распрямился уже полубезумно улыбаясь.
   — Молодец, аккуратно сложил, — серьезно похвалил его бородатый, и, отставив ружье, велел снять носки с трусами тоже.
   Не решаясь злить бородатого, Иванов быстро скинул трусы с носками, и застыл на снегу, то прикрывая съежившиеся муди ладонями, то вытягивая по швам руки с неостановимо шевелящимися пальцами. Какой-то маленькой частью сознания он удивлялся, что ногам совсем не холодно, а большая его часть летела-летела-летела куда-то вниз, внутрьсебя, и никак не могла кончиться или остановиться. Он даже не сразу заметил, что мужик, похоже, решил стукнуть его рукой по яйцам и не успел отстраниться, и тут ему наруки вывалилась чуть ли не охапка каких-то скользких горячих шлангов, он еле успел поймать их, прижав к себе, но они как живые норовили выскользнуть из колышащейся кучи или продавиться между ладонями, а мужик отскочил на шаг и встал, заинтересованно склонив голову, и от этих дурацких мокрых колбас так одуряюще шибануло, что у Иванова закружилась голова и мужик куда-то пропал, а потом куда-то делись ноги и он упал вперед, прямо на эту мокрую охапку и стало темно.
   Ахмет дернул ручку с водительской стороны, позволив вывалиться трупу.…Всадник, бля, без головы. Эк попасть-то угораздило, — с тенью стрелкового удовлетворения отметил, что от черепушки остались одни челюсти. Пока раздевал, сожалея об отсутствии АК или какого ни-то винтореза — вон как уделал такую классную одежонку, на улице резко потемнело, ветер нагнал какие-то особенно плотные тучи. Решив, что это знак, Ахмет не стал смотреть, куда это успели сгонять с утреца два полицая, как уже почти было собрался. Выкинул из машины и карманов одежды всю найденную электронику, протер снегом уляпанную седуху и влез на место безголового — слава Богу, завелось с полутыка. Торопливо выскочив на дорогу, погнал хаммера туда, куда не сунется ни один идиот,кроме одного сумасшедшего татарина… — справедливо, в общем-то, определил себя Ахмет. В больничку.…Самое позднее к вечеру этот тазик найдут сверху, и пусть уж тогда заодно сделают хорошее дело — че-то не нравится мне тубик, вот хоть тресни…
   Сначала с опаской, а потом с безжалостной небрежностью бросая хаммера через сугробы, Ахмет получал огромное удовольствие от мощи мотора и огромных просветов, но старался держаться самых малоразрушенных улиц, прикрываясь от неба остатками домов —…Кто его знает, может, со спутника уже определили, что эти шлюхи мертвы, а в машине чужой.[35]И на меня уже пикирует какая-нибудь сраная joint-bomb…[36]
   Поглядывая на грозную пустоту над головой, Ахмет вдруг ярко представил себе бледный факел умной и глазастой ракеты, и изменил план. Война — путь обмана, правильно сказал какой-то древний то ли японец, то ли китаец.…Значит, надо разгрузиться в частной застройке рядом с больничкой. Потом отогнать тазика к самому крыльцу тубера, пусть его хуярят. И не спалиться по следу…
   Постепенно перестав прятать колею, Ахмет на второй пополз между руинами коттеджей, море которых расстилалось по юго-западному рубежу больничного городка. Сделал несколько ложных следов к наиболее сохранившимся кирпичным, подогнал хаммера к уцелевшему крыльцу ветхого домика пятидесятых годов постройки — здесь жил отчим одного давно забытого знакомого, какая-то шишка с химзавода. На кухне должен быть лаз в неплохо отделанный погреб. Если его не завалило и никто там не гниет, то как раз.

   Подвал оказался нормальным — на полу смерзшееся содержимое протухших банок, то ли полопавшихся, то ли побитых; но ни трупов, ни особых разрушений. Разгрузив хаммера в погреб, Ахмет понял, что заделался самым богатым буратиной верст на сто в окружности. Алюминиевый кофр с вражьими СВ,[37]классным саперским инструментом и несколькими незнакомыми зарядами. Два тридцать вторых глока[38]с носимым боезапасом. Странная кургузая винтовка c половиной магазина. Браунинг .50 с коробкой,[39]но без станка или сошек, похоже, от этого же хаммера. Одеяло, в которое был завернут пулемет; все в масле, но целое. Лопата. Лебедка, маленькая, судя по надписи, на шесть тысяч фунтов, ого. Ящик с инструментом, полупустой и захламленный; видимо, эту машину никто не любил. И главное — неимоверно засранные, до каменной неподвижности затворных рам, наши волыны — три семьдесят четвертых весла[40]и АКМ. Четыре сотых ленты семеры, выглядящие так, словно их таскали в дождь по двору бойни. Куча всякой мелочи, увязанная в куртку безголового.…Че они волыны-то наши с собой таскают, да еще такие засранные? — недоумевал Ахмет, выскребая из найденных в подвале банок какую-то перетухшую мерзость. — Бля, даже мерзлое воняет. Кажется, это были огурцы. Или помидоры. …Ладно, пойдет, отфильтрую, если че…Сунув за пояс один из глоков, Ахмет рассовал банки по салону и широким заносом сдал со двора.…Порезвись, телега, напоследок, — мысленно сочувствовал он неплохой машине, почему-то не перенося на нее отношение к хозяевам. Точнее, хозяйкам. Хаммер словно понимал, что едет в последний раз, и душевно пер по целине, размашисто приседая; легко прошибал довольно высокие местами сугробы и не обращал внимания на кусты. Вот и «тубик».…Все, машинка, приехали. Ох, как же здесь нехорошо-то, а…
   Место давило и выкручивало душу, как мокрую тряпку. Мозги словно сносили на мороз и вставили обратно — мысли ворочались, как в засахаренном меду.…Ебатеньки мои, ну и дури же в тебе… — Ахмет опасливо косился на мрачно нависающее здание, пробивая ножом бак. В мутную банку текло слишком медленно, и пробой пришлось расширять. Расширил, да лишка — хлынуло совсем уж сильно, большая часть бензина пропала зря. С маслом вышло еще хуже — прострелив картер, Ахмет успел набрать едва полбанки темной отработки — все вытекло, оказывается, с другой стороны, через причудливо лопнувший на морозе силумин. Спешно свалив подальше от греха, метров через сто Ахмет обернулся посмотреть, не вычислят ли с беспилотки или спутника его следы. Вроде ниче, нормально прошел. Сверху должно быть четко видно — угнавшие хаммер вошли в здание.
   До чего неудобно таскать уляпанные маслом банки, да еще две в одной руке, да еще стараясь не наследить по сугробам. Пусть снега еще толком и не было, но город без грейдеров теряет проходимость быстрее чистого поля, и если с открытых мест сухую крупу сдувает, то в не очень открытые натаскивает чуть ли не по колено.
   …Следов, смотри-ка, совсем нет. Соседство с больничкой сказывается, или еще что? Что тогда?…
   Представлявший собой до Пиздеца симпатичный сосновый лесок, застроенный коттеджами, ныне район стал лысым, без единого дерева, пустырем. Место сожженных за долгиезимы сосен занял разросшийся кустарник, из серых холмов которого местами торчали черные от въевшейся копоти кирпичные коробки; деревянные коттеджи, которых было больше, не простояли даже первой зимы. Так и от коттеджа Джорикова папы… (О, точно! Джорик, вот как его погоняли!)… осталась лишь шлакоблочная веранда с частично уцелевшей крышей из ржавой металлочерепицы. Остановившись под прикрытием кустов, Ахмет немного постоял, оценивая местность на предмет засады. Ничего; внутри даже не дернулось.
   Спускаясь в погреб, Ахмет машинально выхватил взглядом край облупившегося тазика, торчащий из-под кучи хлама на месте разобранного коттеджа. В совокупности с корпусом старинной стиралки и водосточными трубами, замеченными им по дороге, это тянуло на паруразовую печку, которую оставалось только собрать.…Но не здесь, — отметил Ахмет, начиная разбор трофеев. —Если этот помидорный компот разморозить, я тут сдохну от вони. Давайте уже скорее, что ли…
   Однако в этот момент выдвинувшаяся на осмотр предполагаемого места засады группа из хамвика под присмотром «Бредли»[41]только-только пугливо окружила безголового Командира и заместителя, скорчившегося в обнимку с кучей собственной требухи.
   Ждать пришлось до вечера. Первым делом, пока с низкой пелены еще сочился серый пасмурный свет, Ахмет положил волыны размачиваться и сел на краю люка, опустив одну ногу в проем. Ему вдруг четко представился тихий послеобеденный час, и он неспешно едет по этой улице на склоне погожего августовского денька, развалясь за рулем в одних шортах. Вот мимо проплывает Санька Мамаков, моет машину у ворот. Все толстеет; вон, смотри-ка, когда машет рукой, на трицепсе болтается пельмень, словно у старой бабы. Привет, Сань. Через сотню метров у калитки Андрея Кузнеца блестит старенький крузак. Всегда чистый, надо же, ни разу грязным его не видел. Интересно, это совпадает так, или он и впрямь постоянно моется? Поворот. Замок Вдовы; за ней, словно специально, для контраста — уродливый кирпич Костыревского сарая. Блин, Серег, ну где были твои глаза, а… Хотя, наверное, так зашугал строителей, что те шаг в сторону сделать боялись. Да, вредность у хозяина была определяющей чертой характера, сам даже отмечал… Следующий — Оскарев, бог гавна и пара, коммунальный босс, дома — над забором торчит серебристый горб его бэхи. Что удивительно, неплохой мужик, это редкостьв их бизнесе; а жена — вообще душевная тетка. Опять поворот, на углу — один из немногих симпатичных домов. Чего не сказать о хозяине, кстати. Ахмет отворачивается — он так и не набил Карпухину морду, хотя собирался. За что вот только, убей не вспомнить. Тоже дома, вон его уебищная шкода. Воложин, Самопалкин, вот и все, улица Пионерская круто лезет в горку, но мне направо, хотя че мне тут надо, я никого здесь не знаю… Река мягко подхватывает Ахмета, машина куда-то исчезает, и вот он стоит перед чьим-то старым темно-зеленым коттеджем, непонятно зачем. Мальвы, старая волга во дворе, из будки — ленивый собачий взгляд; смотри-ка, обленился пес, башку только поднял, и все. Или, может, такой умный… Спохватывась, что ушел слишком далеко, не проспать бы угрозу, Ахмет опускает взгляд на свои ноги — и возвращается на край подвального люка посреди остатков коттеджа. Теперь понятно — когда все кончится, надо будет идти туда.…Хотел бы я знать, зачем. Что там. Бой, смерть, или помощь. Или помощью буду я. Какая разница…
   Началось вместе с сумерками. Видимо, MLRS из Знаменки сюда не дотягивался, и влупили откуда-то с севера, может быть, даже с Екатеринбурга. Ахмета словно толкнули в плечо — задрав голову, он с полминуты дожидался, пока высоко в небе не вспыхнули факелы коррекции, высвечивая на облачном экране багровые пятна. Захлопнув над собой разбухшую крышку, Ахмет присел на кучу одежды и тут же слетел на неровный помидорный лед, крепко приложившись об железную лестницу — такого он не ожидал. Первый взрыв, казалось, расплескал мерзлую землю как холодец — между хлестким ударом боеприпаса о грунт и подрывом прошло едва ли не с полсекунды; видимо, это был какой-то bunker buster[42]или просто бетонобойный боеприпас; его взрыв, глухой и утробный, встряхнул и подвал, и человека — да так, что щелкнули зубы и развалилось сложенное в кучу оружие. За бетонобойкой шарахнули, сливаясь, три осколочно-фугасных — раскатистый грохот, мало уходящий в землю, зато слышный километров на тридцать. Завершила серию кассета, грамотно, с трехминутной паузой накрывшая весь медгородок горохом осколочных и зажигательных элементов.
   …Ну вот. Все, можете идти пить пиво — террористы уничтожены. — Ахмет удовлетворенно оглядел здоровенное облако, подсвеченное снизу множеством очагов пожара. —Теперь мою печку ни одна ваша херня не вычислит…
   Чувствуя абсолютную безопасность, Ахмет перетаскал имущество в приглянувшийся коттедж — высокий первый этаж, хорошо просматриваемые подходы, на горке, красота, одним словом. Всю ночь отдыхал, чувствуя себя как дома — теплые штаны заместителя и новые сапоги Командира держали тепло не хуже овчины, в желудке растворялся найденный в кармане дверцы батончик типа сникерса. Изредка подымаясь подкинуть дров, Ахмет обходил по периметру этаж, застывая у окон и подолгу щупая стылую темноту, но поблизости не было даже крупных птиц, устроенный хозяйками тарарам разогнал все живое.
   10
   — Смотри, прайвит[43]из Erynis. Сол, кликни его, хоть расспросим — может, знает что-нибудь.
   — Да, Сол, усади его к нам.
   — Эй, парень, присаживайся! Не стой столбом!
   — Спасибо, джентльмены… Че-то людно у вас тут.
   — В солдатском еще гуще, приятель.
   — Да, я уже сунулся. К стойке даже не стать. Мэм? Большую Бада, пожалуйста, и снеков каких… Да, вполне, спасибо. Давно в этой дыре, парни? Я Римас Пакачюс, как в «Гарри Поттере», знаете? Римас.
   — Конечно, Римас. Я Сол, это Боб и Митч. А ты из Erynis, верно?
   — Да. А…
   — У тебя нашивка, а я умею читать. Правда, парни?
   — Ну, разве наклейки на бутылках! И то, поди, по запаху запомнил!
   — Римас, не слушай этих бездельников, они-то точно знают только две буквы, и то, когда они одинаковые и круглые![44]
   — А он и не слушает! Смотри, кварты как и не было! Эй, Марша! А ну тащи еще! Во дают вояки! Что, приятель, соскучился по пиву?
   — Точно. За последние полгода второй раз сижу в баре.
   — Что, хватает работенки? Слэйвз[45]все не могут угомониться?
   — Хватает — не то слово. Вы слышали уже, нет?
   — Что?
   — Сегодня утром эти ублюдки убили нашего босса и его заместителя.
   — Ни хрена себе! Как вышло-то?
   — Они ездили куда-то за зону, вдвоем. На повороте их подкараулила банда этих fucking pigs. Боссу сразу отстрелили башку из шотганов.[46]Заместитель, похоже, при ударе потерял сознание. Его вытащили из машины, раздели и вспороли, как свинью.
   — И че ваши? Нашли этих ублюдков?
   — Нашли, конечно. Сат засек угнанный хамви у ихней берлоги, мы сразу запустили «Raven»[47]сняли GPS-points.[48]Взводный связался с хэдкуотер, те с командованием группировки, пару часов назад ихнюю поганую нору выжгли на тридцать футов вглубь и на пару блоков в стороны.
   — Н-да, с нашими военными лучше не связываться… Римас, а откуда взялись эти ублюдки-слэйвз? Вы же почистили эту дыру в конце лета?
   — Они как термиты, Боб. Говорят, что они живут как звери, в норах, в дерьме и жрут крыс. Точно, Римас? Ты же видишь, в каком дерьме живут слэйвз?
   — Боб, парни. Я вам вот что скажу: они жили так всегда. Я помню, я еще мальчишкой, но застал оккупацию — рашенз всегда были дикарями. Пьяными грязными дикарями. Но нас они так жить не заставили, нет. Эй… как зовут девчонку, парни? Эй, Марша! Повтори пивка!
   — Эй, Римас, ты не сможешь вести.
   — Плевать. Все равно у нас сейчас не пойми-что творится. Пока из конторы не пришлют замену, так и будет. Лучше скажите, че там в Штатах творится, а то слухи разные…
   — Это к Митчу — он у нас сидит на входе, фейс-контроль, кого пустит, кого пошлет, да, Митч?
   — Да ладно вам. Сейчас парень наслушается и поверит. Римас, не слушай этих балбесов. Я хоть на самом деле, присматриваю за входящим трафиком, но… Что на наш роутер[49]со спутника валится только то, что проскочило вашингтонские сервера, ты и сам знаешь, я думаю?
   — Не, Митч, скажи парню по-человечески, что ты несешь свою яйцеголовую пургу — я вот ни слова не понимаю. Роудер, шмоудер…
   — О кей, Сол. Короче, Римас, дело идет к тому, что скоро мы будем чистить ботинки желтыми мордами. Чинки[50]пытаются нагадить нам за шиворот, слишком много стали о себе думать. Ну, и в сети, похоже, введены некоторые ограничения. Мне сдается, что именно поэтому дядя Сэм немного прижал Диксилэнд[51] — чтоб болтовня о чиканос не отвлекала его от важных дел.
   — Что ты имеешь в виду — прижал?
   — Ты не обращал внимания, что не можешь связаться ни с кем, кто живет южнее Каролины? Это началось после того, как в Хьюстоне поставили на место латиносов.
   — Ха, Митч, если ты живешь там, то будешь первым моим знакомым из тех краев.
   — Ну, поверь на слово — это так. Даже когда заходишь на ресурсы, физически лежащие на калифорнийских или луизианских серверах, видишь только синюю рекламу Министерства Безопасности…
   — Митч!!!
   — Да, извините, гайз. Короче, в сети больше недели не видно, что у Америки есть южные штаты, и некоторые волнуются.
   — А что волноваться-то? Ну что, скажи пожалуйста, может произойти со Штатами. Те латиносы, наверное, уже выучили все трещинки на тюремных дворах.
   — Вот и я о том же… О, бля, приперлось сокровище ваше…
   — Кто это, парни?
   — Ну, ты даешь. Начальство нужно знать в лицо. Это новая зам Биг Босса Эба, фактически — самый большой член здесь, на базе, пока Эб греет задницу в штабе группировки. Тварь, сука.
   — Пошто так? Доебывается?
   — К нам доебешься, сеть-то быстро упадет на пару часиков… Борзеет, хуже Динкорповских взводных. Третьего дня, прикинь, влезла вперед нас на бильярд. Внагляк. Видимо, перед своей женушкой-шведкой повыебываться решила, какая она тут крутая. Мне-то насрать, я б эту суку лесом послал, да вот парни — им особо-то не распосылаешься, все ж начальство.
   — Ну да. Начальству не укажешь. Кстати, Римас, вы там готовьтесь играть в Индиану Джонса — на завтра наша леди-босс наметила прогулку по местному сабвею.
   — Упс. А мы-то при чем?
   — Ну-у, Римас, вы же будете охранять ее и Кэла, пока он ковыряется с датчиками, а она им мудро руководит. Считается, что там опасно. Леди-босс получит красивую запись в своем профайле — мужественно руководила работой в подземелье, кишащем злющими слэйвами.
   — А там опасно?
   — Да ну, Римас, ну что там опасного. Мой предшественник, который был здесь едва ли не с самого начала, говорил, что армейские завалили каждую щель, да вдобавок все там заминировали. С этими тоннелями ни разу не было никаких проблем.
   — Ого, Боб. Что ж ты молчал? Что, выходит, леди-босс решила сожрать нашу чешку? Она же курировала контракт с Airscan…[52]
   — Погоди, дай я угадаю, кто займет ее место!
   — Да че тут гадать. Однако, наша финка пошла в гору… Интересно, а как это она сразу сунула нос в нужное место, а, парни? Мисс Мэрфи совсем не похожа на мисс Эйнштейн, вам не кажется?
   — Да че тут гадать. Эта сука Сара, логистка, и стуканула — ты заметил, как они постоянно шушукаются? Как снюхались-то сразу.
   — А откуда знать Саре?
   — Ну ты че, парень, из Оклахомы? Через Сару идут все наши supplies,[53]так? Значит, Саре недолго посмотреть, заказываем ли мы элементы питания к тем датчикам, которые якобы установили айрскановские парни. Которые так понравились нашей чешке, что их менеджер всю неделю ночевал в ее модуле.
   — Вот дела… А ты-то откуда все это знаешь, Боб?
   — Сол, я, в отличии от тебя, не играю в игрушки на рабочей машине. Эй, Римас! Ты уже знаешь, как потратишь боевые за охрану нашей леди-босс?
   — Бобби, я тебя понял. Спасибо, приятель. Вот что, парни. Побегу-ка я к нашему взводному, мне кажется, что ему стоит знать, что завтра от дяди Сэма обломится какая-никакая работенка…
   11
   — Ну вот, пришел. И че дальше? — вслух, не узнавая своего голоса, спросил человек, стоя перед невысокой кучей мусора, оставшейся от разобранного коттеджа.
   Куча молча лежала под снежной шапкой, лениво кося на человека. Ахмет попытался изгнать из головы обрывки мыслей, создающих дурацко-издевательское ощущение от ситуации. Не выходило.…Кто здесь жил? — попробовал зайти с другого конца Ахмет. —Понятия не имею, точно. Я даже не останавливался ни разу в этом квартале. Даже пешком мимо не проходил. Или, может, так — что я должен найти? Мне что-нибудь нужно? Нет.У меня есть все, что только можно пожелать; более, чем достаточно для моей работы. Убить тут некого. Отмазать тоже. Сядем-ка да покурим…
   Поискав, куда бы пристроить задницу, человек влез чуть ли не на вершину кучи, вывернул из слежавшегося хлама металлическую подставку для обуви и уселся, охлопывая многочисленные карманы необжитой одежды. Достал пенал с половинкой кохибы[54]и щелкнул подарочной зиппой Командира, отмечая, что руки все еще трясутся. Шутка ли — отпидарасить до приемлемого состояния четыре волыны, он провошкался с ними с раннего утра до самого обеда.…Обеда. Надо же, — ухмыльнулся человек, одобрительно приглаживая взглядом чистую машинку на коленях. —Обеда?…Мгновенный просверк еще несформулированной догадки остро царапнул по нервам.
   Ахмет с внезапной тоской вспомнил, что еще несколько дней назад то, что нынче кажется вспышкой, составляло его фон — тихий и ослепительный. Он как-то безоговорочнопонял, что еще несколько дней назад он без труда решил бы эту загадку. Чего там, это даже не показалось бы загадкой — делов-то. Он сделал бы все не задумываясь, как находишь выключатель на кухне, встав ночью покурить.…Да, старый был прав. Без моего озера мне никуда. Надо же, как быстро. И как незаметно-то! — словно проснувшись, Ахмет удивился, как человеческое, казалось бы — выжженое и вымороженное из него практически полностью, стремительно вылезло откуда-то и покрыло его с головы до ног. —А я даже не заметил, вот что на самом деле удивительно-то…
   В идеально тихом воздухе к ясному полуденному небу поднялась насыщенная синяя струйка. Затянувшись один раз, Ахмет поплыл, блаженно щурясь на торчащую из серого марева кустарников коробку столовой. До чего приятное ощущение — снова попасть на резьбу. Мир, начавший было капризно рассыпаться на отвратительно кривляющиеся пятна, снова сощелкнулся и стал слегка прозрачным и одуряюще глубоким.…Вот так. Все просто, паря. Сотни две, — автоматически прикинув расстояние, Ахмет попытался извлечь из-за пазухи обыденного мира сияющее под рукой, но ставшее таким труднодоступным знание — куда емусначала. —Здесь — однозначно, но еще столовка. Тоже однозначно…
   Вызвав ощущение ключа, Ахмет стремительно обвел взглядом кучу, и без тени сомнения ухватился за витой шнур в нитяной оболочке. Дернул, шевеля плотный мусор — немного поддалось; потянул, стараясь не переусердствовать. Один конец довольно быстро выскочил из щели в хламе, неся на конце колодку самодельной переноски с обрывком толстого черного кабеля.
   С трудом освободив из-под кучи второй, Ахмет рассеяно ругнулся — можно было и сообразить, не дыша больше часа едкой штукатурной пылью.…Ладно, подумаешь — поработал маленько. Зато вон кружку нашел…Шнур уходил во вторую кучу, на месте сарая. Или гаража — здесь мусор содержал куда больше железа. Бросив ставший излишним шнур, Ахмет быстро освободил крышку погреба. Нет, это смотровая яма.…Все-таки гараж, стало быть. Так, че у нас на периметре? Периметр ништяк, тихо…
   Спрыгнув на чистое и сухое дно ямы, Ахмет поймал себя на ощущении, что вдыхает сейчас тот воздух. Тот.…Бля, он на самом деле другой. Точно. Какой он теплый и мягкий, как я не замечал этого тогда…Сердце мгновенно затопило грустью, тут же переплавляющейся в ненависть, застилающую взгляд кровавым занавесом, из горла само полезло рычание.…А ну тихо, бля. Развоевались мы, смотри-ка. Давай лучше гляди внимательно…
   На первый взгляд — ничего. Подставочка, о двух ступеньках. Вот от тебя и оттолкнемся. В голове у Ахмета возник невидимый призрак давно умершего человека, обстоятельно сколотившего это неказистое, но глубоко продуманное издельице. Пол забетонирован. Стенки аккуратно зашиты жестью под рейку, загрунтованы и покрашены. Двурогая вешалка — тут висела тряпка, и, скорее всего, комбез. Конкретный был мужик. Как он поступил бы… Да. Ахмет достал из поясной кабуры лезермана[55]и выщелкнул четырехгранное шило. Звякнуло со второго удара. За жестью и парой слоев иссохшего рубероида обнаружилась металлическая пластина, притянутая к деревянному тайничку на съеденные ржавчиной шурупы. Никаких усилий прикладывать не пришлось, пластина, оказавшаяся задней стенкой какого-то прибора, чуть ли не сама спрыгнула с гнилых, крошащихся пеньков. В нише лежал рыжий бакелитовый футляр полевого радиотелефона «Искра» — блестящий, ни пылинки, словно заложенный на хранение позавчера.
   …Как странно. Мне абсолютно похуй, что лежит в этой коробушке… — лениво удивлялся сам себе Ахмет, таща к себе увесистый футляр. —А раньше на говно бы от любопытства изошел, прямо там открыл бы…Подойдя, осмотрелся и нарезал кружок вокруг — нет ли следов. Нет. Зашел. Да, никого не было; затопил печь, скинул куртку и волыну. Несколько раз выходил за снегом — плотно набитый в кружку, он давал от силы пятую часть воды.…Эх, заварочки бы… — тоскливо вздохнул, пристраивая на венчающем печку тазике свою новую кружку. Ахмет почему-то был уверен, что нашел именно его кружку — того обстоятельного, педантичного старика, выстроившего во дворе коттеджа гараж, вырывшего и по-хозяйски обустроившего смотровую яму. Странное чувство — пожелав заварки, Ахмет вдруг понял, что совсем скоро хлебнет крепкого чаю, даже во рту послушно возник тот немножко банно-вениковый привкус, каким отдает крепкозаваренный низкосортный чай — единственный, кстати, по-настоящему вкусный.
   …Ну это уж дудки, — усмехнулся человек, безразлично приготовившийся умереть на днях. —Должнички вряд ли будут мне настолько рады…Он прекрасно понимал — в случае, если он сделает свою работу плохо, его снова ждут тупые удары пуль. Если хорошо — то придется узнать немного нового. Например, как от термобарического удара внутренние органы превращаются в кашу, лезущую из естественных и новообретенных отверстий.…Или во, вчерашний тарарам-то! Вот на что раскрутить бы еще разок! Опять же, никаких неприятных ощущений. Разнесло, и все… Ладно, давай-ка глянем, че там Фан Фаныч[56]заныкал, все равно кипятка еще ждать да ждать…Открыв защелку, Ахмет сдернул носовой платок с легкомысленными ромашками, прикрывавший содержимое.
   …Оба-на. А Фан Фаныч-то не прост был, глянь-ко…На выметенный перед печкой пятачок вывалилась целая куча интересностей. Первым делом Ахмет поднял пистолет.…Эт чо еще такое… Ага, ТТшник. Ух ты, именной… «Генерал-лейтенанту Комарацкому А. Н.» — че-то не слышал о таком. Наверное, из самых ранних, при Берии еще… Точно — «за Аннушку».[57]Ого! — «…имени Службы и от меня лично. Л.П.» Ни хренашеньки-хрена, точно — сам Берия парня наградил… — Ахмет выкатил обойму. —Незаряжен; значит, пружина еще жива. Ладно, все равно патронов нет, на место его. Че там у нас дальше. Ага. Фунты. Раз, два, три… Пятнадцать. Полусотенные. Это че получается? Шестьдесят пять? Нет, семьдесят пять. Немало, сто пятьдесят килобаксов. По тем временам это вообще невъебенные бабки. Вот и сами баксы, еще с маленьким бенни. Три; это че? — тридцать…
   …Интересно, дядя, сколько ты народа за эти бабосы на луну загнал. Ну-ка, а это че за мешочек. Че-то легкий совсем…В мешочке оказались бумажные пакетики, из какой-то старой газеты.…Ну-ка ну-ка… Ох ни хуя себе! «Красная Звезда», январь 54 года…Развернув один из них, Ахмет вытряхнул на ладонь прохладную зеленую палочку, похожую на слегка окатанный морем кусочек толстого стеклянного карандаша.…О, да ты и камнями запасся. Ну да, прииск-то рядом, за спирт поди у псарни[58]скупал…Вскрыв все пакетики, Ахмет сперва набрал полную горсть разнокалиберных изумрудных шпал, и некоторое время наслаждался, поворачивая их к огню под разными углами —изредка, удачно повернувшись, какая-нибудь невзрачная палочка испускала яркий луч чистейшего, неправдоподобно зеленого тона. Впрочем, в массе необработанные изумруды выглядели не очень-то богато, то ли дело брюлики — пусть мелкие, зато как горят…
   Головой понимая, что одна изумрудная палочка в разы дороже всей этои алмазной россыпи, Ахмет задержал в собранной ковшиком ладони именно бриллианты. В ладони бушевал пожар — казалось, что держишь не четверть стакана прозрачных камешков, а пригоршню искрящейся жидкости, живой и своевольной; ладонь окружило нежное радужное сияние, а по стенам летала несоразмерная столь маленькой кучке стая переливающихся зайчиков. Отсветы пламени не отражались в бриллиантах, а как будто поселялись в их бездонной глубине, начиная новую, независимую от пламени жизнь; Ахмету даже казалось, что огонь в камнях ярче и натуральнее, чем в печи, какой-то более настоящий.
   Поймав себя на желании оставить несколько камней себе, Ахмет набрал было воздуху — поржать, но вдруг остановился и заметно посерьезнел, задумчиво переливая искрящуюся струю из ладони в ладонь.
   — Да почему нет-то? Собственно? Нашел, силой взял — какая разница… — вслух ответил одному из голосов сомнения.
   Правда, оставалось еще несколько — но на них Ахмет решил просто забить: перед кем ему отчитываться. Ну захотелось — говорят, алмаз приносит удачу. Кому не нравится, пусть подойдет и скажет.
   Вытащил из куртки кухаря в картонных ножнах, перемотанных тонкой проволокой. Хороший ножик. На вид — корова коровой, но ухватистый и мясо порет — только в путь, вчерашнего полицая вскрыл на удивление легко; и расставаться с ним Ахмет категорически не собирался — пришедшийся по руке нож штука не столь уж частая, тем более, чтонормальных тактических ножей на полицаях не оказалось, так, одни складышки. Пусть хорошие, пусть четырехсот сороковая сталь, но Ахмет не доверял складышкам, считаяих игрушками для хулиганов.
   Разровняв перед печкой сверкающую россыпь, Ахмет набрал десяток самых ярких камней, упустив один куда-то в складки подстеленной куртки. Поворошил немного, но рассудив — мол, и хрен с ним; не судьба, видать, плюнул и забил на закатившийся. Буравом из лезермана легко выбрал в рукояти ряд отверстий и заплавил в них бриллианты накаленным на углях шомполом.
   — Вот так, товарищ Мессерович-Блудченко.[59]Какой ты теперь важный, а? Прям «Брильянтовое перо». Семе-е-е-ен Семе-е-еныч… — укоризненно протянул, усмехаясь, Ахмет. — Так, че там у нас дальше…
   Дальше был конверт с пожелтевшим листком короткого письма, в котором анонимный автор мутно предупреждал кого-то «держаться Брохи», потому как «Ефим Палыча на Москве теперь никто не свалит» и заклинал «оторвать башку» какому-то Тарусину, «иуде и мерзавцу».[60]Ничего не поняв, Ахмет бросил хрупкий листочек в печь, собрал камни в мешочек и попив кипятку лег спать.
   Наутро, дождавшись сколько-нибудь приемлемой видимости, Ахмет отправился к столовой.…Ну ладно, с этими брюликами хоть и не совсем понятно, но еще… А вот здесь-то мне чего ловить?.. — думал Ахмет, осматривая пустой зал на втором этаже; тщательный осмотр первого ничего не дал. —…Может, отсюда что-то видно?..Нет. С высоты второго этажа открывался все тот же вид — море сверкающего инеем кустарника, темнеющие сквозь морозную дымку громады заводоуправления[61]и ЦЗЛ в трех сотнях, кубическая надстройка над театром — в четырех. Дальше все сливалось в полупрозрачном молоке остывающего воздуха. Нос щипало — похоже, перевалило за пятнаху.
   Ахмет решил погреться и направился вниз, к давно замеченной дровенюке, торчащей из-под пласта отвалившейся от потолка штукатурки. Взявшись за размочаленный отлом бруса, Ахмет ощутил абсолютно явный и недвусмысленный запрет. Разводить костер было нельзя.…Отчего? Вокруг — никого. Точно. Почему тогда?…В груди набухло и закололо раздражение — никаких зацепок, это ж надо… Точное знание — надо быть здесь, и с другой стороны — полная беспомощность.
   …Ладно. Пойду еще пошарахаюсь; все не сиднем сидеть… Так, начнем-ка опять с самого начала. О! Только теперь — с заднего хода. Спереди я уже проходил. Заодно и сараи во дворе глянуть… Ух как резко скрипит снег! Не, это уже не пятнаха. Это уже за двадцать, и хорошо за двадцать, не на градус-два. Блин, как вовремя встретились эти пидарасы на хамвике, а то в деревенском я бы тут щас околел… Так, может здесь? Нет. Больно уж тупо выглядят эти сараи. Нет. Так, где тут крылечко… Ага, вот и след — я выглядывал, все штатно… Надо начать по науке, как там ментов обыскивать учат — по часо… Опаньки! А это че такое?! Бля, как я ее не заметил-то! Видимо, с темноты на свет — воти не обратил внимания… — Ахмет пораженно уставился на невинно чернеющий в узком входном тамбуре проход в подвал. Выдернув из плечевого кармана роскошный светодиодный фонарь, Ахмет неторопливо спустился по длинному пролету, окончившемуся неплохим, по грудь, завалом из покрытого инеем хлама. Разбирая его, Ахмет отметил, что старается не просто сделать проход, а оставить нормальный путь, который не завалится снова через пять минут.…Интересно, что это предчувствует тело. Что оттуда надо будет когти рвать? Или все равно придется на входе порядок наводить? Это че, значит, я сюда не раз приду? Ладно, че гадать, посмотрим…
   В подвале было гораздо теплее, и Ахмет взял глока двумя руками, направляя фонарь по дулу — от подвала не было чувства пустоты; никакого присутствия не ощущалось, но пустоты тоже не было. Быстро пробежал по левой стенке, обводя отсеки стволом — да, никого, ничего подозрительного, от следов на грязном бетоне пахнет годами безмолвия; на полу главного коридора — лед, на нем ничего не увидишь.…А теперь — не торопясь. И пойду-ка я против часовой. Для пущей свежести восприятия… — Ахмет сунул закрытый пистолет в боковой грудной и начал осмотр.
   Подвал слил свою тайну в первом же помещении. Электрощитовая. Из метлахской плитки пола вдоль стены подымаются трубы ввода, вводной щит разбомблен, вырвана вся медь. Пустая скорлупа рубильника; щит, где ввод делится на группы и стоит входной счетчик, висит на одном болте. Кабеля сорваны, и похоже, что после медников сюда так никто и не сунулся за все эти годы — на осыпавшейся штукатурке никаких посторонних следов. Уже поворачиваясь на выход, Ахмет мазнул лучом фонаря по отсыревшей побелке, и сердце его радостно провалилось в кишки — на фоне более светлой стены едва заметно выделялся чуть более темный прямоугольник.
   …Похожий на скрытый штукатуркой дверной проем… — подражая диктующему протокол обыска оперу, радостно прогнусавил Ахмет. Точно — ряд еле заметных трещинок повторял на побеленной штукатурке контур двери. В упор будешь смотреть — ни хрена не разберешь.…Надо же, как посветил-то удачно…
   Ахмет аккуратно оторвал висящий на стене электрощит и сел, трясущейся от волнения рукой нащупывая футлярчик с окурком. Неуловимо скользившие внутри предчувствия,дружно поднявшись на поверхность, сложились в явственное чувство попадания на резьбу, чувство железобетоннойправильностипроисходящего.
   Придя в себя, Ахмет прикинул, куда должна открываться дверь, и ковырнул ножом трухлявую стену. Пласт прослоенной льдом штукатурки послушно рухнул под ноги человека, открыв сложенную скобу дверной ручки. Человек, удовлетворенно хмыкнув, на всякий случай подергал — бесполезно, кто ж такие двери открытыми бросает. Несколькими ударами освободив центр двери, человек обнажил круглую выборку в дверной броне, перечеркнутую рычагом штурвала с ярко-красными складными рукоятками. Отщелкнув их, человек схватил штурвал и вытянул его из плоскости двери на длину сигаретной пачки. Штурвал вышел легко, блестя дюймовым валом привода в пыльных солидольных потеках. Раз. Два… Шесть. Внутри масляно щелкнуло, дверь дернулась и немного просела, выдохнув по периметру струйки пыльного воздуха. Обрушив на пол остатки цементной корки, человек приоткрыл тяжелую броневую створку и заглянул внутрь.
   12
   — …и потрудитесь быть на месте не плюс-минус, а точно к сроку. И последнее — все говорят по-английски. Мне не нужно иметь на инспекции стадо баранов. Вопросы?
   — Вопросов нет, мэм. Все будет в порядке, не сомневайтесь.
   — Посмотрим, — изображение на экране исчезло, сменившись заставкой с гербом США.
   — Не, ну ты видал? — временно исполняющий обязанности Командира откинулся в кресле, нервно теребя рукоять глока в поясной кобуре.
   — Ладно тебе, Томас. Эка невидаль. Подумаешь, гнущая пальцы черножопая сучка. Хотя, как говорил один мой боец, она вроде как не очень-то и сучка, не хуже нашего абрека по бабам угорает. Это, кстати, знаешь, что за боец? Землячок твой, который насчет этого заказика и подсуетился.
   — Пакачюс, что ли?
   — Ну.
   — Нашел землячка.
   — Че, не земляк, что ли?
   — Он литовец.
   — Все равно, включи его в группу. Пусть чуваку капнет.
   — А кого выкинуть? Может, ты останешься?
   — А ты кого поставил? Ну-ка, скинь мне… — командир второго взвода, Савчук, треснув липучкой вытащил планшет. — О, конечно… Кто ж еще-то на халяву боевую смену получит…
   — Иго-орь. — почти нормально, без привычного высокомерия взмолился эстонец, — меня, может, на этот раз утвердят. Давай не бу-удем.
   — Ага, утвердят тебя пшеки. Хотя чем черт не шутит… слышь, Томас, давай так — если тебя утверждают, ты меня на первый передвинешь. Лады?
   — Если меня утвердят, я тебя куда хочешь передвиину. Но по Пышты-ыму отработ-таешь на своем взводе, о кей?
   — Ладно. — Савчук поднялся из кресла оператора, заполняя собой едва не весь объем командирского поста. — Картинки не будет, да, Томас?
   — Игорь, лат-тно тебе. Я с федеральным секьюрити беседовал — там все тихо десят-ть лет уже, а этим смены если закрывать, то проще не работ-тать тогда.
   — Да ладно, я че, не понимаю, что ль… Все. Пойду взбодрю дармоедов.
   — Давай, давай. А то расслабились уже, — благостно улыбнулся эстонец, провожая взглядом сослуживца.
   Удостоверившись, что сэконд покинул штабной трейлер, эстонец вытащил из планшета флешку и сунул ее в ридер нештатного лаптопа. На экране вылезло окно какой-то навороченной программы, но эстонец, похоже, неплохо шарил в этой кухне: недолго подолбив по клавишам, он удовлетворенно откинулся в кресле Командира, слушая, как из мелких динамиков лаптопа раздается резкий и крикливый, но вполне узнаваемый голос сэконда: «…гнущая пальцы черножопая сучка, она вроде как не очень-то и сучка, не хуже нашего абрека по бабам угорает…»

   Коридор, типичный коридор военного заглубленного сооружения — грубый бетонный пол, шаровая краска на стенах, беленый потолок с решетками светильников. Метра три,может, с половиной; уходит вниз. Обычные ступени, никаких металлических трапов — значит, неглубоко. Луч фонаря утонул в непроглядном мраке лестницы.
   Человек вернулся в электрощитовую и какое-то время пристраивал металлический хлам в состоянии легко нарушаемого равновесия, вдруг кто сунется по следу. Перевесилволыну на подмышечную петлю, попробовал вскинуть, одновременно сдергивая переводчик — вроде нормально. Вздохнул, словно перед погружением, мазнул по облупленнымстенам невидящим взглядом, и исчез за бронестворкой. Какое-то время из-за металла двери слышались глухое лязганье и легкие удары, потом все стихло, и подвал столовой наполнился привычным могильным безмолвием.
   Лестницы хватило всего на три пролета, и узкая дверь, занимавшая всего половину ширины ступенек, выглядела еще уже. На ее поверхности, покрашенной, с виду, не большегода назад, не было ни ручек, ни каких-либо запорных приспособлений. Задержав дыхание, человек толкнул дверь, и облегченно выдохнул — броневая створка, подавшись, тяжко цокнула по раме и отскочила немного больше, так, что теперь ее стало можно уцепить за торец. Резко дернув дверь на себя, человек быстро навел на расширяющуюся щель фонарь с пистолетом. Напрасно — за дверью мирно спал точно такой же коридор, и человек спокойно шагнул внутрь, захлопывая за собой мягко скользящую створку. Прихватив ее на полоборота точно такого же, как и наверху, штурвала, человек расслабленно двинулся дальше — тыл гарантированно чист.
   Эта потерна оказалась куда длиннее; Ахмет насчитал четыре с небольшим сотни шагов, когда впереди обозначился конец — потерна обрывалась тупиком с точно такой же дверью, как и две предшествующих.…Ага. По идее, я сейчас должен быть под площадью. Слева-сзади — кагебэйка, администрация и военкоматовский ЗКП, справа и чуть впереди — заводоуправление и ЦЗЛ, вернее — их официальное бомбоубежище. Вычислительный центр я уже прошел, он щас сзади, шагах в ста…
   Человек встал и замер, выключив фонарь и прислушиваясь к ватной тишине подземелья. Неподвижно висящий многие десятилетия воздух понемногу успокаивался, заращивая продавленную идущим человеком полосу турбуленции. Зрение, оставшись без сигнала на входе, немного повозмущалось, разбрасывая по сетчатке расплывчатые фигуры и полосы; наконец, на исходе третьей минуты, словно поняв бесперспективность своего занятия, фиолетово дернулось и отключилось. Слух упирался дольше, настойчиво транслируя гидродинамические шумы в сосудах и размеренный сердечный ритм, но в конце концов сломался и он, оставив в самом углу освобожденного внимания пульсирующую точку сердца. Словно проснувшись, человек осторожно пустил в нос тихий поток воздуха, кропотливо вылавливая из нежного ручейка едва нащупывающиеся пылинки информации.…Здесь на самом деле тихо… Дальше — большое помещение, два… три уровня, типа зальчика, три двери… Ох ты, смотри-ка… — человек удивленно наткнулся на четкую струю шинелей, асидола, кожаных портупей и шипра, такую свежую, что ее можно было легко принять за настоящий запах. Струя несет раскатистый грохот множества подкованных сапог, стремительный шорох шевиотового рукава, взлетающего к малиновой фуражке, далекий захлебывающийся стук судаевских автоматов, «Строиться, суки, строиться!», слабый-слабый, на грани слышимости, остервенелый лай, паровозное чуханье, «На-деж-да-а, мо-ой ком-пас земно-о-ой»… Внезапно этот насыщеный поток как-то раплылся и перестал удерживать в себе внимание, и человек почувствовал, что проваливается сквозь эти знакомые места ниже, туда, где наша тишина кажется оглушительной какофонией.
   Вот здесь тишина так тишина! — поразился перемене человек, ощущая вокруг себя бесконечную черную пустоту и попытался двинуть рукой, находящейся от него в такой безнадежной дали, что попытка эта ощущалась им как стремление столкнуть с места сгоревший бэтр, стоящий на ободах. Однако рука неуверенно двинулась, и человек, поспешно устремясь в пробитую в бесконечности скважину, вернулся в себя. Ахмет открыл глаз, поразившись вполне разборчиво выступающим из тьмы стенам коридора. Такого эффекта он никак не ожидал.…Ну что ж, нашим легче. Батарейки целее будут. Интересно, сколько продержится…Однако ходьба сразу же сбила настройку, и фонарь снова зашарил по идеально сохранившейся отделке потерны. Сделав положенные шесть оборотов, Ахмет потянул дверь и попятился, бросив штурвал — открываясь, дверь увлекла с собой целый пласт рассыпающейся штукатурки.…Вот почему по стенам нет кабелей — этот ход предназначался только для реальной, боевой эвакуации…
   Перешагнув пылящую кучу, Ахмет оказался на балконе, опоясывающем по кругу большое квадратное помещение.…Типа вокзал, что ли?…Три пояса, в стене напротив — решетчатые двери обычных лифтов, как в любой девятиэтажке семидесятых годов. В стене слева — две уже знакомые створки со штурвалами.…А, сразу понятно, кто главнее. Значит, пускать вас или нет, решали здесь…Ахмет осторожно вышел на открытое пространство балкона.…Похоже, это самый центр, перекресток. Эти лифты стопудово идут наверх, в заводоуправление. Значит, бронедвери слева — в потерны, ведущие к ЗКП и чекистам. А ход из администрации, скорее всего, вливается по дороге в военкоматовский. Тогда получается, что на втором уровне слева ничего быть не должно…Перегнувшись через перила, Ахмет убедился — так и есть. Первая, полностью раскрутившись, открыться не пожелала. Чуть приоткрыв вторую, Ахмет тут же захлопнул ее и спешно закрутил штурвал обратно — в потерне стоял такой густой смрад, что даже то малое количество газа, которое успело-таки вырваться наружу, заставило Ахмета отбежать на противоположный край балкона. Спустившись на второй уровень, осмотрел еще две двери. По прикидкам, они должны вести в бомбоубежище ЦЗЛ и заводоуправления.…Не открываемся. Ну ладно, упрашивать не буду. Тем более, что ловить за вами, по ходу, нечего. Че-то тянет меня мимо вас, уж простите…На самом нижнем уровне, выложенном самой обычной сортирной плиткой, всего одна дверь, но сильно отличающаяся от остальных — она оборудована лотком для документов, и Ахмет сразу вспомнил Паневина.…Впрямь, вокзал. А это — выход на перрон, стопудово…Дверь заперта, и с первого осмотра стало ясно — надо рвать, больше никак. Постояв в раздумьи, Ахмет принял решение о переносе дислокации, развернулся и рысцой направился на выход.

   Присутствие постороннего обжигает обострившуюся в подземельи чувствительность.…Суки, — взбесившись от вмешательства в его планы, Ахмет обошел периметр коттеджа в поиске входного следа. —Ага. Один, что ли? А тебя, друг милый, никто случайно не страхует?..Никто. В коттедже сейчас шарится одиночка. Дрожа от желания отрезать гостю его дурную башку, Ахмет, тем не менее, спрятал кухаря и вытащил глока. Вроде бы не торопясь, но с неуловимой стремительностью Ахмет встает под самым удобным выходом — этот точно будет спрыгивать здесь, нарушать пышный придверный коврик никто не станет. Шуршание наверху продолжается; Ахмет насмешливо наблюдает за звуковой картиной обыска — визитер, похоже, глуповат: нашел только волыны и коробку с баблом.Или… — вдруг догадывается Ахмет. Точно. По осторожным шагам, замершим аккурат над Ахметом, становится ясно — наверху пацан.
   Мальчишка не торопится спрыгнуть, внимательно осматривает местность, и Ахмет начинает его уважать — надо же, уже минут десять пасет. Не дурак; явно не дурак. Наконец, решается — из оконного проема показывается голова, осмотреть ближайшие подступы, но внезапно словно из ниоткуда появляется рука, стремительно берущая мальчишку за шиворот, и выдергивает его из коттеджа, как морковку из грядки. Описав ногами широкую дугу, пацан шлепается о землю и вырубается.

   …Ой-ё-ё-о… Хотя че «ой», вроде нормально… Блин, и не связал… Так, тихо-о-онечко, одним левым…
   Сквозь мельтешение в ресницах мальчишка различает чернеющую в полумраке дверь.…В подвале где-то… Сука, он не ебать меня собрался?! Хуй тебе, дядя! Так, резко в дверь, а там посмотрим…
   — Не коси, вижу. — насмешливый голос откуда-то сзади-слева. Пацан исподволь подбирается, готовясь сквозануть в приоткрытую дверь прямо из положения лежа.
   — Сереж, лежи спокойно.
   …Блин, какой голос-то знакомый… «Сереж?!»
   — И кончай косить, говорю.
   Сережик резко садится, ощупывая правую щиколотку — там? Там! Не нашел! Подымает глаза на мужика и замирает с открытым ртом; в голове у него мелькает —попал. И, кажется, куда серьезнее, чем казалось…Ахмет, видя, что зрачки у парнишки затопили всю радужку, нарочито спокойно сообщает:
   — Не бойся, я живой человек.
   Какое-то время Сережик не реагирует, но потом что-то прорывается, и он, неожиданно для себя, бросается и хватает единственного знакомого с детства человека за жесткую ткань разгрузки. Горло перехватывает, и из груди толчками лезет прерывистое всхлипывание. Рука Ахмета, мягко опустившаяся на затылок, окончательно добивает его, и он, наплевав на все репутации, в голос воет, размазывая сопли по натовскому зимнику.

   — Только трекни кому. Слышь, Ахмет? Реально говорю, хоть через сто лет кому скажешь — зарежу, — через несколько часов, пыхтя под тяжестью вязанки наломаных косяков, старательно запугивает Сережик.
   — Резал один такой… — мрачно хмурит брови Ахмет, в душе изнывая от хохота. — Щас, еще ходку сделаем, покажу че с ним стало.
   В электрощитовой торец стены завален аккуратными пачками разнокалиберного бруса. В принципе, уже давно столько не надо, но Сережику еще жить.…Пусть уж будет, без меня-то он на больничку не сунется…Сережик тащится от топливного изобилия и постоянно шарит по сторонам настороженным взглядом.
   — Ахмет, а Этих точно нет поблизости?
   — Точно. — уверенно отвечает Ахмет, косясь на оживленную площадку перед реанимацией, мимо которой они с Сережиком подымаются за последней ходкой.
   — Слушай, а почему так? Скажи честно.
   — Че — «так»?
   — Ну вот, мы с тобой тут ходим, и ниче.
   — Они как твою заточку увидят, так и сваливают, пока до нехорошего не дошло. — с самым серьезным видом отшучивается Ахмет.
   Сережик надувается и замолкает. На шестом Ахмет толкает Сережика плечом к повороту на этаж.…На самом деле, надо показать — чтоб совсем не расслабился…
   — Видишь?
   — Ой бля… Ахмет, а как же…? Че, он совсем тупой, что сюда пришел?
   — Они его пригнали сюда, двое. Подцепили и привели. Уже на этаже он их увидел, и побежал.
   — Н-да, не далеко убежал… А ноги-то как будто отрезаны.
   — Это я уже. Берцы-то, что на тебе…
   — А-а. Ахмет, пошли отсюда, а? Че-то стремно мне тут без ствола.
   — Пошли, «без ствола»… Много ты тут навоюешь, стволом-то…
   13
   Сережик здорово обременил привыкшего к одиночеству Ахмета, но возиться с ним было не то что приятно, но ему казалось, что так можно хоть копейку, но скинуть с согнутых долгом плеч. Не слушая внутренний голос, настойчиво тянущий его поскорее взорвать двустворчатые двери с кормушкой, Ахмет развел на галерее второго яруса костер, выдернул из-под кучи имущества одеяло и поднялся наверх за собакой, оставив Сережика, восхищенно терзающего новую трофейную винтовку.
   Возвратившись и накормив пацана, пододвинул кофр и задумался — как обращаться с вражьими припасами, он имел самое отдаленное представление. Все его знания на эту тему ограничивались тупо проспанными двумя часами в конце подготовки.…Да, когда меня вышибли? Как раз начали про это читать… Ладно, по аналогии разберусь, Алла бирса…[62]
   Вражьи заряды и средства взрывания поразили своей непродуманностью и неудобством — казалось, что все подрывы янки производят исключительно электроспособом. Мало того, что для снаряжения шашек, имеющих гнезда, применялись совершенно идиотские адаптеры-переходники, в кофре не нашлось ни одного кусочка огнепроводного шнура, и ни одного капсюля-детонатора для огневого способа. Повертев в руках бесполезные электродетонаторы, Ахмет решил рвать дверь по-душмански — тупо и некрасиво. Сразу отложил в сторону скользкий серебристый М112 — ну его, не хватало еще нанюхаться С4 в закрытом помещении; и поставил между колен зеленый картонный брусок с жестяными донцами. Аккуратно срезав кусачками завальцовку, обнажил мыльный торец шашки с кремовым кружком тетрила вокруг запального гнезда.…Вот это другое дело. Так, детонатор щас из электрического сделаем обычный, а шнурок — не проблема…Разорвав цветастую футболку, Ахмет выкроил длинную узкую полоску и разрядил несколько патронов. Дорожка, завернутая в тканную трубочку, перехватилась мягкой медной проволокой — осталось надеть капсюль.
   — Сереж, собирай всю эту хрень, и в потерну тащи. Стой, сначала метнись на верх на самый, там где заходили. Где эта комнатка с электрощитами, помнишь? Там на полу валяется дверка от щитка, давай ее сюда.
   Просунув почти всю трубку капсюля в замочную скважину на дверке, Ахмет зажмурился и откусил лезерманом конец с проводами. Фф-фу. В принципе, за металлом дверки пальцам ничего не угрожало, но все равно неприятно.
   — Все, выходи.

   — Давай, заканчивай таскать, я пошел прилаживать. Три минуты тебе.
   Тщательно расперев капсюль в гнезде заряда, Ахмет провел ножом по щели между дверями и закрепил шашку напротив засова.
   — Готов? Вали за дверь!
   — Да-а-а, я все… — донеслось сверху, и Ахмет поджег пустой конец тряпочного шнура.
   Затушил — тлеет нормально. До пороха — может, пара минут; а может, все пять. Убедившись, что открытого огня точно не будет, поспешил убраться подальше. Задраив за собой тяжелую дверь потерны, Ахмет опустился на корточки рядом с Сережиком и достал окурок.
   — Скоро ёбнет?
   — Че, торопишься куда-то? Услышим.
   Успел со вкусом, неторопливо затянуться и затушить, когда, наконец, тряпка дотлела до пороха. Звука, как такового, и не было — но стена резко толкнула в задницу, а над бетонным полом на два пальца взлетела тяжелая цементная пыль. Ахмет поднялся и раскрутил бронестворку, сморщившись от шибанувшей в нос тротиловой вони.
   — Ух ты… А если б двери не было?
   — Тогда был бы звон в башке, пару дней. Так, ты куда собрался? Здесь сиди. Фонарь подай, вон, за кофром. Это ящик вон тот. Ага. Сиди тут, не спускайся. Нужен будешь, позову.
   Дым и пыль явно тянуло наверх. Присмотревшись, Ахмет заметил едва заметное согласованное движение пыльного воздуха в открытый проем потерны… Хорошо, хоть нюхать не придется… Спустившись, он обнаружил исковерканную створку, открывающую черную щель, из которой тянуло промозглым железнодорожным холодом. Вторая створка устояла. Отогнув мешающий клок металла, Ахмет просунулся в щель.

   У двери валялись обломки стула, стол остался цел. Покрытый плесенью и бледными грибами, он напоминал обросшую инеем сосновую лапу. Ахмет подцепил острием ножа распухший журнал, попробовал раскрыть — бесполезно, склизкая каша, кое-как удерживающая форму. Ящик стола тоже разбух — ладно, на обратном пути. Может, курево есть. Военный человек частенько таскает курево в аптечке; могло и сохраниться.…Встретить бы местный паровоз, тогда точно куревом разживусь… — думал Ахмет, настороженно шагая по частым шпалам, но изредка врубаемый фонарь выхватывал из тьмы одно и то же — рыжие пушистые рельсы и поганочные лужки на стенах тоннеля.…Ладно, сыро, но хоть без ручьев и речек. А ведь со временем затопит, по-любому… Так, а куда, собственно, он должен вести. Ну, к первому-А,[63]понятно; наверняка Берия планировал вождя притащить — похвастаться. А потом? Наверное, все-таки к двадцатому,[64]где готовый продукт можно скрыто вытаскивать. А там уже и до Старогорного рукой подать, там и выход на поверхность. Значит, пока хватит…Ощущения подсказывали, что туннель так и будет тянуться до самого комбината, без каких-либо сюрпризов. Основания не доверять им не было, и Ахмет повернул назад.
   Звук шагов мгновенно поглощался вязким безмолвием, позволяя легко отстроиться от себя, без незаметных, но постоянно докучающих наверху раздражителей. Рассеянно вертя перед собой суть этого подземелья, Ахмет ставил закладки на завтра: …завал; где-то за двести метров до периметра наверху. Мины. Четыре, «клейморы», поставлены кое-как. Еще завал, уже на ихней территории, но какой-то странный, будто кладка. Ага, завал-то доработанный, по идее, в таком должны датчики стоять. Интересно, почему их нет? Или какие-то хитрые? Нет, точно нет. Как так, им че, жить насрать? Странно… Да похуй. Нашим легче…
   — Так, — остановившись, четко сказал в темноту Ахмет. — Наши? А че нет-то? Всяко повеселее получится… «Они меня поймут, но где их раскопать…»
   Возникшая идея надула сморщенную душу человека. На самом деле, так будет куда веселее! Он-то собирался мало-мальски разведать расположение хозяек, пробиться к месту наибольшей их концентрации, и рвануть накрученную на себя взрывчатку, постаравшись утащить с собой как можно больше. Неплохо; при удачном стечении обстоятельств можно выжечь немало мрази — но это если получится прорваться в какую-нибудь столовую во время обеда. А тут вдруг нарисовалась перспектива поинтереснее — почему бы не выпустить в толпу жирных свиней, обленившихся за столько лет безопасности, десяток-другой наших волчар, насидевшихся по норам до полного безразличия к своей жизни? Ведь может случиться, что эффект будет несопоставимо больше — тем более, что шансов реально подогнать ублюдкам десерт к концу обеда все же исчезающе мало, есличестно… Скорее всего, завяжется перестрелка — а в условиях контакта подойти к скоплению тварей будет неимоверно сложно.…Да. Так, — решил Ахмет, энергично шагая на выход и нехорошо щеря желтые зубы. —Погодите, девочки. Я вам, бля, устрою рождество. Нарожаетесь досыта, твари, будете у меня рожать, пока пополам не треснете…
   Сережик сразу заметил происшедшую со Старым, как он про себя называл Ахмета, перемену. Если, уходя в тоннель, он напоминал смертельно больного, доподлинно знающего,что цена его вопроса — максимум неделя, то вернулся совсем другой человек. Даже, скорее, так — вернулся именно человек; той непонятной, нелюдской чуждости всему вокруг, пугавшей Сережика в Старом, стало гораздо меньше. Во-первых, выскочив из тоннеля Старый, лихорадочно блестя глазом, немедленно насадил на шомпол смачный кусок псины и с хрустом сожрал его, не дожидаясь окончательной прожарки. Решительно выкурив последний окурок, он сообщил Сережику, что завтра много дел, но вместо того, чтоб спать, полночи мучал расспросами о том, кто и как живет сейчас в остатках Тридцатки.
   14
   Закончив дела в штабе группировки, проект-менеджер South Ural special division всячески оттягивал возвращение на базу. Нюх старого федерального служащего беззвучно кричал — Эбрахамсон, если тебе дорога твоя задница, придумай-ка себе еще какое-нибудь неотложное дело. В штабе группировки, в хэдкуотер UCRI, где угодно, только не тащи свою старую жопу в эту снежную пустыню. Дела, славно поставленные на поток, приносили Биг Боссу Эбу неплохой навар — но сейчас почему-то эти вполне вменяемые деньги вдруг показались ему копейками, не стоящими риска.…Какого еще риска? Откуда это все? Второй контракт, и никаких проблем…Однако, прислушаться стоило: Эбрахамсон не раз убеждался, что предчувствие просто так его не тревожит — вспомнить ту же Рамаллу, Басру, Сеул. Значит, есть-таки причины. Мало ли, что тишь да гладь — все может измениться.…Или вообще завязать с госслужбой? Денег все равно за сто лет не истратить… — признался сам себе Эб, мысленно перебирая результаты паевых фондов за прошлый квартал, сводки от риэлтора по его европейской недвижимости, да и «маленькая коллекция», собранная им за годы в Ро… NCA, никаких там «Ро» — сам себя поправил Эб, затягивала на неплохую сумму.
   …А почему, собственно, нет? — утром, крутя педали в фитнесс-центре штаба группировки, думал Эбрахамсон. —Кому нужно это завершение контракта? Ну, выставят санкции за досрочку — хотя какой там штраф, неужели старый Эйб не договорится с начальником медслужбы Берлицем? Еще и на компенсацию через годик подам…
   Старина Эб так высоко поднялся отнюдь не из-за того, что годами тянул с исполнением принятых решений: выйдя на бодрящий и очень приятный после сауны морозец, он уже имел четко разработанный план действий. Переговоры прошли удачно, Берлиц охотно принял скромный дар — превосходной сохранности Holland & Holland,[65]выкупленный Эбом у тупорылых зачищальщиков-слэйвз за коробку паскудного вискаря; давние деловые партнеры из родной конторы тоже не подвели — и следующим утром свежеиспеченный федеральный пенсионер Дж. Дж. Эбрахамсон был спешно отправлен в Москву, для укрепления внезапно подкачавшего здоровья. Впрочем, обследование уже было формальностью, ружье выстрелило как надо — молодчина Берлиц нажал на кое-какие кнопки, и Эб уже зарезервировал себе место в Galaxy,[66]идущем на родное Яблоко[67]всего с двумя посадками.

   …Какая я все же умница, что оставила за скобками все эти расистские штучки… — думала «шведка», она же финка, она же эстонка Аня Агеева, в результате недолгого замужества ставшая Соасепп. —Все же есть в жизни справедливость, не зря кроме чухонского так английский долбила…Шутка ли — не успела приехать, уже начальник… простите — тимлидер контрактного! А в свете недавних событий — так вообще замство корячится! Всяко Нора назначит. А кого ж еще?…Да, а ведь еще два года назад… — Аня живо вспомнила, как всего пару лет назад, в Тарту, носилась с гроздьями липких кружек по бару авиабазы, то и дело сотрясаемая мощными поджопниками, на которые были особенно щедры черные — и изволь им улыбаться, на аборигенов «ненастоящей» европы, да вдобавок русских, никакие харрасменты не распространяются. А теперь мне все эти гаитянские ниггеры и техасские реднэкс будут честь отдавать, козлы вонючие. В струнку тянуться.…Ой, а я потяну зама-то? Да потяну, куда деваться! Да пусть даже уволят на второй день — резюме-то какое у меня теперь будет, а! И эту наглую мексиканскую корову — в первый же день, с утра самого…
   Аня, ликуя, каменным взором придавила к столу пытающуюся заискивающе улыбаться Хуарец — погоди, сука. День начался превосходно: мисс Мэрфи, едва сдерживая радость, объявила личному составу о происшедших кадровых перестановках. Мужики, безразлично похлопав, вяло выкрикнули полагающиеся «Wow!» и «Сongratulations!», разошлись по рабочим местам, но женская часть проявила себя куда более активно — отставка Биг Босса полностью ломала все расклады, и надо было успевать встроиться в нужную стаю.
   Собрав личные мелочи на бывшем столе, Нора перетащила коробку в отгороженный от work-flow[68]кабинет, со стекла которого уже отскребали неактуальную самоклейку. К обеду все стало более-менее прозрачно — никакой особой работой Биг Боссу себя обременять неприходилось: так, заурядные хозоперации и контроль за порядком в зоне. Все технологические проблемы лежат на фирмах-арендаторах — они обеспечивают утилизацию русского наследства.…И имеют с этого самую жирную верхушку… — отметила леди-босс, проматывая на экране тексты документов. —Ничего, парни; дайте только недельку… Я разберусь, откуда у кого тут уши торчат…
   В кабинет просунулась голова первого посетителя:
   — Мэм, у подъезда парни из Erynis. Утверждают, вы собирались с ними куда-то ехать.
   Леди-босс на секунду задумалась. В принципе, только начала разбираться с наследством Эбрахамсона, и затевала-то эту проверку еще исходя из заместительских интересов.…Послать Энн? Бедняжка и так завалена — не успела принять контрактный, а уже пора впрягаться в лямки зама… Ладно, сгоняю, повожу эту суку мордой по столу…
   — О кей, сейчас буду. И вообще, почему бы не сообщить по коммуникатору? Не научились пользоваться? Кто там, русские?
   — Не знаю, мэм. Вроде нет, разговаривают почти нормально.
   Натягивая пухлый скрипящий анорак, Нора прошла к лестнице, на ходу блеснув самой доброжелательной улыбкой скорчившейся за монитором Новак:
   — Well, Элишка, поехали. Посмотрим, как вы проследили за монтажом. Мистер Тобин, вы не проводите нас? Ваша квалификация может оказаться необходимой. Жду вас внизу, не забудьте бронежилеты.
   Нора не отказала себе в удовольствии выделить интонацией «может» — и с наслаждением наблюдала, как сереет и без того застывшее лицо этой суки Новак, дешевой чешской шлюхи, посмевшей заглазно надуть губки на них с Энни — как же, нетрадиционный секс, что ты!
   …Это ты, сука, ебущаяся с вонючими самцами, нетрадиционная! Со своей мусорной страной, которую не всякий профессор найдет на вонючей карте! Сейчас я посмотрю, как ты будешь крутить своей жопой…
   Вскарабкавшись в хамви, тут же пожалела, что не села рядом с подчиненными — было бы крайне интересно понаблюдать, как перенесет приближение расплаты эта сука. Впрочем, занятие нашлось и впереди — идиоту за рулем вздумалось продемонстрировать свои ковбойские замашки.

   Еле разогнув натруженную спину, человек присел на кучу вывороченной из завала породы, перемешанной с разнокалиберными обломками бетона. Лаз готов, но отчего-то так не хочется уходить… Лечь у костра, с чисто вымытыми руками, вытянуть их вдоль тела и не двигаться — а проснувшись, продолжать лежать, ловя слабые, пока не уловишь ритма, выдохи земли. Здесь, конечно, нет ни одного подходящего места, но с недавних пор ему уже не надо искать те сочащиеся странной теплой прохладой пятаки, где выдыхает земля; ее дыхание можно уловить всюду, надо только… Человек дернулся, направляя в темноту мгновенно выдернутый из-за пазухи ствол. Нет. Просто оседает растревоженная порода.…Так, о чем я думал? Как хорошо лечь, вытянуться — вот о чем. Зачем я, дурак, снял перчатки, куда их беречь-то… Ладно, «посидим маленечко, а потом пойдем».[69]Хотя нет, полежим…Вспомнив про болтающийся сзади капюшон, человек нашел место посуше и лег, пристроив его под затылок. Трансформаторное гуденье крови в руках и ногах убаюкивающе стихает, приятно щекоча усталые мышцы.
   Мысли, сверкнув под внутренним солнцем серебряными спинками, пугливо устремляются прочь — и дно внимания проваливается, сливаясь с чернотой вокруг человека. Теперь тоннель маленький, а камни в нем большие, и в пустом тоннеле появляются все новые и новые участники этого мира. Здесь ясно видна смерть — она как жжение в затылке, чуть сбоку, как будто сидишь под стоваттной лампочкой; и если прислушаться, то можно услышать ее тихий комариный звон. Здесь то, что оставляет следы, неотделимо от своего следа; и не редкость, когда все наоборот — след проявляет себя тем, кто его оставляет. Здесь в обед упирается ясно различимая дорога, начавшаяся от забора, и, уйдя от обеда, разделяется — хочешь, иди к смерти, а хочешь — возвращайся к забору, но уже с той стороны, где он вовсе не забор; и все, все, чего не коснись, является одновременно и своенравным живым существом, и книгой про тебя — вот здесь ты можешь прочесть и снова пережить ослепительный мартовский полдень, когда ты, отдаляя приход в школу после безнадежно прогулянной первой половины уроков, решаешь не идти совсем, и на сердце становится так легко, что ты запросто можешь взлететь с этого рыхлого снега, и не взлетаешь лишь из нежелания перепугать прохожих — но небо все равно кажется домом, и ты глядишь на него не снизу вверх, а глаза в глаза… Здесь неприятное, ну его — вот получше, кусочек поздней осени в деревне, когда все утро колол ароматные дубовые плахи; вот лето у моря, с женой, она смеется и бросает карты — проиграла; и честно платит проигрыш — с визгом прыгает в бирюзовую воду, и волна шевелит темные пряди водорослей на стенке пирса… А вот здесь твоя смерть, и рука испуганно отдергивается — кто знает, может, запустив этот ролик, ты всерьез ощутишь падающую на лицо землю; смерть же не подписывалась играть по чьим-то правилам.
   Вот чьи-то следы, но следы наоборот — не серебрянный блеск следа, который уже кто-то оставил, а неуверенное желтоватое нечто, вытянутое и мятущееся, как вихляется, выкидывая замысловатые коленца, растворяющаяся в прозрачной воде капля крови — это след, который еще оставят. Несмотря на то, что он совсем короткий, он начался такдавно, что дух упирается на краю этой пропасти, не желая в нее заглядывать и умоляюще оборачивается на равнодушно толкающего вперед человека.
   Человек смиряется и оставляет его в покое, но его внимание все больше концентрируется на следе, пробивает его дрожащую стенку и уходит внутрь, как игла, ныряющая в вену. След все уверенней сжимается и становится более прозрачным, странно: это значит, что по нему идут давно, вернее — едут, две неуклюже переваливающихся по сугробам штуки, странно знакомые человеку — он видел такие же совсем недавно, это же… да, машины, на них еще должны быть люди; да, два хамвика, опять хамвики?…Какие еще на хуй «люди»!!! — причудливый мир взрывается, вытесняясь вспышкой цвета темной крови. —Это — НЕ люди! Это… — захлебывается ненависть, не в силах подобрать слов. —Это! Р-р-р-рвать!!! Падлы! Рвать их!!! Сучары…Окатив сжавшийся туннель багровой вспышкой, вырвавшись из человека сдавленным рычанием, ненависть переходит в шипение и деловито смолкает. Теперь она прагматична и тиха.
   Оскалившийся как маска демона человек снова выглядит невозмутимо; его движения скупы и стремительны. Он снова видит потолок, и тихо радуется подспорью — он знает,что теперь это не уйдет так же внезапно, как и пришло. Выдернув из ножен кухаря, человек снимает куртку с разгрузкой, и аккуратно пристраивает их на сухом. Человек не думает о том, что вернется — он вообще не думает, не строит планов, не тревожится и даже не жаждет крови врага — его несет титанически мощный тихий ветер, который дует сквозь все — сквозь людей, собак, дома, планеты, миры, и даже время — лишь одна из чешуек на его нескончаемой броневой спине. Ветер поудобней перекладывает зажатый в побелевших пальцах нож, словно добродушный отставник-инструктор. Вот, так лучше — обратным хватом, режущей кромкой от себя, молодец… Правда ведь, так удобней? Вот видишь… А точить-то не забывай, не запускай оружие, оно ж ты и есть… Все, давай-ка на исходную. Вот. Не, так тебя могут заметить — хоть это и не воины, да на грех и вилы стреляют, так-то… Вот теперь хорошо.
   Четверо. Четверо более-менее опасных, и один никакой. Две суки еще — их-то что несет к чёрту в дупу? Ну, дело хозяйское. Ахмет одними губами улыбается случайно выскочившему каламбуру; ему он почему-то кажется добрым знаком.На вашей земле я бы с бабами не воевал, а здесь — простите, пойдете общим порядком. Могу лишь пообещать, что сдохнете быстро; впрочем, тут уж как выйдет.
   Хозяйки, по-хозяйски нагло, буквально наступая на пятки идущему впереди охраннику, входят в огромное здание, что стоит наверху. Один, самый щуплый, остался у машин — даже не вылез, даже винтовку на колени не положил. Давай-давай, воин, неси службу. Кто тут тебя обидит…
   Шестеро спускаются по грохочущему трапу и идут по тоннелю, словно на прогулке. Оставили одного у бронестворок входа в тоннель. Ага, сразу закуривает. Молодец, солдат, че сказать. Дальше идут пятеро. Три овцы, и… две овцы с винтовками. Двести. Сто. След окончательно уплотнился и дрожит, как перетянутая струна. Вот уже дергается на изгибе тоннеля свет фонарей — все. «Мне очень все понравилось, Все так чудесно справилось…» — пролетает фраза из дурацкой песенки, и человек замирает в норе, прикрыв выход куском бетона и полностью отключившись — вдруг среди овец попадется чуткая на присутствие.
   Снаружи мечутся лучи мощных фонарей, звучит приглушенная вязким безмолвием тоннеля ненавистная речь, не пробивая стеклянную пустоту в голове человека; слова отскакивают от его тишины, и, растеряв инерцию, сдутыми оболочками уносятся по невидимому плавному течению. Время остановилось, человек, превратившись в теплое облачко,парит посреди пустоты, безучастно следя за игольными вспышками звуков далеко внизу. Время. Мягко отставив бетонный обломок, человек змеей выскальзывает из норы —сзади слышится шорох катящихся со склона камешков, но это уже неважно. Важно успеть вывалить всю гоп-компанию, пока их беспорядочно заметавшиеся фонари не увидит тот, который пасется у выхода — именно этого человек решил взять живым.
   Бесшумно догнав последнего, Ахмет ускоряется, и на обгоне перехватывает глотку, смутно белеющую в расстегнутом вороте куртки. Этим же движением, собрав всю массу ввытянутых кулаках, бьет в спину бабу, сбивающую с ног переднего охранника. Тот дергается встать, но обрушившееся сверху колено прибивает его к воняющей креозотом шпале и лезвие кухаря проваливается под челюсть — мелко задрожав, охранник замирает. Обернувшись, Ахмет на ходу оценивает картину — мужик стоит, открыв рот, еще ничего не понял; обе бабы копошатся на рельсах, нашаривая раскатившиеся фонари, сделаный первым охранник пытается зажать распоротое горло, но уже помалу валится набок.Еще не успев принять решения, Ахмет снизу вверх бьет широким кухарем мужика, наполовину погружая лезвие. Войдя чуть выше кадыка, нож с костяным скрежетом упираетсяво что-то — но уже все нормально, взгляд мужика гаснет, и из криво раззявленного рта вместо крика выплескивается немного крови.
   Сука нащупала-таки фонарь, и уже поднимает его, пытаясь… Оп! Мощным ударом ноги Ахмет выбивает у бабы фонарь, баба ойкает от боли и тут же валится от прилетевшего изтемноты удара в голову. Теперь можно поспокойнее — Ахмет быстро дорезает бестолково щупающих тьму баб, и бежит дальше.…Оба-на, сука, услышал, что ли… — охранник стоит, подобравшись, и шарит стволом в направлении тоннеля. Но психические закономерности — вещь упрямая, не может человек спокойно стоять спиной к неизвестному, и охранник, наконец, коротко оборачивается к уходящему во тьму тоннелю. Три выстрела сливаются в один, разнося не успевшую повернуться башку. Сбросив пинком накрывшее винтовку тело, Ахмет хватает его кургузую уродку, и летит по трапу, пытаясь опередить последнего. Рассматривать помещение, в котором оказался, на ходу не очень-то удобно, но в общих чертах примерно понятно — это триста двадцать пятый, то место, куда приходили вагоны с отработанными топливными сборками.…Блин, работал же рядом, че б не зайти как-нибудь, щас бы расположение знал… — мелькает в голове, но запоздалых сожалений уже не нужно — в приоткрытой воротине мелькает зад хамвика.
   …Твою мать! — подобравшись вплотную, Ахмет восхищенно разглядывает последнего оставшегося в живых врага. —Донт, ептыть, ворри. Би хеппи, да, чмо? Плежа-межа, да? Ща, родной…Нервное напряжение выбрасывает на поверхность памяти насмерть, казалось, забытые уроки английского: чахлая бегония, вся в меловой пыли, портрет Шекспира над доской, унылый голос Русика Шестопалова, безнадежно пытающегося выговорить «зэ вэжа ыз файн», и мягкие, круглые титьки англичанки, опять, сука, пришедшей без лифчика, заставляющие весь урок ерзать, пристраивая в режущих штанах ноющий кол члена — сука, ах ты сука…
   В хамвике, под вой печки и рокот двигателя, качает головой в такт плееру Римас Пакачюс. В принципе, нарушение — но какой, скажите, дурак будет вышагивать вокруг джипов с винтовкой наперевес? В двадцать-то с лишним градусов? Внутри зоны, окруженной интеллектуальными минными полями, нашпигованной датчиками, регулярно просматриваемой спутниками. Да и янки не идиоты, будь здесь хоть чуть-чуть опасно, хрен бы они полезли в эту дыру. Римас насмотрелся на них — нет в мире более трусливого народа, у них мужики как бабы, а бабы… Бабы — да, это нечто. Не дай Бог пододвинешь такой банку пива за стойкой — все, море ужаса: что ты, как будто по заднице ее шлепнули, все ее права разом нарушили, только сами, только они могут подойти к парню… Наверное, не стоит так уж стараться попасть в Штаты; хоть там, говорят, платят чуть ли не так же, как в этой дыре.
   Римас рефлекторно оглядел панораму заснеженного завода, мрачно обступившего громадный пустырь с двумя крохотными джипами перед воротами в сером бетонном корпусе. Что-то царапнуло по вниманию.…Что там, вроде еще вот недавно ничего не было… — Римас не спеша обернулся, пытаясь разглядеть через покрытое разводами стекло то ли тряпку, то ли еще какой мусор, не замеченный им ранее — и замер, пытаясь проморгаться: тряпка встала, обернувшись каким-то незнакомым человеком, с длинной черной бородой. Человек шел к Римасу, сотрясаясь то ли от кашля, то ли… да, от смеха. Римас попытался приоткрыть дверь, чтоб лучше рассмотреть неожиданного визитера, но очки тут же прихватило, и стало нисколько не лучше, чем через примороженное окно.…Форма наша, индиец какой-то; точнее, сикх? Вроде они бороды носят; че-то я не видел его раньше. И смеется — че смешного? Напугать хотел, что ли… — до литовца все никак не могло дойти, и так и не дошло, пока рыдающий от смеха Ахмет не саданул прикладом ему в переносицу, разбрызгивая хрупкую пластиковую оправу.
   15
   Сережик проснулся от странного звука — по тоннелю приближались голоса.…С кем это он? — никак не мог взять в толк парнишка, но на всякий случай положил у щели фонарь и взбежал на второй ярус, изготовившись к стрельбе. Решил выпустить, если что, рожок и дунуть наверх, в потерну. В голове у Сережика крутились самые дикие варианты, один хлеще другого, но расслышав, как у самых дверей Ахмет повелительно прикрикнул на своего собеседника, Сережик успокоился и стал с интересом наблюдать за происходящим.
   В щель между взорванными дверями полетели такие же куртки, штаны и ботинки, в каких ходит Старый — и сердце Сережика дало алчный перебой —…Похоже, и я нынче прибарахлюсь…За одеждой последовало оружие — Сережик насчитал четыре точно таких же, как та, кургузая, винтовки; три одинаковых пистолета, весь в пятнах крови сверток из военной камуфлированной футболки, какой-то пластиковый сундучок, тяжко звякнувший чем-то железным — Сережик, присвистнул про себя: «Да, со Старым, похоже, не соскучишься…», а из темной щели все летели и летели всякие разности, глухо шлепаясь о кучу одежды. Наконец, поток иссяк, и из щели раздался голос Старого:
   — Ну и че там дрочим, Сяр-рожа?! Bashka__7 для Spaces.ru А ну бегом сюда!
   — Здеся я! — сбежав по лестнице, доложил в темную щель Сережик.
   — Спал, что ли?! Щас тут к тебе один тормоз вылезет, веди его к дальней стене и ложи мордой вниз. Хоть чуток дернется — вали на хуй, еще наловлю. Понял?
   — Да, давай его! — откликнулся Сережик, по легкому изменению тона поняв, что последняя фраза предназначалась не столько ему; но тогда кому?
   Кого мог прищучить в тоннеле Старый? Только хозяйку, кого еще; но ведь хозяйки-то по-нашему вряд ли понимают… Однако внутри дырки Старый втолковывал кому-то злым голосом, совсем не упрощая языка и не стараясь быть понятным:
   — Ну, Раймонд Паулс, лезешь в дырку, и быстро — быстро, сука, понял? отбегаешь вперед-вправо и ложишься у стены! Малейший намек — пристрелю к ебени матери. Понял, бибис?[70]
   В ответ раздалось какое-то тихое бубнение, и снова злющий голос Старого:
   — Смотри, сука. Пошел!
   В щели показалось залитое кровью лицо человека — но даже сквозь размазанные потеки крови Сережика изумила чистота. Человек был невозможно, удивительно чистым! Щурясь на Сережиков фонарь, он на секунду замешкался, но Старый тут же с ноги его поторопил: человек вылетел из щели, неловко растянувшись на бетоне.
   — Ты! Ползком давай! — срывающимся голосом закричал Сережик, от волнения танцуя на месте — у него на прицеле была самая настоящая хозяйка!
   Хозяйка оказался сметливым и въехал, чего от него хотят. Отполз к стене и затих, сложив руки на затылке. Сережик въехал ему носком под ребра, но хозяйка тоненько завыл и начал корчиться на полу, словно пытаясь залезть под себя.…Тьфу, сука, чмо поганое, никакой твердости в нем… — плюнул про себя Сережик. —Даже пинать тебя в падлу… — и едва не укатился в угол, выронив волыну: в затылке сразу запекло от щедрой затрещины.
   — Старый, ты че-е-е-е-е… — удивленно протянул Сережик, тряся звенящей головой.
   — Ты баран. Знаешь, почему пленных бить не надо?
   — А че, не надо? Ну и почему это — «не надо»? — набычившись, буркнул парнишка.
   — Он может тебя специально разводить. Пока ты в трех-четырех шагах, тебя трудно достать. А тут ты сам подошел: нате, товарищ враг, ломайте мне кадык. Понял, дурила?
   — И че, как он меня с пола достанет? Мордой вниз?
   — Узнать хочешь? — уже не злобно, а насмешливо спросил Старый.
   Почтя за лучшее не спорить, Сережик решил и впредь пользоваться чужим опытом.…а че? Грех рыло воротить, когда само прет. Че спорить-то, Старый по-любому знает че впаривает — вон, до зачистки Дом держал, считай что один — и говорили, что аж с Самого Начала. И сейчас вон — где все? Нету. А Старый — вот он, не успел появиться, как все у него в шоколаде, сидит вон на самой настоящей хозяйке, ветки ей крутит…
   В Сережиковой душе даже затрепетала надежда — вот сейчас Ахмет всяко сделает себе Дом, и обязательно пристегнет Сережика. И все станет… ну, не совсем по-старому, но хотя бы… Почему нет-то? Че, вот так выгонит, что ли? Нет, своими не кидаются, а… Тут Сережика пронзила очень простая мысль, он даже удивился, как не подумал об этом раньше: а куда подевались старые Ахметовы семейники? Как так — он живой, а где они?
   — Старый! Слышь! А почему… — Сережик повернулся к Ахмету, энергично возящемуся с чем-то, сидя на ногах хозяйки.
   — Чего тебе? — обернулся Старый, и по крови, блеснувшей в глубине его зрачка парнишка понял, что едва не совершил одну из самых больших ошибок в своей жизни.
   — Почему ты ему руки сразу не покрутил? — на ходу переобулся Сережик.
   — А всю эту херню сам бы тащил, да? — весело оскалился Старый. — Не, Сереж, ты вроде ушлый пацан, но иногда как ебнешь че-нибудь… Кстати, собирай давай всю эту сраньи тащи на третий, к дверям нашей потерны. Что кровью ухуйкано — то на самый верх и ототри снегом. Только сразу, понял? Засохнет — все, пиздец.
   Сережик поплелся исполнять порученное, размышляя о приобретенном опыте. Вроде бы ничего такого не произошло, но эти размышления словно пробили какую-то перегородку в его голове, и он как-то сразу и в целом понял человеческую повадку. Судьба снова воспользовалась ногой Ахмета, второй раз отвешивая ему пинка — первым она выпнула его из смерти, когда именно Ахмет приказал Немцу отвести к базарным чумазого волчонка, найденного среди развалин; вторым она вбила в юную голову понимание простых вещей, отчего-то упорно игнорируемое большинством живущих. Стирая куртки мертвых врагов горстями сухого снега, тут же превращающегося в вонючую кровавую кашу, Сережик удивленно смотрел внутрь себя — как многого он не замечал… Теперь он сам, сам сможет все сделать, даже если Старый прямо сейчас исчезнет так же внезапно, как появился…
   Развесив стиранное на перилах, Сережик развел еще один костер и спустился вниз — че там Старый возится с хозяйкой? Спускаясь, он своим новым взглядом увидел многое, до сих пор отделенное от его понимания стеной легкомысленного, наплевательского безразличия, которую многие, можно даже сказать — подавляющее большинство, и принимают за настоящий мир.…Вон как Старый сидит — сверху его не пристрелишь, спускаться надо. Пока будешь спускаться, он тебя сам десять раз достать успеет. Даже если с пол-лестницы спрыгнуть — все равно получается, что его этот прикрывает. Нет, надо же! Это че выходит, что он и от меня всегда бочины ждет? Получается — да…
   Заметив чуть намеченное поворотом головы недовольство Старого, Сережик сел на вторую ступеньку и выключил фонарь, всем видом давая понять, что помехой не будет. Тем временем его накрывало все сильнее — в голове неслась вереница кадров его жизни, неправильно понятых тогда ситуаций, неверно решенных задач — хотя все так просто… Но ничего уже не поправить, да и зачем — все идет как надо, потому что по другому просто не бывает.
   Хозяйка сидел перед Старым и то плакал, то смеялся каким-то дурацким смехом, от которого Сережику хотелось подбежать к нему и пнуть со всей дури в поганую чистенькую башку, чтоб заткнулся и не дергал за что-то внутри, слабенькой, но непереносимой щекоткой откликающееся на его дебильное ржание.
   …Ишь, сука, весело ему. Ниче-е-е, пидарас, как Старый все у тебя узнает, че ему надо, я его попрошу, чтоб мне кончать тебя дал. Я тебя, урода, выверну… — Сережик вдруг ярко-ярко вспомнил, как они с матерью отбивались от соседей по подвалу, когда отец умер, и соседи хотели его поделить. До него вдруг дошло, что отцом бы дело не кончилось — Кузнецовы точно подбили бы остальных сожрать и Сережика тоже. Из памяти всплыл смрадный беззубый рот старшего Кузнецова — здоровенного носатого дылды, хитрого и трусливого.…Эх, жалко, сдохли падлы… — скрипнул зубами парнишка, успевший в свои годы понять, что никаких прощений не бывает, ни за что.…Я бы вас без ножа разорвал, руками, сука… И это все вы, вы, бляди, все из-за вас!..
   Хозяйка явно почувствовал Серегин взгляд, и несколько раз попытался рассмотреть что-то во тьме, окружающей небольшой костерок, на котором светится алым тире так и не пригодившийся Ахмету шомпол.
   …А вот, когда зачистка?! Как вы нас, суки?! Как, блядь, тараканов, сука, как тараканов…Сережик, содрогаясь, вспомнил, как с неба упало что-то непонятное, жгущее и выворачивающее наизнанку. Ошалев от боли, ржавой кочергой размешивающей мозги в черепе, Сережик тогда не удержался на краю воздуховода, ведущего в огромный гулкий бункер опилосборника, и рухнул в его пыльное нутро, едва не размозжив голову о собственную казну.
   Прочихавшись и очистив глаза, он заметил, что боль, сбившая его вниз, скачкообразно усиливается, стоит ему покинуть область, равноудаленную от краев и центра. Это, вобщем, его и спасло — сумей он преодолеть боль и выбраться, его бы прикончил не выстрел, так газ: население Базара потребовало большого расхода, и зачистка плотно нашпиговала здание шашками. Поздним утром следующего дня, практически днем, он впервые решился пошуметь и вылез из циклона. Мертвая, невозможная тишина сразу подтянула желудок к горлу; он еще не умел принимать решения автоматически, и это спасло его во второй раз. Инстинктивно обходя свою кафушку, Сережик двинулся по пустому базарному залу в сторону главного входа, то и дело замирая и прислушиваясь. Толкнув дверь в вестибюль, он тотчас зажмурился, пытаясь выкинуть из головы маячащую перед глазами картинку, и ринулся к дверям.
   Оскальзываясь на сплошном ковре неокоченевших еще мертвецов, он несколько раз поверхностно хапнул отравы, и с раздирающимися легкими вышиб незапертую дверь. Дажеэтой малости хватило на несколько дней, проведенных им в бреду от разламывающей голову боли в самом дальнем сарае Базара, но потом жирнеющий смрад выгнал его и оттуда.
   А потом пришли чужие… Сережик исжевал себе тогда все губы, бессильно глядя, как чужаки дербанят его наследство. И все из-за этих ублюдков, сломавших жизнь уже по второму разу! Кишки им, пидарасам, выпускать надо, а не беседовать!…Че он, сколько можно лясы точить! Резать эту мразь давно пора!..
   — Сереж, у тебя там ниче не горит? — отвлекся от беседы с хозяйкой Ахмет: парня пора было немного одернуть, больно уж разогнал сам себя, аж запекло с его стороны.
   …Сука, да он че, в башке у меня сидит, гад старый?!. — молча сорвавшись, дунул вверх по лестнице Сережик, коря себя за разгильдяйство — на подолах курток уже образовались поджаристые темные пятна. —…Бля, вроде костерчик-то еле дышит, а вон че…Куртки верхом еще парили, в то время как низ просох до соломенной пухлой легкости.…Ух ты, во добрые ватники-то! — по-детски легко отвлекся от мрачных воспоминаний парнишка. —А ну, че он еще там добыл…
   Добычи хватало, одних сигарет три пачки; начатые, да из трех две-то всяко выйдет. Батончики из войскового рациона — стараясь не хрустеть, Сережик быстро набил рот одним из них, выпучив глаза от вязкой натуги в челюстях. Классные здоровые фонари, если раскрутить, то вываливается аж четыре здоровенных батарейки, таких же, как в ихсо Старым маленьких фонариках. Связка пластиковых хомутов — гуманные наручники.…Вы тут в плен кого-то брать собрались, да? — злорадно подумал Сережик. —А тут на тебе, облом. Встретили случайно Старого…Крохотный серебристый брусочек с поролоновыми шариками на концах проводков. Это музыка, Сережик видел такие у богатых медных пацанов, заходивших пожрать вкусной стряпни Сан Иналыча. Вставив шарики в хлюпнувшие серой уши, Сережик тут же их выдернул и протер — потом, когда уши почищу. Большие складышки с прищепкой для пояса —здорово, все черные, в темноте не блеснет, не попалишься.…Интересно, а че это Старый их за хуй не считает? С поварешкой своей все ходит… — Сережик вспомнил, с каким пренебрежением Ахмет кидал их тогда в мешок, и тут же прицепил один к матерчатому натовскому ремню, стягивающему его щегольские серые штаны. Пистолеты. Так, это лучше не трогать. Протереть, сложить аккуратно, и все. Сережик тщательно перерыл кучу добычи, складывая обоймы рядом с глоками. Теперь ихние волыны посмотрим.…Да-а, во уебище-то… — неодобрительно оглядел Сережик положенную на колени винтовку. Кургузый пластиковый приклад, короткий штырь ствола неладно вылазит из корявого нагромождения черного пластика и такого же черного алюминия. На узле газоотвода торчит высоченный складной намушник, на салазках странная коротенькая оптика — сплошь острые выступающие углы, вся какая-то рифленая, в руках держать несподручно, ужас один. С такой по завалам не полазать, среди арматурки-то, наскрозь проросшей кустами. Сережикразвязал хрустящую запекшейся кровью футболку…Эх, бля, забыл состирнуть. Ладно, по утрянке…и вывалил магазины. Присоединил, выкинул патрон. Затвор работал как-то мелко и неразмашисто, чувствовалось, что немного грязного снега с песочком — и все, тушите свет, ведите люсю.…Гавно у них волы-ы-ы-ны… — зевнул угревшийся Сережик, потихоньку вырубаясь.

   — Вставай! — в бок откуда-то прилетел увесистый тычок, выбив Сережика из мутного и тревожного сна. — Проклятьем, м-м, заклейменный…
   Сережик резко подскочил, забыв спросонья, что хвататься теперь надо не за голенище. У костерка сидел Старый, пристроив к углям свою кружку с каким-то варевом. Приятно просыпаться даже от пинка, зная, что начавшийся день сулит тебе что-то хорошее.…Если только этот его уже не кончил…
   — А этот? Ахмет, где хозяйка? Ты не кончал его?
   — Ух ты, кровожадный какой. Нет, не кончал. И ты расслабься.
   — Почему это? Мы его че, не будем валить?
   — Мы его за пазухой носить теперь будем. С ложечки кормить и носик вытирать. На-ка. — Старый бросил на колени Сережику половину батончика. — Ты, правда, один срубал уже вчера, ну да хуй с ним. Детство твое, так уж получилось, протекает без буфета с вареньем, значит — косяка тебе не пишем. Ну, че вылупился. Давай, пей чай-то.
   — Эт че у тебя, опять багульник, что ль? Ща, поссу…
   Пристыженный и ничего не понявший Сережик поплелся на первый, мимо дрыхнущего с покрученными назад руками хозяйки. Прицелился, и коротко вбил носок чуть выше лобковой кости — по утрянке оно самый смак, наспал ссаки-то за ночь. Не обращая внимания на ругань Старого, проскользнул в тоннель и удовлетворенно полил ржавые рельсы, слушая захлебывающийся хозяйкин вой.
   Вернулся, сел к костру, и едва протянул руки погреть, как голову бросило чуть ли не в пламя. В ушах зазвенело, и затылок словно опустили в кипяток.…Эх, пригнуться не успел, как быстро, гад, хрен среагируешь…
   — Ты слышал, что я сказал за хозяйку?
   — Ну… — по спокойному голосу Старого Сережик понял, что все выебоны лучше пока отложить подальше. Но грозу обнесло стороной — Старый начал просто ругаться:
   — Хуй гну! Баран! Ты че, не понимаешь, что так и привалить недолго?
   — Да ну, че там… — покорно склоня голову, начал технично тупить Сережик. — Пад-у-умаешь, пнул раза…
   Получилось. Старый чуял лукавство, но конкретно предъявить не мог, и потому удалось отъехать выслушиванием сердитого объяснения про опасность ударов по мочевому пузырю.…Ниче, Старый уйдет, я тебе еще выпишу пару саечек…
   — Иди теперь перекидывай его в сменку. А то не доведу мокрого-то. Пиздить его больше не вздумай.
   Куда? — едва не сорвалось с языка, но Сережик вовремя спохватился и только кивнул, срываясь с места — сделаем, мол, не извольте беспокоиться, и с отвращением сменил штаны жмущемуся, как баба, хозяйке. Литовец, на самом деле, едва не умер от страха, когда к нему вновь спустился злобный как хорек подросток, и начал стягивать с негообувь и штаны… Во сыкло-то, а?! Что по жизни ссыт, что в штаны, у-у, блядина, все равно запорю тебя, пидораса…
   16
   — Когда кто-нибудь из вас последний раз видел хаслинского?
   Народ молчал. Ахмет видел, что молчат из инстинктивного желания противостоять. То, что он стоит здесь и задает вопросы, в их глазах уже огромная уступка. Ладно.
   — Не увидите больше. Хасли — все, зачищены, до земли. Сейчас это чмо расскажет, как это все было. Давай, бибис. Подробно, понятно, с расстановкой.
   Литовец начал рассказывать, поначалу запинаясь через каждое слово. Ахмет уж собрался достать кухарь и немного поковырять ему возле уха, но внезапно догадался и потянулся собой к голове врага, распутывая нервно сокращающиеся белесые трубочки. Дело пошло на лад — рассказ пошел побойчее, оставалось только подправлять в нужнуюсторону. Пыштымцы слушали молча, не перебивая и даже не шевелясь. Когда рассказано было достаточно, Ахмет насмешливым «Ачу уш докладас»[71]прервал докладчика и обратился к мужикам:
   — Вижу, поняли. Какие мысли, братва?
   Сразу несколько человек мельком глянули на примостившегося с краю круглоголового невысокого парня, которому можно было дать и тридцать, и полтинник. Ахмет постарался опередить, оставляя инициативу за собой:
   — Солома, народ на тебя косится. Скажи.
   — Ну-к, че тут скажешь. Ты как отзываешься, друг-товарищ?
   — Ахметом. Слыхал?
   — А должен был? — усмехнулся Солома. — Да так, краем уха. Че-то говорили, кто медь таскал.
   Повисла пауза. Оба старших сидели, словно забыв об имеющем место базаре, углубясь в какие-то воспоминания.
   — Ахмет, значит. Минный человек. Ты вот че, Ахмет. Пока мы тут все до кучки собранные, ты объяви свой интерес. Зачем ты пришел, черта этого привел, зачем заставил его все это рассказывать. И как под раздачу не попал, тоже поясни.
   — Тебе сдается, что эта мартышка вам тут по ушам проехала?
   — Обожжи, Ахмет. Проехала, не проехала — дело шашнацатое, ответь, что спрашиваю.
   — Спрашиваешь? — прищурился гость, однозначно заставляя либо уточнить, либо настаивать.
   — Интересуюсь. — поправился Солома.
   — Тады другое дело, брат, — резиново улыбнулся гость. — Я вернулся, и увидел здесь морг. Повезло, увел Аллах за день до того. С раздачей ясность?
   — Вроде как.
   — В каком роте?
   — Да. Ясность.
   — Ништяк. Я ушел снова. Были еще дела. Вы как раз после меня подошли.
   — Ты объявляешь, что это твое? — мгновенно подобравшись, Солома коротко махнул рукой вокруг.
   — Мы решим это.
   — Ты объявил или нет? — Солома напрягся уже до ножей.
   — Смотри, Солома. — миролюбиво ответил Ахмет. — Мы можем решать этот вопрос сейчас, а завтра зачистят Пыштым. Я пришел, чтоб этого не было. Предлагаю сперва разобраться с этим головняком, а потом решать остальные вопросы. Чтоб было понятно, я не очень рассчитываю жить дальше. Мне надо их крови.
   — Зачем тогда намекаешь, что я в твоем сижу?
   — Это по справедливости. Я че, лашкамой тут, кочумать?[72]Кирюха из моего Дома вышел. На раскрутку мой патрон брал, колхозников я ему слил.
   — Что, и очевидцы есть? Обосновать можешь? — продолжал буровить Солома.
   Но от этой, отдающей гнильцой подачи, по мужикам пронесся легкий гул неодобрения. На самом деле, какие еще очевидцы, когда они сами, задыхаясь, вытаскивали их отсюдакрючьями.
   — Обсмеешься — есть. Пацан, что при помойке[73]базарной шнурковал. Колхозник, у которого Кирюха брал бациллу. Не горячись, Солома. Я не сказал — дай. Мы люди, и поэтому, как людям положено, сядем и поговорим, когда это будет надо. Сейчас как брата прошу — отложи этот вопрос.
   Мужики поддержали уже открыто:
   — Да, Солома! Нехай мужик скажет! Потом разберемся!
   — Ништяк. Раз опчество так считает. Чего конкретно ты хочешь?
   — Я конкретно — пива с воблой. — поняв, что нормальный разговор кончился, резко ответил Ахмет, начиная давать ход сжатой до предела злобе. — Ты че, братишка, рамсы заплел? Сядь! Ты не запарил, чему людское учит? Ты слыхал, что педрила излагает: Пыштым почистят не сегодня-завтра! Или тебе хозяйки в кенты годятся? Твоих людей мочить налаживаются, а ты с меня тут интересуешься — «че я конкретно хочу»?! С тебя я, падаль, потроха твоего сучьего хочу! — процедил Ахмет, вскакивая и вынимая кухарь.
   Ручка словно пронзила все тело током — Ахмет изумленно наблюдал, как плавно летит в воздухе крохотная капелька слюны, вылетевшая из его рта; звуки пропали, остался лишь скрип, слышанный им на озере, когда вокруг него, разрывающего слабое человеческое тепло рыбаков, сновали серые тени.…Эйе. Эйе пришли, — отчужденно подумал Ахмет, зачарованно глядя на все еще парящую капельку. Капелька, содрогаясь и медленно крутясь, начала загибать траекторию, опускаясь на бушлат Соломы, медленно тянущего руку к поясу. —Какая она, оказывается, прозрачная…Эйе облетели весь подвал, пронизывая замершие тела людей, кружась и отскакивая друг от друга.…Почему вас так много? Вас же девять? — подумал Ахмет и чуть не рассмеялся — эйе не надо ни о чем спрашивать, они все равно не ответят. Достаточно захотеть знать — и знание тотчас само подворачивается под руку, остается только ощутить его всем телом; а если хочется его сохранить и знать потом человеческим, нужно только отделить от целого кусочек, самый похожий на целое, такой, какой может поместиться в маленькой и медленной голове.
   …Просто стало больше камней, и я могу удержать в них эйе. Значит, камней стало больше поэтому? Ого, да он, сучонок, стрелять в меня собрался… — Эйе, уловив разрешение сожрать трепещущее злобой и страхом мутно-желтое человеческое, окружили его, вопросительно замерев и повернувшись к своему……Нет, я им не хозяин. Друг? Смешно. Какое человеческое, ничего не значащее слово… Кто я им? А они мне? Нет, они мне — эйе; это ясно, но кто я им? А какая, собственно разница. Слова, просто слова… — к своему багучы.…Вот. Они мне эйе; я им багучы. И все. Зачем пытаться заменить одно слово другим? Это же просто слово — что ему назначишь, то оно и обозначает…
   Соломино человеческое вмиг оказалось разорванным в клочья, тотчас погасшие и впитавшиеся в мутные тела эйе. Ахмет услышал низкий, протрясающий до печенок гул, с огромной скоростью приближающийся откуда-то сверху. Поняв, что вылетает обратно, он только и успел, что быстро шагнуть к начавшему закатывать мертвые глаза Соломе и воткнуть ему кухаря в правый глаз — самое близкое из всех смертное место. Выскакивая обратно, Ахмет удивился, что не заметил, как и куда делись эйе. Он знал, что сейчас они сидят в брюликах, вплавленных в рукоять, но перемещения не засек.
   На правой руке оказалось что-то теплое. Ахмет обнаружил, что держит на ноже обмякшее тело Соломы, и резко выдернул нож. Труп мягко сложился в кучу у его ног. Обратив внимание на пыштымцев, с белыми лицами таращащих глаза куда-то выше него, Ахмет тоже повернул голову вверх, но ничего, заслуживающего внимания, не заметил.

   Надо было что-то делать. Мужики, хоть и хлебнувшие на своем веку всякого, явно немного растерялись. Возвращая их к реальности, Ахмет сел на свое место и громко спросил, добавив в тон сожалеющих интонаций:
   — Слышь, братва, я не беспредельно Солому завалил?
   Ответа не было. Мужики, отходя от шока, только начали шевелиться. Один из сидящих прямо перед Ахметом, опускал короткий, не длиннее старинного пистолета, обрез, который до сих пор незаметно держал под полой драного полушубка.…Вот тебе и эйе. Щас бы как дал с обоих, и все… — запоздалая дрожь пробежала по Ахметовой спине.
   — Ну че, мужики? Че прижухли-то?
   — Слышь… Ахмет? Или как там тебя? — наконец-то разлепил губы один из пыштымцев.
   — Ахмет, а че? Не веришь? Ну извиняй. Паспорт не прихватил. — Ахмет пытался болтать как можно более расслабленно, но мужики, уже оправившиеся от первого впечатления, все равно еще смотрели нехорошо. — Ну, че хотел-то?
   Но мужик раздумал продолжать, и снова замолчал, что-то лихорадочно просчитывая.
   — Короче, я пойду, — подымаясь, сказал Ахмет. — Козла этого вам оставляю — мне он уже все рассказал, сами поспрошайте, че да как. Шмотье его мне не надо, себе заберите. Это вам типа «С Новым Годом». Новый год же скоро, не забыли?
   Кто-то из сидящих сзади истерично хихикнул, а скорчившийся у стены литовец тоненько завыл — последние надежды растаяли, жить ему по-любому оставалось совсем недолго, и это очень хорошо чувствовалось.
   — Завтра так же зайду, перетрем, как дальше быть. Ну, пока, мужики, чава-какава!
   Ответа не было. Не чувствуя спиной ствола, Ахмет поднялся наверх и через час уже разматывал портянки у костра в своем подземелье.

   — Ну, че они там, суки эти?
   — Почему «суки», Сереж. Они пришли, выпиздили тебя оттуда? Нет. Есть на них твоя кровь, или кровь твоих? Нету. Люди пришли, видят — кто жил, мертвые валяются. Ты же сам говорил, что их похоронили даже.
   — Ну! Похоронили! Покидали в яму, да зарыли.
   — Не, постой, а вот ты, ты — че, больше бы сделал? В болотину не покидали же. Им бы проще было в болотину покидать.
   — Еще не хватало в болотину! — огрызнулся Сережик, на глазах которого навернулись слезы ярости. — Все равно пидарасы!
   — Погоди, ты вот злишься, потому что считаешь, что после Кирюхи ты должен всем владеть? Если так, то обожди гавкать, этот вопрос не закрыт еще. Может, и будешь.
   — Ага! Ну ты скажешь, Старый! — разъяренно прошипел Сережик. — Не, ты боец реальный, базара нет, но их там двадцать человек!
   — Одиннадцать. А кто тебе сказал, что я для того, чтоб Сережик тут на Дом уселся, пойду башку под пули совать? — рассмеялся Ахмет. — Ты ниче, с головой у тебя как? Да и с какой стати, Сереж? Ты кто? Подумай, кто ты вообще есть-то…
   — Я — последний человек из Кирюхиного Дома, — неожиданно твердо ответил пацан и волком взглянул на Ахмета. — Кирюхи нет, Немца нет, Сан Иналыча тоже нет; даже Ореха — и того нет. Значит, теперь я Базарный.
   — Ого-го! — хохотнул Ахмет, скрывая изумление. — А пойдем к тебе в Дом, Серега Базарный. Че мы тут как крысы, по всяким погребам-канализациям ныкаемся?
   Парнишка опять зыркнул на Ахмета, да так, что давнее подозрение относительно наличия у Сережика вполне твердых яиц укрепилось окончательно. Ахмет задумался, не замечая, что уставился на парнишку слишком уж неподвижным взглядом, не принимая во внимание, что сосредоточенный взгляд таких, как он, ничего хорошего людям принести не может. Сережик тут же ощутил, как его теплая, только что заполнявшая все тело душа наклонилась под напором какого-то морозного ветра, и внутри стало пусто и страшно, и все вокруг стало казаться таким огромным и беспощадным, что смысла как-то дергаться, выкручиваться и огрызаться разом не стало. Что толку, когда вокруг такое… Сережик почувствовал себя как бумажный кораблик, угодивший в гущу ледохода. Не раздавит, так один хрен размокнешь; вон, уже размок наполовину, минуты остались…
   — Слышь, Старый, я не то, не как ты подумал… — с трудом выдавил Сережик, — я, это…
   — Никогда! — рявкнул, оборвав тянущую из мальчишки связь, спохватившийся Ахмет. — Никогда, слышь?! Не извиняйся и не гасись перед тем, кто старше и сильнее!
   — Да я…
   — От проигрывателя-я-я! — передразнил Ахмет, веселым оскалом давая понять, что вопросов к мальчишке не имеет. — Ишь, салапет, «не то, как ты подумал…», Мессинг, бля, гляньте только… Слышь, Мессинг?
   — Че, Старый? — бодро ответил Сережик, почуявший, что все нормально.
   …Во что значит молодость… — грустно отметил Ахмет ту чудесную скорость, с которой невидимое тело Сережика заклеило только что проеденную его неосторожным взглядом дыру. —…Взрослому мужику после такого скачка денек бы отлежаться захотелось… Да, все один к одному…
   — А ну дай сюда. — Ахмет показал на голенище трофейного зимнего берца, за которым Сережик держал свою старую пику.
   — Нафиг она тебе? — удивился парнишка, доставая неуклюжее сооружение с самодельной рукоятью.
   Ахмет снова с удовлетворением отметил, что парнишка не спешит выпускать из рук оружие и не подчиняется на автомате. Значит, чувствует. Прикрыл глаз и протянул ладонь к Сережику. Выдавившись туда, где все такое, как оно есть, Ахмет большой медленной медузой накрыл извивающуюся гроздь переливчатых пятнышек, и откуда-то издалека пришло ощущение грубой деревянной штуки в левой руке. Завернув гроздь в свой туман, Ахмет чуть раздвинул бесформенную кучку искрящихся пятен, которые, утратив принадлежность к кучке, тут же гасли и невесомой пылью уносились вперед, по течению неодолимого медленного ветра из Дома Тенри, вечно дующего сквозь все на свете, и не видящего разницы между огромными сверкающими звездами и смрадными червями, жрущими падаль в заваленной норе. Проследив за пылью, Ахмет отрешенно уловил и принял волюэтого ветра, и открыл глаз, тут же расширившийся от удивления: Сережик, отвесив губу, с видом крайнего изумления привстал на подстеленной у костра телогрейке.
   — Ты это как… А нафига? Слышь, Старый?
   — Чево?
   — Ну, нож ты мой зачем сломал? И это, как ты так делаешь? Раз, и он как сахарный, только трык, и все? Даже это, слышь, не как сахарный, а как… Ну это, когда грязь, земля там, по луже пройдешь — насохнет, ну, только отковырнешь такую плоскую, а она крошится…
   Ахмет, обнаружив в руках обломки ножа, перекинул их вниз, и они дребезжаще раскатились по бетону.
   — Забудь. Это гадание такое, — сказал Ахмет, ухмыляясь: почти правда выглядела абсолютно нормальной шуткой. — Быть тебе Базарным, или нет.
   — И че значит, что он сломался? — не ожидая ничего хорошего, поинтересовался парнишка.
   — Что быть, — отставляя шуточки, серьезно сказал Ахмет. — Ты хочешь этого?
   — Да!
   — Смотри. У меня здесь Дома не будет. Да и нигде не будет, ты один, сам останешься. Послушай сам себя, ты сейчас жизнь решаешь. Хочешь ты Дом, на полную, до кости? сдохнуть готов?
   — Да! — снова вырвалось у Сережика, и было видно, что эти слова вытолкнуты из горла не мыслями, не хотелками, а всем его существом. — Только это… Старый, ты реально?
   — Реально или нет, тебе решать.
   Сережик замолк и задумался, серьезно глядя в прогорающие угли. Ахмет достал из костра уголек и прикурил душистую, настоящую сигарету, поудобнее подбив под локоть связку анораков. От остатков костра приятно несло мягким, необжигаюшим жаром, и редкое пощелкиванье углей превращало мертвое бетонное безмолвие в мягкую, безопасную тишину. Ахмет полулежал, ничего не ожидая и ни о чем не тревожась, наблюдая, как тлеющий в брюхе уголек медленно краснеет и так же неуловимо подергивается пеплом, в такт дням и ночам, когда все лежащее на теплом пузе Земли поднимается и опускается от ее дыхания. Через несколько месяцев Сережик, видимо, что-то надумавший, встал и подбросил в костер большой кусок дверной коробки. Сел, наморщил брови, втянул и выхаркнул сопли, глянул исподлобья.
   — Старый, слышь. У меня… Это. Там, на базаре… Притырено немного пятеры.
   Ахмет не ответил, слушая, как отдаются в одном из коридоров сознания эти слова.…Если это не Знак, то я тогда не знаю, что тогда Знак… Ишь ты, какова шельма-то, а… И молчит, не треплется. Не, точно Хозяин вырастет…
   — Тебе сколь пасок-то, Хозяин?
   — Чо?
   — Годов сколько.
   — А? Щас… Погодь… Это если…
   — Салабон, знаешь, что перво-наперво отличает нормального Хозяина от долбоеба?
   — Я месяц не знаю… а так должно быть шестнадцать… Чо? Погоди, Старый, я че-то прослушал.
   — Чем, говорю, нормальный Хозяин от мудака отличается, знаешь?
   — Ну… Может каждому башку оторвать?
   — Во баран! — обидно рассмеялся Ахмет. — Нормального Хозяина при счете наебать нельзя. И не при счете тоже. Понял, Сергей Базарный, Великий и Могучий? Хозяин умеетсчитать. От этого он все знает, прежде всего, от счета. Гнилость человечья цифрой обозначается, не буквой. Ему говорят — вот, типа, сегодня полтубы тушняка продали. Тридцать, предположим, две банки по шесть пятерок, да по семере на трех банках скинули, типа мятые, а расчелся покупатель полиэтиленом, полрулона на ширине два метра,да остаток семерой с белым капсюлем выкатил, которая рожок за двадцать идет. И говорят — вот, по пятере это шесть рожков и рожок без пяти выходит. Где наебали?
   — У-у, это надо…
   — «Это на-а-адо…» — передразнил Ахмет. — Это надо тут же сложить, и притом понять, сколько покупатель твоему человеку за мудеж выкатил. И тут же спросить, тыкать надо пока кучка свежая. «Э, а у тебя сегодня празничек, брат? Слыхал я, на десяток семеры приподнялся?» Когда каждый будет твердо уверен, что с него будет спрос за каждый косяк, и что косяки Хозяин видит, то тогда у тебя скрысят не все. Немножко и тебе останется.
   — И че, все воруют?
   — Все, Сереж. Если спроса нет и люди знают, что не будет, то самый твердый человек станет воровать. Может, не сразу, через время, но станет. Внутри крови у нас подляна сидит, ее не денешь никуда. У каждого, понял? Ты, я, все — крысы в душе. Только надо гасить ее всю жизнь, по башке бить, чтоб не могла, сука, рыло свое поганое из грязи вытащить. Само по себе воровство, Сереж, полбеды. Крыса — всегда означает кровь. Вот что плохо. Когда ты выбираешь крысиную дорожку, она кончится кровью, без вариантов.Хорошо, когда только крысячьей — поймают, на железа подымут. В этом беды нет, одна польза — когда крыс режут, люди радуются, а крысы боятся, пределы знают. Хуже, когда крыса людей жрать начинает. Если крысу вовремя не замочить, она вырастет, пределы забудет и начнет у людей жизнь крысить, мочить всех начнет. Это суть крысы — она рядом с собой людей не терпит. Понял, душара?
   Ахмет видел, что Сереге человеческое ложится без вопросов.…Тоже Знак, наверное. Нет в пацане большого гавна…
   — И че, вот хозяйки — они че, все крысы, до одного? Неужто среди них всех человека ни одного нет?
   — Как нет, есть, конечно. Только тут есть такое: ты вот в Доме Кирюхином жил, так?
   — Ну.
   — Гну. Ты за движения Дома отвечал?
   — Ну… Нет. Дак и спроса не было, так ведь, Старый?
   — Был. Дом весь лег.
   — Старый, растолкуй. Что мы сделали?
   — Ничего.
   — Ну, я и говорю, что ничего.
   — В этом и косяк. Если ты человек, то крысу терпеть нельзя. А мы терпели, гнулись. Я раньше тоже не понимал. За что мы вообще легли все, понимаешь?
   Было ясно, что Сережику невдомек, о чем ему толкует Ахмет. «Мы все» были для пацана самое большее — Кирюхиным Домом.
   …Бля, как все быстро… Вот уже и нет даже понятия, что была когда-то Страна, что хуева туча людей строила, жила в ней, отмахивала Страну от врагов, что это были такие же люди… — Ахмет остановился, как громом пораженный. —…Вот как бывает. Когда начинаешь кому-то разжевывать, и сам вдруг все яснее понимаешь…Ахмет вспомнил, ярко-ярко, как еще при этом, мелком-бледном, по ящику крутили рекламу какого-то дерьма, не то водки, не то пива: «Ведь страна — не страницы истории, неграницы и не территории…»
   …Сука, а ведь тогда, тогда еще, за столько лет все ясно было! Ну что, что мешало-то, а?! Все еще живы были! Даже армия какая-никакая, а была ведь, была! Мусора не все еще оскотинели тогда, и главное — все живы были, и всю эту пидарасню, тащившую нас под молотки, можно было вымести из нашей, нашей Страны в один день. Как мы забыли, что этоНАША Страна, а не всей этой московской-америкосовской шоблы…
   Ахмета едва не порвало на части от брезгливой ненависти к себе тогдашнему. Каким только дерьмом не морочил себе голову, страшно вспомнить… Машины какие-то, деньги,понты корявые…
   …Главное, как это называлось — «Хочу жить по человечески». Не, сука, надо же! Хотя че, вон, некоторые и в жопу долбятся, а людьми себя назвать язык поворачивается. Тьфу, сука, грязь, грязь дешевая, поганая безмозглая помойня! Ничего человеческого не было, ни одной мысли, ни одного поступка, ничего… Трусость и тупость. Слизь, бля…
   Тут Ахмет почувствовал, что задыхается; оказывается, он сидел, согнувшись к самым коленям, переполненный самой жгучей ненавистью, которую когда-либо испытывал. Странно, только что ни малейшего намека, и вдруг едва не пополам разрывает. Собрав все силы, он затолкал бешено ревущее пламя куда-то в глубину себя, и с облегчением перевел дух. Какие-то звуки настойчиво толпились за краем внимания, пытаясь просочиться внутрь.
   — Старый! Старый, ты че, ты не это, не помирать собрался?
   — Не-е-ет, Сереж… — тихо просипел Ахмет сдавленным, чужим голосом. — Хуй вот я вам суки сдохну, хуй вам, во все ваше рыло поганое! Рано, с-с-суки… Вы еще ништяка хапнете, хапнете…
   — Ты че, Старый? Я думал, помрешь щас. У тебя морда как пачка от «Примы», и че-то шипишь там сидишь, я аж испугался! На вот, это, остынь…
   Ахмет бросил взгляд на искренне обеспокоенного Сережика, протягивающего ему зажженную сигарету, прикоснулся к его человеческому, и его едва не скрутило по-новой. Пацан, которого он своими руками загнал в подвал, спокойно дал убить его родителей, лишил, по сути дела, всего — искренне сочуствовал ему, не желал его смерти. Безо всяких там, чисто от души.
   Как-то внезапно Ахмет очень ясно понял — его детство, счастливое и безопасное, с горячей водой в кране, с докторами в больничке, которые, если че, всегда были готовыостановить кровь и зашить рану, с кинотеатром и мороженым — все это не упало с неба; это не берется само из ниоткуда. Это сделал кто-то большой и добрый, который не зная ни самого Ахметзянова, ни его маму, сделал больничку и кино, заасфальтировал дорожки, привез мороженое, поставил в детском парке качели и позволил маленькому Ахметзянову всем этим пользоваться; и самое главное — он отогнал врагов так далеко, что Ахметзянову до самой армии враг казался такой далекой и нереальной абстракцией, что было даже смешно.
   А теперь Ахметзянов подрос. И вот сидит в грязном подвале, и рассказывает маленькому Сережику, как ему жить дальше. Посреди руин проебанной Ахметзяновым и растащенной крысами Страны, остатки которой крысы внагляк продавали врагу, а Ахметзянов тогда, все прекрасно зная, заботился о том, чтоб «жить по-человечески». С машиной и домашним кинотеатром. Из груди Ахметзянова снова вырвался полустон-полурычание:
   — Сука я позорная, Сереж, су-у-ука…
   — Ты че?! Старый, да ты че сегодня, это, че с тобой?
   — Опомоен я. Навсегда, пока жив. И Кирюха, и Санька, да все, чего там… Проебали мы свой Дом, проебали… — тут Ахмет снова собрался.
   …Не хватало еще, чтоб малой видел все это дерьмо. Дерьмо и сопли. Гляньте только — урод просрал то, что должен был сохранить, а теперь ему, видите ли, совестно стало… Не смог передать пацану Страну, передай хоть то, что еще можешь…
   — Давай. — Ахмет взял сигарету и курил, пока внутри не восстановился обычный насмешливый и злобный холод.
   — Сереж, вот ты говоришь, «че с тобой». Со мной простая вещь — я обосрался по полной. Сейчас я вспомнил, как я обосрался, и мне хуево, очень хуево. Я чувствую себя овцой. Вот ты не помнишь, а мы все жили в огромной Стране, сильной и богатой. И мы проебали ее, как последние позорные бараны. Знаешь, где мы лоханулись? Мы согласились терпеть рядом крыс. Когда хавки много и никто не прессует, человек становится тупой и ленивый, он перестает понимать, где живет и почему еще жив. Он забывает, что крыса рядом — это смерть, и спокойно ходит рядом с крысами, и сам стает крысой.
   — Старый, но ты же не крыса?
   — Я… Я просто не успел, Сереж. Но начал хвост ростить, начал. Знаешь, как нас развели? Не зашугали. Если б начали хоть вполсерьеза шугать, то мы, наверное, и в отмашку пошли бы, не стерпели. А в отмашку мы ходили славно, Сереж. У твоей Страны не было равных в драке, мы всех раком ставили, любого, запомни это.
   — А как тогда вас это… ну, развели?
   — Нас потихоньку превратили в крыс. Ну, не всех, конечно, только наших старших. Их потихоньку купили, как банку тушняка. У нас был старший, Сталин, он последний некупленный был. А после него… Ну, я тебе потом как-нибудь расскажу.
   — Не, а как с крысами-то? Почему их на ножи не поставили-то?
   — Хе, «на ножи»… Понимаешь, у крыс какой ход? Есть крысы, такие норма-а-альные, жи-ы-ырные; и те, кто хочет ими стать. Вот у хозяек так все устроено, по крысячьи. Человеком у них быть нельзя, тебя толпа порвет, в тюрьму ли, в дурку ли закроет; найдут способ. Хуже всего, что даже не порвет, а не даст жить, и все. Засрут голову с малолетства, и куда денешься… Вот и нам засрали. Потихоньку, не сразу. А потом все больше и больше, все больше и больше… Мы тогда как дурные ходили, крысы головы поднять не давали. То кризис, то хуизис… Причем, знаешь, Сереж, никто, главное, никого не резал, не прессовал. Никто даже не заставлял никого ниче делать. Не хочешь по-крысячьи жить? Ине надо, дорогой! Никто не заставляет! Иди и сдохни с голоду, твое дело. А если жрать хочешь — будь добр, пищи как крыса. Никого не волнует — на самом ты деле пищишь, или только притворяешься, главное, чтоб пищал… А потом хозяйки пришли. Не сами, сами никогда б не смогли, в крови б захлебнулись. Их наши крысы притащили, Страну дожрать, да последних людей в свою масть опустить… Ладно. Так долго можно вспоминать. Толку-то.
   — Да не расстраивайся, Старый. Все равно уже все сделалось. Че теперь.
   — Эт точно… Короче. Это главное. В твоем Доме даже мысли быть не должно ни у кого, что у тебя можно украсть и жить дальше. Крошку скрысил — все, на ворота, без обсуждений. Кто бы не был. Когда человеку дают украсть, то остановиться он не может, будет воровать всегда. Он другим стает, гнилухой. И гнилье в нем растет, остановиться не может оно, пока весь человек в оконцове не станет крысой. Самая жопа в том, что человек не замечает, понял? Он всегда думает — а хули, я парень нормальный же, ну, скрысил деху — с кем не бывает? Раз не пидарас, типа. А потом — раз да еще раз, и все, видит в один момент: ептыть, а ведь я — крыса! Бля! И раз, думает такой, уже в курсах, что он крыса — ну и хули? Че мне теперь, пойти да вздернуться? Нихуя! Буду жить дальше. Хрен с ним, буду жить крысой. Раз уж так вышло. Это значит — все, Сереж, пиздец. Нет больше человека, а есть только крыса. Полная и окончательная. А крыса уже и думает по другому, не по-людски. Она будет думать, как тебя замочить — по бабски, вподлую, и скрысить вообще все. Понял, товарищ главнохозяйствующий? Крыса в твоем Доме — это твоя смерть. И всех твоих…
   — А вот Сан Иналыч не воровал! Хотя мог, ващще легко! — запальчиво перебил Сережик, гневно уставившись на Ахмета. — И че, только оттого, что он Кирюхиного спроса ссал, хочешь сказать?!
   — Санька человек был, и тебе повезло, очень повезло, что ты под его рукой жил. Запомни — люди сами по себе людьми не рождаются. Многие вообще такие родятся, что лучше сразу башкой об угол, пока нагадить никому не успел, но это мало кто видеть может. Люди понятия от других берут. И Сашке кто-то понятия дал, давно. Потому он и жил, и прижмурился человеком, а не крысой. Ладно, отбой первый рота. Если раньше встанешь, толкни.
   17
   Проснувшись в полной темноте, Сережик по ноющему пузырю понял, что проспал больше полночи. Толкать Старого явно еще не стоило, пусть спит, решил Сережик. Старый дрых тихо, даже в могильной тишине каземата Сережику пришлось прислушаться, прежде чем он смог уловить его странное медленное дыхание. Нездоровое, не по хорошему щекочущее что-то в темной глубине ощущение, когда видишь спящего сильного. Вот он, беспомощен, делай с ним что хочешь. Твое время. Что-то похожее шевельнулось и в брюхе мальчишки, но он тут же ойкнул и сел, сбросив остатки сна — его лица коснулось что-то бесплотное, прохладное и быстрое, словно порыв ветерка. Однако чуть влажноватый, с подымающейся из тоннеля железнодорожной кислецой воздух подземелья оставался неподвижным. Тело Сережика мгновенно поняло, что, почему и с какой целью пролетело сквозь него, но голова, не имеющая подходящих слов, от осознания уклонилась — у нее и без того хватало забот. Предстояло провести хозяина по балкону, ничего не уронив и не зацепив, найти проход в туннель и не наступить на наложенную вчера кучку. О насущном голова думала легко, и потому сразу подыскала нужные слова для первой мысли наступающего дня: «Надо б подальше отходить, срать-то…»
   Вернувшись и подкинув дров, Сережик спохватился, что не сунул в карман пистолет, с которым Старый вчера велел ему отныне не расставаться. Пистолет очень нравился Сережику — он ловко сидел в руке, и мощно отдавал в ладонь силой и уверенностью, наполняя тело желанием драки и победы. Тщательно пристроив глок сзади за поясом, Сережик сходил за снегом и наполнил кружки. Наверху трещали от мороза кусты, и ясное черное небо, только-только начавшее сереть, безразлично щурилось на маленького теплого человечка посреди занесенных снегом руин съежившимися от стужи звездами.
   Пододвинув кружки к занявшейся балке, Сережик передернулся всем телом — морозец, прихвативший за влажную со сна одежду, все никак не желал отцепиться, не боялся слабого еще костерка. В голове было неясно и тревожно. Начинающийся день не давал Сережику покоя — Старый вчера сказал, что сегодня в полдень они пойдут на базар вместе. Перспектива овладения Домом казалась такой несбыточной утопией, что Сережик даже тихонько фыркнул сквозь зубы, недоверчиво косясь на спину Старого.
   Он давно уже заметил странную штуку — то, что без Старого казалось правильным и нормальным, в его присутствии съеживалось и теряло всякий смысл; и на первый план выходило совсем другое, которое без Старого смирно лежало где-то в самом дальнем закоулке сознания. Вчера, до этого базара про крыс, когда они со Старым еще только вернулись с базара, Старый втирал ему про то, что как захочешь, так и будет. И все казалось таким правильным, само собой разумеющимся, что Сережик даже недоумевал — отчего не делал так раньше, закрывая глаза на очевидную нелепость таких загонов.
   …Собаку доели вчера. Вот хочу! Дайте мне собаку! Рыжую, чтоб жирная была, и короткошерстную… Ну? Где? Че, нету? Правильно. Нету…
   Представил скворчащий кусок, роняющий ароматные капли на шипящие головешки. Слюна просто хлынула, заполнив весь рот. Переглотнув, Сережик ехидно глянул на неподвижную спину.…Ну че? Я ж пожелал. А где собака-то? А?..
   Да только от такой правоты легче не становилось. Даже наоборот: когда Сережик был заодно со Старым, каземат не казался ему таким огромным и враждебным, Сережик чувствовал себя чем-то, кем-то, способным что-то сделать с этими стенами, высокомерно молчащими о чем-то своем. Правда, непонятно — что; и еще менее ясно — как, но что-то такое чувствовалось абсолютно отчетливо. Задумавшись без мыслей, Сережик тяжко вздохнул и наклонился над кружками — точно, че-то маловато будет, надо добавить снежку.…А наберу-ка я сразу побольше, че как мудак с кружками бегать. Останется, выкинуть недолго… — мудрость снизошла на Сережика не сама по себе: вспомнив о пистолете, ему не терпелось поупражняться в быстром выхватывании, а такие дела, пока они смотрятся как клоунада, лучше делаются в одиночку. Отстегнув от одной из курток капюшон, Сережик затолкал его на правую сторону пазухи и скользнул в приоткрытую дверь потерны.
   Х-х-х… нет, щас… Х-х-хоп, нет, еще разик, щас… Х-х-хоп! Во. А ну, еще… Блин, точно этот говорил, так малехо побыстрее выходит… А ну. Х-х-хоба! Сонные руки разогревались, на пятый раз получилось не то, чтобы совсем уж быстро, но почти правильно. Пальцы ладно скользнули на места, не тратя лишних терций на охват, стремительно потащили невесомое тело ствола, разворачивая его на цель, а к кожуху уже летела левая, чтобы встретить холодную спинку на полувыпаде и придержать ее чуток, пока пистолет уходитвперед, на линию прицеливания; левый шаг, правая чуть отстает, приседаем, к цели обращено только полтела, отпущенный кожух затвора пошел по рамке вперед, выковыривая из магазина и топя в патроннике ладное тельце патрона, теперь гладим шар, ага, левая, сделав оглаживающее пустоту движение, подхватывает мизинец и безымянный… Эх! Затвор клацнул, сообщая Сережику о том, что он тормоз. Старый говорил, что лучший выстрел навскидку бывает тогда, когда все сливается в одно плавное движение, выходящее из брюха.
   «Когда есть плавность, быстрота будет расти сама. Главное — чтобы тело запомнило все не через жопу, а правильно. Тогда будет плавно. А если плавно и тело прется само от себя, то скорость будет расти всегда, сама, уже без твоего желания. Нет предела, хочешь верь, хочешь — проверь. Только вытаскивай ствола ну хоть раз десять в день, но всегда, чтоб память не остывала. Поначалу вообще каждую спокойную минуту, этот пистолет, хе-хе, полезней дрочить, чем свой. Когда плавность будет, всегда, без провалов, считай, что ты опередил всех, кого знал раньше. Но это не все. Кого раньше знал — че? Справились они со своим врагом? Нет. Легли. Чтоб жить, ты должен быть лучше.»
   Потерна от постоянных прицеливаний показалась втрое длиннее. На лестнице целиться в темноту было гораздо неудобнее, и Сережик сунул ствол обратно, благоразумно опасаясь разбить морду на обледенелых ступенях. Здесь, наверху, натекший с улицы мороз ощутимо щипал за нос, легко прохватывал неподсохшие шмотки, и Сережик запахнулся, стараясь не хрустеть звонкими от стужи кусками штукатурки. В щитовой прислушался и только было решил двигаться дальше, как сверху, со второго этажа столовой, донеслась еле слышная возня.
   Сердце сразу забилось тяжело и гулко, щеки и уши загорелись — организм готовил себя к драке, прокачивая кровь в боевых количествах. С пистолетом страшно не было. Хотя страшно все-таки было, но по-другому, в таком страхе нет тупости и бессмысленности; если даже и пойдет не так — враг ничего не получит бесплатно. Заплатить ему придется. Значит, если и сдохнуть, то не задаром. А если не задаром — то вроде как и насрать: рано, поздно, конец один.…Это, наверное, и есть — по-человечески… — догадался Сережик. До чего хорошо, правильно иметь оружие — не чувствуешь себя подлой мокрицей, способной лишь убегать и поглубже закапываться в дерьмо!
   Высовывая голову с лестничного марша, Сережик уже хотел, чтоб враг оказался одним из тех пидоров, что засели в его базаре; но все было проще. Старую, позавчерашнюю шкуру, повешенную на торчащий из стены провод, пыталась сорвать небольшая короткошерстная сука, огненно-рыжей масти.

   — Старый, хорош дрыхнуть! — голос парнишки налился, зазвенел силой.
   Теперь он звучал, цепляя не только воздух, теперь его было слышно и Там, Где Все Так, Как Оно Есть. Выжатый как лимон Ахмет довольно прислушался — ух как звенит!
   …Да, как все просто — и как сложно. Выкрикнуть миру в лицо вопрос — и расслышать ответ, вот и все…
   Сука, подаренная миром Сереге, была поистине королевским подарком — но скажи ему об этом, не поймет никогда. Не судьба. Оно и к лучшему. Больше парнишке не светило, но для успешного решения некоторых задач теперь хватает вполне. Теперь его голос был голосом человека, а не забитого существа, тупо пялящегося на бессмысленные, небрежно отрисованные картинки, снисходительно показываемые миром существам, добровольно выбравшим невежество и слепоту.
   …Смотри-ка, орет-то как, а! Прям как прирожденный сержант… — устало расслабил сведенное лицо Ахмет, делая вид, что проснулся и зевает. — Да, Яхья-бабай, как я тебя сейчас понимаю… Как ты наломался-то со мной, а…
   Сережик жарил на бодро пылающем костре пару славных ломтей со спины. Судя по лоснящейся моське, первый кусок уже проскочил, но оказался каким-то невразумительным. Ахмет подтянул к себе кипящую кружку с торчащим веером побегов багульника.
   — Старый, а ты че сразу за веник свой? Давай мяска-то!
   — Ешь, ешь. Мне неохота.
   — Смотри, — парнишка явно был не прочь навернуть и третий кусок.
   — Где эту ошкурил-то?
   — А там же, где ты. Она как раз туда пришла, видать, шкуру учуяла. Я ее сразу — хоба! Точно промеж ушей, только мозги брызнули! Ты куда?
   — Наверх схожу — поссу да снежком умоюсь. Как там, плющит?
   — Да нет, потеплело. Сопли не прихватывает даже.
   …Значит, меньше двадцахи, — мысленно перевел для себя Ахмет, прикидывая, какие поправки может внести погода в сегодняшние планы. —Да чего там. Плыть и не париться. Так, эдак, вот разница-то…
   Видимо, Ахмету удалось этим утром настолько недокормить свое человеческое, что оно не проснулось и не помешало пройти между струями воды, изливающимися изо рта середины мира, он блаженно и отрешенно подымался по обледенелым ступеням, не замечая ничего вокруг — но поскользнуться или попасть кому-нибудь на мушку сейчас не мог. Мир не желал ему зла, не тревожил морозцем, никак не напрягал, даже наоборот — когда задумчиво бредущий человек поднялся на второй этаж столовой, мир показал ему один из самых красивых рассветов, которые человеку случилось видеть. Напившись всегда безмятежного, что бы ему не приходилось освещать, рассветного золота, Ахмет спустился во двор.
   Натираясь снегом, человек расплескал внутреннюю тишину, зато взбодрился и начал ухать, крякать и издавать прочие зверские звуки, сообщавшие всем интересующимся — здесь катается, вываливая шкуру в свежем снегу, большое и довольное жизнью животное. Снег мгновенно таял на парящем теле человека, вода что-то брала у него, что-то отдавала, сообщая человеку о том, что видела и знает, узнавала человеческое, срывалась паром и возвращалась в небо, чтобы вновь посетить землю и встретиться с ходящими по ней за тысячи километров отсюда.
   …Солнцу еще полнеба до срока, — подумал человек. Мир не сказал ему, что происходило на базаре, и как там ситуация сейчас. Человек без роптанья согласился с этим: не сказал, значит, не надо. Значит, сориентируемся на месте.…Сейчас главное — Сережик. Мир увидел его, подарил Огонь,[74]но пацан поймет это нескоро. Оно и к лучшему — ему не быть Знающим, довольно и того, что получил, из тысячи таких немного найдется…
   Размышляя о наступающем дне, Ахмет нимало не сомневался, что его сегодня ждет смерть. И почти всех, кого он поведет с собой. Было бы, конечно, здорово, если б удалось вернуться и как-то помочь пацану первые дни, но с сегодняшнего утра Ахмет знал — у парня все получится. И в бою с хозяйками даже не придется сжигать большинство пыштымских, бросая на смерть самых неуправляемых, оставляя пацану в Дом самых безобидных и травоядных. Пацан выстроит всех, кто сумеет вернуться — вернее, всех под негозагонит Красная Собака. Спустившись обратно, Ахмет скомандовал Сережику собираться.
   — Че берем? — сонно спросил угревшийся у костра Сережик, после трех ломтей мяса чувствующий себя тяжеловато.
   — Всю формягу ихнюю. Скатай и проводом стяни — с собой понесем. Этих уродок оставь, волыны наши возьмем. Патрон весь собери, посмотри, сколько его, и половину — к этим двум стволам. Вторую оставишь здесь. Ту, что с собой — магазины разряжаешь, патрон протираешь сухой тряпкой, каждый, и обратно. Стволы, с собой которые, посмотри — чищены, нет ли. Пистолетных сунь по две обоймы мне и себе. Те, что в стволах стоят, посмотри и добей че не хватает. И хули в обуви сидишь? Портянка-то преет, разуйся.
   Сережик, еще вчера засыпавший бы Ахмета всякими вопросами по поводу столь странных распоряжений, только молча кивнул и принялся копошиться по хозяйству. Ахмет немного постоял, задумчиво глядя на его суету, и спустился вниз, надрать со стен провода — то, что они здесь оставят, должно быть надежно защищено.
   18
   День Рождества под стать утру, тихий и солнечный. Руины покрыты пухлым искрящимся снегом, и выглядят так безмятежно, что даже не рвут душу, напоминая о грубо оборванной человеческой жизни, некогда согревавшей изнутри эти закопченные стены.
   Вдоль бывшей улицы Ленина по нетронутой целине тянется глубокая борозда. Выглядит она странно — так по Тридцатке уже давным-давно никто не ходит, любой след извилисто петляет по руинам, проскваживая дома и присматривая за тылом, отсекая возможные хвосты и стараясь не лезть на глаза. А тут — прямая, видно, что оставившим этот след наплевать, идет по нему кто-нибудь или нет, и как-то сразу становится ясно, что возвращаться идущие не собираются. За обвалившимся внутрь себя кинотеатром «Мир»след резко берет влево, ныряя в подъезд пятиэтажки, от которой осталось около трети — остальное топорщится из-под снега шлаковыми панелями. Оставив волокушу с формой в подъезде, Ахмет с Сережиком поднялись на второй.
   Ахмет оставил Сережика в коридоре, а сам осторожно выглянул в комнату, выходящую на сторону Базара. Вряд ли, конечно, пыштымские настолько тщательно пасут район, новсегда лучше перебдеть.
   — Мы че сюда?
   — Осмотреться надо. Дымок чуешь?
   — Ага.
   — На кухне глянь, может, есть че-нибудь типа стула. Только не шуми там особо.
   Поковырявшись на кухне и в ванной, Сережик притащил облупленный водонагреватель с уцелевшей табличкой. «Ariston» — скривившись в ожидании боли, прочитал Ахмет — у него дома висел точно такой же. Однако ничего. Не екнуло, на сердце осталась ровная ледяная пустота. Ахмет удивленно осмотрел мертвые, безболезненно шуршащие и рассыпающиеся под пальцами внимания картины прошлого и смел их со стола — прошло и умерло; нечего теперь. Есть сегодняшние задачи.
   Базар признаков жизни не подавал. Эх, монокуляр бы сейчас…
   — Давай, садись рядом. Слышь, малой, ты вот что: когда вот так по дому напротив противника ходишь, смотри всегда, что за тобой. За тобой всегда должно быть или темное помещение, или что-нибудь черное.
   — Понял.
   — О, глянь. Это кто постарался? Немец? — Ахмет ткнул в кусок обледенелой тряпки, безжизненно свисающей с загнутой гардины, высунутой из оконного проема.
   — Он. Караулам никогда покою не давал, как сдует — идите, говорил, снова делайте. Их дофига по всем домам вокруг. Это же че — ветер смотреть?
   — Да. А че, у вас снайпер был? Не знал.
   — Не, не было. Иногда Немец с Кирюхой с верхнего поста че-то смотрели в прицел по кругу, карабин-то у него еще с оптикой был, помнишь?
   — Не видел.
   Хоть дымок и чувствовался совершенно явно, видно его не было. Плохо. Надо обязательно вычислить, где сидит толпа, тогда станет ясно, где расставлен караул. Люди всегда повторяются, и выставляют часовых на одном и том же расстоянии от лежки.…Эх, как меня эта сучка рыжая вымотала, вообще как чурбан, ниче не чую…
   — Сереж, а ты ниче, не боишься?
   — Ну… Че, Старый, совсем все хуево? Думаешь, нас сейчас со всех стволов встретят?
   — На вопрос ответь.
   — Да как-то… Нет. Не очень.
   — Смотри. Ты, главное, помни — ты домой идешь, к себе домой. Тебе это главное. Помни, они — никто. Они в твоем Доме, и веди себя соответственно. Захотят под тобой жить — будут жить. Не захотят — не будут.
   — Старый, ты реально? — округлил глаза Серега. — Ты… вот так, один?
   — Почему один. С тобой.
   — Не, Старый… Я че-то…
   — Щас пройдем — или не пройдем, — перебил Ахмет юного Хозяина. — Если не пройдем — они выиграли, мы в проебе. Если мы пройдем — то наоборот. Наклоним все, без сомнений. Если нас убьют, сам понимаешь, волноваться не о чем. Так?
   Жестоко усмехаясь, Ахмет вперил взгляд в наливающиеся страхом глаза Сереги. Все решалось именно сейчас. Исход ситуации, боя, да всей оставшейся обоим жизни лежал именно в глубине глаз Сережика, впервые персонально взятого судьбой на излом. Сейчас в его человеческом возьмет верх или Огонь, отличающий рожденных для Власти от рожденных для строя, или… И что бы не победило, это будет навсегда, даже не до смерти, а навсегда. Или ты выходишь из обреченного, но безопасного и уютного строя на режущий ветер навсегда одинокой свободы, кажущейся стоящим в строю сумасшествием, или остаешься навсегда, и передумать уже нельзя. Предложение не повторится, такое предложение делается не всем, и не все из достойных его принимают.
   Ахмет безучастно наблюдал за сменой оттенков человеческого, часть которого иногда видна сквозь глаза людей. Пришло понимание, что весь этот спектакль — не его работа, хоть и разыгран именно им.…Той силе, что ставит нас в разные условия, абсолютно по барабану — будут ли живы те или эти. Вот и сейчас…Ахмет чувствовал, как огромный Мир склонился над крохотной пылинкой Сережика, и холодными глазами наблюдает за происходящим, совершенно не обращая внимания на то,что кажется важным людям. Просто еще одно отражение вечного боя, который и есть Мир.
   Страх, влажно клубящийся в глазах паренька, ушел внутрь. Он никуда не девается, страх с человеком навсегда, но вот кто будет старшим, решать все же человеку.
   — Да похуй! — блеснув новорожденным стальным безумием, Серега поднял взгляд на Ахмета и вскочил на ноги. — Пошли! Хули ждать!
   — Пошли, товарищ Базарный.
   — Только бы пройти! Сука, через одного перестреляю, но, бля, выстрою! Блин, Старый, я сейчас как будто…
   — Знаю, — перебил Ахмет. — Прет, как в костер сушняка навалили, да?
   — Точно. И как…
   — Помолчи, — резко перебил Ахмет. — Держи это при себе. И это, «перестреляю», ты это брось, понял? Стрелять кто любит, долго не живет. Это не мусор, а люди. Твои люди, понял? Хоть ты их и не знаешь еще, но это твои люди. Теперь. Ты их не стрелять должен, а беречь. Хотя иногда стрелять — и есть «беречь»… Ну, бери веревку-то. Сзади потащишь. Я первый, если меня вальнут, не вздумай волыну с плеча дергать, только время потеряешь. Тут же падаешь, и за кусты, хоть немного, а прицел собьет. Потом до откоса, ик сороковой школе. Повезет, так уйдешь. Как в подвале разрядить, знаешь. Готов?
   — Готов!
   — Ну, айда, что ли.

   Равнина бывшего сквера перед Базаром казалась бесконечной. Какие-то сто метров, но если каждую секунду ждешь, что тишину вот-вот распорют очереди, и тебя, набитого свинцом, бросит на снег, — сто метров превращаются в километр. Отойдя от спасительных руин на два десятка шагов, Ахмет почуял, что Сереге стало не по себе. Чего там, он и сам чувствовал, что стоит выпустить человеческое из-под привычного ледяного пресса, как страх тут же охватит тело, и заставит съеживаться и робеть.…Надо поддержать парня…
   — Слышь, товарищ Базарный.
   — Че, Ахмет? — поспешно откликнулся сзади пыхтящий Серега.…Слишком поспешно. Да, правильно. Не ссы, Рыжая, не испорчу твою работу…
   — Ты сегодня стал Хозяином. Чуешь?
   — Ну… Че-то есть, да, такое. Необычно так. — Ахмет с удовлетворением отметил, как легко отвлекся от давящего страха паренек, из голоса почти ушла зажатость.
   — Теперь вспомни, как ты пошел со мной сегодня.
   — Как?
   — Ни «куда», ни «зачем». Как телка взяли за веревочку, и повели. Сегодня ты допустил это последний раз. Понял?
   — Ну, Старый, я ж знал, что мы…
   — Не ебет. Ты — Хозяин. Ты один теперь, навсегда. Никто тебе не указ, ни я, ни даже если, представь — Кирюха встал из земли и приперся к тебе. Его время прошло, он проебал свой Дом. Ты здесь теперь главный и все решаешь. Ничего не делаешь, пока четко не знаешь — что делаешь. Зачем. Сколько это будет стоить — крови, патрона ли, без разницы. Надо ли это твоему Дому, каждому, кто живет под тобой. Если надо — то, опять же — зачем. Понял, бывшая поломойка, кто ты теперь?
   Сережик промолчал, и Ахмет с удовлетворением ощутил, как дернулся на «поломойку» молодой Хозяин, и тут же, молодец, забыл о мелочи и задумался. Похоже, о правильном. Страхом с его стороны больше не пахло.
   Зато беспокойство начало охватывать его самого. Базар лежал перед ним словно вымерший — ни выстрела в воздух, ни окрика, а ведь до его громады осталось не больше тридцати шагов. Голова отказывалась выдавать четкие указания, и Ахмет перестал обращать на нее внимание, полностью растворившись в ощущениях. Они там, это ясно. Не все. Вчера было девять; старшего завалил, литовца оставил. Сейчас меньше. Кто-то ушел? Или завалили? По идее, после того, как валят старшего, люди ставят нового, и это процесс такой, без крови не обходится…
   Неожиданно для себя Ахмет поднял ствол и отсек два патрона. Грохот выстрелов заметался по широкому полю бывшего сквера, крошась об развалины, и улетел в глубину мертвого города. Несколько минут ничего не происходило, но по изменившейся тишине оба визитера понимали — сейчас последует реакция. Ахмет сквозь зубы подбодрил Сережика:
   — Не ссы, Базарный. Ща или вальнут, или войдем.
   — Да я не ссу.
   — Ага, «не ссу»… Когда зайдем, будь готов. Если начну шмалять, вали все, что шевелится.

   Тут наверху скрежетнул сдвигаемый дощатый щит, посыпался вниз потревоженный снег, и из приоткрывшейся щели кто-то крикнул:
   — Ты че, забыл, где заходить? О, еще одного, что ли привел? — и уже глуше, в глубину здания, что-то добавил остальным.
   — Пошли. — Ахмет подчеркнуто неторопливо повернул ко входу. — Серег, пизди поменьше, и помни, кто ты тут. Волокушу прям здесь оставь, у крыльца. Никуда не денется.
   Первое, что бросилось им в глаза за углом — приметенный у лестницы синий литовец.
   Сережик передернулся, взявшись за ручку двери, из которой выбежал по трупам почти четыре месяца назад. Выгородку справа, бывший гардероб, где сдавали стволы, новые хозяева… — «Стоп! — поправил себя Сережик, — Какие еще хозяева?» — разломали на дрова.
   Решетка, за которой в базарные дни сидела охрана, выломали, и она болталась на одной петле.Бля, решку-то нахера трогать! Мешала кому?!Подымаясь за Старым наверх, откуда слышались неразборчивые голоса, Сережик с раздражением отметил голое железо перил, обдирать которые при Кирюхе даже в голову никому не приходило.
   На площадке их встретил ушловатого вида пыштымский мужичок, в тулупе поверх новой необмятой рубахи ментовского фасона. У Сережика опять сжалось сердце — значит, и этот склад нашли. А ведь Кузнецов так гордился хитрой задумкой — сделать у одного из предназначенных для сдачи торговцам отсеков второе «дно», и постоянно выпрашивал у Немца залетчиков, потому что долбить ломом толстые фундаментные блоки никто из своих не хотел. Там много чего лежало — и часть ПКВешного патрона, и лишние пулеметы, за которыми сам хозяин ходил с Ахметом по зиме, давным-давно, и вот эти рубахи, которыми зашел в дом Аркашка…
   …Ну, а че ты хотел? Три месяца с лишним, не три недели. Че хошь найти можно… — с горестным вздохом подумал Серега, всегда по-хозяйски относившийся к любому добру. —…А мое вы хуй когда найдете, хоть триста лет ищите…
   — Здоров, что ли… — настороженно вытолкнул из-под прокуренных усов мужичок, глядя только на Старого.
   — А я тебе че — насрано? — замирая от необъяснимого страха, вытолкнул через губу Сережик.
   — А ты кто таков, сопля? — с нехорошим весельицем в голосе осведомился мужичок, косясь на Старого. — С тобой, что ль?
   Старый, к полному Серегину восхищению, легко подтолкнул мужичка, разворачивая к проходу:
   — Айда… Как отзываешься, братишка?
   — Губой, от фамилии.
   — Вот и айда, брат Губа, поближе к опчеству. Где народ-то? Поди, в бывшем кабинете Хозяйском?
   — Че? А, где кресла? Ну, точно. А че, мне обсказать не жалаш? — попробовал похорохориться мужичок. — Типа, всем сразу довести, а мне одному — рылом, типа, не вышел?
   Сережик заметил, как вздрогнула борода Старого от нехорошей усмешки, и замер в предвкушении — похоже, Губе сейчас придется немного рассчитаться за «соплю»…
   Старый придержал шаг, заглядывая в лицо мужичку. Мужичок остановился и опустил руки, правой бестолково шаря по стволу висящей на плече волыны. Старый буравил мужичка взглядом, и Сережик охнул внутри себя, зацепив немного черного могильного холода, щедро хлещущего из потемневшего глаза Старого. Старый странным голосом, раза в полтора медленнее своей обычной манеры тягуче выговорил мужичку прямо в лицо, и Сережику казалось, что эти слова, словно живые нити, вползают в глаза, ноздри, уши Губы:
   — А что, дружище? Рассказать тебе? Персонально?
   Сережик со смесью испуганного отвращения и злорадства наблюдал, как скованный взглядом Старого мужичок пытается помотать головой, но выходит только неуклюжее подергиванье в одну сторону.
   — Что, не надо? Ну как хочешь. Пошли, че встал-то? — Старый вернул свою насмешливую манеру и опять подтолкнул мужичка по коридору, к двери, из-за которой неслись приглушенные голоса.
   Сережик мстительно оттолкнул не пришедшего в себя Губу и поспешил за Старым, входящим в бывший Кирюхин кабинет.
   — Всем привет, господа и товарышши.

   Биг Бос Эбрахамсон жался под ударами ледяного ветра, гуляющего по бесконечной пустыне летного поля. Наглые cargo[75]в оранжевых пуховиках из московского дивижена PAE ползали, как сонные мухи, как будто не видели, что посадки дожидаются не абы кто, а не самые маленькие люди — рядом с Эбом стояла начальница юридического сервиса Halliburton NCA, за один рождественский бонус которой можно купить два таких самолета, тут же прятались за спиной косящего под Бонда нарядного типа из РУМО два смуглых латиноса из US Treasures, какие-то англичане в необмятых ооновских пуховиках. Заметив в толпе майкрософтовского босса, с которым ему случалось делать дела, нагревая дядю Сэма в пользу Биг Билла и немножко — в свою, Эб протиснулся к нему:
   — Привет, Эндрю! Отдыхать?
   — О, Эб! Дружище! Нет, Эб, я, пожалуй, вас покину.
   — Что так? Решили не возобновлять?
   — Да нет, все проще — ухожу.
   — Вот так новость, Эндрю. Кто ж теперь будет вправлять рога вашей чертовой Windows? Эдак у нас вся контора встанет через неделю.
   — Простите, Эб, теперь это не моя печаль. Остается Майк, вы же знаете его? Не волнутесь, справится не хуже. А я теперь буду присматривать за южноафриканским представительством бывшего конкурента — Биг Ларри предложил Йоханнесбург. Там русские запускают аж несколько новых заводов, работы море.
   — Это их бывший president and his old boy net?
   — Ну, не только. Говорят, там их целый пригород… Тех, кто вовремя вышел из Кремля, заглянув по пути в правильный банк.
   — Самые умные рашенз… И вы, Эндрю, решили снять с них немного зеленой стружки…
   — Ха-ха! Эб, ну вы скажете! Снимешь с них, пожалуй. Нет, мне больше по вкусу бурбон со льдом, чем с полонием… — тут Эндрю пытливо взглянул в глаза собеседнику, впервые за весь разговор, — К тому же, полагаю, что эти парни не зря решили осесть именно там, Эб, вам не кажется?
   От предельно осторожного компьютерщика более откровенного предложения к обмену можно было и не дождаться. Эб прикинул веер возможных утечек и решил, что риск не столь уж и велик, а подтвердить шевелящиеся последнее время предчувствия так и подмывало:
   — Вы знаете, Эндрю, а я ведь тоже немного недоработал на дядю Сэма.
   Тут объявили, наконец, о посадке, и окоченевшая толпа ринулась к аппарели, разделив собеседников. Эб попытался было догнать компьютерщика, но где там соперничать пожилому администратору со здоровенными лбами в зимнем камуфляже, внезапно появившимися откуда-то из-за спины и легко оттершими его с дороги. Но Эба уже не волновало, каким он войдет в грузовой отсек Гэлакси — по пронзительному взгляду компьютерщика, затянутого людским водоворотом в первые ряды, он понял — место для него будет занято. Похоже, у них найдется тема скоротать два часа до Москвы.
   Он не ошибся — компьютерщик помахал ему из самого угла отсека, снимая поклажу с занятого места. Пробираясь между утянутыми сетью контейнерами и копошащимися попутчиками, Эб понял, что не ошибся и со вторым: его собеседник выбрал места рядом с горластыми черными федералами, которым точно будет не до тихого шепота по соседству.Кроме того, Эндрю, не привлекая внимания, вытаскивал аккумулятор из своего планшета.
   — Присаживайтесь, мистер Эбрахамсон. Не 777-й, однако…
   — Да уж. Ни тебе фильма, ни ланча… Черт, да как его отстегнуть?!
   — Давайте я. Вот, держите. Нет, только батарею, планшетку давайте пока сюда.
   Оба коммуникатора исчезли в щегольском титановом кейсе от Вюттона, снаружи выглядевшим сшитым из кожи.
   — Вот так…
   — Эндрю, что, на самом деле… Я, честно говоря, никогда не воспринимал всерьез эти манипуляции.
   — Ну и напрасно, дружище. Уже первая очередь «Эшелона»[76]была далеко за гранью представлений незнакомых с предметом людей. Так что…
   — Н-да. Не хотелось бы увидеть среди встречающих хмурых джентльменов из АНБ. Будем надеяться, что они сейчас заняты чем-нибудь поважнее двух старых коней, размечтавшихся о пенсии и свежей травке на ферме где-нибудь в Канзасе.
   — Ну, положим, про Канзас я бы думал не в первую очередь…
   — А что, Эндрю, все уже так плохо?
   — Веселого мало, Эб. Я могу судить о фактах только по географии мест, контент из которых генерируем мы. Последнюю неделю это уже весь Юг, полностью. Национальная Гвардия держит только нефтепереработку в Хьюстоне и основные трубопроводы, оттуда идет реальный трафик. Все остальное — Голливуд.
   Эбрахамсон ошарашенно вытянулся на сиденьи — он подозревал, что недавнее, так и оставшееся тайной для подавляющего большинства возмущение латиносов подавлено не до конца и не везде, но чтоб весь Юг…
   — Не ожидали?
   — Такого — нет… — мрачно отозвался Эбрахамсон. — Эндрю, вы же не просто так делитесь со мной этим?
   — О, да вы сразу быка за рога… Что ж, конечно. Мне… немного известно о ваших родственных связях, Эбрахам, надо быть пообтекаемее в выражениях, переписываясь по и-мэйл с Прагой, Яффой и Мадридом. Нет, подождите, выслушайте меня. Я понимаю, что ни сегодня, ни завтра я не смогу вытащить из банковских компьютеров свои деньги, а послезавтра это не сможет сделать уже никто. Я рассчитываю в этом на вас. Это моя цена.
   — Что вы предлагаете за это?
   — Дату. День, месяц, год. Впрочем, месяц и год — текущие, остается дата. Эту дату здесь, в России, знает еще от силы пять-десять человек, не больше. Думаю, они сейчас тоже летят. Или приземляются. Или взлетают.

   От вида хозяйского кабинета у Сереги зачесались кулаки — ну какого хрена, спрашивается, портить хорошие вещи, а?! Ну взяли чужой Дом, вернее — подобрали; а гадить-то к чему… Пользуйся, пока можешь, но не вставай ты на кресла сапогами, не рви кожу! У печки — груда наломанных стульев. Лень было пройти по этажу, собрать чего похуже?Раз уж из подвала дров в облом поднять. Вон, сидит шесть рыл, могли бы и метнуться; все равно ни хера не делают, даже в караул не ходят…
   Рыла сидели немного растерянные и злые; по всему было видно, что сели репу чесать с самого утра — вон, полную пепельницу накурили, но к единому решению прийти не удалось. Лишнего стула не было, и Сережик, несмотря на гнетущую серьезность ситуации, с интересом уставился на Старого — как выкручиваться будет, нельзя ж перед ними встать и докладывать…
   Однако Старый и здесь поступил неожиданно: поприветствовав мужиков, он не стал топтаться на месте, а грохнул заиндевевшую волыну на стол и пошел вокруг сидящих к печке, зябко втягивая прокуренный воздух. Остановился, протянул к огню ладони и сказал прямо перед собой, в стену:
   — Ну, смотрю, побазарили вы с чухонцем. Ниче нового не рассказал?
   — Да нет… — задумчиво протянул длинный рыжебородый мужик, одетый в снятую с литовца форму. — Так оно все как-то… Че ты базарил, вроде как так оно и есть.
   — Стал быть, подтверждается, — вроде как для себя, пробормотал под нос Старый, прилаживаясь, как догадался Сережик, к манере разговора.
   — В опчем, подтверждается.
   — Есть мысли, как поступить?
   — Да мысли-то есть… Разные мысли.
   — Хули тут тити мять! Мысли у него разные! — неожиданно взорвался один из сидящих за столом, резко повернувшись к Старому: — Ты! Знаешь их расположение?! Как хотя бы на выстрел подойти?!
   Сережик мгновенно напрягся: такое резкое движение вполне могло повернуть события в нехорошее, но Старый лишь спокойно кивнул, и вновь отвернулся к печке, шелестя над огнем сухими ладонями.
   — Вот! Берем этого — и пошли! Я пидарасом подыхать не желаю! — видимо, говоривший заводил эту пластинку не первый раз; Сережик чувствовал, как нерешительно ежатсячетверо и враждебно напрягся один, в чистом караульном тулупе:
   — Ага! «Пошли!» Как бы ходилку не отстрелили! И это, Евтей, ну пришел ты к ихнему забору, а дальше чо? Скажи. Если знаешь че — ладно, пойдем. На самом деле, если мы одниможем всех из-под пиздюлей выдернуть, то делать это надо, чего там. А если просто так пойти и подохнуть, это давайте кто подурнее. Да, мужики? Я вот думаю, что реальнеевон Губу с малявой в Пыштым отправить, а там пусть каждый сам за себя думает.
   Сидящие за столом ничего не ответили, но по их мрачному виду было ясно, что они, в общем, склоняются к жизни. Тут же такое дело — когда точно не знаешь, что победишь, надо перед боем от жизни отказаться. Только тогда встанешь, пойдешь да посмотришь, так ли крепок враг, как кажется; и узнаешь или цвет его крови, или цвет своего поноса. Пока от жизни не отказался, пока у тебя на завтра есть планы, которые поважнее сегодняшней победы — не встанешь.
   …Во тварь! — напрягся Сережик, с ненавистью видя насквозь гнилую движуху этого здоровяка в тулупе. Сгоряча Сережик даже не заметил, как необычно для него видеть каждое движение мускулов на лице человека, читать каждое из коротких метаний взгляда — а ведь он впервые ясно понимал смысл каждого содрогания развернутой перед ним картины человеческого нутра. Ему мешало страстное желание, чтоб Старый перестал наконец косить под мерзнущего бомжа, достал свой дурацкий, но такой длинный и острый кухарь и вывернул бы ливер этой наглой твари, сумевшей как-то обмануть сидящих за столом мужиков. То, что остальные мужики нормальные, Сережику было видно вполне отчетливо,но так же просматривалось четкое нежелание каждого ввязываться в непонятное, не будучи к тому однозначно вынужденным. Парнишку охватило какое-то странное, легкое и даже веселое презрение к этим здоровым и страшным мужикам, стало как-то смешно, что он мог их когда-то бояться.…Кого, а? Вот этих? Может, еще пойти этого, как его, Губу побояться?! Суки, сидят набычились, прям как большие, а! Аж смешно, чесслово…
   Сережик тут же понял, чего ждет Старый, грея руки у огня и не спеша начинать выруливать это мясо. Старый ждет, когда это сделает он, Серега Базарный. Сереге стало очень страшно — но каким-то чужим и далеким отделом мозга; с такого удаления долетал только смысл — «Мне страшно», но сделать с Сережиком страх ничего не мог. Поняв это, Сережик полностью растворился в новом ощущении — легкость предстоящего боя уже заменила холодную вязкую кровь в его жилах, и это было так здорово, что даже смерть казалась мелкой неприятностью по сравнению с потерей этого удивительного чувства.
   Да, Сережик угодил в военное, именно ради дел, свершаемых с этой шипучкой в венах, и появляется на свет мужчина. Это его истинное лицо, которого боятся все — свои и чужие, человек с таким лицом останавливал сотню и обращал ее в бегство, рвал руками могучих хищников, с таким лицом шли на красные пулеметы дроздовцы и брали Кенигсберг воины Сталина.
   Сережик понял, что стоит как-то не так. Зачем держать голову наклоненной, а спину — чуть согнутой? Неправильно это. Люди глазами тоже слушают, и едва ли не больше, чем ушами. Сережик скинул с плеча волыну и небрежно грохнул ее на стол рядом с автоматом Старого — что-то подсказало его телу, что надо поступить именно так. Откуда-то из глубины брюха поднялся мокрый и холодный страх, пытаясь облепить то легкое и стремительное, в котором теперь стал жить Сережик, и утащить его обратно, в тоскливо замирающую от страха влажную глубину посреди холодных кишок, но Сережик с неожиданной легкостью загнал этот промозглый туман обратно и тут же забыл о его существовании.
   Его язык, словно обретя собственную волю и разум, принялся выталкивать изо рта длинную разноцветную ленту с бритвенно-острыми краями, унизанную редкими пузырями слов. Говоря, Серега с изумлением наблюдал, как эта невидимая и бесплотная, но крепкая, словно сталь, ленточка опутывает сидящих, безжалостно стягивает их трепещущие облачка воли, щекочет горло холодным лезвием.
   — Губу, говоришь, отправить? С маля-я-явой. — рот выталкивал слова, совершенно незнакомо их интонируя; голос Сережика словно вбивал гвозди в головы сидевших за столом мужиков, поначалу удивленно вскинувшихся. — А на маляве пропишем: дорогие наши братья, жены и дети. Мы тут узнали, что вас завтра будут чистить. Нас тут восемь рыл, со стволами и кучей патрона, но мы пока посидим и подождем, чем кончится дело. Да, очко натертое?!
   Глядя в побелевшие глаза здоровяка, Серега всем брюхом учуял — щас рванет: руки мужика едва заметно дернулись, взгляд сходил внутрь, увидел план действий и вернулся помутневшим от ярости — человеческое изнутри поднялось, аж видно его через зрачки.…Только не раздумай, — с непривычным холодным зверством в душе подумал Серега, попутно удивляясь — а где же страх-то девался? Мужик дернулся, и в руке Сережика рванулся невесть откуда оказавшийся там глок, щелкнула в стену пуля. Выстрела Сережик не услышал, чуя только дерганье перезарядившегося пистолета. Мужика с дыркой в голове кинуло назад, ион с грохотом ссыпался куда-то вниз, под стол, мелькнув на прощанье мокрыми подошвами. Сидевший пообочь его товарищ резко склонился над трупом, убирая от растекающейся крови пышный воротник тулупа.
   Это не был первый человек, лично убитый Серегой, но непривычка к такому наглому хождению по краю сыграла с молодым Хозяином дурную шутку — внутри словно что-то рассыпалось, и паренек неуверенно отступил от стола, с трудом попадая дымящим стволом пистолета под разгрузку.
   Старый понял и впрягся, медленно обходя стол:
   — Мужики. Гадов нет здесь больше, кончились. Вот мужик… Евтей ты? Евтей правильно сказал — айда. Надо пойти и урыть эту мразь. Пока поздно не стало.
   Пыштымцы тем временем задвигались, отойдя от столбняка. Сосед убитого принялся стаскивать с трупа тулуп — видимо, это его тулуп, машинально отметил Сережик. Тем временем Старый уперся обоими руками в торец стола, нависнув, казалось, надо всеми сидящими за столом.
   — Э, а ну не вошкайся, брось шубу-то. Пади за стол, дело решать надо, а не барахольничать.
   Мужик бросил сдернутый с трупа тулуп на кучу наломанной на растопку мебели и присоединился к землякам. Старый вытащил тугую, едва начатую пачку сигарет и бросил насередину стола:
   — А вот давайте по легонькой, для легкости мысли…
   Его манера ничуть не изменилась, но Серега как-то заметил страшный напряг, на мгновенье мелькнувший за всегдашней легкостью Старого, и вдруг понял, что жить им или умирать — решается именно сейчас; и то, что он, Серега, так вовремя и ловко застрелил этого наглого урода, ничего не значит. Вернее, значит — если сейчас мужики не потянутся за угощением, то как раз за этого урода с них рано или поздно будет спрос, и еще за того, ихнего старшего, которого Старый привалил второго дня.…А ведь мы с ним сейчас даже не по веревочке, а вообще по воздуху идем… Вообще, почему нас все еще не стреляют? Непонятно. Приходят два каких-то хуя с горы, валят одного ихнего, через день приходят — и еще одного… — отрешенно и даже с оттенком болезненной веселости подумал Серега, —…Так, присесть надо, че-то в ногах как-то не очень…Поискав глазами место за столом и не найдя, Серега, стараясь особо не шуметь, подтянул из угла кресло и сел на место Кирюхи, отчего-то вспомнив, как еще совсем недавно, летом, таскал сюда завтрак Хозяину.
   После незаметной, но дорого обошедшейся Сереге паузы мужики взяли по сигаретке, и над столом вспухли ароматные легкие облака. Кто-то шумнул Губе, так и торчащему в дверях, принести из бывшей караулки стул, и предложил Старому сесть. Старый достал сигаретку и тоже задымил, спокойно и деловито осведомившись у сидящего рядом Евтея:
   — Карты-то не скурили?
   — А что, были?
   — Конеш… Сереж, глянь там в тумбе, в левой.
   Серега наклонился под стол, распахивая дверцу тумбы монументального Кирюхиного стола — точно, сейф. Глубокие царапины, даже борозды вокруг дверцы.
   — Тут сейф.
   — Ага. Заеблись мы с ним, — отозвался один из мужиков. — Хотели рвать уже…
   — Не, рвать не будем… — Старый достал своего кухаря и подошел к подоконнику у Кирюхиного стола, сел на корточки, повозился и встал, подбрасывая на ладони маленький плоский ключ.
   Бросил его Сереге:
   — Пошеруди там, Сереж. Там папка такая прозрачная должна быть, на кнопочке.
   В сейфе оказалось несколько бутылок, пузатые бокалы, патронные коробки, какие-то тяжелые свертки и пакеты, толстая пластиковая папка нашлась на самом дне. Покопавшись в ней, Старый вытащил затрепанный по сгибам лист тонкой бумаги, мотнул башкой мужикам, чтоб убрали волыны и пепельницу, и разложил его на весь стол.

   Эб с компьютерщиком пришли к соглашению не сразу. Выйдя из самолета в забитом ревущими бортами, несущимися как попало по летному полю машинами и суетящимися людьми Домодедове, они отправились ресторан при пресс-центре и продолжили переговоры за столиком. Наконец, сделка совершилась. Эб протянул компьютерщику планшет, и тот сноровисто вернул на место аккумулятор. Проглотив PIN, планшет моргнул экраном, и Эб застучал по титановым клавишам, посматривая на положенный перед ним листок со счетами и паролями.
   — Hypoverein… Странный выбор, Эндрю… О, вот еще интереснее — Кредитанштальт… Надо же. Эти скряги никогда не давали больше LIBOR плюс смешная дельта… Так, вклады застрахованы в Альянц… Вы долго работали в немецкой зоне, да, Эндрю?
   — Да, тянули сеть по гуманитарным лагерям в Биларузь Рипаблик, около года.
   — Я и смотрю — добрая половина ваших денег лежит по немецким банкам. Видимо, особого выбора не было?
   — Верно. Сами знаете, работа с поставщиками…
   Оба понимающе улыбнулись — да, все верно. Искусство торговать федеральным инсайдом и работа в компьютерном бизнесе кажутся чем-то разным лишь простофилям — везде одно и то же, откат, он остается откатом и в Африке, и в Рос… простите, в Центральной Северной Азии. А поставщику, конечно, удобнее заносить не по-варварски, наличку в кейсе, как это было принято у русских и негров в Африке; куда как цивилизованнее, скажем, уступить опцион на небольшую доляху в кэптивном паевом фонде.
   — Эндрю, небольшая проблема. Часть ваших средств в интервальном фонде.
   — Простите?
   — Я не могу вынуть ваши bucks из одной калифорнийской конторки. Они развязывают мешок только раз в квартал.
   — Что, совсем ничего нельзя предпринять?
   — Совсем, Эндрю. — отрезал Эбрахамсон, — если бы я мог продать их бумаги хоть за десять процентов, я бы сделал это, поверьте. Ух, как пальцы-то болят… Давненько я не набивал столько вручную. Где, черт возьми, мой кофе?
   — Впрочем, говорите, калифорнийская? Тогда не беспокойтесь, Эбрахам. Скорее всего, ее офис догорел еще до Дня Благодарения… — поморщился компьютерщик. — Fucking chikanos разнесли Калифорнию уже к началу декабря.
   — Это обойдется вам, Эндрю, минутку… в без малого в две дюжины унций. Не так уж и много, если сравнивать с теми потерями, возможность которых теперь устранена… Вы уже прикинули, как доберетесь до Яффы?
   — Да. Правда, придется дать хорошего кругаля — отсюда я вылечу во Франкфурт, а оттуда уже на Салоники, гражданским самолетом. Черт, я уже отвык платить за билеты… Там пересяду на лондонский рейс до Тель-Авива, а там…
   — Я сброшу мессидж племяннику, чтоб он встретил вас в Тель-Авиве. Обязательно перезвоните ему из Салоник. Сегодня это уже не тот Израиль, что был до девятого года, поверьте.
   — Спасибо, Эбрахам. А вы? Неужели все-таки направитесь в Штаты?
   — Думаю, все же да. Эйдженси, присматривающее за моим real estate, ведет дела по старинке, и надо лично расписываться в их гроссбухах. Иначе я просто лишусь части недвижимости. Было бы крайне неприятно, согласны? Но, благодаря вашей информации, я все же рассчитываю успеть.
   Через час коммуникатор компьютерщика деликатно заиграл Dans of Flowers, призывая хозяина на летное поле — борт на Франкфурт заканчивал погрузку. Распрощавшись с наивным собеседником, Эб остался за столиком и больше часа безостановочно стучал по клавишам, шифруя и отправляя мейлы, заполняя формы брокерских поручений, закрывал и открывал счета, подтверждал транзакции, сгоняя свои деньги в кучу и подгребая их к краю стола, поближе к морю безликого кэша, а когда закончил, не сразу вспомнил — где и зачем он сидит.
   Заказал еще кофе, попросив набухать три порции сахара — мозгу хотелось глюкозы. Выпил, безучастно глядя на суету крошечных людей вокруг огромных туш самолетов, сложил планшет — но тут же достал его снова: идти было совершенно некуда. Главное сделано. Сделка всей его жизни состоялась, и знание этого факта оставило в Эбрахамсоне пустоту. Странно; он только что заложил основы благосостояния своего клана в новом мире, а нет даже тени удовлетворения… Сейчас по всей земле, по всему глобальному рынку члены его многочисленного клана совершают сделки — к немалому удивлению контрагентов: эти сумасшедшие, мешугенэ, берут под любые проценты, выходят в ликвидные, но плохие активы с огромными потерями, продают великолепные, надежные и доходные бумаги, чудесную, с огромным потенциалом роста недвижимость — и переворачивают саккумулированные средства в золото, золото, золото…
   Оставшееся до посадки время лучше провести в ресторане, а не толкаясь в залах идиотского русского аэровокзала. Странное чувство. Сидишь, смотришь на суету: люди обедают, расплачиваются, уходят, входят новые. На летном поле сутолока — из низких серых туч вываливаются борта, плюхаются на обледенелую полосу, выруливают на разгрузку, взлетают. Огромный аэропорт стремительно прокачивает немыслимое количество людей, долларов и власти — и ни один человек не подозревает, что завтра все это остановится, замрет. Кончится. Какие-то самолеты улетят, какие-то останутся. И больше им никогда не взлететь. Пройдет какое-то время, и в них, осмелев от непривычной тишины, вскарабкаются оборванные вонючие троглодиты, бывшие русские; и пугливо пойдут по чистому салону с инопланетно белыми чехлами на креслах…
   …Интересно, они будут помнить, что когда-то сами строили такие же большие непонятные штуки? — ухмыльнулся Эб, подзывая официанта:
   — Еще кофе, пожалуйста. У вас всегда так людно?
   — Скажете тоже, сэр; видели бы вы, что здесь творилось перед Кристмасом… А что еще будет после Индепендент Дэй. Ну, это будут уже не мои проблемы, я в июне заканчиваю… Вам принести еще что-нибудь? Нет? Приятного аппетита, сэр.
   …Да. А что здесь будет твориться завтра, парень. Ты не поверишь, хе-хе… — Эб благодарно улыбнулся, подвигаясь и давая официанту поставить перед ним очередную чашечку; и мысленно повторил за официантом. —…Но это уже не мои проблемы, не мои…
   Словно в подтверждение этой мысли коммуникатор мигнул и запищал. На экране появилась заставка RCRI, и Эб недовольно поморщился — что там еще надо бывшему родному ведомству от свежеи2спеченного пенсионера, но на вызов ответил. Заставку с федеральным гербом сменила издерганная лошадиная физиономия Сколковски, эйчара[77]Уральской спецзоны.
   — Привет, Зигги.[78]Что, уже соскучились по мне?
   — Привет, Эб. Извини, что приходится тебя дергать, но у нас тут проблемы. Ты уже в Европе, счастливец?
   — Нет, еще в Moscow, но самолет скоро подадут. Чем могу помочь?
   — Слушай, та черная девка, Мэрфи, которую на место старины Сатила продавили из Ural Division, умудрилась попасть в неприятности. Ее, пару человек из твоей управы и нескольких охранников грохнули эти fucking monkeys, местные.
   — Чего-о? Их там уже лет шесть не видно — не слышно! — сделал крайне удивленный вид Эб.…Нет, все же надо всегда слушать внутренний голос. Вот только гляньте — не успел я убрать оттуда задницу, как началось…
   — Ну, где-то она их все-же нашла. Слушай, мы сейчас не можем послать туда замену… — сердце Эба опять екнуло, — …надо пока выкрутиться день-другой с наличными людьми. Давай, помоги родной конторе, Эб. Кто лучше всех сможет справиться с твоим курятником? Директор сказал — в кого старый хрыч ткнет пальцем, того и ставьте, только быстро. И ты тоже хорош, заместитель, называется. Не успел уехать Сатил, как и ты смазал пятки.
   — Ну, Зигги, тут ты перегнул. Ты же знаешь — сердце.
   — Ладно, извини, старина. Я забыл. Знаешь, как пошла эта полоса неприятностей, я удивляюсь, как еще умудряюсь помнить свое имя… Ну? Так кто?
   — Сначала скажи, вы уже связывались с АНБ? Лучший выход — расшифровать[79]Папу, он же бывший морпех, умеет работать с персоналом. Ему и карты в руки.
   — Ого, Эб, ты знал, кто такой Райерсон?
   — Конечно, — фыркнул Эб. — Парень мрачно зыркает, когда кому-нибудь случается помянуть всуе дядю Сэма, обходит оба заведения по три раза за вечер, и разить джином от него начинает только после третьего круга — трудно не догадаться, верно? Я даже знаю, кто сидел в моем курятнике от РУМО. — Эб удовлетворенно хохотнул. — И ставлю свое выходное пособие против твоей недокуренной сигары, что военные парни из Yekaterinbourgh сделали круглые глаза и послали вас подальше. Верно?
   — Все так, Эб.
   — Согласись, Зигги, я был хорошим проект-менеджером. — Эбрахамсон игриво осклабился в вебкамеру.
   — Ну так посоветуй правильного человека на это чертово место, Эб. Хватит уже выкаблучиваться.
   — Зигги, если бы позвонил другой, я бы развел руками, но тебе скажу: не прогадаешь, если сунешь Директору вот этих двоих, набирай. Со-а-ссеп, два «эс» посередке; набрал? Ага. И еще. Таст, Ар Джи Таст, из Pipeline Watch. Но он не федеральный служащий, Зигги.
   — Ага… О! А ведь эта Соассеп, представляешь, Эб? На нее лежит представление от покойной Мэрфи, Мэрфи хотела ее взять заместителем… Смотри-ка, выходит, разбиралась в персонале…
   — Просто у них был роман, Зигги. Впрочем, это уже неважно, правда? Утверждай Соассеп, и не забивай голову ерундой. Эта сучка себя покажет. Я как-то наблюдал, как она справилась в баре с толпой пьяных парней из Динкорпа, так-то, Зигги. Сразу, знаешь, вспомнились пуэрториканские оторвы из Саут Бронкс, я там рос неподалеку, на сто восемьдесят девятой Вест. С во-о-от такими сиськами, да, Зигги… Но суки, доложу я, были еще те, у каждой в сумочке не нож, так пистолет…
   — Понял тебя. Черт, а я уже собрался воткнуть этого жирного крикуна, Ширса…
   — Ну-ну! — беззаботно хохотнул Эбрахамсон. — Он со слезами упрашивает своих MP[80]хоть немного слушаться его…
   — Вот как? Ладно, спасибо, дружище. Черт, как я тебе завидую! Вечером ты уже будешь в Европе…
   — Я лечу в Штаты, Зигги.
   — Тогда счастливо тебе долететь…
   20
   — Че, здесь?
   — Здесь. Серега, смотри и запоминай. Будешь потом на кого охотиться — пригодится.
   Старый влез на торчащий из земли валун и снова оглядел дорогу.
   — Все начинается с остановки колонны. Поэтому — минируем. Первый борт должен встать там, где ты наметил: твои люди не должны бегать, они должны стрелять, с первой секунды до последней. Значит, первая закладка — вот здесь. Расстояние от поворота какое должно быть?
   — Какое?
   — Э, это ты мне скажи. Зачем стопорить колонну именно перед поворотом, понимаешь?
   — Чтоб из пулемета вдоль дороги херачить?
   — Точно. Смотри, головная взорвалась, колонна встала, наши начали ее мочить с той стороны дороги — что на остальных делают?
   — Спрыгивают. Тоже шмалять начинают.
   — Где падают?
   — Ну… Вот, сюда вот. Так и кювет, и машины прикрывают. Да, точно. Они спрыгнули, очухались, и только начинают по нам стрелять, а вдоль дороги их наш пулемет — ху-у-як! В бочину!
   — Точно. Страте-е-е-ег. — насмешливо протянул Старый. — Значит, какое расстояние от поворота, за которым сидит твой пулеметчик, до закладки?
   — Так… — хищно прищурился Серега. — Сто — маловато… Сто пятьдесят. Да.
   — Хуй на. Два броска гранаты, не больше. И то, это только для того, чтоб те пулеметчика гранатами не достали, и чтоб своей закладкой не погасить. Пулемет в упор — этопиздец. Когда с фланга, неожиданно, да в упор начинает пулемет, это все. Воевать неохота, вообще. Под себя залезть охота. Времени мало, надо их сразу так охуярить, чтоб они даже мама сказать не успели.
   Ахмет спрыгнул с каменюки и подтолкнул Серегу к следующему холмику:
   — Главное, смотри… Не. Пошли, дойдем. Лучше сам увидишь. Так и пацанам лучше объяснишь.
   — Чево?! — остановился Сережик. — Че ты сказал?!
   — Че? — включил дурочку Ахмет. — Че я сказал?
   — Ты че, хочешь сказать, это я ими командовать буду? Ты че, Старый?! Совсем… — тут Сережиково нутро взорвалось острой болью: Старый как-то незаметно подтек к нему на удар и несильно, но садистски точно ткнул кулаком Сереге под солнышко.
   Парнишка подробно исполнил осененный вечной традицией танец получивших по солнечному сплетению. Когда он, наконец, встал с колен и протер губы от рыготины горсточкой рассыпчатого снега, сквозь сверкающую радугу слезящихся глаз он заметил Старого, покуривающего на торчащем из-под снега скальном выходе. Старый пошлепал ладонью по камню рядом с собой.
   — Сереж, ландай-ка.[81]Присядь вот. Все? Нормандяк?
   — Че? А… Все…
   — Понял?
   — Понял…
   — Скажи тогда.
   — Че сказать? За че ты мне ебнул? Чтоб не спорил.
   — Не, Серег. Чтоб ты как сопля не спорил. Понимаешь — про соплю?
   — Да вроде да.
   — Ты это, давай без вроде. Вроде — это в роте. Командира, у которого хоть что-то «вроде», солдат слушать не станет. Рот у командира не для всяких штук, а для команды. Половина людей, которых ты ведешь в бой, последнее, что в жизни слышат, это твою команду. Нахуя им напоследок блеянье слушать, а? Им и так помирать, хватит с них неприятностей. Пусть они слышат нормальную команду, которую можно понять только правильно. Пусть чувствуют, что они умрут, но дело — дело лежать не останется, дело сделается. Чуешь?
   — Да. Кажется, въезжаю. — Сережик смотрел куда-то сквозь чахлый березовый лес.
   Перед ним сейчас поворачивалась новой стороной выбранная им доля. Ахмет смотрел, как по лицу паренька пробегают страхи, сомнения, неуверенность — как все знакомо… Однако бобик сдох, и назад пути нет. Было видно, что парнишка понимает и это, и понимает вполне отчетливо: вон как набычился, мордочка стала жесткая, прям как у взрослого мужика…
   — Ладно. Пошли дальше покажешь.
   — Обожди, докурю. Пока курим, я тебе одну майсю[82]прогоню. Ты говорил, тебе семнадцать?
   — Да, можно считать, что так. Совсем чуток остался.
   — Вот. Семнадцать. Помнишь, я тебе про Гражданскую и Великую Отечетвенную рассказывал?
   — Ну, помню, канешно. И че?
   — На Гражданской, это которая раньше, первая была, был такой пацан, почти как ты. Аркадий Гайдар. Скотиной он, конечно, был беспредельной, животным отмороженным, но дело не в этом. Дело в том, что он командовал полком. Полк — знаешь, че такое?
   — Точно не знаю, но — дохуя… А сколько, Старый?
   — Полторы тыщи рыл.
   — Оба-на… — удивленно выдохнул Серега. — И че, как он справлялся?
   — Не знаю. Знаю только, что не лажа это, точно все. Справлялся вот. А было ему на два года меньше, чем щас тебе.
   — Ни-ху-я… Ох и семейка у него была, наверно…
   — Нет, Сереж. Тогда по-другому как-то было. Все равно — охуеть, да?
   — Да-а-а-а… Слышь, Старый. Вот не ты бы мне это прогнал — ни в жисть не поверил бы.
   — Вот. И народ у него был, тот еще народ. Твои по сравнению с его парнями — сама мудрость и понимание общего хода. А у него были полностью отвязанные отморозки, с полной башкой тараканов. Я когда ставлю себя на его место, то не уверен — справился бы с такими, нет ли.
   — Да ну? — недоверчиво протянул Серега, но Старый оборвал базар, хлопнув себя по коленям:
   — Вот те и ну… Ладно. Айда дальше.

   — Вот, смотри. Видишь, дорога поворачивает налево? Где твои должны сидеть? Погоди, по другому зайду. Вот ты едешь в машине. Впереди — раз, головная взлетела. На колонну твою наехали. Ты выскакиваешь, тебе же страшно — вдруг уже в твою машину муха летит. Куда тебе стрелять сподручно? Влево от дороги, или вправо?
   — Ну… — Серега примерился волыной и так и эдак. — Влево лучше. Гораздо. Старый, я понял. Чтоб этим стрелять было неудобно. Людей сажаем во-о-он там, да?
   — Да. И смотри — помнишь состав колонны? «Бредли», ну, маленький такой танк — в голове, мы его берем на фугас. Потом командирский хамвик с 12,7, ну, за него можешь сразу забыть; потом?
   — КамАЗ с охранением.
   — Точно. Потом фура большая поедет, КамАЗ с генератором, КамАЗ с беспилотниками, и опять хамвик с пулеметом. Значит…
   — Значит, за хамвиками никто не заляжет, точно? — перебил Серега. — Кого сразу не положим, будут щемиться за большую фуру. А за ней их хер достанешь, да? С этой стороны дороги, имею в виду.
   — Точно. Эта фура набита всякими приборами, ее не просквозить, даже в упор.
   — Да пусть щемятся. Отлежаться не выйдет у них, пулеметами достанет. Ты это к тому, когда пулеметчикам команду давать?
   — Нет, хотя смысл примерно такой. При забое колонны команд только две — огонь и отход. Сначала все по указанным целям работают, а потом каждый сам стреляет, из обстановки. Видишь, Серег, тут слишком много всего надо увидеть и решить, никакой командир не успеет. От лишнего командования здесь один вред будет — в бою народ по пользе стреляет, каждому кажется, что именно в его секторе все решается, поэтому маневр огнем на колонне невозможен — у тебя народ несыгранный, и слушать тебя будут, только когда команда совпадет с тем, что им кажется правильным.
   — И че, как из этого дела выкручиваются?
   — Вот я тебе о чем и толкую. Командовать нужно сейчас. Чем лучше ты сейчас поймешь, как что будет, тем меньше тебе вечером придется локти грызть. Расставь людей так, чтоб сработать неправильно они просто не могли.
   — С кого начать, Старый?
   — С пулеметчиков. Айда на место.

   — Ляжь. И волыну выставь, наведись. Вот. Ну че?
   — Ну-у-у-у… Скрывает малость. Насыпь высоковата. Перелечь или пойдет?
   — Переляжь, а потом сам посмотришь, пойдет-не пойдет.
   — Жаль, место хорошее, трудно будет пулеметчика приложить…
   — Ниче-ниче. Все места пробуй, а каменюку и перетащить можно.
   — О!
   — Че, лучше?
   — Пи-и-и-издец им! Как на ладони все! Да, точно… И таскать ниче не надо.
   — Надо. Смотри. Вот наведись опять. Видишь, в крайнем левом положении?
   — Ага… Бля, точно, задевает…
   — Во. Эту хуйню надо всегда смотреть. Пулемет страшная штука, Серег. Что чужим, что своим. Прикинь, от страха охуеет кто-нибудь из этих, ломанется на пулеметчика — вон там, к примеру, ближе сюда, видишь? И че, смотри — пулеметчик сразу на него огонь переносит. Если хоть чуток завысит прицел — все, пиздец, своих осыпал.
   — И че делать?
   — Сектор ему обрезают, принудительно — каменюками, палочками; че под руку попадется. Предупреждать смысла нет: в бою, по горячке он и не вспомнит. Это твоя, командирская работа, обо всем заранее подумать.
   — Че, сразу сделать?
   — А че тянуть. Делай сразу. А как будешь инструктировать, скажи, чтоб с середки начинал. Они от него в глубину растянуты, и если он с дальних начнет, все перелеты проебом. А если с ближних или со средних, то все перелеты ихние… Эй! Ты че! Побольше каменюки бери! Чтоб не только обозначить, а чтоб он прямо стволом упирался! Чтоб довернуть не мог! Во… Давай второе теперь…
   На обратном пути Ахмет толкнул бредущего впереди Серегу, по спине которого были ясно видны обуревающие молодого Хозяина полководческие сомненья.
   — Слышь, малой.
   — Че.
   — Знаешь, что в этом деле самое главное?
   — Че? — остановился Серега.
   — Хули встал, иди давай. Победить их заранее. До того еще, как первый раз стрельнешь.
   — Чисто раскладом?
   — Да, и раскладом тоже, но я сейчас о другом маленько. Это даже необязательно…
   — Как так — и главное, и необязательно?
   — Каком… Вот смотри — я тебе сейчас скажу, а ты не старайся понять. Тут такое дело, оно или твое, или нет. Пусть просто в тебя упадет, а через время сам поймешь, твое оно или как.
   — А если не мое?
   — А ты до времени не парься… Бля, ты заткнешься, нет? Дай сказать.
   — Все, говори давай.
   — Победить их надо заранее. Вот смотри, колонна идет, ты ее уже слышишь, и знаешь вдобавок, что это именно те едут, кого ты кончать пришел. От этого у тебя над ними власть есть.
   — Что они не знают, че щас будет, а я знаю, да?
   — Примерно. Короче. Колонна идет, а ты смотришь — где командир? Не так смотришь, а типа в голове. Представляешь как будто. Вот его надо опустить, чтоб он скис.
   — В голове, что ли? А как?
   — Не знаю. Ты сейчас не думай, просто слушай.
   — А как его отличить?
   — Говорю же, не знаю. У всех по-разному это. Может, ты его как светлое на темном увидишь; может, как такое тяжеленькое посреди легкого, какая разница. Главное, не ошибешься. Это точно, не ссы.
   — И че тогда будет?
   — Нормально все будет. Они как мухи станут, воевать будут, но бестолково. Военным же нельзя без старшего, без старшего фарта нет.
   — А че, вот это все и есть фарт?
   — Ну… Не совсем, но да. Да. И вот че еще. Когда ты готов, ну, все сделал как положено, ты скажи: «Ну, давай, Рыжая, вывози!»
   — А че это, «Рыжая»?
   — Малой, не думай о ней, вообще никогда. А то уйдет. Это твоя, понял? Когда надо, только тогда вспоминай, а так — забудь. Не дергай. Понял?
   — Так и сказать — «Ну, давай, Рыжая, вывози»?
   — Как само скажется. Это твое; как скажется, так и ладно. Главное — смысл. Все, теперь выкинь это все из башки.
   — Не, а как…
   — Бля, я че сказал?! На хуй все думки, иди лучше думай, как своих завтра разложишь…
   21
   Кресло Сатила, так и не успевшее стать креслом Норы Мэрфи, было очень удобным и приятно, успокаивающе пахло кожей, сандалом подлокотников, трубочным табаком, каким-то экзотическим парфюмом. Получив назначение, Аня велела оторопевшим от такой новости сотрудникам не тревожить ее хотя бы полчаса — дескать, надо получить коды, обновить записи в базе, еще что-то — а сама, надев гарнитуру, залезла с ногами в огромную кожаную ладонь, согнутую уютным ковшиком, и задумалась — ни о чем и обо всем сразу.
   Да, это, конечно, было огромным, совершенно невероятным Достижением; теперь ее резюме позволит ей претендовать на шестизначные контракты. Она больше не мусор; вернее, не самый последний мусор. Не самый. Кое-кому теперь придется засунуть себе в задницу эти едва намеченные, но такие поганые ужимки за спиной — в баре, в фитнесс-центре, везде. Теперь можно смотреть на всех этих граждан «цивилизованных» стран даже не прямо, а с эдаким небольшим наклоном в их сторону — что, съели? Да, русская, чего уж там. И все равно, заметьте, я, русская — ваше руководство. Будьте любезны — сейчас я отдам распоряжения, а вы, «культурные и цивилизованные», пойдете их выполнять. Точнее, побежите. А кто будет бежать медленно, — Аня развеселилась окончательно, — будет наказан. Да, наказан. Вот вызову, и стану плющить вас так же, как та сукав учебном центре…
   «Вам, понимаю, нелегко, мисс Суйзеп… Новая среда, культурный шок…» — протянула, злобно блестя возбужденными глазами Аня, передразнивая навсегда врезавшуюся в ее память стерву-инструкторшу из Гуманитарного Корпуса. — «Но правительство США намерено оказать Вам всю необходимую помощь, мисс Сайзеп…»
   …Может, вызвать эту тварь прямо сейчас? И спросить: ну, мисс Хуарец? Довыебывались? Хотя ладно; пусть помучается, сука…
   Аня удовлетворенно припомнила, как последнее время сжимается при ее приближении эта тварь, вдоволь напившаяся ее крови в самом начале.…Ладно. Пока есть чем заняться и без этой суки. Когда приедет новый босс, нужно сдать ему дела так, чтоб он сразу призадумался — а не оставить ли меня замом…
   Кухня директора оказалась весьма обширной: Аня не смогла просмотреть даже половины текущих обновлений, как пролетел час, появился и исчез первый просетитель, потом пришла тимлидер логистов, мялась-мялась, но ушла, так и не выйдя за рамки проблемы, явно служившей лишь поводом к визиту; пропустив ланч, Аня просматривала только заголовки ситуационной строки, успевая при этом отвечать на вызовы от удаленных сервисов. YES теперь нажимался куда увереннее — Аня больше не вчитывалась в документы, утверждая рутинные, периодические подтверждения оптом. Утвердила она и изменение параметров цели для интеллектуальных минных полей — да и вытащи она на свет Божий список непонятной цифири, ничего бы не изменилось: чай, Вест-Пойнтов не кончали…
   После ланча, выведя на монитор карту оперативной обстановки, Аня подняла брови и озадаченно изучила историю Ахметовой активности в ее зоне. Даже ей, бабе, было со всей очевидностью ясно — в район вошла некая группа террористов, и пока их не переловят, покоя не будет. Тут ее обожгла шальная мысль — если смену не прислали сразу, может, у UCRI нынче коротковата скамейка запасных? А не ее ли это шанс — из той породы, что подворачиваются раз в жизни? В любом случае, то, что она не сидела сложа руки — тоже ляжет в ее профайл. И когда-нибудь аналитическая программа выдернет из огромной базы именно ее строку…
   Аня решительно ткнула курсором в контакт-лист.
   — Это Соассеп. Спасибо, Джин. Исполняющей обязанности. Нет. Не знаю, может, на пару дней… Доктора Лисви дай мне, пожалуйста. Как раз с ними? Хорошо, не надо, пусть работает. Джин, поторопите дока с бальзамированием, борт за телами придет уже вечером. Да. Нет, лучше дойдите сами.
   — Хэзл, это Соассеп. Приготовьте флаги, три. Нет, американских граждан трое. А откуда я знаю… Мисс Хэзл, вы меня поняли? Прекрасно. Просто сделайте то, что я сказала. Все.
   — Мистер Томас, добрый день. Это исполняющая обязанности директора. Зайдите ко мне сейчас же. Да. I — say — now. You understand? — не отказала себе в мстительном удовольствии Аня. Впрочем, оказалось, что эстонец, выполняющий обязанности Командира, уже зачем-то ехал к ней. — Ах, вот как? Через? Прекрасно. Постарайтесь не задерживаться.
   …Ладно, господииин ывро-пееетс, я сейчас дам тебе клюнуть из бюджета дяди Сэма. Но ты мне за это спляшешь, селедочная морда, камаринского…
   — Мистер Грин? Соассеп. Да, спасибо, Грин, но я пока что и. о. Грин, подготовьте к 8.00РM четырех парней посимпатичнее, в парадной форме — сопровождать тела погибших и в траурный караул. Не знаю, борт придет вечером, как узнаю — сообщу. Нет. А, да, вот еще — в районе получаса к офису подъедут эти бастардс из Erynis. Я слыхала, ваши маринс не очень их любят… Да. Да. Нет, это уже… Будет вполне достаточно, если они поймут, что это федеральное учреждение Соединенных Штатов, а не дешевая забегаловка. Да-да, именно — как к себе домой… Вот. Именно, Грин, я как раз это и хотела сказать — уважение… О кей, Грин, увидимся.

   Подождать эстонца таки пришлось, но ожидание было приятным: переключившись на квадратор[83]СБ, получавший картинку в внешних камер, Аня с громадным удовлетворением наблюдала, как привыкшие отворять двери ногой ирнинисовские бугаи были с разгону остановлены охраной South Ural special division. Тот здоровяк, сэконд, что шел за эстонцем, попытался было дернуться и что-то бросил морпехам, скривив губы. Видимо, что-то совсем уж нехорошее — военные резко обернулись, и невозмутимый Грин едва успел придержать одного из своих парней, замахнувшегося было прикладом винтовки.
   Забывшие, как это делается, иринисы покорно прокатали лбы на RFID-детекторе и повесили на грудь визиторские бэджики. Удовлетворенно кивнув, Грин едва заметно подмигнул в камеру и махнул мужественно сдерживающему смех парню за бронестеклом — открывай; красные от бешенства иринисы вошли в здание.
   Аня сделала лицо, застегнула ворот и приняла деловущую позу — правда, в сибаритском кресле Сатила это было не слишком просто. Едва она поймала равновесие, как в щелях жалюзи мелькнул зимний камуфляж и в дверь сунулась smiling физиономия эстонца:
   — Позволите? — Договорил он уже в кабинете.…Ладно, хоть сразу в кресло не шлепнулся, чухонское рыло… — зверея, подумала Аня. —…Ладно, немчура недоделанная. Погоди…
   Аня подвесила его реплику в мгновенно вымороженном до хрусткого шороха воздухе — вот он, момент; он всегда приходит, к любому. Если хочешь рассчитаться, момент обязательно будет, каким бы маловероятным он не представлялся… Аня припомнила и спившегося без работы отца; как же, при Союзе с дизелями на траулере справлялся, а при этих срочно понадобился язык, и мать — «негражданку», зашуганную на работе до трясучки, да и сама она вдосталь наелась хамства от незаметно выскользнувших из-под сапога и резко обретших невесть откуда взявшееся «достоинство» мумитроллей, еще недавно смешных и трогательных. Этим, щедро закачанным в Аню хамством и давился сейчас бедолага Томас:
   — Мистер Тоомас, вы сейчас находитесь на территории Соединенных Штатов Америки, поэтому будьте любезны следовать установленным правилам. Здесь не… как называется ваша… хм, местность? Что-то от «fisting»; Фистония или как ее там? Впрочем, неважно. Прошу запомнить: здесь вы будете употреблять обращения, подразумеваемые моим и вашим статусом, а деревенские замашки оставите для бара. — Аня едва не прыснула, до того великолепным тоном ей удалось процедить эти сами собой полившиеся на опущенного Томаса слова. — Кажется, вы хотели меня видеть; так что прошу вас — излагайте свое дело. Что с вами?
   С глубины, на которую от неожиданности погрузился временный Командир, ответить было непросто — Томас стоял, что называется, хлопая глазами. Аня расслышала, как пришедший с эстонцем второй злобно-восхищенно прошипел по-русски:
   — От сучка-то, тыс-с-сматри… —…Ага. Наш, и не знает, кто я…
   — А с вами, мистер…
   — Савчук, мэм. Игорь Савчук. Командую вторым взводом; и пока исполняю обязанности замкомандира. —…Гляньте только — даже не дернулся! Вот это настоящий вояка, наглый, как бульдозер, — улыбнулась про себя Аня. —…Акцент узнал, понял, что я «сучку» расслышала, а виду не подает…
   — …Савчук, мы немного побеседуем, пока ваше руковооттство прихоодит ф сеппяа. Вы можете обсуждать финансовую сторону вопроса? — на ходу перестроила план Аня.
   — Нет, мэм… — Взводный-2 искоса глянул на эстонца. — Если, разве что, мистер Томас уполномочит…
   — Надеюсь, мистер Томас возражать не станет. Мистер Томас, мы обсудим с мистером Савчуком несколько моментов, а когда вы будете готовы к разговору, я приму вас. Будьте любезны, подождите в приемной. — наслаждаясь, Аня одарила эстонца самой сучьей из своих улыбок, удерживая ее, пока за так и не отошедшим Томасом не закрылась дверь. — Слушаете, Савчук. У меня есть нехорошее ощущение, что у нас здесь последнее время здорово неладно. Я имею в виду то, что происходит за забором. Есть такое? И давайте по-русски.
   — Да, мэм, не без того… Сначала Командир, потом охрана вашей… предшественницы. Собственно, по этому вопросу и ехали к вам.
   — Это не местные, согласен? По крайней мере, не те местные, что…
   — Да, я понял, что вы хотите сказать. У нас тоже все так думают. Принесло какую-то наглую сволочь. Взять врасплох Командира — не фунт изюму.
   — Слушай, Савчук. Я хочу, чтоб ваши парни оторвали свои жопы от барных стульев и прищучили этих засранцев. Вы можете это сделать — не растягивая процесс на недели?
   — Ну-у-у… О них у нас нет данных, мэм. Вообще ничего. Зато у нас есть плановая работа, деньги за которую уже взяты и потрачены, хе-хе… Сегодня вот мы начинаем техподготовку зачистки Пыштыма, это вся ночь, да плюс сама операция; это, все вместе, на три дня.
   — Савчук, только вот не надо мне тут, а… Не тот случай, поверь. Никакого театра и компасированья мозгов не надо. Я и так заплачу нормальные деньги, полномочий на этоу меня хватает. Сколько нарисуете счет, столько и будет оплачено. Но мне нужен результат, Савчук, понимаешь? Быстро и гарантированно. Подумай, может ли ваше войско это сделать. Параллельно другой работе.
   Взгляд Савчука изменился, и он, резко перегнувшись через стол, подтянул к себе стопочку post-it, неуловимо черкнув выхваченным из стакана маркером: $100К 10 %?
   Аня подтянула к себе бумажный квадратик, посмотрела и перевела взгляд на замершего в ожидании Савчука. Чуть кивнула.
   — Да пожалуй, сможем, мэм. — тут же задумчиво протянул Савчук. — Тогда сегодня произведем доразведку и сделаем сразу после Пыштыма, одним днем.
   — Годится, — завершила аудиенцию Аня, отворачиваясь к мониторам. — Тогда тоормозу скажи, что все порешали и он мне не нужен. Как осметите это дело, пусть тогда файл пришлет, и все.
   Савчук встал, и уже от дверей, неловко замешкавшись, спросил недоуменно поднявшую взгляд леди-босс:
   — Унихпожить пришлось, да? Попили крови-то?
   — Точно. Попили, — после долгой паузы ответила исполняющая обязанности Директора. — Не то слово, Савчук, как попили.

   — Сколько на пулемет брать?
   — Стопятидесятую ленту на рыло. И смотрите, чтоб на шею не вешали, партизаны, еть. Никакой чтоб стрельбы с лентой на грунте, поняли? Вторых номеров нету, так что какую-нибудь коробушку там смекните, любую, хоть картонную. И это, мужики. Коробки как найдете, подходите докладываете. Никаких чтоб потом, когда выходить пора.
   — Эй, малой, а ты не раскомандовался, а?
   Ахмет, незаметно притулившийся у оконного щита с разобранной волыной, с интересом поднял голову — как разрешит ситуацию молодой хозяин…
   — Без команды — в бою всем смерть. Понял? Если деловой такой — давай, вставай командовать, я не спорю. — Сережик, грамотно выполняя полученные инструкции, подошел и вперился в глаза второго пулеметчика, заставляя сморгнуть. — Если ты берешь командование, я строюсь и все выполняю. Без лишних пиздежей. За которые в бою стреляют, вообще-то. Ну че, берешь командование?
   — Ты кого там стрелять собрался? — закрутил жопой перед пареньком взрослый мужик.
   — На вопрос ответь.
   Все, у мужика теперь была одна дорожка — спрыгивать с темы, и Ахмет снова склонился над волыной, наблюдая за реакцией притихших в ожидании развязки мужиков.
   — Че?
   — Берешь ты команду или нет.
   — Вот ты доебался, малой! Генерал прям, фу-ты — ну-ты… Командуй на здоровье, не надо мне ниче…
   — Тогда слушай, что тебе говорят. По-другому здесь не будет — или командуешь, или подчиняешься. — грамотно додавил пулеметчика Серега.
   Ахмет заметил, как одобрительно-удивленно переглянулись двое из наблюдавших за этой сценкой пыштымцев, Евтей с коренастым цыганистым парнем.…Ага. Вот и актив молодому рогу. Так. Перестановочка. Этих сжечь нельзя никак, это Сережке поддержка будет…Ахмет наскоро закончил чистку, собрал свою волыну и на глазах у всех, словно само собой разумеющееся, взял на чистку Сережикову.
   22
   — Па-а-а-т-тянись! Ходу, братцы, ходу! — прикрикнул Серега на своих людей, срываясь на юношеский фальцет: пыхтящие мужики немного подрастянулись на заметенном подъеме.
   — Эй, Буденный бля, не загони народ… Им воевать еще, — тяжко выдохнул Ахмет, подымаясь вслед за Серегой на гребень.
   — Ни хера. Еще тебе — минировать, им позиции занимать, опять же инструктаж… И так слишком долго идем.
   — Слышь, пока народ не подошел… — Ахмет подтянул парнишку за погон волыны. — Переставь. Этого, Евтея с тем, цыганистым…
   — Ты про Сытого, штоль?
   — Не знаю, как отзывается, этот, в малахае-то рыжем…
   — Ну, Сытый. Сытых фамилия. А че, Старый? Зачем?
   — Слушай. Сделай, чтоб в эти двое конце оказались. Они против фуры не должны попасть, третьим и четвертым от меня. Там самая жопа будет. Ставь в конец самый, я их сам проинструктирую. А че да зачем — потом разотру. Ладно, все, народ идет.

   На рубеже Серега разложил своих по гребню, слово в слово оттарабанив каждому его задачу. Ахмет, словно случайно выдернув из толпы намеченных к сохранению мужиков, пошел устраивать закладку.
   — Вот, смотри, Евтей, Сытый. Берете вот фанерку, и вырезаете верхний слой снега, где его ветром уплотнило, но подальше, где с дороги не видать. Вниз никто не лезет, чтоб ни одного следа, поняли?
   — Понятно. Слышь, Ахмет, а не дохуя взрывчатки-то? Не сдует нас?
   — Сколь надо. Первым БМП ихняя пойдет, ее по-любому гасить надо. Если в строю останется, пиздец нам безо всяких — у нее пушка автоматическая, то ли двадцать, то ли двадцать пять миллиметров. Окажется наводчик не полный идиот, одна нормальная очередь — и с гребня только каша потечет.
   — Оба-на… Тогда постарайся уж, товарищ сапер.
   — Ничо-о-о… Хорошо, хоть не наша. Она, парни, алюминиевая, прикиньте? Правда, лист стальной есть на днище, но все-же как-то легче на душе, люминий не чугуний… Все, все!Хорош пиздеть, давайте уже двигайтесь!
   Старый прошел на средину гладкой снежной целины и какое-то время стоял, глядя в сторону, откуда должна была появиться колонна, потом повернулся и какое-то время разглядывал противоположную сторону дороги.
   …Смотрит, где БМП пройдет… — догадался Серега. —…Как он определяет, где? Или… так, наобум? Не может быть. Или как раз и может? Бля, хоть бы он не наебался…
   Постояв, Старый решился, достал из-за пазухи точно такую же фанерку, какие роздал пацанам и начал аккуратно вырезать из слежанного снега грубые рассыпающиеся кирпичи.
   Серега разложил людей, стоя над душой, пока каждый не прихватил ствол к деревцу[84]и не накрутил на голову косынку из ветхой простыни. Сытый с Евтеем еще лазали под гребнем, таская Старому куски наста. Старый, закончив с закладкой, мостил оставленную борозду, придавая уложенным кускам форму естественных заструг вороньим крылышком, разбивая все равно заметную полосу кустами, срезанными целиком.
   …Блин, все равно, видно же, — оценил качество маскировки Серега. —Или, может, только отсюда так? Хотя наверно засыпет, за час-то… Эх, хоть бы чуть посильнее пошел… Ладно, здесь вроде все; пулеметчики теперь…
   — Смотрите, мужики, пока эти не повыскакивают, никакого кипиша. Они должны вылезти под насыпь, все. Как вылезут — давайте. Дружно, чтоб охуели. Чтоб ни одна сука башки не подняла. И это, с середки, чтоб перелет-недолет зря не пропадал. По технике — ни-ни, только по живой силе. Техника наша. За сектора не вылазить, ясно?
   Пулеметчики кивнули. В повадке взрослых, битых на все стороны мужиков не было и следа недоверия к словам, по сути — пацана, все военные подвиги которого сводились к бегству после краж разной степени удачливости, и неумело запоротому в подвалах бывшего «Дома одежды» сверстнику, точно так же пытавшемуся наладить жизнь после зачистки.

   — Твари, сука. Ублюдки косоглазые. Слышь, Томас, как Командир с ними справлялся-то? Ведь как шелковые ходили.
   — Не знаю… Сам дум-маю, Иг-горь. Эх, жаль, Иванова убили, ты замечал, он с ними нормально управлялся. А ведь без году неделя служил.
   — Томас, надо их контракты повнимательней посмотреть. Где-то там собака порылась, жопой чую. Кстати, слышь? Че-то у меня как-то на душе хуево.
   — Из-за этой сук-ки?
   — Наверно… Хотя вроде нормально получилось, а? Соточка — опаньки, упала. И выкатываем всего пятнадцать процентов.
   — Сто тесят-ть. Я смету на сто тесят-ть отправил, — приглушив голос и зажав микрофон, улыбнулся эстонец. — Премия за моральный вретт. Пятерку — кураторам, пятеркупопилим… Э! Кут-та это он! — эстонец ткнул пальцем за ухо и заорал в гарнитуру:
   — Э! На броне! Пасвалис, стоятть, йоп фашу мат! Поворот не видишь?! Назад сдай и налефо, толбоепп! Карта есть?! Карту смотри!
   Савчук с молчаливо трясшимся сзади пулеметчиком деликатно хохотнули, глядя на разбушевавшегося Командира: как быстро, оказывается, должность обучает русскому командному. А ведь пришел когда, был что твой замминистра — нос в потолок, с рядовыми на «вы», платочки-галстучки… Укатали чухонскую сивку русские горки. «Бредли» клюнул носом, тормозя, и зажал левый фрикцион. Развернувшись в фонтане снега и выхлопа, срезал угол и покатил по целине, в которой едва угадывалась дорога на Пыштым. Ехать за «Бредли» было приятно, гусеницы превращали колею в плотно спрессованный нескользкий наст.
   — Иг-горь, как снег, пройдем?
   — Да пройдем, чего там. Если че — вон, «Бредли» есть, вытянет. Ты лучше вот что скажи — с группировкой мы как теперь? Если MLRSами надо будет отработать, как они?
   — А что, думаешь — утвердят меня?
   — Похоже. Я уже заместительские подсчитываю, хе-хе. Шесть лет служу, и замена всегда в течении суток максимум. Так что думай, Командир. О, смотри. Кому это мы понадобились? — Савчук поднял повизгивающий планшет, на экране которого появилось окно с требованием ввести командирский PIN. В принципе, такого быть не должно — рассылка внутри Компании дело обычное, но вот так, по боевому каналу, во время операции… Получалось, что приоритет мессиджа позволил ему послать и московское командование NCADivision, и, тем более, местное екатеринбургское.
   — Иг-горь, это что-то серьезное. — Командир дал команду на остановку и неуловимой дробью вбил свой номер.
   — Чего там?
   — Погоди… Это… Эт-то что еще за новост-ти… Ты понял? Отменили бакс! Теп-перь будет какое-то глобо… Так… Ну, это понятно, обещают, что никто не потеряет… Ага, евро будет еще месяц. — успокоился Томас, вернул на экран карту и скомандовал доложить готовность.
   — Погоди, как это еще — отменили бакс?! Ты че? — выдохнул Савчук, хранивший изрядную сумму в потрепанных полтинниках и сотках, но эстонец не слушал, принимая доклады о готовности к маршу.
   — Продолжить движение! — спокойно распорядился Командир и повернулся к Савчуку. — А вот так. Теперь вместо федерального резерва будет Голдман Сакс. Только безнал, все наши счета уже там.
   — Ваш-шу мм-м-мать! — скривился Савчук, врубая пониженную. — Нет, а?!
   Он сейчас завидовал даже нищему, но ничего не потерявшему пулеметчику-хохлу, трясшемуся позади, чего уж говорить об этом проклятом чухонце, предусмотрительно, как оказалось, переворачивавшем все свои боковые доходы в евро.…А мы, мудаки, еще смеялись над ним… — скрипнул зубами Савчук. Первая, вторая. Разогнавшись, хамвик легко катился по рубчатой колее, догоняя притормозившего перед поворотом «Бредли».…Бляди! Ну и че я теперь буду делать с вашими ебаными бумажками? А?! — Савчука разъедало изнутри самое настоящее отчаянье. Выход в отставку, маячивший уже не в безнадежно отдаленной перспективе, домик в Коста-дель-Соль, необременительный курортный бизнесок типа бара или прогулочного катера, все, все, все бля! — растаяло во вновь ставшей расплывчатой и враждебной перспективе.
   — Суки, пидар-р-расы!!! Столько, блядь, лет отхуярил на этих… — договорить ему не удалось: из внезапно заполнившей весь передний обзор мутной тучи прилетел кусок гусеницы Бредли, лишив тело Савчука плеча с рукой и всего левого бока. Бешено вращающийся трак, не потерявший и десятой доли энергии, чисто срезал левую сторону кресла, пронзил смешную жесть кузова и с гудящим свистом ушел в чахлую березовую рощицу слева от дороги.
   Словно задумавшись, пойманный взрывом четко на середине корпуса «Бредли» замер на миг, и ускоряясь, завалился на левый борт. Не удержался — борт лег как раз на невидимую под уцелевшим снегом обочину, наклоненную в кювет, и опорные катки, не выдержав двадцати тонн, подломились. БМП тяжко ухнул под откос, подняв тучу снега.

   А ведь едва не пришлось отменять операцию — колонна по непонятной причине остановилась сотни за три до засады, причем Ахмет четко ощутил разбежавшуюся оттуда вспышку беспокойства; но потом, как ни в чем ни бывало, тронулась — и головной БМП четко накрыл собой фугас, не вильнув и не отклонившись от самой разумной траектории.
   …Все. Вот теперь все как надо…Слева раздался дружный автоматный грохот.…Давайте пока сами, мужики. Как учили — водилы, командиры, пулеметчики…Ахмет напряженно вглядывался в оседающую тучу, стараясь разглядеть шедший за БМП хамвик. Едва показалась морда, Ахмет достроил по ней салон и долбанул в сторону пулемета. Три, три, два. Молчишь — вот и молчи. Так, теперь как там задний. Слух легко выделил два последних ствола в цепи. Нормально — никаких суетливых очередей на полмагазина, пацаны размеренно отсекают по три-четыре.
   Пять секунд. Еще столько же, и пойдет ответка. Ахмет навелся на КамАЗ с охранением — водила вываливается из кабины, сидевшего рядом не видно. Будем надеяться — мертв, и за руль не полезет. Припомнив расположение агрегатов, тем не менее проконтролировал пол кабины — вот так; перевел огонь на кузов.…Сука, жаль, жопы не видать — может, они сейчас как раз на землю сыплются. Ага, трассер — три на остатке. Хорошо, как раз перед ответкой перезарядиться…Издалека донесся пронзительный крик Сереги — зря командуешь, сейчас все в горячке, вряд ли выполнят. На правом фланге громыхнули пулеметы. Все, пошла массовка. Так, а че это у нас движок не заглушен?! Наводясь на капот главной фуры, Ахмет всем телом почувствовал, как скорчившийся за панелью водила пытается воткнуть передачу, выжимая сцепление левой рукой.…Не, ни хуя, дорогой… Два, два. Кажется, все. Еще два. И еще три — на хуй мне тут ездоки не нужны. Оба, горим, что ли?! А-а-атлично, Григорий!..Ответка сначала пошла густо, но бестолково — не зря снежок перед стрелками притоптали, по черному выхлопу АК, сливающемуся с потянувшейся над дорогой гарью, расположение сразу не вычислишь. Ухнул разрыв, осыпав гребень высотки мерзлой землей —…суки, умудрился кто-то кинуть! Хуйня, большим недолетом легла. А! Вот он, метатель сраный!.. Два, два, два. Есть, аж брызнуло! Ништяк, еще где?
   Количество работающих с той стороны стволов таяло на глазах — все правильно, куда им из-под пулеметов с флага деваться. Пулеметчики отработали на славу — еще по рожку, и можно на охват. Опасно обходить забитую колонну, но надо: на очереди быстрое мародерство и отход.…Сколько у нас? Хоть бы немного…
   Огонь резко пошел на убыль и угас.…Неужели — все? Не может быть… — Серега опасливо приподнялся на локте. В голове пронзительный звон и уханье сердца.…Надо что-то командовать, а что?!. — почти панически резануло по нервам, но, слава Богу, с правого раздался хриплый голос Старого:
   — Эй, господа хозяюшки! Живые есть? Ежли есть, руки в гору и выходим.
   — И че? — глухо, как из по-земли, донеслось с той стороны дороги. — Конфетку дашь?
   — По ебалу разок. Серьезно, мужики, не трону.
   — Чего это ты такой добрый?
   — Война войной, а безоружных мочить не приучен.
   — Да ну?
   — Слышь, ты тупой? Башку включи свою — на хуй ты мне сдался? Раздену, и иди. Мне товар гранатами портить неохота. Давай не еби мозги, выходи уже, а то закидаем.
   С минуту там молчали. Серега напрягся — а если не поверят про гранаты? И че тогда? Гранат-то ведь нет, ни одной…
   — Слышь, эй! Точно не кончишь?
   — Я в баб кончаю. Не ссы, сказал — не трону. Только все вылазьте, понял ты меня? Если хоть один пионер-герой останется — всех завалю.
   Над дорогой повисла пауза, выделив треск пламени, лениво копошащегося в заднем хамвике и под расстрелянным сильнее всех средним КамАЗом.
   — Выходим, не стреляйте.

   Ахмет приподнялся над гребнем, держа на прицеле то и дело затягиваемый копотью проход между главной фурой и первым КамАЗом. Из дыма вышел первый хозяйка — здоровенький хлопец в расстегнутой до пупа куртке. Аккуратно отбросив свою уродку, он вытянул руки в сторны и замер, не сводя глаз со Старого. Серегу словно подбросило — недело старшему сидеть, как зритель в театре. Привстав на колено, он выждал момент, когда Старый начнет распрямляться, и со всех ног дунул к первому КамАЗу, держа на прицеле осторожно выбирающихся из-за машин хозяек.
   Встав рядом с Ахметом, Серега с кровожадной сосредоточенностью сверлил взглядом испуганных врагов.…С виду — люди как люди, а?! А че, суки, творите с нами! Ну вот, пидарасы, ща ответите!.. — эта мысль довольно ясно читалась на его возбужденной боем моське, и добавляла холодного пота обреченным иринисам, старающимся не поймать случайно взгляд этогоюного дикаря с горячим автоматом в руках. Семеро хозяек выстроилось в неровную сгорбленную шеренгу неподалеку от кучи сброшенных стволов.
   — Все? Подранков не валяется там? — Серега заметил, что тон Старого изменился: Старый явно торопился, разговаривая с пленными как с пустым местом — ни малейших попыток рулить, ни грамма эмоций.…Да он их списал… — догадался Сережик и пообещал себе, что уж на этот раз перехватит лично хотя бы одну глотку.
   — Есть, но тяжелые. Стрелять не смогут, — с готовностью доложил тот же длинный, что отозвался первым. — Я еще слышал, как в кузове кто-то…
   — Цыц. — оборвал разговорившегося Старый и вытащил из кармана связку пластиковых хомутов, бросив ее прячущемуся за спины других коротышке. — Эй, порося, покрути-ка корешков своих. Чтоб затягивал как следует, понял? Так, э, пидарасы, ладошки врозь сделали! Ты, баран! За спиной! Во-о. Крепче тяни, свиненыш. Все, теперь сам иди сюда…
   — Ой!
   — Терпи, свинья, один хуй зарежу… — отрешенно ухмыляясь, пробормотал Ахмет, вталкивая коротышку в толпу пленных и вдруг гаркнул так, что пленные вздрогнули как один организм: — А ну, пали, суки! Пали, быстро! Куда, блядина! Мордой вниз. Кто дернется — труп. Сереж. Иди колонну зачищай. Помнишь?
   — Да. От середки к краям, выстрелил — заглянул. Пулеметы страхуют. В кунги заглядывать издаля, после очереди. И смотри — пулемет сначала проверяй, если норма — тогда со станка сымаешь, там повертка такая есть справа, и весь патрон пулеметный собрать, чтоб ни одного не оставили. На хавку — похуй, главное — патрон и медицинское все. Смотри, чтоб из шмотья ниче, кроме бушлатов и сапог не брали, и так тащить дохуя. Все, давай, Серег, и быстро все — у нас десять минут на все про все. Какая непонятка — пришлешь.
   Серега убежал, на ходу раздавая приказы своим мужикам. Ахмет протяжно выдохнул, обведя темнеющее небо настороженным взглядом и присел на корточки у головы одной из неподвижных фигур на затоптанном снегу.
   — Эй, братишка, тебя как звать-то? Жить хочешь?
   23
   Правильно забитая колонна четко выстроила зарождающийся Дом. Так бывает всегда — когда люди обнаруживают войну, они быстро избавляются от лишнего. Сомнения — лишнее. Человек с сомнениями приносит беду всему подразделению, это он постоянно отстает, теряет доверенное имущество, ломает единственную лопату, попадает в лен. Егонадо постоянно выручать и подгонять. Потому сомневающихся ненавидят все, и товарищи о оружию, и командиры.
   Особенно командиры. Это оттого, что подчас сомневающийся заставляет командира стать убийцей — от приносящего несчастье надо избавиться, и командир вынужден отделить сомневающегося, послать его на смерть вместо нормального бойца, чтоб подразделение получило с его смерти хоть немного выгоды. Делается это всегда обманом, и отэтого командир ненавидит сомневающихся еще сильнее: негодный для войны человек заставляет командира обманывать и убивать своих, что делает войну совсем уж поганым занятием. Вот что самое хреновое на войне. Не страх, не смерть, не ее насмешливая и бессмысленная несправедливость, а именно это. Страх проходит, а это — нет, оно намертво впивается в душу и лежит на самом ее дне тяжелой склизкой тухлятиной. Именно это будит тебя посреди ночи через десяток лет, и ты к концу второй сигареты в тысячный раз повторяешь все те же расчеты и делаешь все тот же вывод — да, я тогда поступил верно, и идешь обратно в постель, а на душе все равно лопается корка, и что-то жгучее сочится из трещин.
   Но войну не бросишь и не уйдешь — вот что на войне и самое плохое, и самое хорошее. Поэтому…
   …Поэтому сделаем так… — решил Ахмет и окликнул углубившегося в изучение трофейного бинокля Серегу:
   — Сереж, у тебя Губа и этот, в пальте обрезанном, че делают?
   — Лесхоз, что ли? Ленты их снаряжать посадил, а че?
   — Пожрали они уже?
   — Да, а…
   — Иди отбивай их. Остальных сюда давай.
   — На хера, Старый? Ты же говорил, наката подождем?
   — Не будет никакого наката.
   Сережик только недоуменно косанул на Старого, но, ничего не сказав, скрылся за дверью.

   Народ ввалился, наполнив бывший Кирюхин кабинет непривычными запахами хозяйской амуниции. Мужики расселись вокруг длинной взлетки и одинаково завозились, закуривая душистые трофейные сигареты. Дождавшись тишины, Ахмет, сидевший на корточках у открытой дверцы буржуйки, прихлопнул дверцу и опустился в глубокое Кирюхино кресло.
   — В опчем, так. Че мы с вами сегодня откуролесили, думаю, все понимают. Этого нам никто не спустит, даже эта пидарасня. Или есть надежда соскочить? — подчеркнуто не торопясь, раздумчиво спросил Ахмет у народа, приглашая высказаться каждого.
   — Э, ладно тебе, Ахмет. Все понимают, куда бошки совали.
   — Теперь они, пока нас не перестреляют, на Пыштым не дернутся?
   — Ниче… — злобно оскалился маленький мужичок, которого погоняли Кобзоном. — Перестреляют они. Эт ишо перестрелять надо. Они нас тут перестреливать подзаебутся.Не, в оконцове, может, и зачистят, базару нет; но, сука, незабесплатно. Ой проплатют они, дохлого Кобзона понюхать…
   — Да и перестреляют… Оно того стоит. Экий праздничек-то нонче. Опять же, да: привалить нас — это еще поработать придется. И еще хуй его знает, кто кого привалит…
   — А мы их сколь, двадцать семь нащелкали? Сытый, ты же вроде считал?
   — Эх, с начала самого бы так… — вздохнул кто-то на конце стола, тут же получив оборотку:
   — А кто мешал-то?
   — Не, дохлятины двадцать семь.
   — Точно. А двадцать восьмой и девятый вон у Ахмета где-то. Слышь, Ахмет, ты там падло это не кончил еще?
   — Нет покамест. Они у нас чуток сомлели, отдыхают. Еще потрясу малость, как отойдут… В опчем, нет сомнений, мужики? Нормальный мы с вами ход сделали?
   Народ шумно подтвердил — какие сомненья? В самый цвет. Устали ныкаться, сколько уж сидим под полом, как тараканы какие, а тут в кои веки хозяйской кровушки хапнули.
   — Ну, не столько хозяйской, сколько холуйской. Мы сегодня ни одной настоящей, породистой твари так и не заполевали. Все или наши бывшие, или хохлы с чухонцами всякими. Корейцы были еще или япошки — хрен их разберешь.
   — А тебе самую голубую надо, да? К этому клонишь? — глухо сказал в никуда один из мужиков, до сей поры внимания Ахмета к себе не привлекавший.
   — Догадливый, — согласился Ахмет, плюща догоревшую сигарету.
   В хозяйском кабинете повисла напряженная тишина. Мужики явно не одобряли еще не озвученную идею — сегодняшняя удача показалась им настолько из ряда вон выходящим событием, что любые мысли о повторном заходе невольно сравнивались с дерганьем черта за бороду. На самом деле, если пофартит увернуться от ответки, то грех дергаться и искать на жопу приключений — взятый утром хабар обещает сытую спокойную зимовку.
   Надо врать.…Опять вокруг люди, и опять начинается вранье… — с усталым отвращением Ахмет вытряс из пачки новую сигарету. —…Почему так? Как соберется больше двух человек, сразу начинается. Как заебло это все… Ниче. День — и все. Завтрашний день…
   Ахмет тщательно утолкал сигарету обратно в пачку и обвел Сережиковых мужиков взглядом, в точно подобранной пропорции смешавшим уверенность, одобрение и немного вызова.
   — Личного состава на базе шестьсот человек.
   — Ох ни хуяшеньки… — выдохнул кто-то.
   — Обожжи бояться. Это половина баб, да педрилы всякие за компьютерами, вояк гораздо меньше. Войск федеральных один платун, это взвод по ихнему. Половина срочников, половина наемные, типа как у нас раньше контрактники были. Призывники — так, мясо. Контрактники, по сведениям, по-сурьезнее. Взрослые мужики, сытые и с опытом.
   — Уже вдвое больше, чем нас…
   — Так оно. Однако мы с ними стенка на стенку ходить не станем.
   — А как тогда? Какие мысли?
   — Потом о мыслях. Так, взвод армейских. Дальше. Эти, частники наши утренние. Три… теперь уже два взвода. Этих вы сами видели. Это «Иринис», контора так называется. Есть еще «Блэкватер», тоже контора типа этих. Еще взвод.
   — Рота с гаком набирается…
   — Не все еще. Еще милитари полис, полиция военная. Чуть больше десяти человек, эти черти точнее не знают. Больше десяти, меньше двадцати. Не бойцы.
   — А че они там делают?
   — Пьяных поди по барам крутят, — хмыкнул Сытый, определенно собиравшийся поддерживать старших Дома при любом раскладе.
   — Точно, — подтвердил Ахмет. — Там два бара у них.
   По мужикам пробежало едва заметное шевеление, кто-то даже пробормотал неясную фразу со словом «пиво».
   — Не только пиво, — тут же отреагировал Ахмет. — Соляр. Жратва. Патрона море, ствола море, техника. Понимаете, рядом с чем ходим? Это все. Это столько, что навсегда.
   — Мертвому оно без надобности, — обозначился главный оппозиционер, тот самый невзрачный мужичок. — Ахмет, я вот что скажу. Ты мужик боевой, и не без удачи. Сегодняты это показал, базару нет. Но ты знаешь, куда сейчас народ потащить хочешь? С половиной батальона воевать. Понимаете вы это, братцы? Почти полбатальона там сидит. С минометами, за минными полями. А нас отделение.
   — Обожжи бояться, — повторил Ахмет ключевую фразу разговора, спокойно и доброжелательно глядя на мужика, и остановил жестом напружинившегося Сережика, явно собиравшегося ринуться обозначать, кто тут старший. — Я сейчас доложу, что имеем. Есть над чем репу чесать. Только вот еще че, пацаны. Там у них наши, сто шестьдесят человек. Типа как рабы. Им эти на головы какие-то электрические хуйни натянули, и они там по самым херовым местам лазают, этим разные дорогие штуки достают.
   — Это как — электрические хуйни?
   — Да, че это? Чтоб не сбежали?
   — Это тебе эти двое сказали?
   — Ну да. Говорят, в зоне, где радиация, там ходят. На голове — шлемаки такие здоровые, как на мотоцикле ездить, и через них эти как-то ими управляют: туда пойди, то принеси. А че это за байда, я сам толком не понял, — снова соврал Ахмет, не желая размазывать про виртуальную реальность и ломать темп разговора. — Эти двое пидоров сами ладом не в курсе. Они так, соляра, через день на ремень.
   24
   Кидать — очень опасная штука. Такого вообще не бывает: кинуть — и потом спокойно спать. Кидалу всегда находят и наказывают. Короче, кидать нельзя. Как бы. Но уж если ты собрался кого-то кинуть, то кидать надо сразу на все. Так, чтоб прокинутого раздавило, расплющило, окончательно и бесповоротно, в говно, в парашную грязь, до паморок. Если ты не умеешь кидать ТАК — на все, на полную, до кости, до последного гроша — не берись. Убьют, без вариантов.
   Мастера никогда не кидали по-другому. Уж кто-кто, а они всегда умели кидать, и всегда делали это даже не оптом, а тотально. И когда они кидали кого-то, упираться было бесполезно, даже если жертва видела все их движения насквозь: при равном мастерстве выигрывает всегда тот, кто тяжелее. Мастера всегда ухитрялись к выходу на ринг весить больше; а что до мастерства… Ничем, кроме кидалова, они не занимались уже много веков. Есть даже мнение, что много тысячелетий, но эту информацию пока не проверить.
   Нынешний бросок поначалу тоже развивался четко по графику: жертва, как обычно, велась на щедро раскиданную гнилуху и отождествляла себя с разными «государствами»,якобы здорово отличающимися между собой и преследующими «разные интересы». В этот раз получилось даже особенно профессионально: особо продвинутые животные дошлидаже до того, что начали отождествлять интересы скота и работников бойни. Высший класс работы.
   Пришла, пришла пора жатвы, стадо готово. Мозги надежно взболтаны и выхода не найдут, хотя вокруг и нет никакого забора — самые надежные заборы те, что существуют лишь в головах. Мысль о сопротивлении не то что представляется крамолой, а просто не вмещается в скотьи головы — наоборот, чувствуя запах наточенных ножей, стадо с собачьей преданностью лижет руки забойщиков, гневно замыкивая недостаточно рьяных.
   Мастера уверенно загнали стадо в непонятное и нанесли отработанный завершающий удар — по кормушке. Зачем входить в загон с перепуганными животными. Они прекрасно справятся с собственным забоем и сами, и, когда все будет кончено, останется только зайти в вольер и аккуратно перезать глотки еще шевелящихся подранков: кровь надо спустить на землю — внизу ее ждут те, кто когда-то научил Мастеров этой неторопливой, но безошибочной охоте за себе подобными.
   Однако один из быков иррационально взбрыкнул под занесенным ножом: такая внезапная и целенаправленная ломка глобальных финансовых рынков могла означать только одно — Судный День. Бык, уже стоящий в забойном станке, решил уйти не один, плюнув мяснику в морду сотнями допотопных «Дунь-Фэней» из синьцзянских шахт; но, как обычно, попал лишь по мулете.
   Удар по Штатам прошел далеко не весь, но хватило и горстки слабеньких моноблоков, которым не пришлось прорываться сквозь плазменные облака HAARP, вовремя размазанной ранцевыми боеприпасами пожертвовавшего собой спецназа. Пользуясь старинными русскими наработками, Генштаб НОАК минимальными средствами достиг неплохого эффекта. Оставив в покое поля ШПУ[85]в южных пустынях и неприступные бункеры НОРАД, редкие боеголовки подняли на воздух титанические нефте- и газохранилища Техаса, смыли Великими Озерами Новую Англию, отработали по гидроузлам на Миссисипи и Миссури, породив поддержанную и разогнанную следующими ударами гигантскую грязевую волну, разбившуюся в сотне миль от устья об одну из тех редких термоядерных вспышек, что превратили в вишневые озера кипящего железобетона крупные городские агломерации Ист Коаст и Калифорнии. Впрочем, пара сотен образовавшихся в этом процессе мегатрупов никаких особых неприятностей Мастерам не причинила — выжженная биомасса так или иначе подлежала утилизации; кому, скажите на милость, при Новом Порядке нужна этакая прорва брокеров, страховых агентов, домохозяек и стриптизерш, не способных ни к чему, кроме шопинга. В этой гекатомбе присутствовал даже позитивный момент — с плеч Мастеров свалилась проблема переформата Штатов, поставленных на уши сперва одними мексами, а затем уже теплой компанией из негров, латиносов и примкнувшей к зачинщикам китайской диаспоры.
   Куда неприятнее была полная потеря всей спутниковой группировки — орбитальные автоматические перехватчики НОАК оказались гораздо эффективнее, чем было принятосчитать в экспертных кругах, и многие элементы стратегических ядерных сил остались без целеуказания и топопривязки.
   Успешно поразили цели одни подводные лодки, пусть далеко не все, но хватило и Азии. Что Северная Индия, что промышленные области Китая стали мертвыми грязевыми равнинами с выжженными пятнами на месте бывших городов. План Мастеров свернул не на самый желанный сценарий, но ничего страшного, в целом события остаются под контролем. Что с того, что глобус теперь истыкан окурком и мир, каким мы его знаем сейчас, приказал долго жить?
   25
   Последний борт с airbase Koltzovo[86]подняться не сумел. В ходе скоротечного боя у терминала брошенный на стоянке заправщик получил шальную очередь, наискось перечеркнувшую его блестящую керосиновую емкость. На несколько секунд задумавшись, тридцатикубовая бочка постояла, окутываясь едва заметным дрожанием раскаляющегося воздуха, а затем лопнула с мягким грохотом, щедро окатив пламенем сгрудившиеся у полосы БМП конвоя, протащившего через взбесившиеся окраины Екатеринбурга колонну с VIP-пассажирами. Жирно закоптив, БМПподержали несколько минут тягостную паузу и почти одновременно рванули, присоединяя к фейерверку хаммеры конвоя и эксплореры прибывших на посадку випов.
   Над летным полем пронесся отчаянный вой прорывавшихся к самолету, на секунду-другую перекрыв жадный треск пламени. Теперь беречь самолет не было никакого смысла, и Galaxy загудел от множества дыр, щедро высыпающих на его фюзеляже. Доставалось и крыльям — в бетонку ударила одна резко пахнущая струя, другая, пятая… Топливо вспыхнуло, поджаривая не успевших отскочить обороняющихся. Через секунду после первого сдетонировали остальные баки, мгновенно обуглив уже и отскочивших, — даже их противники, лежа в сотне ярдов от чадящих коробок конвоя, ощутили раскаленный толчок, за которым поле накрыл грозный рев оглушительного взрыва.
   Последний шанс покинуть демократизированную Центральную Северную Азию весело полыхал на рулежной дорожке, высвечивая на низких облаках колеблющееся оранжевое пятно. На несколько секунд стрельба притихла, и стало слышно, как из-за тяжелой облачности с запада доносится смутный прерывающийся гул борта, успевшего подняться в самом начале стрельбы. Впрочем, и он не сядет на главной базе RCRI под Moscow city: когда С-5 будет над Волгой, автоматический орбитальный перехватчик НОАК разнесет последние саты GPS'овской группировки, а брошенная еще утром диспетчерская энергосистемы оставит без питания радиоприводы[87] airbase Sheremetevo.Так что еще кто знает, что лучше — после тридцати минут всеобщей истерики размазаться о глинистый подмосковный косогор или бегать среди выгоревших коробок аэропортовского поселка с горящей покрышкой, прикрученной на спину егозой.[88]
   26
   Аня сидела в кресле, не сводя растерянного взгляда со страницы персонального инвестмент аккаунта в Wells Fargo, где держала свои не шибко великие сбережения. Получалось, что у нее теперь нет денег. Почти совсем. Такого не могло быть. Доллары, самые настоящие из всех деньги! С ними ничего и никогда не могло случиться! Что это за «глобо» еще? И почему евро один к одному меняют, а доллар — как бумагу какую-то?! Как так?! И акции — при чем тут акции? Ну, меняете доллар, обдираете, хрен с ним — но акции-тотут при чем?! Аня смутно помнила, что в Америке, когда проходила social harmonisation, им объясняли, что каждый, купивший акцию, покупает кусочек фирмы и становится как бы совладельцем.
   — Вот тебе и совладелец… — злобно процедила Аня, гася страничку актив рипорта. — Сволочи…
   Но это были еще цветочки. Представив, во что теперь превратится размеренная и давно устоявшаяся жизнь базы, Аня помрачнела уже всерьез.…Сейчас как все узнают… С ума ж посходят, разнесут тут все, сволочи. А ведь я же за всю оту скотобазу отвечаю… Ну и повышеньице, ай да карьерный рост… Как чуяли, сволочи, а! Все рассосались! Что чертов Сатил, что этот хитрожопый Эбрахамсон. Крутись тут теперь, а эти ублюдки будут жрать лангустов под шампанское…

   Однако ни старому хитрюге Эбу, ни пережившему его на десять минут эпикурейцу Сатилу не пришлось икать от поминания своих имен в столь негативном контексте: подлетев к аэропорту Кеннеди, самолет Эба, уже зашедший в посадочную глиссаду, вспыхнул и развалился от близкого подрыва зенитной ракеты. Высотный взрыв ее ядерной боевойчасти не смог остановить несущуюся из космоса боеголовку, но трем десяткам бортов, кружащих в посадочной очереди, хватило с избытком. Сатил тоже не мучился — военно-морская база Мумбай числилась среди первоочередных целей, и Сатил даже не проснулся, за компанию со свежеотстроенным домом превратившись в горстку пепла, несущегося в воздушной волне перед циклопическим цунами.

   Не зря, однако, третий век держится в обороте сентенция о русских женщинах, которые ловят на скаку коней и непринужденно посещают горящие избы: Аня быстро взяла себя в руки и принялась ранжировать назревающие в своем хозяйстве проблемы. Даже набросала некое подобие плана мероприятий — и приступила к его выполнению. Начала с командира федералов — с ним у нее складывались довольно доверительные отношения.
   — Грин, вы уже в курсе? Про связь? Конечно… Ваши парни как? Конечно… Нет, я о наших делах… Давайте-ка лучше у меня, я сейчас соберу, кого смогу. Сядем, подумаем, как дальше… А? Да. Да. Сколько? О'кей, жду.
   — Алло, это исполняющая обязанности Директора. Соедините со старшим. Какой к черту механик?! Старшего по Dincorp! Кто у вас там самый большой босс? Ты идиот? Албанец? Какой еще к чертям албанец? Мне насрать, хоть китаец! Ты по-английски понимаешь?! Понабрали… Что это еще значит — без коммуникатора? А, в душе… Тогда беги в этот ваш душ и скажи ему, что его ждет Директор! Понял? Директор! Через десять минут!
   — Мистер Райерсон? Это Соассеп. Зайдите ко мне. Да, прямо сейчас. А потому! Вы что, не в курсе обстановки? Че-го-о-о?! А такое, Райерсон! По праву старшего на этой сранойбазе! И ни с каким начальством я ничего согласовывать не буду! Вы что, думаете, никто не знает, кто здесь заправляет стукачами? Каждая собака знает! Нет. Нет, Райерсон. Все… Все, я сказала! Все выскажете лично. Вылезайте, и ко мне. Десять минут. Я сказала — десять минут.
   Едва Аня успела перевести дух, оттянув задиристого аэнбэшника, как трубка в ее руке ожила.
   — Соассеп. Да, слушаю. Что?! Как все?! А этот, чухонец… Томас? И Томас? А Савчук? И Савчук… А кто…?! Ни одного? Что, вообще ни одного?! И что, что теперь? Сколько сейчас ваших? Нет, погоди, дай мне старшего… А я откуда знаю? Кто у вас старший сейчас? Взводов? Вот и давай. Да любого, кто ближе! На хрен мне их коды, просто дай им трубку, идиот!
   Доведя до непонятливого кавказца приказ явиться к руководству, Аня уже не очень-то верила в реальность происходящего, слишком много однотипно-негативного сигналасвалилось на нее за полчаса. Ее внимания требовало еще что-то. Что там еще… Ага! На дисплее навязчиво мигал квадрат, который она еще ни разу не видала горящим. Что-тотехническое, кажется, связь… Аня кликнула его и пододвинулась к монитору, пробегая глазами открывшийся мессидж.
   — Твою мать! Еще, блядь, этого не хватало! — прочитав сообщение, взвыла Аня, в отчаяньи уронив руки на колени. — Айтишники докладывали, что связи нет. Ни по спутникам, ни по релейке, ни по кабелю.
   В кабинет вошел Грин, и Аня спешно подобралась. Не хватало еще Директору распускаться. Единственный из американцев, кто был Ане как-то симпатичен, сегодня Грин перестал походить на себя, став этаким шерифом из тех бесконечных спагетти-вестернов, которые Аня смотрела днями напролет, сидя на вэлфере в Jersey-city.
   — Yekaterinburg отвечает? — первым делом осведомился Грин, подсаживаясь к столу для совещаний.
   — Нет. Никто не отвечает. Айти только что доложили, что связи нет. Вообще ни с кем. Одна локалка.
   — Плохо, — бесстрастно прокомментировал эту новость Грин, разжигая сигару.
   — Похоже, вы не очень-то удивлены, Ник.
   — Давно уже жду.
   — Чего? Что нас обдерут, как липку?
   Грин засмеялся, но было видно, что ему ничуть не весело.
   — Наплевать на деньги, Энн. Думаю, что все куда веселее. Думаю, что теперь деньги не будут вас так волновать. Похоже, мы таки дождались. Эх, а я то рассчитывал, что веселье начнется уже без меня…
   — Вы о чем, Ник? Чего мы дождались?
   — Войны.
   — Чего?! — поперхнулась Аня, ощущая внутри ком из мгновенно смерзшихся внутренностей. — Войны?! Какой войны, Ник? Вы что?
   — Так, как нам повезло с русскими… простите, мэм. Короче, два джекпота подряд — не очень-то похоже на реальную жизнь, правда? Не на русских, так на китайцах мы должны были нарваться. И, думаю, нарвались. Я думаю, мы и китайцы только что обменялись сотней-другой гребаных ньюков.
   — Ник, вы это серьезно?
   — Абсолютно. Спутники просто не могут вырубиться все сразу. Значит, они уничтожены. Единственный, кто обладает средствами для этого — Китай. А такое действие означает войну, без вариантов.
   — И что теперь?!
   — Вы босс. Думаю, у меня больше нет законного начальства; значит, мой начальник теперь вы, Энн. Нас все бросили. Как обычно. Сначала ты служишь, бегаешь под пулями, как последний идиот, а потом тебя бросают посреди самой большой в мире задницы.
   — Ник, вы… вы поможете мне? Если сейчас допустить хаос, то…
   — Согласен. Ничего хорошего не будет.
   — МР мне не подмога, сами знаете…
   — Да уж, — улыбнулся военный, живо представив себе начальника военной полиции Ширса со своей командой обленившихся толстяков, на которых дико смотрится военная форма.
   — Ник, я уже вызвала всех командиров, они должны быть в течение… думаю, часа. Да, ты уже знаешь, что у Erynis только что пропал один взвод?
   — Нет. — Грин встревоженно выпрямился, откладывая сигару. — Где?

   — Fucking pro have made it, — пробормотал сквозь зубы Грин, рассматривая в ПНВ место боя.
   — Specnaz? — тихо переспросил водитель, еще заставший фильмы по Тому Кленси, где самые большие неприятности приносили именно эти части вечно пьяной русской армии.
   — Годзилла. Или Бин Ладен. Все может быть, — мрачно буркнул Грин, плюхаясь обратно на сиденье. — Джек, разворачивайся и увози скорее отсюда наши… Кхм… Простите, мэм. Макконахи, слышишь меня?
   — Да, сэр, — ответил командир ближней БМП.
   — Врубай A3[89]и гаси фары, возможны пуски. Финнеган, тебя тоже касается.
   — Да, сэр. Исполняю, — донесся отклик второй БМП.
   — Парни, страхуете, мы уходим. Джек, а ну, сынок, дай-ка полный газ. Мэм, держитесь крепче.
   — Ник, вы что?! Может, там кто-то живой! Раненый! — Аня в сердцах ударила по плечу Грина обоими кулаками. — Слышите?! Остановитесь!
   — Там нет живых, мэм. — Грин обернулся и ловко поймал кулаки Ани одной рукой. — Успокойтесь, Энн. Поверьте, я знаю, что говорю. Я видел, как работает русский спецназ, когда еще в самом начале немцы давили их 5-ю бригаду. Это дьяволы, кровожадные чудовища. Я молю Бога, чтоб никто из Erinys не попал им в руки живым.
   Хамвик подпрыгнул на ухабе, да так, что Аню бросило к самому потолку. Перевалив через невидимую под снегом канаву, джип вылез на собственный след и шустро понесся обратно к базе.
   — Так это они, сэр? Specnaz? — снова осторожно поинтересовался заметно мандражирующий водитель, когда дорога пошла поровнее и стало можно разговаривать, не опасаясь откусить себе язык.
   — Все может быть, — неохотно признал Грин. — Может, и не specnaz, но частников они уделали, как щенят…
   — Что там было, Ник? — тихо спросила Аня, но Грин расслышал:
   — Засада. Классическая, как учат на курсах юного моджахеда. Частники не случайно наткнулись на этих мерзавцев, мерзавцы знали, что пойдет колонна, и ждали именно ее.
   — Вот даже как?
   — Да. Кто-то из наших попал им в лапы живым.
   — О Господи…
   …Эта русская переживает за незнакомых ей «диких гусей» так, словно они ей родные братья… — который раз отметил Грин. —…Похоже, что с сердцем у нее все о'кей. Jesus, если удастся выбраться из этой задницы, то, пожалуй, стоит поговорить с ней начистоту; она, кажется, тоже не против… А почему нет? В Европе на таких, как я, спрос высок как никогда, юропиэнс взялись-таки за своих муслимов и ниггеров. Выберем местечко потише… Кроатия, например. Тот же Дубровник. Пойду служить к этим albanian mobs, пo старой памяти. Купим домик на берегу. Только б выбраться из этой задницы…
   — О, КПП показался. Джек, за теми кустами — вставай.
   — Почему, сэр?
   — Здесь местность открытая. С них станется встретить нас у самой проходной. Подождем «Бредли», так спокойней… Макконахи, Финнеган, как у вас там?
   — Тихо, сэр!
   — Давайте ко мне. Я стою у поворота на базу, не затопчите.
   — Значит, все-таки это specnaz… — пробормотал про себя водитель.
   27
   Сережик не уставал поражаться Старому — то, чего Ахмет добивался от людей, просто разговаривая с ними, было выше его понимания. При взгляде со стороны казалось, что перед Старым все размягчается и плывет, послушно принимая ту форму, которую Старый пожелал в самом начале. То, что растапливает перед ним жесткую и колючую шкуру Мира, напоминало молодому ветер над сходящим с озера льдом. Вроде бы слабый, он в считаные минуты разворачивает и гонит куда-то иссиня-серые многотонные льдины, глядяна которые всем животом чувствуешь их сырую неповоротливую тяжесть.
   И сегодня произошло все то же самое, что и всегда. Мужики, только что, казалось бы, готовые ясно и коротко послать Старого с его сумасшедшими планами, как-то все и враз переобулись — вопрос «а нам это надо?» тихонько растворился в воздухе, словно его и не было. Вместо него всплыли совсем другие вопросы — «а как это сделать» и «как не сложить головы впустую», и на этих вопросах мужики уперлись.

   Проснулся Сережик от холода, пробравшегося в рукава и превратившего кисти рук в бесчувственные деревяшки. Организм дисциплинированно козырнул и отчитался: глубокая ночь, но до рассвета часа четыре, можно еще поспать; опасности нет ни рядом, ни поблизости; в комнате кто-то свой, и пора бы отлить. Отлепив потные шмотки от мгновенно остывшего кресла, Сережик поднялся. Все разошлись, только Сытый подкидывает в прогоревшую печку дрова.
   — Фу, накурили, вонищща… — дергаясь от морозной дрожи, сотрясающей еще не проснувшееся тело, Сережик подсел к печке. — Сытый, че не разбудили-то?
   — Старый не велел. Сказал, типа кто сегодня жизнь отнимал, то если уснет — будить нельзя, «там» типа кто-то обидится или еще че-то. То ли шутит, то ли хуй знает… Это че он, всегда так?
   — Да сколько знаю, всегда, — через зевок ответил Сережик, пытаясь нашарить вытянутыми к печке ладонями хоть немного тепла. — У него никто никогда не знал, шутит он или сурьезно… Ну, че там мужики, как дышут?
   — На том сошлись, что он сам, один, идет и приводит оттуда одного ихнего военного. Желательно, чтоб начальничка хоть какого.
   — Эт зачем? — фыркнул Серега.
   — Ну, чтоб поколоть его принародно да все проверить, раз нонешние двое ниче толком сказать не могут. Да это так все, отмазон. Все это от Токаря идет, он просто ссыт, вот и все. Еще б Губу спросили, идти воевать или все-таки лучше в подвале посидеть… — презрительно скривился Сытый, раскалывая обломок дверного косяка штык-ножом.
   — Токарь вроде как не сыкло… — полуутвердительно обронил Серега, инстинктивно устанавливая с Сытым формат подчиненности: тот, кто объясняет свои слова, уже как бы пригинается.
   — Ну не сыкло, да. Просто так замечено, что если он в чем-то не шибко уверен, то до последнего тити мнет. Мужики оттого к нему прислушиваются, что с ним-то точно под тапок не залезешь. Но не сыкло, нет. Видал, как он сегодня?
   — Да, неплохо отработал, — важно отметил Серега. — Троих как самое малое за ним надо считать. Наверно, больше на самом деле. Старый говорил… О, а он сам-то где? Отбился?
   — Не, в подвале с этими вожжается.
   — Пойду-ка дойду до него…
   — Слышь, Серый. Не ходи, ну его.
   — А че такое? Не велел?
   — Да не… С ним Токарь сначала вниз пошел, сам этих послушать хотел… Как бы от опчества.
   — И че?
   — Да ниче. Подымается минут через десять, морда как у потерпевшего. Мужики его спрашивают, типа ну че, че там эти поют, а он «идите», говорит, «сами смотрите, кому жрачку не жаль».
   — А в карауле кто?
   — Губу подняли. Выспался уже.
   — Пойду гляну, как он там караулит… — поднялся Сережик, но пройдя по гулкому коридору второго этажа, на лестнице свернул вниз.
   Однако вместо истошных воплей, ожидаемых Серегой, стылая тьма подвала встретила его могильным безмолвием. Устав пробираться вдоль стенки, Серега вытащил нож, отколол от ближайшего косяка длинную щепку и шел дальше в ее колеблющемся красноватом свете. Ага, вот они где. Когда до падающей из двери полоски неверно мечущегося света осталось несколько шагов, приглушенный голос Старого попросил свалить и вернуться не раньше чем минут через пятнадцать с хозяйской винтовкой и комплектом снаряги.
   — Старый, а на хуя? — удивился было Серега, но ответа не последовало, и юный Хозяин поплелся исполнять поручение.
   Вернувшись почти через час — поди-ка собери все в темноте из беспорядочной груды, Серега сначала на ощупь, а потом на глухой голос Старого добрался до дрожащей полоски света и толкнул разбухшую дверь. От вывалившегося из-за двери запаха пареньку показалось, что вместо говна в его кишках очутилось колючее ледяное крошево.
   В теплоузле сидели Старый и тот из взятых с утра хозяек, что поздоровее. Серега даже удивился — они пристроились на ржавых задвижках вокруг ящика со свечкой, напоминая не пленного и допрашивающего, а двух сантехников, дружно задумавшихся над сломанным унитазом. Свалив кучу у входа, молодой подошел. Нет, пленный сидит как-то…
   Приглядевшись, Серега с трудом устоял на подкосившихся ногах, едва не вывернувшись наизнанку — пленный держал в руках криво отрезанные муди и еще какой-то мокро блестящий в полутьме орган, и было видно, что он силится удержаться и не выпустить вместе со смехом или воплем остатки разума, мечущиеся в его лопающейся от ужаса голове; пар вылетал из его ноздрей в каком-то невероятном ритме, словно пленный не хотел нормально дышать и придуривался. В углу, за спиной Старого, на теряющихся во тьме трубах, что-то белело — и, приглядевшись, Сережик снова едва успел задавить дернувшийся на выход едкий желудочный сок.
   С недавних пор почувствовав за спиной молчаливую силу, Сережик не успел не то что научиться ею пользоваться, но даже еще не привык всегда помнить о ее присутствии. Теперь он не то что вспомнил, а прямо-таки ухватился за нее, как за последнюю соломину, удерживающую его на краю безумия, доверху затопившего этот промороженный теплоузел.
   — Че ручки опустил? Устали ручошки-то, а, Эдгар? Держи-держи, не роняй, — голос Старого, задумчивый и умиротворенный, был бесконечно далек от человеческого, хотя вроде бы ничем и не отличался.
   Видимо, пленный придерживался сходной точки зрения — жалобно зыркнув на Серегу, он вернул расширенные до предела зрачки на Старого, шустро вернув руки с мясом в исходное положение «перед собой».
   …Он ебнулся… — обмер Серега. —…С катушек съехал…Воображение услужливо ткнуло PLAY, и перед Серегой пронесся кровавый ролик, в котором роль главного монстра играл взбесившийся Старый, с выросшим до полуметра кухарем в руках и остановившимся взглядом мутного от безумия глаза, деловито режущий всех попадающихся под руку.…Че ж делать-то…Трудно сказать, какое решение принял бы Серега, но Ахмет, заметивший неладное, поспешил исправить ошибку:
   — Сереж, нехорошо. Хозяину нельзя лицо терять. А если б твои щас здесь были? Ладно, Токарь вон нарыгал в углу и сдриснул; а если б остался?
   …Че за хрень. Вроде так же говорит… — в голосе Старого ничего не изменилось, но теперь Серега не видел в нем ничего не такого и осторожно расслабился, стараясь как-то замаскировать отпускающий ужас:
   — Дык тут мясник бы обрыгался, Старый. Че ты с этим сделал-то… Одни вон запчасти…
   — А это не я, — ухмыльнулся Ахмет. — Я только так, нюансы внес, а в основном вон, евонный землячок старался. Или муж. Или жонка… Никак, Серег, не разберусь в их семейном положении. Да, Эдя?
   — Да-а-а… — торопливо проскулил пленный, поднимая ошметки повыше.
   — Так ты теперь у нас вдовец?
   — Да-а-а… — на той же самой ноте, как автомат. Серега вспомнил, как мало колебался этот здоровый бык, кого из своих оставить живым, когда Старый перед отходом бросил ему пистолет и показал на замерших на снегу товарищей.…АААА-а, вон оно че. Они че, все что ли там пидарасы…
   — Или вдова? — продолжал балагурить Ахмет, скалясь жуткой резиновой улыбочкой.
   — Да-а-а…
   — Вот видишь, Серег. Никакой, блядь, определенности. «Как у наших у ворот Шарик Бобика ебет», — с чувством продекламировал Старый, и от звуков его голоса пленный вздрагивал, как от затрещин. — «А потом наоборот — Бобик Шарика ебет…» Тьфу, суки. Как земля вас носит, не пойму… Ты все принес?
   — Ну да. Волыну, разгрузку, всю хуйню ихнюю.
   — Хо-ро-шо… — Старый встал, и пленный судорожно сжался, покосив неустойчиво стоящую задвижку, упал, но не выпустил окровавленные ошметки из рук.
   — Ну че ты, бык комолый? Брось каку-то… — с той же жуткой ухмылочкой скомандовал Старый. — Тащит с пола всякую хуйню, Сереж. Как, блядь, дитя малое. Только отвернешься, а он опять где-то письку нашел и сосет. Прям не знаю, че с ним делать.
   — Мы че сейчас, куда? — спросил Серега, надеясь поскорее покинуть это воняющее страхом и смертью помещение.
   — Ты — никуда. Пока что. А мы с Эдькой прогуляемся. По свежему воздуху. Маш, а ну, одевай-ка снарягу.
   Пленный на четвереньках бросился к принесенной Серегой куче. Серега мгновенно поднял волыну и дослал, упирая ствол в покрытую кровавой коростой голову.
   — Старый, там винтарь и магазин снаряженный.
   И в разгрузке еще.
   — А это ничего. Все нормально, Сереж, — отозвался Старый, беспечно поливая угол. — Эдька брат. Эдька по нам шмалять не станет. Не станешь же, Эдь? — не оборачиваясь, Старый поднял руку с кухарем, уляпанным подмерзшей кровью.
   — Не-е-ет! Не-е-е-ет! — истошно завизжал пленный, падая и закрываясь окровавленными руками. — Не-е-е-е-ет!
   — Ладно, ладно. Никто в тебе, Маш, не сумлевается. Одевайся давай, не заставляй ждать. Сереж, дайко ствола.
   Повесив на плечо трофейную винтовку, Старый глянул на часы:
   — Малость рановато. Ладно, мужики пусть поспят еще. А мы еще чайку покамест хлебнуть успеем, да, Серег?
   — Ага, — кивнул Серега, и по его торопливому тону Ахмету стало ясно — все, Серега принял Рыжую полностью, и теперь он не чистый лист, отражающий мир без задней мысли. Теперь он маленький и неопытный, но Человек Власти. Теперь он весь — задняя мысль.
   Деревенская история повторилась.…Что ж, человеческое вытолкнет меня отовсюду, — грустно улыбнулся про себя Ахмет. —А чего хотел? Сам отказался. Людям надо быть с людьми. А мне… А мне надо быть со своими…
   Теперь ему места нет и здесь, теперь и здесь выстрел в спину — вопрос не принципа, а времени. И Сережику насрать, кто из его людей и как отреагирует на исполнение Ахмета — но жить рядом с собой Сережик ему не позволит, ни за что. Люди никогда не позволят ходить рядом тому, от кого непонятно чего ждать; люди не любят бояться.
   …Да. У всего есть пределы. У того, с чем люди согласны рядом жить, они тоже есть… А ты теперь, по их поняткам, нелюдь, как ни крути. Хоть типа и «наша», типа полезная —а один хуй нелюдь. Оппа, ни хуя себе. «По их поняткам»… Эт че, людские понятки тебя больше не колышат? — усмехнулся своим мыслям Ахмет, подымаясь по лестнице и что-то отвечая Сережику. —…Да и хули. Чего там жопой крутить. Так оно и есть, чего там. И хули с того, что мне здесь места нет. Как будто оно мне надо…
   Ахмет ехал в голове своего тела, безучастно наблюдая через глаз, как тело идет, ловко обходя препятствия и сохраняя равновесие; переставляет ноги, садится за стол, хлебает из кружки что-то дымящееся. Человек напротив что-то говорит. Да, когда его губы делают вот так, это значит, что он что-то сказал. Это, не забыть, Сережик. А вот эти штуки — это губы, да. Так, надо не отвлекаться… Это надо выслушать и тоже что-то сказать. Или не надо? Да, наверное, все же не надо. Зачем……О! Да оно само справляется. Надо же, — мельком порадовался Ахмет, заметив, что тело само как-то выкручивается из ситуации: что-то происходит в груди, там, где дышишь; потом как-то по-хитрому двигается та часть головы, которой это, горячее… «Пьют чай», — подсказало что-то невидимое.…Да, точно, — с рассеянной благодарностью хмыкнул Ахмет. —…Пьют ЧАЙ и говорят СЛОВА…
   То, чего раньше он ненадолго добивался под стариковским прессом, пришло само — и никуда не делось, оставшись, как у себя дома. Ахмет летел, оставаясь на месте, и не прилагал к этому никаких усилий. Сквозь него тек мир, и сквозь, и вокруг. Все вокруг потеряло свои прежние значения, перестав делиться на вещи, движения, людей; все стало понятным до полного равнодушия — всматриваться в мир стало так же нелепо, как на полном серьезе, вдумчиво и расчетливо осознавать и планировать процесс дыхания.Как захочешь, так и будет. Повернись нужным боком, и мир станет обтекать тебя по-другому.
   Нешуточно напрягаясь, чтобы оставаться в человеческом, Ахмет довел Сережику план — раз у народа есть сомнения, хозяйка будет. Настоящая, не тупой контрактник.
   — …Но чтоб у коллектива на поводу не идти, давай-ка, товарищ Хозяин, к рассвету выдвигайся со своими на кладбище и жди меня там. Приведу — там же и расспросим, при народе.
   — А дальше?
   — А дальше по обстановке. Пойдем на базу, тепленького хапнуть. Ты хотел их крови? Сегодня она тебе будет. Серега поежился, глядя на безмятежно лыбящегося Старого:
   — Слышь, Старый. Пока ты делал, что говорил. Но щас ты уверен? Не, ты правильно пойми, я не…
   — Перестань, — слишком, как показалось Сереге, легкомысленно отмахнулся Старый.
   — Че «перестань»! Я че, дурачок тебе? Смотри, я приведу своих — а ты не пришел. И че?
   — Я приду, Сереж. С хозяйкой, — все так же расслабленно улыбнулся Старый, и слегка подтолкнул Серегу к единственному выходу из ситуации.
   Сережик как-то сразу понял — да, приведет.
   Даже не понял, а словно увидел сегодняшнее утро — все тело подтвердило ему: и ты будешь со своими на кладбище, и Старый приведет хозяйку… Сережик даже почувствовал боль и страх того хозяйки, которого пригонит Старый; кажется, он его малость порежет при захвате. Но вот сам Старый… Это уже кто-то другой. Точно. Сережик с изумлением обнаружил, что у него внутри разом переполнилась какая-то штука, в которой копился страх перед Старым. Пока она не наполнилась до краев, Сережик даже не подозревал ни о ее существовании, ни о том, что вообще боится Старого. Точнее, Этого. Да, именно Этого.
   «Этот». В Сережиковой голове Старый перестал носить человеческое имя — люди никогда не зовут про себя по имени того, кого боятся всерьез, нутром. Нутро и есть то человеческое, по которому люди определяют — свой перед ними или… Этот. Теперь Сережик недоумевал, как не боялся ходить рядом с Этим, спать возле него, вообще как-то относиться к… Нему. Происходящее не казалось Сережику переобувкой, он считал, что просто увидел то, чего почему-то не замечал раньше: Старый — опасность. Для всех. Даже если он не хочет ничего плохого, даже если сейчас он за нас, кто знает, что ему захочется через минуту? Но отступать сейчас нельзя. Кто знает, чем закончится. Оказывается, продолжить гораздо менее страшно, чем сейчас сказать Этому «нет»…
   — Ладно… Старый. Я веду своих на кладбище. Когда там быть?
   — Как рассветет. Я приду чуток позже, но тебе лучше быть с запасом.
   — Понял. Всех?
   — Нет. Бери бойцов. На Доме оставь этих, полудохлых.
   — Губу с Лесхозом.
   — Хотя… нет. Бери и этих. Там каждый пригодится. Ни хуя с твоим Домом не будет.
   — Понял. Че берем?
   — Тут подумай, как тащить. Пулеметы, все что есть, со всем запасом. Потом это, возьми кого-нибудь, сходи забери все ихний винтари. Себе и лучшим своим дашь, там им с патроном легче будет. Там браунинг лежит…
   — Чего?
   — Пулемет хозяйский. В одеяле замотан. Его не трожь, там ленты чуть. Лишний груз только. Вообще, присмотри, чтоб твои налегке выдвигались, ничего лишнего чтоб. Только стволы и патрон.
   — Понял.
   — Это мне тогда сейчас надо идти. Пока уродок притащим, пока соберемся.
   — Тогда пошли, товарищ Серега Базарный. — Ахмет поставил на стол недопитую кружку и улыбнулся Сереге по-старому.
   Серегу едва не скрутило от боли — ведь совсем недавно это был единственный человек, которого он мог считать своим. Серега вдруг вспомнил, что именно Старый привел его в Кирюхин Дом, вспомнил то ощущение прочности и покоя, которое не покидало его, когда они со Старым сидели у костра в потерне, жрали мясо и ходили за дровами на больничку. А теперь этот последний свой словно растворялся в воздухе, и на его месте появлялся Этот, от которого сводило затылок и внутри становилось пусто и холодно, и Серега оставался один, наедине с чужими людьми, которым нельзя показать даже намек на слабину… Почему, почему хорошее всегда так быстро кончается…
   Серега чувствовал — раньше бы такое сломало, и он бы покатился по склону событий к потере всего и смерти. Но теперь, когда свое подходило к концу, откуда-то приходило что-то большое и помогало удержать спину. Оно было рыжее, и у других такого не было. Сережик встал и как можно бодрее выдавил, стараясь удержать твердость:
   — Ладно, пошли. Удачи тебе.
   — И тебе. Не ссы, Сереж. Рыжая вывезет.

   …Я сидел и разговаривал. Я все сказал? Да. Он сделает. Блин, кто? Тьфу, совсем расслабился. А! Сережик. Да. Он приведет своих, а я приведу хозяйку. Надо такого, чтоб по-русски волок…
   Только что был разоренный Кирюхин Дом. Человек вспомнил, что вышел из него и идет. А до этого сидел и разговаривал. Пока разговаривал, что-то рвалось. Последнее время постоянно чтото рвется.
   — Это называют человеческим, — подсказало что-то внутри головы, и человек кивнул в знак согласия — пусть будет так; хоть так, хоть эдак. Что значат слова? Ничего.
   А потом как-то сразу все кончилось, и осталась чья-то спина впереди, и эту спину надо куда-то отвести… Кстати, куда?…Да похуй. Тело, похоже, знает, — не стал напрягаться человек и перестал смотреть из глаза наружу. Смотреть там действительно было не на что — одна предрассветная муть над снежной целиной, с нелепо торчащими из снега квадратными штуками, смутно похожими на теплые деревянные штуки, которыми Ахметзянов играл очень давно. В детстве.
   — КУБИКИ, — снова подсказало что-то. — Это были кубики.
   — Точно, — подтвердил человек, которого кто-то когда-то звал «Ахметом», а до этого «Ахметзяновым», а еще раньше «Зянычем», и вообще когда-то совсем давно «сыночкой». — Там еще были буквы. Сбоку, на бумажках таких. Зеленая оторвалась. На красной бумажке — «А». Рядом арбуз. Мы его ели с женой в Пицунде. Помню.
   — А те штуки, которые похожи на кубики, — это ЗДАНИЯ. ДОМА. Их еще СТРОЯТ, помнишь? А вот эти, высокие, — это ДЕРЕВЬЯ…
   — Не надо, — попросил человек без имени. — Мне это не надо.
   Голос умолк. Ему-то что; не надо — значит не надо.
   28
   — Ник, надо брать базу под контроль. Если начнется бардак, отсюда ни один живым не выйдет… Черт, в голове все это не укладывается… Как думаешь, хватит твоих парней хотя бы на logistic center и fuel store? Сейчас поднимемся ко мне и соберем расширенное совещание. Надо поговорить со всеми руководителями отделений фирм, надо, чтоб каждый…
   — Энн, позволь дать тебе совет.
   — Конечно, Ник. Слушаю тебя.
   — Мы сейчас поедем к командирскому модулю Erynis. Подожди, дай договорить. Они, Black waters и мы — единственная на базе вооруженная сила, этих пупсов из Halo Trust, минометчиков и им подобных я не считаю, им страшнее вирусов и заевших клавиш враги не попадались. Надо, чтоб реальная сила играла в одной команде. Иначе к обеду здесь будет самыйнастоящий Helloween. Это пока самый главный вопрос. Решим его — займемся следующим. Согласна?
   Аня задумалась — а ведь Грин прав. Что останется от субординации, когда на первый план выйдет жизнь и смерть? Ничего не останется. Аня решительно встала и достала из стенного шкафа пуховик:
   — Ладно. Поехали. Вы правы. Проведем совещание позже.

   — Вам, мужикам, первым делом надо выяснить, у кого тут самый большой ган? Вот что, Ник. Сейчас самая большая наша проблема — генерал Moroz.
   — Что? А почему «генерал»? А, кажется, я понимаю… Но ведь у нас, насколько я знаю, больше тридцати тысяч галлонов?
   — Числится. Ник, наши большие боссы славно подкручивались на солярке, так что сколько там на самом деле, известно только Богу…
   — О черт… — Грин помрачнел и какое-то время смотрел на дорогу, словно на врага через прицел. — Факин бастарде… И ты глянь — никого на базе не осталось, ни одного начальственного рыла. Как будто чуяли.
   — Хотя еще остается Сара…
   — Что еще за Сара?
   — Вайс, тимлидер логистов. Она как-то участвовала в этих комбинациях Эйба и Сатила. Думаю, она может знать, сколько там на самом деле.
   — Так… — задумался Грин. — Хорошо. Очень хорошо. Тогда тем более надо ехать к иринисам…
   — Что «хорошо»? — удивилась Аня. — Ник, пожалуйста, объясни мне. Я вижу, что ты что-то задумал, но не понимаю, что именно.
   — О'кей, — неожиданно легко согласился Грин и перелез к Ане назад. — Сейчас объясню. Джек! К административному корпусу давай!
   — Сэр, мы проехали поворот, сейчас уже будут модули частников…
   — Сынок, ты никак решил поспорить? Разворачивай.
   — Есть, сэр!
   — Финнеган, Макконахи. Парни, вы слышите?
   — …с, сэр…
   — Майрон, не слышу.
   — Йес, сэр!
   — О'кей. Карл, ты едешь к Административному корпусу и встаешь у проходной. Я тебя сейчас обгоню. Финнеган, ты стой прямо у развилки, жди меня. Вернусь через… Через двадцать минут, поедешь со мной. Парни, все поняли?
   — Да, сэр!
   — О'кей, конец связи. Черт, Энн, нам здорово повезло, что Карл с Майроном не успели смениться. Это настоящие солдаты, таких больше не делают. Мы с Майроном служим еще со Второго Залива…[90]
   — Так ты мне объяснишь?
   Грин внимательно поглядел в затылок водителя — нет, не расслышит. Но, на всякий случай, сдвинул Аню еще дальше вправо и приглушил голос:
   — Энн. Ты собираешься командовать этим сумасшедшим домом, я угадал? Пытаясь сохранить задницы этого стада еще хоть один день? Не спорь, я вижу. Так вот. Этого ты делать не будешь. Молчи, я не закончил. Ты ничего не добьешься, это тупик, база обречена. К вечеру она станет большим кровавым бедламом. Но без нас. Мы уйдем.
   — Кто — мы?
   — Я, Майрон и Карл. И ты. Ты будешь со мной. Ты согласна?
   — Да. Я согласна, — не раздумывая, выпалила Аня. — Ник, а когда ты это придумал? Такое ощущение, что не только что.
   — Ну… — грустно улыбнулся Грин, — Это у меня не первая война. Всегда надо планировать. Чтоб не метаться без плана, если вдруг чего пойдет не так.
   — Сегодня? Ты хочешь уйти сегодня? В Екатеринбург?
   — До полудня. Иначе можно опоздать. Причем, Энн, когда мы вернемся в Административный корпус, ты будешь активно делать именно то, что собиралась. Соберешь гражданских и будешь решать с ними один очень важный вопрос: как сохранить свои задницы посреди этой снежной пустыни без горючего и энергии. Когда мы закончим погрузку DF, я выдерну тебя и мы пойдем, но не в Yekaterinburg, a на юг.
   — На юг? И отчего такая спешка?
   — На юге Kazakhstan. Слышала про это место?
   Там есть такая дыра, где начинается нефтяная труба на Kavkaz. А в охране этой дыры работает мой бывший босс.
   — И что, он вот так возьмет и поможет нам? Это случайно не Санта-Клаус?
   — Он жив, потому что в El-Najaf я под винтовкой заставил приземлиться вертолет, чтоб забрать его и его парней из места, где веселья было много, а патронов — совсем наоборот. А в Saratov я перевернул своей БМП хамвик, в котором он жарился заживо, и выдернул его за полминуты до взрыва. И он помнит об этом — по крайней мере, позавчера еще помнил. Так, теперь почему надо поторапливаться. Мне очень не понравился стиль, в котором местные загасили колонну частников. Очень не понравился. Это какие-то неправильные местные, если ты понимаешь, о чем я. И чем больше миль будет между нашими задницами и этими неправильными местными, тем спокойней я буду себя чувствовать. Ну что, все?
   — Нет, еще не все. Ник, зачем тебе логистка? Мы ведь за ней возвращаемся? И вообще, ты уверен, что мы так просто проведем частников? Они ж тоже не пальцем деланные…
   — Энн, доверься мне, ладно? Просто вызови ее и посади в машину, остальное — моя забота.
   — Что ты задумал, Ник?
   — Теперь мы точно договоримся с частниками. Верь мне.

   Может быть, маневр развернувшегося за логисткой Грина спас жизни им всем. В одночасье оставшиеся без командования частники как раз в этот момент устанавливали новую иерархию, и вполне могло случиться, что за ревом хаммеровского двигателя, дополняемого пятисотсильной восьмеркой «Бредли», выстрелы в расположении Erynis они расслышали бы слишком поздно. Их и так едва не расстреляли под горячую руку; только очередь из пушки БМП остудила высыпавших из-за модулей вооруженных бойцов, еще не пришедших в себя после внутренних разборок. Басовитый стук 25 миллиметров и шелест снарядов всего в паре метров над головами сразу придал частникам конструктива: толпазамерла в нерешительности, пушками никто больше не махал, предпочитая держать их в более миролюбивых положениях.
   Шутливо толкнув в бок сжавшуюся на сиденье Аню, Грин высунулся в люк на крыше хамвика и будничным тоном спросил:
   — Эй, парни, кто теперь у вас здесь старший?
   Ему что-то выкрикнули сразу несколько человек, и Грин с облегчением опустился на сиденье, указывая водителю, где встать.
   — Джек, разворачивайся мордой к дороге, прикрывайся корпусом «Бредли». Еще сдай назад. Еще, а то сектор себе перекрываешь. Все. Слушай задачу. Мы с мисс Соассеп сейчас выйдем и зайдем во-о-он в тот модуль. Ты перелезаешь назад, к пулемету. Сейчас… — Грин поднял запястье, — …без двадцати восемь. Если мы с мисс Соассеп не выходим из модуля ровно в восемь, вы с Финнеганом размазываете этот модуль и уходите в расположение. Если вас атакуют — то же самое. Огонь по команде Майрона. Пока меня нет, старший он. Если я не возвращаюсь — старший Макконахи, он знает, что делать. Ты понял меня, Джеки-бой?
   — Сэр, я…
   — Ты понял, сынок. Давай держись, ты на войне, солдат. Погоди, дай мне поговорить с Майроном.
   Проинструктировав Финнегана на армейском жаргоне, из-за которого Анна не поняла и десятой части сказанного, Грин вырубил планшет и бросил его на колени водителю.
   — Ну что, Энн. Пойдемте целоваться с Годзиллой.
   — Пошли, — улыбнулась Аня, которой почему-то стало совсем не страшно.…Подумаешь, зайти поболтать с парнями, только что взявшими верх над полусотней вооруженных головорезов и перестрелявшими несогласных. Подумаешь, делов-то… Я бы раньше от одной только мысли описалась. А с Ником не страшно. Не, я такого еще ни с одним не чувствовала… Не отпущу. Вот только вылезем если из этой задницы, поговорю с ним сама. Если будет тормозить, хрен с ним — начну первая. Какая разница… Ник, Никола. Коля. Интересно, он быстро привыкнет к «Коле»? Коленька…
   С немалым трудом выцарапали с заднего сиденья упирающуюся и шипящую Сару, видимо догадывающуюся о том, что совершила последнюю автопрогулку и в этой жизни никуда больше не поедет.
   Войдя в командирский модуль, Анна с Грином обнаружили в тамбуре избитого до неузнаваемости прайвита, оттирающего снегом свежую лужу крови. Дверь в командный центрвисела кое-как, на уровне пояса в пластике зияла дыра от кучно пришедшей очереди, вокруг острых краев лохматился вывернутый утеплитель. Под ногами захрустел платик, и голоса людей, над чем-то злорадно похохатывавших в командном, резко оборвались; клацнули затворы.
   — Кого там несет? — недовольно рявкнул кто-то по-русски.
   — Это же ж эти, шо на БМП приехалы, — с ленцой ответил кто-то с отчетливым украинским шоканьем. — Ща будут пальцы хнуть.
   — USA marines, — отозвался Грин, отодвигая жалобно хрустящую дверь и вталкивая Сару в пахнущую свежим порохом комнату.
   Толкнув Сару в угол, где та сразу сползла по стене на пол, Грин помог Ане перешагнуть закрывающую дорогу перекошенную в проеме дверь.
   У стола сидели четверо очень неприветливых русских со стволами наготове. С первого же взгляда Аня поняла: Грин прав. Парни явно собирались в дорогу, об этом хором твердила сотня мелких признаков, от тщательно собранных укладок, небрежно сваленных в кучу под стеллажом с фотографиями покойного Командира, до едва пригубленной бутылки Чиваса на усыпанном пеплом столе. Представив встречу с этими бандюками у склада с остатками солярки, Аня окончательно решила полностью довериться Грину.
   — Маринс-шмаринс, — нехорошо щерясь, пробубнил под нос самый главный. — И еще шлюхинс. Ну и хули тебе тут надо, шмаринс?
   Заметив, как под кожей на скулах Грина зашевелились мышцы, Аня поняла: если они хотят отсюда выйти, надо брать ситуацию в свои руки, и немедленно. С такими нужно разговаривать соответственно, Аня хорошо выучила повадку этой породы в тартуских клубах, еще до Этого.
   — Ник. Я сама. — Аня умоляюще посмотрела на окаменевшее лицо Грина, и — слава Богу, Грин кивнул, не сводя глаз с переносицы главного.
   Аня с благодарностью за понимание чуть-чуть прижала локоть к его боку и, сделав несколько шагов к столу, выдернула свободный стул. Пододвинула Грину, выдернула себе второй. Села, обвела холодным взглядом частников:
   — Тут все знают, кто я?
   — Без пяти минут дохлая сука, — отозвался из угла один из частников, плотный коротышка со свежим синяком на поллица. — Смотри-ка, «тут все меня знают…» Звезда, блядь.
   — Погодь, — оборвал Подбитого Глаза Старший. — Ты давай, сестренка, рассказывай, чего аж на «бредлике» сюда приехала. А понты в самом деле брось, Сергеич грубиян, конечно, но правильно тебе выразил. Ты сейчас не и. о. никакое, а так, смазливая телка с хуевой охраной.
   — Еще какое и. о., «братишка», — нагло усмехаясь, перебила Аня.
   — Эт с хуя ли? — хмыкнул сбитый с тона Старший.
   — У «бредлика» приказ размолотить этот ваш курятник через… — Аня глянула на часы, — …восемнадцать минут. Если мы отсюда довольными не выйдем. Противотанковых средств у вас нет, окна и двери все на ту сторону. Так что или проковыривай стену и съебывайся, или давай по-хорошему.
   Частники переглянулись, но особого беспокойства не проявили.
   — Это с тобой вместе, что ли? Размолотить?
   — Со мной вместе, — весело улыбаясь, подтвердила Аня, стараясь выглядеть достаточно сумасшедшей. — И размолотят, не боись; у них с дисциплиной нормально все. Так что давай-ка лучше поговорим. Без понтов и прочего.
   — Да я че, против, что ли. Давай так давай. Если у тебя для нас есть что-то интересное, то почему не срастись. А нет — так нам, знаешь ли, по хую мороз; сегодня, завтра ли…
   — Агрбу завалили? — не ведясь на тон, деловито спросила Аня.
   — А как же. Ибо не хуй, — назидательно хохотнул развалившийся на стуле у окна молодой паренек с не поздоровому веселым взглядом.
   — Чегой-то наш абрек больно деловым от тебя приехал, — пояснил Старший. — Совсем забылся парень. «Айне колонне марширт сюда, цвай колонне туда…» Нашелся тут, понимаешь, генерал шашлычных войск. Ты не тяни резину-то, говори, что хотела. Че, совсем у америкашек плохи дела, раз тебе с простой солдатней договариваться приспичило?
   — У вас связи давно нет?
   — Да как у всех пропала, так и у нас.
   — В чем дело, понимаешь?
   — Ты спрашиваешь или опять рисуешься, я не пойму.
   — Ладно, раз ты такой весь резкий, просто послушай. Кстати, я с каждой рожей отдельно договариваться тут не собираюсь. Если ты подписываешься, они тоже? — кивнула Аня на остальных.
   — Ты скажи, что хотела. А мы подумаем, тут себе никто не враг. Если кто что не поймет, дак я объясню.
   — Будем надеяться, — хмыкнула Аня и разложила Старшему ситуацию, в конце кивнув на Грина. — Вот, это он придумал, что делать.
   По мере расклада мужики посерьезнели и подтянулись к столу. К моменту обозначения плана совместных действий, когда Аня уже только переводила Грину и Старшему, атмосфера приобрела довольно конструктивный характер.
   — Угу, — вникнув в суть плана, задумался Старший. — Примерно понял. Слышь, сестренка, сходи-ка маякни там «бредлику», чтоб шмалять не начал.
   Аня глянула на часы и сорвалась с места, дивясь выдержке Грина — до открытия огня оставалось около трех минут.
   Грин остановил ее, и они вышли вместе. Оставив Аню у модуля, Грин сходил к «Бредли», уставившемуся тонким хоботом ствола на каре разноцветных пластиковых коробочек. Снова диалог на американском военном жаргоне. Аня опять поняла лишь несколько слов; но до чего же родным теперь кажется еще неделю назад приятный, но совершенно посторонний голос… Лязгнул бээмпэшный люк, Грин вернулся и встал рядом с Анной, придерживая ее за рукав.
   — Чего мы ждем?
   — Слушай. И давай-ка подойдем поближе. Снегом не скрипи!
   Через возню в тамбуре было слышно, как обладатель украинского прононса на хорошем английском пытается расспросить скулящую Сару. Грин снова дернул Аню за рукав и, смеясь, склонился к ней, обжигая ухо горячим шепотом:
   — Слышишь? Вон как, оказывается, russian private знают язык.
   — Это же ваша, американская пословица: «Умеешь считать до десяти, остановись на семи»?
   — Точно.
   — Опс. Сара колется.
   — А что ей остается делать. Попала, тварь…
   — Ты ее для этого сюда и привез?
   — Конечно. Наши слова — это только наши слова. А тут, понимаешь, первоисточник…
   — Они же ее убьют.
   — Скорее всего. Зато не придется никого ни в чем убеждать.
   — Грин, ты скотина.
   — Я знаю. Все, пошли.

   — …и как только DF кончится, генераторы встанут, — закончил пояснять Хохляцкий Акцент. Видимо, тем, кто не настолько волок по-английски, чтоб понять сбивчивое лепетание логистки.…Генераторы уже час как стоят. Все-таки мужики иногда как малые дети, верят любому слову… — подумала Аня, поднимаясь за Грином в модуль по липкой лестнице.
   — Заебись, — со странноватым весельем провозгласил из командирского кресла Старший. — А налево солярку наладила вот эта вот сучка. Правильно? Пра-а-авильно.
   Русский взял со стола огромный израильский пистолет и направил ствол в лоб прижавшейся к стене Сары. Грин перешагнул порог и дернул Аню за руку, останавливая рядомс собой — линия огня проходила в паре шагов.
   — Значит, вот эта самая сучара подставила всю базу и меня лично. Хуй с ней, с базой, но вот со мной, подруга, ты поднаебалась… — пробурчал под нос русский и перевел тяжелый взгляд на Аню: — Как там тебя, Аня? Не знаю, Аня, зачем ты ее с собой таскаешь, но эта манда добегалась.
   — Она не понимает.
   — Все она, падла, понимает, — безжалостно ухмыльнулся Старший. — Да, сучье пиндосское? Where are my DF, whore?
   Сара тихонько завыла, ее руки заметались по телу — все понявший организм готовился к броску в черные воды, наплевав на еще протестующее сознание: будет надо — догонит.
   — Может, не… — неуверенно пробормотала Аня, но здоровенная пушка русского оглушительно грохнула, оборвав нарастающий скулеж.
   Сквозь звон в ушах Аня скорее не услышала, а почувствовала, как позади нее ударилось о хлипкую пластиковую стену тело логистки. Сползло на пол, укладываясь не по живому, а как придется. Что-то ритмично зашуршало, задергалось, и Анна еле справилась с подступающей тошнотой. Грин усадил ее, не давая особо поворачиваться, и вернулсяна свое место.
   Аня молчала, Грин спокойно наблюдал за движениями русских, удобно расположив на бедре винтовку.
   — А не дурак этот мистер-твистер, — закуривая, отметил до сих пор молчавший седой частник с ручным пулеметом на коленях. — Слышь, мужики. Если без кидалова, то может нормально получиться.
   — Да, — подтвердил Старший. — Если без кидалова.
   — Самим-то понадежнее…
   — Ага, самим… С солярой-то жопа, — злобно прошипел молодой. — Оказывается.
   — Если наша глыбоко уважаемая леди-босс не ездит нам по ушам, то хватит. Отсюда свалить, а там… Там уж разберемся.
   — Да. Главное, свалить из этой сраной дыры.
   Высказавшись, все дружно обернулись к Старшему.
   — Герася, решай.
   — Да, давай, скажи. С этими или как сами думали?
   — Несогласные есть? — равнодушно обронил Старший.
   — Да нет, Герась, — переглянулись частники. — Лучше плохо ехать, сам знаешь… Вроде как типа консенсус.
   — Консенсус достихнут, товарышши, процесс пошол; хлавное — начать… — очень похоже передразнил какого-то забытого русского политика Хохол.

   — Ну че, сестренка. Правление колхоза постановило. Наших пять мест, так?
   — Так. Можно больше.
   — Нам больше не надо. Генераторную мы возьмем под контроль, вон, Лялик с Березой пацанов возьмут, присмотрят. Вырубят генераторы и сольют соляру ваши, я так понял?
   Аня снова перевела, и Грин, обойдясь без слов, подтвердил кивком. Русский продолжил:
   — Fuel store за Хохлом, там к нему еще один наш подтянется, с ними человек десять будет. Так что за эти объекты расслабься. Все, кто под нами остался, отработают на задачу. Я буду с вами, постоянно. Во избежание всяких разных случайностей. Нам случайности ни к чему, согласна?
   — Да не вопрос, Герась. Я никого кидать не собираюсь.
   — Как сказала, «Герась»? Ты это, давай-ка без панибратства с личным составом. Целая, понимаешь, «и. о.», а простого прайвита Герасей обзывает. Еще иди Хохла «Хохлом» назови. Это я им «Герася», а тебе… — отозвался Старший, — …хотя ладно. Так, короче.
   — Ну что, решил, как отзываться? — съехидничала Аня. — А с мелочами потом разберемся?
   — Быстрая, ишь ты. И с мелочами разберемся, угадала. Короче, слушай, с динкорповскими тебе не о чем договариваться не надо. Туда даже не суйтесь, а то там с тобой быстро договорятся, хе-хе, на субботничек для личного состава. А Ромео твой там стопудово пулю схавает. Это у нас тут калям-балям, а там албанцы-хорванцы ни с тобой, ни с ним базарить долго не станут. Ты давай-ка спроси своего Ромео, куда он собирается своих девать. Там у него взвод. Мне интересно — где он будет, когда мы заправимся.
   — Я уже отдал приказ расставлять их по углам внешки. На базе останется только караул и спящая смена. Плюс связисты. Остальные уже сейчас выдвигаются на углы периметра и будут сидеть в лесу все это время, — перевела Анна иринисам, заметив, как удовлетворенно переглянулись мистер Синяк На Полморды с мистером Хохляцкий Акцент.
   — Хираусья, а ты динкорповских не опасаешься? Не придут ли они к точно таким же выводам и не начнут действовать аналогично? — спросил Грин, и Аня начала переводить, но Старший прервал ее:
   — Да не трудись, Аня, разбираю я по-ихнему. Сам ты херасья, морда нерусская… — хмыкнул Старший, перейдя на вполне уверенный америкен инглиш. — Нет, не опасаюсь. Уж поверь, полвзвода албанцев найдут чем заняться, пока с них службу не спрашивают. Плюс я им сейчас человечка зашлю, долг отдать. Денег, правда, у меня нет; а вот драгсоммогу. Им на радостях не до нас станет… Раяссалу! — гаркнул русский, и в модуль вбежал давешний эстонец с разбитым лицом.
   Русский склонился, накрыв рукой Desert Eagle, и зазвенел под столом дверцей сейфа. Вытащил сверток в пластиковом грипере, бросил на стол.
   — Сюда слушай. Пойдешь в Динкорп, только в расположение там, смотри, не заходи. Подойдешь с наружной стороны к белому модулю и позовешь под окном, постучи, если не услышат. Вызовешь Ибру, Ибрагима, это типа старшего у них. Отдашь пакет. От меня, скажи. Ибра этот спросит, че мы тут делаем, — скажи, мол, бухаем, спьяну чухну хуярим, тебе вон наваляли. Если не спросит, все равно скажи. Понял? Бегом. — Проводив глазами эстонца, Старший продолжил: — Хохол. Береза. Что делать — знаете. Давайте, мужики.Чтоб до подхода этих ни одна блядь ни капли не слила. Я пока с этими покатаюсь. Хохол, слышь? Коробок этот отверни, — русский пнул под столом сейф, звякнула дверца, — в машину кинь, пусть с тобой пока побудет.
   29
   — Купы-ы-ыла мамо коныка, а ко-о-онык без ногы-ы-ы…
   Рассвет уже совсем на подходе; болезненно-желтые разводы на востоке превратили черное в серое. В этой мутной полумгле видно едва ли не хуже, чем ночью, и люди, бредущие меж холмов, покрытых сухим осыпающимся снегом, оступаются и проваливаются все чаще. В некоторых снежных курганах угадываются квадраты и прямоугольники — видимо, здесь когда-то стояли то ли дома, то ли гаражи, то ли еще какие результаты человеческой деятельности, но сейчас все это до неузнаваемости искажено толстым слоем скрипучего снега, с наветренной стороны препятствий достигающего двухметровой толщины.
   — Купы-ы-ыла мамо коныка, а ко-о-онык без нохы-ы-ы… Правее прими, чучело. Там по самы яйцы, не видишь, что ли…
   Эдгар шел уже не из последних сил, они кончились еще вчера, когда раздолбавшие колонну местные, навьючив их с Мартином неподъемной кучей трофеев, всю дорогу гнали на пинках по глубокому снегу. События, последовавшие за этим, разум старательно прятал по самым отдаленным уголкам мозга — разум берег себя, понимая, что не выдержитдаже мельком брошенного взгляда на кадры этой ночи, зачем-то сохраненные безжалостной памятью.
   Кое-как переставляя вареные макаронины ног, он с трудом, как сквозь толстую стену, разбирал команды шагающего позади существа. После ночи в теплоузле считать это человеком Эдгар не мог — и был, честно говоря, не слишком далек от истины.
   — Купы-ы-ыла мамо коныка, а ко-о-онык без ногы-ы-ы… — в очередной раз хрипло провыло существо за его спиной, и Эдгар привычно содрогнулся всем телом. Пленный держался за эту периодически звучащую за спиной фразу, как за единственную связь с растаявшей за ночь реальностью, но спазм от хриплого воя всякий раз скручивал внутренности и отпускал лишь через несколько шагов.

   — Э. Подымайся уже. Цыгель-цыгель.
   Пленный лежал на снегу, и встать у него никак не получалось. Нет, он не косил — Ахмет видел, что он более-менее честно старается исполнить его приказ, но… Ноги не держали: то и дело подламываясь, они не давали пленному сохранять вертикальное положение, раз за разом отправляя его носом в сухой, обдирающий лицо снег. Такое бывает. Близкое к пределу напряжение иногда подбрасывает организму такие шутки, о которых ничего не известно даже самым ученым невропатологам; зато бывает, что о таких парамедицинских случаях прекрасно осведомлены обыкновенные солдаты на передовой — и о методах лечения, кстати, тоже.
   — Ладно. Отдыхай. Пять минут тебе, — сделав сочувственную мину, сообщил пленному Ахмет, присаживаясь на корточки.
   Пленный бросил свое тело как есть — не перекладываясь поудобнее, не пытаясь как-то улечься, он тут же закрыл судорожно дергающиеся глаза и ткнулся лбом в снег.
   Ахмет нарочито резко пошевелился, стараясь звякнуть винтовкой. Пленный дернулся, широко распахнув подергивающиеся подступающим безумием глаза, но увидел лишь недоуменный взгляд прикуривающего конвоира: чего, мол, вскипишнулся? Экий пугливый, смотри-ка…
   Едва пленный вернул голову в исходное, Ахмет изогнулся к нему и, вытянув винтовку над самой его головой, дал короткую очередь. Тело пленного конвульсивно съежилосьи спрятало голову руками, но осталось лежать в том же самом положении.…Бля, че-то не то, — недовольно отметил человек, —он вроде как взбодриться должен, а не так вот…Но ресурсы организма пленного были уже недоступны — слишком много свалилось на недавнего каунасского пожарного, в недобрый час решившего ускорить выплату ипотеки службой в бывшей России.
   — Ой смотри Эдя, ой смотри, — прохрипело существо, натужно распрямляясь: теперь пленный сидел у него на шее, словно ребенок у папы; разве что этот ребенок весил подсотню и с трудом держался прямо. — Ежели обоссышься, я ть-те такую саечку выпишу… Да держись ты… Х-хы… Ох и тяжелый ты, сука… Ну, айда.
   30
   Райерсон, конечно, не пошел на скоропалительно созванный новой дурочкой meeting. Еще не хватало. До чего же похожи все свежевознесенные менеджеры, зла на них нет, их невозможно даже более-менее всерьез презирать. Ни уха ни рыла не понимая в сложной механике власти, они свято уверены в единственности и всесильности своей линии подчинения; на самом-то деле вспомогательной, если начать разбираться. Выставленное напоказ никогда ничего не решает, и в тряпочном тельце каждого Панча шевелится рука,уходящая куда-то в темноту.
   Райерсон знал в какую. Еще в Норфолке, подписывая бумаги, согласно которым душа, дух и тело молодого лейтенанта морской пехоты отныне и навсегда принадлежат Разведывательному Управлению US Navy, Марк Райерсон понял простую вещь: власть — не длинный лимузин, везущий на инаугурацию очередную мартышку, заботливо выращенную по традиционной схеме. Все это мишура, путь из питомника через клоунские курсы на сцену ярмарочного вертепа. Йель или Гарвард под присмотром кураторов из потешно-романтических «фи-бета-капп» и «черепов с костями», где чокнувшиеся на клоунских традициях идиоты взращивают в прыщавой «элите» невероятное самомнение — попутно приучаяк истинно аристократическим способам ублажения плоти; затем проверка на вшивость в должности какого-нибудь окружного прокурора; конгресс, где мартышка учится петь гимн и врать, не отводя глаз; сенат, где мартышке дают «спереть» первый банан, наблюдая за реакцией, — и оставляют просто сенатором или берут в игру навсегда. Потомоткуда-то из темноты приходит команда — вон ту, с красным задом; и, извольте видеть, свободный народ «выбирает» себе очередного Панча.…С Моникой вместо Джуди, — ухмыльнулся Райерсон, припоминая поросшую мхом историю, случившуюся с одним из Панчей во времена, когда он был еще сопливым кадетом.
   Выйдя из кабинета, Райерсон направился к стоянке и вскоре несся на огромном черном «юконе» по единственной чистой от снега трассе, пронизывающей огромную лесистую территорию русского химзавода.
   У него есть должок. Даже не «должок», а Долг.
   Власть, впуская тебя в свои истинные коридоры, скромные и тихие, над которыми двести футов гранита с сонной базой вокруг шахты подъемника, умеет дать понять, что такое Долг. И не просто дает понять, а заставляет впитать это понимание до полного растворения и не отстает даже тогда, когда становится окончательно ясно: человек стал еще одним крошечным бугорком на огромной всемогущей опухоли, лишь поверху покрытой тонким слоем страны — с домами, дорогами и толпами в супермаркетах. Любой, ставший бугорком на этом великом целом, никогда уже не предпочтет мишуру истинному. Власть платит своим очень щедро — собой, так никогда не сможет заплатить ни один другой работодатель, и Людям Власти смешно смотреть на миллиардеров, обгоняющих скромные черные доджи в претенциозных лаковых жестянках: селибритиз едут всего лишь из поместья в яхт-клуб, а скромные подполковники и доктора философии едут решать по-настоящему важные вопросы. Какие? Управлять миром. Мир управляется, вы не знали?
   Райерсон вспомнил, как на банкете для тех немногих, кто добрался до выпуска, к нему подошел сам Директор. Вечеринку почему-то проводили в конференц-зале страховой компании, занимавшей последние этажи одного из карандашей в аптауне Далласа. Марк тогда вышел на террасу и задумался на крепком вечернем ветру, глядя на бриллиантовые потоки автомобилей, беззвучно скользившие по ущельям меж небоскребов далеко внизу. Как подошел Директор, Марк не слышал, о его присутствии возвестил лишь близкий аромат «Короны Вальведер», донесшийся при очередном затишье. Марк хотел повернуться и поприветствовать Директора, но почему-то не сделал этого сразу, а потом былоуже как-то неловко. Марк напрягся и стоял не дыша, словно в ожидании пули в затылок, понимая, что Директор видит насквозь эти смешные метания. Облокотившись рядом, Директор махнул сигарой вниз и, повернув к Марку невыразительное лицо, смахивающее на голову манекена, сообщил:
   — Посмотри на них, Марк. Это всего-навсего дрессированные мыши. Как на деревенской ярмарке. Ты же еще застал деревенские ярмарки, сынок? Когда стаканчик сидра стоил дайм, а на русских горках катали за квотер? Там почти всегда попадались такие балаганы, с дрессированными блохами и мышами. Эти аттракционы еще почему-то всегда держали греки.
   — Я… У нас таких не было, сэр.
   — Как не было? Ты же оки-бой? — недоуменно приокруглил глаза Директор, а Марку опять почему-то стало абсолютно ясно, что Директор ничего не напутал, и изо всех сил постарался не подать виду:
   — Нет, сэр, я из Мэна. Саут Робинстоун, может, слышали?
   — А, ну ладно. Почему-то казалось, что ты с Мид-Вест… Посмотри, как они носятся, ищут, где бы схватить крошку.
   — А… А мы, сэр? Как греки?
   — Нет, сынок, бери выше. Греками в этом примере работают немного другие парни. Те, которые так любят, хе-хе!.. — прополоснуть иногда свой конец во рту у практикантки… Мы — немного другое, вроде…
   — Хозяина всей ярмарки? — осмелился перебить Директора бывший курсант.
   — Да скорее уж, всех ярмарок.
   — Всех?!
   — Ну, не совсем всех… пока. Но большинства. Подавляющего большинства, Марк. Вместе с землей, на которой они останавливаются, с городишками, меж которыми кочуют, со зрителями, греками, практикантками — и со всеми мышами, до последней. Так что… ты сделал правильный выбор, сынок. — Дважды хлопнув его по плечу, Директор напоследок пыхнул сигарой Марку в лицо и все так же бесшумно исчез, и Марк снова не повернулся, наблюдая за огненной рекой далеко под ногами.

   Потом, после работы по всей Европе, Марк сделал для себя еще несколько выводов: убедился, что игра на Правильной Стороне абсолютно безопасна; мало того, ничего надежнее Службы Марк не знал. Когда вокруг полная задница и кажется, что сфинктер вот-вот с грохотом сомкнётся над твоей пропащей головушкой, откуда-то сверху появляется надменно отодвигающая жопу рука, и тебя выдергивают буквально из глотки самого дьявола, и через какой-нибудь час ты докладываешь о достигнутых успехах в кондиционированном модуле, отмытый и при галстуке.
   Однако взамен Служба требует тебя всего — ей неинтересны люди, воображающие, что могут не служить ей, а лишь приходить на службу и делать, что им поручают — пусть даже безупречно. Таким нечего делать среди Нас, и еслинеискреннийчеловек все же оказывается зачем-то Ей нужен, то удел такого — подметать или разносить кофе; на всех уровнях. К Настоящим Делам такого не подпустят никогда,неискреннийобречен надувать щеки, для создания прикрытия Настоящим Делам борясь с очередным Панчем на одной из многочисленных рук собственной организации. На этом держится все —неискреннимне положено и догадываться о том, ради чего, собственно, существует Служба, даже если снаружи они выглядят немалыми шишками. Если ты хочешь быть на Службе, и быть Ей своим — будь верен до последней мелочи, и только убедившись в твоейискренности,Власть даст тебе высшее благо на земле — абсолютный иммунитет от Всего На Свете.
   Переходя из военно-морской разведки в Министерство энергетики, оттуда в РУМО, из РУМО в еще секретный тогда русский отдел АНБ и возвращаясь обратно во флотскую разведку, Райерсон всегда понимал: на самом деле ничего, кроме офисов, не меняется, он остается принадлежать самой главной Силе на планете. Даже здесь, в самом сердце бескрайней снежной пустыни, он чувствовал себя в полной безопасности.
   Службе ничего не стоит спасти абсолютно любую работающую на Нее задницу, но спасает Она толькосвоих. Поэтому высокая вероятность случившегося ядерного обмена отнюдь не пугала Райерсона, ему в свое время объяснили, что при всей кажущейся кошмарности такого случая, ничего по-настоящему существенного не изменится, расклад останется прежним. Да, стадо всегда будет стадом, а сила — силой. Да, ради блага большой части стада сгорит малая, но это никакая не «трагедия», это просто цена вопроса. Конечно, хорошо бы обойтись без таких жестких мер; но уж если так случилось, свои должны понимать: значит, именно такое решение приняли коллеги с более высокими уровнями допуска. Мир, знаете ли, управляем. Если что-то происходит, значит, это решено Службой, а с Ее решениями не спорят, дело каждого — продолжать эффективно выполнятьсвой долг перед Ней.
   С эффективностью у майора Райерсона никогда не случалось проблем, и теперь все, как обычно, было наготове. С возникновением угрозы, начиная с уровня «yellow», объект Wonderland подлежал полной санации, и эта санация будет проведена. Быстро и качественно. Нет связи? Так бывает сплошь и рядом, вспомнить ту же Приштину, тот же Мосул. Зато есть инструкции и голова на плечах. Надо быть полным идиотом, чтоб оставить возможному врагу ТАКУЮ информацию, а ведь тревога явно тянет даже не на желтую, а на «orange». В любом случае, что теряет Служба, если тревога ложная? Сотню миллионов этих новых, как их — глобо? Копейки, пыль под ногами. Таких денег Служба даже не заметит. Что ей миллионы, когда Служба решает, быть ли деньгам вообще. Три десятка солдат — bullshit, списывали и три тысячи, и триста. Пара-другая яйцеголовых, на которых держится местная кухня, — вот те да, ущерб. Но восполнимый, на свете полно умников. А вот засветка обойдется неизмеримо дороже. Вот это — не мелочь. Райерсон слыхал, что из-за таких «мелочей» Служба санировала даже очень перспективные проекты, в которые были вбуханы несчитаные миллиарды; Служба не может позволить себе только одну роскошь — сработать рискованно.
   Затормозив у поста охраны первого кольца, Райерсон опустил стекло, впустив в теплый салон порцию морозного лесного воздуха, и покорно подставил лоб под сканер выскочившего из блокпоста морпеха. Прокатав метку, морпех нервно отдал честь и отступил, щелкнув брелком шлагбаума.…Однако дисциплина у Грина на высоте, — отметил Райерсон. —Смотрика, у парня на языке так и крутится вопрос, правду ли болтают, что «home, sweet home» разбомбили косорылые, а он-таки сдерживается… Не волнуйся, парень. Скоро тебя перестанет волновать что бы то ни было…
   Райерсон завел двигатель, но проезжать не спешил:
   — Эй, сынок! А дай-ка мне сюда начкара!
   Из поста вышел здоровенный малый с отлежанным лицом, лениво попытался что-то доложить, но Райерсон перебил:
   — Капрал, уровень угрозы желтый. Ты помнишь, парень, кем я являюсь для тебя в таком случае?
   — Да, сэр. Мамочкой и папочкой, — посерьезнев, армейский все равно обозначал отношение войск к спецслужбам.
   …Даже хорошо, — не заметил дерзости Райерсон. —Парень, похоже, твердый; значит, выполнит все как надо…
   — Отлично, капрал. Через двадцать минут, так, что это у нас будет… ага, 7.10AM, я проезжаю назад. И вижу весь личный состав построенным на инструктаж вот здесь. Будет доведена важная информация. Ты понял меня, капрал?
   — Я снимаю всех людей с периметра и сгоняю их сюда к 7.10 текущего утра. Я правильно понял ваш приказ, сэр?
   — Да, парень, все верно. Или у тебя есть вопросы?
   — Никак нет, сэр.
   — Отлично. Успеешь?
   — Да, сэр, — угрюмо буркнул здоровяк, глядя на Райерсона с тщательно скрываемым подозрением.
   Райерсон газанул и понесся меж расступающихся заснеженных сосен, наблюдая одним глазом в зеркало за оставшимся у блока капралом. Тот постоял, поскреб в затылке.…Н-да, парень явно чует близкие неприятности… Ага, все…Потормозив, капрал принял решение и решительно направился в блокпост выполнять поставленную задачу.…Ничего, дружок. Скоро твои неприятности останутсяв прошлом…
   Без задержек миновав второй пост, где сидели уже свои люди, «юкон» Райерсона, попетляв между утонувшими в снегу заводскими корпусами, подкатил к серой бетонной громаде цеха, увенчанного циклопической трубой, вершина которой терялась во тьме наверху. Миновав навес со снегоходами охраны, «юкон» на первой преодолел наметенные за ночь заструги и встал под камеры у огромных ворот.

   То, что скрывалось в этом обледенелом цеху с зияющими провалами редких окон, и было главной заботой майора Райерсона. Именно Вундерленд являлся главным его подопечным, хотя вся база считала хмурого аэнбэшника обычным начальником над стукачами, день-деньской слоняющимся по базе в поисках мелких пакостей, а вечером тихо напивающимся в солдатском баре, тем более что на объекте Райерсон появлялся нечасто; он лишь следил за сохранением надлежащего информационного режима. Удалял излишне любопытных, согласовывал замены, когда признаки совпадали, передавал информацию о возможных кротах по команде — такие куда-то исчезали, и ими занимались где-то в другом месте. Вербовал людей и руководил агентурой, запускал информацию и отслеживал каналы распространения, запрашивал и получал досье, вел дела и рисовал схемы — обычная контрразведывательная рутина. Делал он это успешно, информационная ситуация во втором кругу объекта полностью устраивала руководство, и проект Wonderland развивался как по маслу.
   Официальная версия гласила: проект разрабатывается из чисто экономических соображений. Лучшим обеспечением этой дезы было то, что, с одной стopoны, она являлась истинной правдой: русский радиохимический завод был настоящим Клондайком. Углерод, иридий, америций, полоний, кобальт, нептуний… Русские производили эти ценнейшие изотопы буквально на коленке, ради экономии нимало не заморачиваясь чудовищными дозовыми нагрузками на персонал, отчего тот же углерод, грамм которого стоил на мировом рынке полторы тысячи, валялся в их топорно склепанных боксах буквально грудами. У русских это считалось неизбежными потерями. С добычи этих остатков русского разгильдяйства и начался Проект, постепенно обросший еще кучей контор, которые привозили каких-то черных резать медь, нержавейку и титан, из которого щедрые русские делали даже лестницы.
   Когда военные забрали с захваченного дельтами завода все, из чего можно слепить бомбу, Служба решила досуха высосать трофей, и туда прибыли профильные специалисты. Походив по установкам и прикинув объем возможной добычи, специалисты с трудом закрыли рты и доложили цифру наверх. Ознакомившись, наверху тихонько охнули, перепроверили, убедились — и в South Ural Special Area закипела работа: в зону безопасности понаехало множество частных контор, которые быстро загнали в пустые, пронизанные смертоносным излучением цеха тех русских, что искали себе у новых хозяев защиты от кровавого бардака, установившегося в городке при заводе. Сразу же возникла проблема управляемости, и работы практически встали до того самого момента, пока один шустрый умник из Sin Microsystems не придумал изумительно эффективную штуку: он сумел совместить реальность и видеоигру.
   Это был Прорыв, самый настоящий. На русского напяливали шлем, опускали прозрачное забрало, и загружали игру. Он оказывался в чудесном мире, где ничто не ассоциировалось с негативом, там был сплошной позитив и романтика — причудливые замки, которые так приятно иногда взять и немного разрушить, резвясь в компании хороших приятелей; высококультурные эльфы с такими красивыми напевными именами, зеленые чешуйчатые драконы и сказочно прекрасные принцессы — очень кстати весьма слабые на передок.
   Чтобы жить в этом чудесном мире, нужно всего-навсего проникать в зловещие замки колдунов и людоедов, похищать там разные артефакты, соскребать со стен драконьих пещер Волшебную Плесень и носить добычу на Торжище, где за бесполезную хреновину можно было получить прекрасный меч гномьей работы, породистого скакуна или полновесное золото. Голос с Неба любезно подсказывал, куда идти и что откручивать-собирать-сливать, когда в бархатном кошельке переставали звенеть золотые.
   Но это позже — сначала был ряд не столь удачных экспериментов, и материально-человеческие ресурсы расходовались нерационально: экспериментальный материал не был способен оперировать сколько-нибудь однообразными понятиями и в результате недостаточно понимал друг друга в игровом процессе. Потребовалось найти для русских некое общее знаковое поле, где участники могли бы уверенно опознавать и прогнозировать модели поведения партнеров. Некоторые горячие головы предлагали даже создать игровой мир на материале русских сказок, но едва Райерсон озвучил руководству их сомнения, как они оба тотчас были отозваны.
   Все устаканилось лишь с выбором в качестве базового так называемого мира фэнтези, с которым охотно согласилось большинство лабораторных образцов; видимо, оттого, что перед установлением демократии этот жанр у русских был в большой чести. Тут все и пошло на лад — русские словно перезагрузились, безропотно встраивая себе чуждые паттерны. Исчезла немотивированная агрессия, образцы перестали игнорировать некомфортные команды и неадекватно реагировать на электростимуляцию, выросла производительность. Когда система наконец заработала, большие шишки, приезжавшие ознакомиться с ходом работ, уехали очень задумчивыми. Вскоре из метрополии пришла команда: обеспечить возможность непрерывного пребывания экспериментального материала в онлайне.
   Программеры и технари взялись за голову: как?! Ведь мартышкам, целый день таскающим указанные оператором предметы, надо проводить регулярное обслуживание, ведь они лазают по местам, где ни к чему нельзя прикасаться без трех пар перчаток! А те из них, кто сортирует добычу и складывает ее в контейнеры, ведь к ним на площадку заезжают исключительно на оставленных русскими танках, и то лишь на пять минут! Их всех надо мыть, мазать бета-ожоги, менять спецодежду и вышедшее из строя оборудование, регулярно окатывать дезраствором, да хотя бы кормить, наконец…
   Но постепенно, методом проб и ошибок, решилась и эта проблема. В игровом мире появились лазареты и трактиры, бани и портомойни, отныне на аудиенцию к самодержцам пускали только в чистом, к тому же дизайнеры немного подправили настройки игровой экономики — и мартышки перешли на полное самообслуживание. Ирония ситуации была в том, что теперь рыцарями и королями были боты, а мартышки даже в игре угодили на должности попроще, но игровой баланс умело поддерживал в них ощущение, что еще чуть-чуть — и выйду наконец в кавалеры… Так система обрела вполне законченный вид, готовый к масштабированию на более значимые области. Теперь ею управляли всего два оператора в смену. Снизился расход материала, средний срок службы образца достигал нескольких лет, а не месяцев, как в самом начале; к тому же степень вовлеченности оказалась столь значительна, что образцы сохраняли работоспособность вплоть до стадии некроза мягких тканей, вызванного совокупным воздействием низких температур и повышенной дозовой нагрузки.
   За обеспечение прикрытия этого этапа Райерсон досрочно получил майора, а будучи в отпуске, удостоился приглашения на party к самому куратору проекта. Его заметили, на party он стоял с бокалом рядом с такими людьми, что даже немного кружилась голова. Его наконец вслух назвали своим — а это дорогого стоит. Теперь при нем обсуждались довольно важные вещи — такие, как, например, грядущие кадровые перестановки, отпускались шуточки, характерные только в своем кругу; ему даже намекнули, что проект, в обеспечении которого он так успешно себя проявил, рассматривается как вариант глобальной модели новых отношений между работником и работодателем.
   Оставить все это в угрожаемой ситуации означало подставить Службу по полной. Кое-кто считал, что — а, фигня, но здорово переоценил подобное легкомыслие в Нюрнберге.[91]Все меняется, и если сейчас у Правильной Стороны нет врага, способного при случае устроить Нюрнберг, то подставиться на роль нового лейтенанта Келли[92]можно легко, внутренняя политика абсолютно так же кровожадна, как и внешняя.
   Райерсон хорошо понимал — разницы между неприятностями от внутренних и внешних разборок нет никакой. И в том, и в другом случае на карте место у ноги Власти — для тех самых Больших Парней, что вознесли и обласкали Марка Райерсона.
   Для самого же Райерсона вопрос скорее стоит о жизни и смерти. Если не выполнить инструкций, по старинке сохранявшихся в бумажном конверте, которому, казалось, так ине суждено покинуть дальний угол сейфа, то Службе это здорово не понравится. И если Служба даже оставит его в живых, то уж точно брезгливо выплюнет, причем в не самый удачный момент, переживаемый миром, как выбрасывают из теплого дома на мороз непонятливую кошку. Тогда все — прощай, абсолютная безопасность, и здравствуйте, вопросы выживания в роли обычной мыши. Нет. Быть мышью? Ни за что. Вернее, Ни За Что. Да, вот так.

   Через несколько секунд ворота приотворились, и «юкон» въехал в скудно освещенный зал, подпрыгивая на множестве рельсовых путей, рассекающих металлический пол.
   Охранник в будке перед лестницей к операторской при виде начальства неторопливо вытянулся. Приблизившись, Райерсон естественным, даже ленивым движением вытащил из-за пояса пистолет, превращенный глушителем в какой-то длинный неуклюжий прибор, и выстрелил охраннику в переносицу прямо на ходу, не ломая ритма движения. Больше постов охраны здесь не было.
   Поднявшись в операторскую, Райерсон умело заткнул бросившихся к нему с тревожными вопросами умников и приказал быстро собираться.
   — Дитрих, Эрон, простите — некогда. Все объяснения позже, а пока просто делайте, что сказано, о'кей? Мартышки как, вырублены?
   — А как работать, если нет сети? — с испуганной яростью запричитал Эрон. — Откуда мне знать, что именно должны тащить мартышки? Вот когда будет связь с Хенфордом…[93]
   — Успокойся, Эрон, с тебя никто сейчас не требует работу, просто ответь на вопрос.
   — Конечно, вырублены. Лежат и серят в штаны, что ж им еще делать… — подуспокоился вечно нервный оператор. — Мистер Райерсон, емкости UPSoв[94]имеется край на сутки! Когда…
   — Эрон, я же сказал — все потом. Ночная смена спит?
   — Конечно, уже час, как заступили мы с Дишем. Мистер Райерсон, а…
   Не давая умнику открыть рот, Райерсон повторил приказ собраться и ждать в машине.
   — Я сейчас за ночной сменой, а вы давайте дуйте бегом собираться, слышали, парни? Быстро в «юкон» и ждать меня.
   Убедившись, что умники бросились по своим комнатам, майор выждал в серверной пару минут и зашел сперва к Дитриху, начав с порога громко произносить какую-то фразу по работе, тщательно следя за тем, чтоб попрежнему интонировать ту ее часть, что прозвучит уже в пустоту.
   Выстрелов не расслышал бы даже флотский акустик, случись ему откуда-то взяться в тускло освещенном по аварийному варианту коридоре. Через половину минуты Райерсон вышел и направился к приоткрытой двери Эрона и выбил ему мозги точно так же, как его напарнику. Закончив, Райерсон вытащил из кармана универсальный ключ, запер исполненные номера и повторил операцию со спящей сменой операторов системы Wonderland. Теперь остались оборудование и мартышки.
   Поплутав по низким коридорам, Райерсон прибыл в просторное помещение, над дверью которого остались полустертые русские буквы «Монтаж…ый зал уст. №…4». Пломба цела, порядок. Значит, эту дверь никто не пытался открыть с тех самых времен, когда ее захлопнул за собой старший группы обеспечения, подготовивший ее к сегодняшнему дню. Да, Служба не расстилает солому там, где упадет, — она, не мелочась, завалила соломой все свои дороги.
   Натянув респиратор, Райерсон раскрутил две рукоятки, отворил тяжелую железную створку и перешагнул высокий порог, едва не поскользнувшись на пластикатовом полу, схожим от мороза со свежим льдом, который натер куском свиного сала какой-то шутник.
   Осторожно двигаясь по гулкой решетчатой галерейке, нависшей над темным залом из заиндевелой нержавеющей стали, Райерсон, сверяясь с запечатленной в памяти схемой, загодя искал глазами необходимые для работы объекты — задерживаться здесь не стоит. Пусть сейчас, когда все отлажено, гаммафон в помещении не выходит за жалкие по сравнению с героическими днями Начала десять-пятнадцать микрорентген в секунду, но зачем набирать лишнее. Прикинув на местность порядок исполнения инструкции, Райерсон мысленно поблагодарил тех неизвестых коллег, которые позаботились о нем: алгоритм санации выполнялся без единого лишнего движения. Заряд, оформленный под резервную компрессорную станцию, стоял очень удобно, оставалось только подкатить к нему пару стоек с электроникой и подтянуть за сервисные провода рабочие шлемы мартышек, тоже подлежащих уничтожению — в них содержалось какое-то важное ноу-хау.
   Выпростав из кармана хлипкие хирургические печатки, Райерсон натянул их на дубеющие руки и приступил к работе. Стойки с сетевым оборудованием, примерзшие к нержавеющему полу, оторвались и окружили невинно желтеющую посреди зала компрессорную станцию.
   Теперь шлемы. Райерсон машинально проверил, не подсасывается ли где-нибудь по краям респиратора смертоносный воздух, и открыл чмокнувшую уплотнителями дверь полупрозрачного сервисного павильона. Нехотя зажглось тусклое аварийное освещение, выдвигая из мрака двойной ряд вырубленных автоинъектором человеческих организмов,терпеливо ожидающих вспышки перед глазами, с которой они всякий раз проходят долгожданные врата Чудесного Мира.
   Мартышки замерли в грубо сваренных сервисных ложементах, словно пилоты космического челнока перед запуском. Над изголовьями висели черные пластиковые сферы, одинаково отражающие хаос шлангов, трубопроводов и электропроводки, густо обступивший ряды полулежачих гробов, раскорячившихся над глубоким каньоном канализации. В здешнем калорифере еще не кончился соляр, и промозглое влажное тепло быстро проникло под пуховик майора. Стараясь не дышать, Райерсон торопливо отстегнул несколько разъемов, высвободив из тяжеленного хаба общий для всех шлемов кабель, и натужно поволок к выходу гигантскую гроздь из черного и очень высокотехнологичного винограда.
   …Интересно, чувствуют ли они сейчас что-нибудь? — неожиданно для себя подумал о лишнем майор. —…Вряд ли. Привыкли. Их же частенько отрубают от сервера, пока такие же лунатики смывают с них дерьмо, радиоактивное и обычное…
   Умостив скользкую груду черно-зеркальных сфер возле компрессора, Райерсон брезгливо сдернул вымокшие изнутри перчатки и вытащил из-под куртки самую обычную батарейку АА. Покрутил регулятор давления на панели компрессора, мысленно сверяясь с тщательно вызубренной последовательностью. Ага, есть. На боку станции отскочила, щелкнув, казалось бы, намертво прикрученная пластинка, обнажая открытое гнездо для элемента питания, крошечный дисплей и кнопки SET, HOUR, MIN и SEC. Ожив от вставленной батарейки, дисплей прогнал по контурам цифр какую-то мешанину и очистился, приглашающе мигая тире в крайнем окошке.
   Набив последовательность личного кода и положенную задержку, Райерсон ощутил какое-то смутное беспокойство, внезапно до онемения отдавившее ему левое плечо, словно что-то огромное опустило на него свою руку. Рука лежала очень легко, почти незаметно, но тело отчего-то ясно чувствовало — это очень, очень тяжелая штука. И очень непредсказуемая. Самое же хреновое, что так остро он не чувствовалтакогоникогда — даже сидя под СКАДами в Набатии. Прерывисто вздохнув, майор задержал палец над SET, представив, как его, снова попутавшего два очень похожих коридора на втором этаже, заваливает поднятым на воздух зданием… Добавлю-ка я три минуты, — взглянув на часы, поежился Райерсон. — К армейским все равно еще успеваю с запасом… Но кнопка впустую прищелкивала под безразлично вылупившейся на майора панелью. К тому же цифры на дисплее, только что отсчитывавшие секунды, сменились безмолвными звездочками.
   Тупо глядя на вышедшее из-под контроля устройство, Райерсон ощутил, как у него в самой середине тела беззвучно разорвалась ледяная бомба, мгновенно сдувшая деловитую уверенность, с которой он функционировал еще минуту назад. Тут же, без какого-либо перехода, оказалось, что он со всех ног бежит вдоль поликарбонатовой стены обезьянника, молясь, чтоб калитка в огромных воротах на улицу оказалась незапертой. Выскочив на почти яркие после тьмы предутренние сумерки, Райерсон сперва недоуменно остановился, зачем-то шаря по карманам, но тело вновь взяло управление на себя, и маленькая темная фигурка понеслась по нетронутой снежной целине, явно метясь в занесенный до окон проход между какими-то невысокими вспомогательными строениями.
   Прорвавшись через высоченные наметы за угол механички, Райерсон привалился к лишившейся штукатурки кирпичной стене и запаленно сполз, приминая задницей жесткий слежавшийся сугроб. Внутренние часы подсказывали, что до взрыва осталось не больше тридцати секунд.…Вроде бы достаточно, не должно зацепить… Если открыть рот, то барабанные перепонки уцелеют… — робко подало реплику дотоле молчавшее сознание, но едва Райерсон начал открывать рот, как там, откуда он успел-таки унести свою задницу, ахнуло.
   Именно ахнуло — это был не зубодробительный удар фугаса, а то ли спрессованное в долю секунды шипение, то ли резкий выдох, но мощи в этом выдохе было не меньше, чем в грохоте пуска тяжелого носителя. С таким звуком, который улавливаешь не ушами, а всем телом, лопается в стужу лед на огромных озерах или оседает земля при подземных толчках, так шипела бы газовая горелка, будь ее дырка с железнодорожный тоннель. Этот рассыпчатый звук, в котором преобладал все же не звук, а мягкий толчок во все тело, вызвал бы в воображении более хладнокровного свидетеля ассоциацию с парой тысяч тонн слежавшейся пудры, ухнувшей на землю с небольшой, не более полусотни метров, высоты.
   Переведя сбитый ударом дух, Райерсон осторожно выглянул из-за угла. Если бы на месте цеха оказался неровный ковер обломков, раскаленных до малинового свечения, он бы нисколько не удивился — звук был равновелик зданию, и от него, по идее, ничего не должно было остаться. Но цех стоял, только теперь отчего-то казалось, что это просто каким-то чудом уцелевшая бетонная скорлупа, выжженная дотла изнутри.
   Не решаясь приближаться к зданию, Райерсон рысцой обогнул его, заходя со стороны главного входа. Рассмотрев исковерканные, вмятые внутрь цеха ворота, он сперва даже счел, что бесполезно идти внутрь и смотреть, что там с его «юконом», но все же решил проверить.

   В бывшей главной проходной химзавода самый старый и обжитой блокпост. Его строила еще та «совместная» контора, которую загодя втащила к русским идиотам Rise Management. Это было довольно давно, во времена, когда все было, в общем, уже решено, но с русскими еще чикались — у них тогда даже были как бы свои президенты. Потом блокпост перешел к Dyncorp. После окончания активной фазы операции, принесшей свободу народам Центральной Северной Азии, блокпост достался федералам. Военные, пришедшие на смену динкорповским туркам, албанцам и грекам, истратили немалые деньги, чтоб вернуть изгаженным помещениям блока приличный вид, и в свой черед передали многострадальное зданьице следующим, вместе с кондиционерами и роскошными бабами на стенах. Инженеры Erynis соскребли со стен Hustleroeckhe развороты с расщеперившимися девками, набили домикаппаратурой, протянули какие-то кабели и наставили на крыше антенн. Но все возвращается на круги своя, вернулась и Dyncorp, и теперь антенны стояли покосившись — в компании предпочитали brut-force style, и к методам яйцеголовых иринисов относились с изрядной толикой здорового скепсиса: на войне положено стрелять, а не долбить по клавиатуре.
   Хотя стреляют здесь редко, и то лишь по зайцам да по изредка забредающим косулям. Это хороший, спокойный блокпост, здесь отродясь ничего не случалось. Все сектора пристреляны со скуки до полного совершенства, карточки данных для стрельбы вылизаны многими поколениями скучающих на смене бойцов. Правда, суеты здесь немного побольше, чем на боевых: открой ворота, закрой; опять же, начальство первым делом всегда сюда. Суетливо, конечно, зато спокойно — и почти те же деньги, пост считается находящимся хоть и в low intensive, но все ж таки combat area.
   Самое приятное, что защищать статус combat area перед высшим начальством здесь очень просто — раз в месяц старший смены отходит по дороге, ведущей в необитаемый русский город, с одолженным у соседей-иринисов русским пулеметом. Выпустив по своему блоку ленту, старшой возвращается и садится заполнять журнал БД. Тем временем с блока «отвечают», и руинам вспомогательных служб русского завода, виднеющимся среди зарослей за минным полем, здорово достается.
   Никаких доказательств реальности боестолкновения больше не требуется: всем интересно, чтоб так было и дальше. Каких-то материальных свидетельств никто не трясет, скальпов и трофейного оружия начальству даром не надо — его вполне устраивает доляха, тем паче что бойцам строго-настрого запрещено переступать границы блока: через полсотни метров начинается чужая епархия, интеллектуальное минное заграждение, которым командуют по компьютеру присланные из HALO Trust инженеры-индусы, улыбчивые гиганты с окладистыми смоляными бородами. Вот кому лафа. Воюют прямо из офиса, в двух шагах от бара, а получают куда больше…
   — …и выслуга боевая идет.
   — И че у них там, Дмитар? День за полтора?
   — За два не хочешь?
   — Это че, они за пять лет полную медицину имеют? Тут служишь-служишь, а до страховки, как до морковкина заговенья…
   — А то. Агим, че ты их с собой-то равняешь? Они во всяких колледжах учились, а ты? Ты что до контракта делал? Ишаков с героином гонял, вот что ты делал. За чек и два бакса в день.
   — А че я! Когда учиться пора была, наши Косово же только-только подмяли. Там все разъебанное лежало, там не то что колледжа, там воды в кране не было.
   — Эх, зато как дома здорово…
   — Да, не то что в этой жопе. Вернусь, а там уже все цветет… Только б разминировать закончили. Я когда уезжал, ходили только по улице, сунешься за город — ноги на хуй поотрывает. Отцу тогда повезло, наглушняк сразу.
   — У нас на Крайне та же хуйня была. Лет уж десять, как серботню выпиздили, а все еще подрывались.
   Оба бойца замолчали, вспоминая родину — неприветливую и нервную после войны, но отсюда, из самой натуральной вукоебины,[95]кажущуюся настоящим раем. Неплохая дурь придавала воспоминаниям телесность и краски, обостряя тоску, но делая ее не злобной, а грустно-сентиментальной. Незаметно пролетело время, свеча укоротилась на треть. Ноги на столе затекли, но двигаться никому не хотелось, хоть тяга потихоньку отпускала.
   — Давай еще дунем. Сука, как ногу-то колет…
   — А ты оторви жопу да походи.
   — Давай дунем, говорю.
   — На хуй. Щас уже Туртко встанет. Будет опять пиздежа выше крыши.
   — А че. Мы ж до двенадцати можем хоть спать, хоть на голове стоять, — из одного противоречия вяло начал спорить албанец, хотя прекрасно понимал: с этим сраным хорватом и впрямь лучше не зацепляться. Тем более что того с подъема и так ожидает не самая приятная новость — связи как не было, так и нет, да вдобавок еще и свет вырубили.
   На этом блоке еще никто не знал о небольших поправках, внесенных Синцзянской группировкой стратегических ракетных сил НОАК в судьбу всех живых существ планеты. Они были мертвы, все до одного, но еще не знали об этом.

   Рыжий, с оплавленными по правой стороне молдингами джип не притормаживая пролетел поворот к Базе и ходко ушел в сторону выезда в бывший Город. Райерсон торопился, чувствуя, что машина прет на последнем издыхании — сейчас может случиться все. Разорвется насухо выпаренный вспышкой патрубок, лопнет на выстрел колесо, или где-нибудь осыплется потрескавшаяся изоляция, коротнув проводку, несмотря на то что «юкон» остался в тени и с одного, оставшегося черным бока не пострадал вообще, ждать нужно было всего что угодно.
   В салоне немилосердно воняло жженым, но Райерсон не замечал. Его сознание съежилось до точки, упрямо отодвигающейся от раздувающего голову понимания: Служба меня слила. Такого быть не могло, но именно так и было: Служба поставила майоpa Марка Райерсона на одну доску с обычным агентом. Даже хуже — с расходниками типа взрывателяили куска изоленты. Да чего уж там, Служба не увидела разницы между ним, искренне служащим Ей всю жизнь, и… мартышкой.
   Все понимая, Райерсон не мог сказать себе — да, так оно и есть, и строить свои дальнейшие действия с учетом этой поправки. Но все-таки ехал к блокпосту — тело, приняв изменения обстановки как данность, уже приняло все необходимые решения и крутило руль, не слишком-то заморачиваясь охающим и причитающим сознанием.
   То, что он уцелел, было невероятным везением, но сознание все равно не хотело принимать очевидного: Служба дважды передусмотрела его ликвидацию — на заводе и на взорванных блокпостах. Однако просто уцелеть Райерсону было мало. «Просто уцелеть» означало жить мышью, что для Человека Власти немногим отличается от смерти.
   Выходов из сложившейся ситуации было два. Точнее, один, но сознание в упор не желало мириться с фактом, что майора М. Е. Райерсона для Службы больше нет — СУБД[96]поставила напротив его личного номера отметку «Истрачено в рамках выполнения программы Wonderland», и если обнаружится, что факты нагло противоречат одобренной картине, то специально обученные люди быстро и эффективно приведут забывшую свое место реальность в надлежащее соответствие.
   Весь мир сжался для бывшего отныне солдата Службы к этой коллизии — ничего важнее Службы и отношений с ней для Райерсона не существовало. Непрерывно крутясь вокруг Вопроса Вопросов, сознание напрочь игнорировало весь остальной мир, кажущийся ему каким-то ненужным, бледным и немощным наваждением. Видя, что хозяин упорно отказывается уделять должное внимание куда более важному вопросу — сохранению собственной задницы, Тело приняло полноту власти в собственные руки.
   Ум тела здорово отличается от болтливого и самоуверенного слепца в голове человека, играющего в «чет и нечет» важными вопросами и частенько загоняющего своего хозяина в очень невеселые положения.
   Ум тела знает все — но молчит, вступая в игру лишь тогда, когда телу грозит серьезный ущерб. И то — если удается отогнать от рычагов дерганое суетливое нечто, которому почему-то так доверяет хозяин. Если это удается, то тело играючи решает практически любые вопросы — не срывает даже идеально выставленные растяжки, вовремя замечает липкий холодок, которым обдает через оптику жадный взгляд снайпера, бросает себя в обход трещины в воздухе, которую уже наметил начавшийся ножевой удар. Случается ему решать и вопросы посложнее.
   Бегло пролистав базу с данными памяти, ум тела майора Райерсона поморщился — траекторий, ведущих к более-менее позитивным результатам, негусто. К тому же путей, непрерывающихся участками неопределенности, нет вообще. Плохо. Особенно плохо, что точки ближайшего ветвления алгоритма везде очень близко к точке старта, и если выбрать не ту дорожку, смерть последует в текущие сутки.
   Но тело не умеет паниковать, и потому, выбрав один из путей, спокойно приступило к реализации плана. Базировался план на очень старых данных, датирующихся началом активного этапа операции «Свобода народам Северной Азии». Райерсону, принимавшему тогда зону Проекта, попался на глаза ряд документов, сообщавших о потерях в ходе заброса групп топопривязки.[97]
   Получалось, что множество закладок для обеспечения артразведки остались неиспользованными. Да, часть из них неизбежно обнаружена местными, но все обнаружить невозможно — обратный склон хребта, где аэромобильные группы закопали контейнеры, у местных особой популярностью не пользовался. Для тела это был единственный шанс уцелеть, и тело, не обращая внимания на возню в голове, решительно ломанулось на блокпост за снегоходом — даже на совершенно исправном «юконе» близко к хребту не подобраться.
   31
   — О, глянь, кого несет. Слышь, Агим, давай-ка уже Обраиловича подымай. Начальство едет, кажись.
   — Кто? Ибра, что ли?
   — Не, этот аэнбэшный хмырь с базы…
   — Че этот урод тут забыл… — буркнул албанец, шустро сбросив ноги со стола и толкая дверь кубрика.
   Из прогретой печью тьмы, храпящей на разные голоса, крепко шибануло горячим металлом, потом, пердежом и едва заметным на этом фоне перегаром.
   — Туртко! Э, Туртко, вставай! Там этот щас сюда подъедет, стукачиный Папа!
   В темноте заворочалось и зевнуло что-то большое.
   — Че там, Агим, сколько уже… Оба, а че, свет вырубили?
   — Ну, нет света. Время полвосьмого доходит.
   — А связь? Связь восстановилась?
   — Не.
   — Когда последний раз пробовали?
   — Полчаса как, не больше, — привычно соврал албанец.
   Из темноты снова раздался протяжный зевок, в кубрике тревожно застонала койка и скрипнули липучки сапог.
   — Ебаная жис-сь… — снова потянулся старший блока и вышел в караулку, хватая воздух обеими ноздрями. — Че, опять дурь курили? Дмитар, бля, предупреждал же. Ща схожупоссу, и не обижайтесь — по репе обоим. Бля, хоть говори им, хоть не говори…
   — Надо было окно открыть, — без особого энтузиазма заметил хорват, когда его сердитый земляк скрылся в сортире.
   — Да насрать. Щас этот зайдет, и ни хуя он не будет руками махать. О, встал.
   На стоянке действительно скрипнул снег под обожженными колесами «юкона». По наружной двери несколько раз грохнуло — прибывший Папа сбивал снег. Едва она распахнулась, впуская мороз и вечно набыченного аэнбэшника, как в караулку по лестнице торопливо ссыпались сразу все три бойца рабочей смены, протягивая вывалившемуся из сортира старшему бинокль:
   — Туртко! Глянь-ка че!
   — Там на миннике какой-то хрен! На местном едет, прикинь!
   — Ага, верхом!
   — Из иринисов, кажись!
   — Где? — Старший схватил бинокль и скомандовал Агиму с Дмитаром откинуть щит от самой большой амбразуры, с раскоряченным на дощатом приступке браунингом.
   В караулку ввалилось морозное облако, вытеснив прокуренную вонючую сырость. Места на приступке хватало только для двоих, и бойцы столпились за спинами взобравшегося к амбразуре командования.
   — Между Срущим Сербом и просветом, видишь, где Последний Сарай? Направление — отметка двадцать два для минометов. Четыреста-четыреста пятьдесят где-то по дальности.
   — Не… А… Вижу. Вот это да, мистер Райерсон. Иринис верхом на пленном! Взгляните.
   — Где начинается минное заграждение?
   — Они уже на нем. Странно, да? Даже если эти мохнорылые проспали, все равно должны быть сработки…
   …Как раз ничего странного… — подумал Райерсон, неплохо знакомый с положением по соляру — танки резервного питания headquater, где располагается серверная HALO-Trust, уже несколько лет соляркой даже не пахли. —…Мины сейчас работают на штатных элементах питания. Хотя, может, нет и их? Не, вряд ли, экономить на элементах никому не выгодно, скорее даже наоборот… Тогда действительно странно; разве что кто-то взломал нашу сеть и намудил с настройками. Но это очень вряд ли…
   — Одно из двух, парень. Или этот иринис сейчас нам всем чудится, или он везуч, как…
   — Никакой везунчик не сможет наебать сразу три датчика, сэр. Его или пропускают, или вся эта электроника ни к черту не годится.
   — Там магнитные, сейсмические и какие еще?
   — Инфраред, сэр.
   — Параметры цели на сработку как у них выставлены?
   — Простите, что, сэр?
   — Нет, ничего, ничего… — вернулся на грешную землю майор: да, что-то слишком многого захотелось от бригадира дуболомов, обнадежившего случайным знанием термина «инфракрасный».…В конце концов, черт его знает — может, индусы и впрямь сидят на рабочих местах. Какая мне разница, тем более сейчас…Райерсон вернул бинокль старшему блока. — А молодец все-таки этот иринис. Видимо, в ногу зацепило, а он все же выкрутился.
   — Согласен, — неохотно признал Туртко. — Ну да жить захочешь, на черте с копытами приедешь, не то что на пленном. Похоже, отлежался где-нибудь под машиной, пока колонну дербанили… О, уже можно разглядеть. Вы знаете его, сэр? Мне кажется, что я видел его у иринисов. Этот, под ним, точно не наш — такая рожа может быть только у местного.
   — Да, вроде бы я тоже видал этого здоровяка. Все равно, давай-ка проверим. Ну-ка, парни, взгляните. — Райерсон передал бинокль ближайшему из бойцов, толпящихся позади начальства. — Знаете этого?
   — Да, — присмотревшись, ответил Агим. — Видал я эту рожу. В баре, он еще со своим… приятелем был. Сидели лизались, пид… — тут бестолковому Агиму прилетел в бок локоть напарника, благоразумно прервавший неполиткорректную тираду. Но Райерсону было не до материала. Тело уже решило, что сейчас первым делом освободит комнату длядопроса и вытрясет из ириниса все по обстановке: так шансы на преодоление участка «город» возрастут минимум вдвое.
   — Вот вам и геи. Видите? — назидательно затер ситуацию Туртко, исподволь поглядывая на Райерсона. — Выжил, винтовку не потерял, да еще захватил пленного. Когда вот так же на пленном приедете, тогда и будете козырять, что только с бабами трахаетесь. Вон, еле сидит, а ствол в ухе держит.

   — Давай-ка, х-х-хууу… готовься, х-х-хых… друг мой Эдя. Хух. Помнишь?
   — Д-д-д…
   — Вот и умница. Сразу, хы… Раком, сука… Любишь рачком-то? Фух… Ответа не слышу!
   — Дд-д-д…
   — Молодца… Все. Фф-ф-у-у-х. Стреляй.
   Всадник с трудом задрал ствол винтовки и выпустил в посветлевшее небо весь магазин — два патрона. Ахмет, нисколько не притворяясь, расслабил забитые двумя километрами ноги и обрушил в глубокий снег свою ношу, мерзко воняющую мочой и страхом.
   — Ну, с-с-сука!!! Раком, быстро!
   Вырубающийся иринис завозился в снегу, пытаясь встать на четвереньки.

   — Это че он? Че он там стрелял, мне не видно. Этого кончил, что ли?
   — Не, в воздух. Нам как бы. Может, думал, что мы не видим. А, нет… Смотри, смотри, падают!
   — Все, ну-ка, хорош смотреть! Встречаем, сэр? Они вроде как прошли минник.
   — Да. Все, забирайте их. Аккуратно, Обраилович, понял?

   — Бегом встал, сука! Брюхо вспорю!!!
   От блока по целине уже расходились в стороны четверо, настороженно вытягивая тоненькие жала стволов в сторону бессильно возящихся в снегу людей. Наконец-то ириниское-как зафиксировал на четвереньках непослушное тело, прикрыв своего носильщика от взглядов со стороны поста. Ахмет, стараясь не отсвечивать, сунул в выпущенный пленным глок полную обойму, дослал и подсунул пистолет под ноги бывшего всадника, зубами стянул себе на кистях подрезанный пластиковый хомут и замер.

   Райерсон нетерпеливо наблюдал, как бойцы окружают копошащиеся в глубоком снегу тела, пинками отбрасывая стволы.
   …Aга, потащили. Иринис ноги еще переставляет, хорошо…
   Ахмета, прикинувшегося шлангом, даже не зафиксировали с приклада на время переноски.…Хе, — лыбился про себя закативший глаза Ахмет, хрипя и пуская сопли на руках волокущих его бойцов. —Салажня, мокрощелки… Давайте тащите на ручках, моя очередь кататься…
   Вокруг внесенного на блок ириниса поднялась сочувственная суета, но Райерсон решительно выдернул его из кольца динкорповских и утащил в бывшую серверную, из которой нынешние хозяева блока устроили столовку.
   — Во сука…
   — Точно, Дмитар. Даже отдышаться ему не дал…
   — Ты заметил, он раненый, нет? Вроде как все штаны в кровище.
   — Так, что столпились? Фатмир, бля! Башким!
   Вы где должны находиться?! Мухой наверх, распиздяи! Вы че, перед этим меня подставить решили?! — очнулся наконец старший.
   — Туртко, а с этим че делать?
   — С этим? — Старший посмотрел на брошенного у входа местного, напоминающего кучу хрипло дышащего тряпья. — А мы его спросим пока что, где он такие штаны с сапогами взял, где разгрузку такую. Обшмонать опять же надо. Так, ну-ка взяли его. Дмитар, помогай, я подстрахую.
   Приблизившись, албанец попинал кучу в район живота, пытаясь вызвать реакцию.
   — Это чмо там не сдохло?
   — Не, скулит. О, иринис-то молодец, руки ему связал.
   Коротко размахнувшись, албанец вбил мысок ботинка уже покрепче. Местный только хакнул и забулькал, хватая ртом воздух, но тут же затих, выпустив изо рта вялую струйку кровавых слюней.
   — Э, Агим, кончай. Вишь, кровь из грызла уже.
   — Да это слюни. Хули ему будет…
   — Щас сдохнет еще.
   — А и хуй с ним. Что русский, что серб, какая разница.
   — Ага, «хуй с ним». Папа видел, что он живой еще был.
   — Че, разложим шмонать или на стуле? А, Туртко?
   — Да давай на стул сразу. Че там корячиться, все равно еле живой.
   Старший отставил винтовку к стене и подтянул стул под лампу.
   — Сюда тащите.
   — Фу, вонючий, гандон.
   — А хули думал.
   — Скотч где? Есть скотч?
   — Дмитар, сходи, скотч глянь. И этого засоню давай подымай, пусть помогает!
   — Давай, подержу пока. Слышь, Агим, давай ему руки за спинку. Да срежь ты эту хреновину… Во… Давай, перехватываю. Че-то ворочается, сучонок… Э, а ну сиди норма…
   Агим не успел понять, что произошло — глаза склонившегося над пленным Туртко вдруг остановились и стали какими-то не такими, а изо рта выплеснулась темная жижа.…Блюет, что ли? — изумился выходке командира албанец, но тут же как-то забыл о своем изумлении — в солнечное сплетение что-то больно уперлось, видимо, на плече местного торчала какая-то то ли пряжка, то ли что-то еще, и внутри стало как-то очень необычно — тело словно потеряло вес и едва касалось пола подошвами. Попытавшись отодвинуться, Агимуспел заметить лишь смазанное движение — пленный почему-то вставал.…Как это… — снова начал было удивляться Агим, но продолжить не успел — Ахмет резко провернул широкое лезвие кухаря, и сознание албанца угасло, оставив под столом стучащее ногами тело.
   Скользнув в приоткрытую дверь спальника, Ахмет, не прерывая движения, подбежал на цырлах к копошащемуся в картонной коробке бойцу и с обеих рук вбил кухаря в склоненный затылок. Неясно хрупнуло, и боец кулем ткнулся в короб, не издав ни звука. Придержав тело, Ахмет враскачку выдернул кухаря, устроил бойца к стойке нар и аккуратно перетек к спящему, умудрившемуся проспать собственную смерть. Прикончив его прямо через одеяло, выскочил в караулку и прислушался: нет кипиша? Нет. Сунув кухаря обратно в картонные ножны, Ахмет выкинул обойму из подобранного глока, вставил и дослал.…Так. Теперь наверх или этого…

   Тело Райерсона сразу почувствовало неладное. Однако для сообщений с другими людьми хозяину требовалось сознание, и тело безропотно уступало, пока было в силах.
   Поняв, что с отвесившим губу иринисом что-то не так — и здорово не так, Райерсон наконец прислушался к внутреннему голосу и обомлел. Да. «Здорово не так» — это сказано очень мягко. Успеть. Этот местный, похоже, чуть было не сумел нас всех провести. Успеть. Срочно наверх — может, они уже окружают пост. Нет, как все-таки нагло-то, а… Тело еще пыталось сообщить охваченному догадкой сознанию, что успевать уже некуда, что за дверью подозрительно тихо, а нормальный безопасный фон отсутствует уже довольно длительное время — значит, затвором щелкал Кто-то Чужой; но Райерсон уже тянул дверь на себя.

   Вопрос «Наверх или этого» решился сам. Почувствовав приближение человека за дверью, Ахмет подтянулся к двери вплотную и приготовился бить.
   Едва дверь раскрылась на удар, Ахмет одновременно с шагом вперед от души ткнул стволом в район рта появившегося силуэта.
   В глазах майора полыхнуло, рот наполнился рассыпчатой жгучей болью, почти непереносимой, — но тело успело понять, что от него требуется, и мягко опустило себя, следуя за жестко тянущим вниз стволом сначала на колени, а потом на бок.
   Дождавшись более-менее осмысленного взгляда, Ахмет вопросительно пошевелил во рту американца хрустящее обломками тягучее крошево — мол, все понял? Морщась и глотая бой, тело Райерсона дернуло головой — все.
   — О'кей, — резиново ухмыльнулось одноглазое чудовище, втыкая ствол Райерсону под челюсть.
   — По-русски можешь? — тихо спросило чудовище и тут же переформулировало: — Ты понимать рашен? Э… ду ю спик?
   — Ы… — ствол не давал челюсти двигаться, и Райерсон снова дернул головой, едва не ослепнув от жаркой волны боли в разможженном рту.
   — Тогда пошли. Стенд ап… энд… о, валкинг.
   Райерсон осторожно поднялся, неся поврежденную голову как снаряженную мину. Обшлепав упертого в стену караулки американца, чудовище извлекло содержимое карманов. Боясь пошевелиться, Райерсон слышал, как оно удовлетворенно хмыкало, щелкая затвором беретты:
   — Oba-na, kakaya mashinka… I postreliat uzhe uspel. Krutoi tipa, da? James Bond?
   Потом сзади послышался пластиковый скрип служебного удостоверения, и русский обозначил знание начатков английского:
   — Marc Elvin Ryersohn. US Navy. Да ты у нас целый майор, смотри-ка. Породистый, значит… Че ж ты здесь забыл, моряк с печки бряк? Ладно, пошли.
   Поняв, что надо идти, Райерсон тем не менее предпочел дождаться тычка собственным глушителем:
   — Ну, че стал. Go. Те, наверху, по-русски понимают?
   — No… Нет. Albanians. Это албаншы, — скорчив страдальческую гримасу, прошепелявил майор. Он быстро сообразил, что статус русскоговорящего нынче критерий отбора в живые.…Да хоть бы они вообще русскими были. Нашел дурака…
   Русский толкал его к лестнице наверх, и Райерсон, неловко переставляя чужие ноги, молился, чтобы бойцы наверху не среагировали. Однако все обошлось — русский не позволил бойцам даже толком обернуться, из-за спины майора сноровисто прострелив головы всем троим.
   Держа Райерсона на прицеле, русский обошел все амбразуры, осматривая местность.
   — Есть еще? More?
   — Нет, — понял русского Райерсон. — Only… все здесь есть, там нет. Никто.
   — За сколько приедут? In car? That time? — ткнул пальцем русский в сторону базы.
   — Нет… Не приехать. Не узнать… — майор замешкался, силясь вырвать из памяти то шипящее змеиное слово, которым русские называют connect, и изобразил человека, прислушивающегося к телефонной трубке. — Connect…
   — А, нет коннекта, — догадался русский. — Связь кирдык. No signal, aгa?
   Райерсон поспешно кивнул.
   — О'кей, — снова улыбнулся Райерсону русский, поднимаясь. — Тогда go, морячок. Very speed. Или fast.

   …Куда? — задыхаясь от бега по сугробам, панически думал Райерсон. —И зачем?… Все равно пристрелит, зачем я бегу?..Однако сбавлять темп не решался — попытавшись разок потормозить, он получил очень внятное предупреждение, и его тело зареклось впредь творить такие глупости. Лучше уж умереть на бегу, думал майор, хотя прекрасно знал, что ни от бега, ни от потери крови не умрет: о первом в свое время позаботились инструкторы, а второе — от такого еще никто не умирал, течет уже не так и сильно, не то, что в первые мгновенья, от силы пару унций в минуту. Когда дорога осталась далеко позади, русский перешел на шаг, и Райерсон облегченно принялся заматывать оторванным воротником рубашки место, где несколько минут назад был указательный палец. Кровь капала на и без того багряный от восходящего солнца снег и потому казалась чем-то излишним и безобидным.
   Оглядевшись, Райерсон понял, куда его так целеустремленно гонит русский — они явно направлялись в сторону кладбища, виднеющегося меж покрытыми снегом березами.
   Перед самой оградой русский остановился и присел на высокой заструге, указав Райерсону жестом встать перед ним.
   — Пора поговорить, морячок.
   — Я флуфаю.
   — Ты ведь не простой морячок, правильно? Обожди. Слышь, как там тебя, Марк, я тебя не буду спрашивать, как быка — хочешь жить или нет. Я понимаю, что ты не бык, что ты серьезный парень. Жизнь я тебе не предлагаю, ты получаешь жизнь бесплатно. Я предлагаю тебе сделку. Дил. Ты понимаешь, что я говорю?
   — Да. Ты хочеф, перфый: не убифать ми, фторой: фделать фделку. Ефли я не хочу, я… — Райерсон изобразил всемирно понятный жест римских цезарей.
   — Точно, Марк.
   — Ефли хочу?
   — Если ты захочешь, то станешь богатым. Rich. Ты будешь rich. He средне богатым, понял, Марк? No middle, Марк. High. Ферш… тьфу, сука. Андерстент?
   — Да. Но как? Какое время?
   — Сейчас.
   — Фейфаф?! — изумился Райерсон.
   — Фифаф, — передразнил его русский, запустив свободную руку куда-то глубоко под одежду. — Где-то были у меня тут штучки… Где-то были… такие штучки, от которых ты, Марк, паром щас обоссышься… Ага.
   Не спуская с майора ствола, русский вытащил тряпицу и принялся разворачивать ее на колене:
   — Вот, смотри.
   Приглядевшись, Райерсон обомлел: в грязной тряпке громоздилась кучка длинных зеленых шпал, заостренных с одного конца. При изменении угла зрения шпалы поочередно вспыхивали глубоким травяным, и им не мешал даже красный тон рассвета, благородная зелень легко перешибала его.
   — Ты знаешь, что это. Да, Марк?
   Райерсон судорожно кивнул, чувствуя, как его неприятности перестают быть катастрофой и становятся тем, чем они, собственно, и являются — просто трудностями. Тяжелыми, очень тяжелыми, но преодолимыми. Любую трудность можно преодолеть, если знаешь, зачем тебе это. Если есть смысл. В этих зеленых палочках сконцентрирован новый смысл, которому вполне по плечу заменить прошлый.…Да. Вот это другое дело… Пусть Контора меня кинула (теперь язык Райерсона легко повернулся, признавая текущие факты),пусть я стою перед невесть откуда взявшимся врагом, который пять минут назад отхватил мне палец, но… Это не плохо. Черт возьми, это совсем не плохо! Это, похоже, как раз то, что называют «бинго»…Теперь Райерсон понимал парней, срочно засобиравшихся в отставку после некоторых командировок.
   — Вот, смотри, — повторил русский, выбрав из кучки одну палочку изумруда и подбрасывая ее на ладони. — Это Джон Смит. Марк ушел, Смит пришел. Согласен, что хватит? Лови.
   Райерсон извернулся и поймал здоровой рукой блеснувший кусочек. «Хватит»… Такого хватит не только на Джона Смита, но и на его достаточно безбедную жизнь до самой смерти: изумруды куда дороже алмазов, а тут счет, похоже, даже не на десятки каратов. Однако русский продолжил беспечно ковыряться в тряпице.
   — Вот еще. Это дом для мистера Смита. Давай лови, что ты? Хватит на дом для Джонни?
   — Да, — снова подтвердил Райерсон, одной половиной ликуя и задыхаясь, а второй понимая, что русский выстраивает ему инерцию.
   — Это Смиту на тачку и… ну, на бензин. Мне кажется, хватит, хоть цены и подымутся. — Русский бросил третий камень, крупнее обоих предыдущих, и скрутил тряпицу обратно, зажав в кулаке еще пару шпал.
   — Да, — снова вставил Райерсон, не дожидаясь вопроса.
   Да. Классическая вербовка. Идеальное сочетание силовой и интересующей частей. Несмотря на все, Райерсон не мог отвести взгляда от увечной руки русского, где сейчасбыло зажато не меньше трети от уже полученного.
   — Ну, что, Марк, ты рад сделке? Айм фейр плей? Ты уже рич?
   — Да, — выдохнул Райерсон, не замечая боли в разбитых губах и деснах. Теперь он был весьма состоятельным человеком. А если русский отдаст ему еще и те два…
   — Что косишься? Еще хочешь?
   Райерсон прекрасно понимал, что русский оставил эту парочку для него — другого применения камням в данной ситуации просто не было; что он приготовил их еще для какого-то вербовочного трюка или примитивно пообещает отдать их после завершения сделки. Райерсон все понимал — но отвести взгляд от кулака не мог. Ему даже хотелоськрикнуть — мол, чего ты тянешь? Я сказал «да» уже не помню, сколько раз! Я и так уже готов собственноручно перестрелять хоть всю базу, ты что, не понимаешь?! Не надо никаких игр, только отдай их мне!
   — Я фделаю фcе.
   — Конечно, сделаешь. За такое бабло, сдается, ты роту армян обслужишь и от счастья разрыдаешься, — непонятно выразился русский, весело щурясь на Райерсона. — Да на, держи, не косись. Это я так, посмотреть хотел. «Загадочни рюсски душа», знаешь ли… На пиво тебе. Любишь пиво, Джонни?
   — Да, — ответил Райерсон, пиво недолюбливающий.
   — Молодец. Слышь, Джонни.
   — Фто?
   — Я не буду ставить тебе конкретной задачи. Что мне надо, ты понимаешь. Понимаешь?
   — Да.
   — Ну-ка, скажи мне. Раз понимаешь.
   — Ты хочеф унифтофить бейф… бафу?
   — Точно, Джонни. И ты мне нужен. Consulting.
   Ты будешь стараться, чтоб у меня не было потерь. Стараться — знаешь слово? Тебе ведь осталось только уйти. Да, Джонни?
   — Да, — уже привычно вытянулся Марк. — Я буду ф-фт…
   — Не шипи, я понял. Если я не потеряю людей, ты уйдешь. Я покажу тебе куда и как. Я дам тебе то, с чем ты дойдешь. Ты понимаешь, что я тебе говорю, Джонни?
   — Да.
   — Ты веришь мне?
   — Верю.
   — Тогда ты мне поможешь перебить всех. И не потерять ни одного.
   — Это… Это невофмофно. Фыкф хандрид… Фыффот ин бэйф… на бафе…
   — Знаю, Джонни. Поэтому старайся, думай, как дело сделать, — выдержав длинную паузу, Ахмет добился, чтоб Райерсон проникся фактом — он в трубе, из которой есть только один выход.
   — Я понял, — кивнул Райерсон.
   — Ну все, — поднялся русский, — пошли. Готовь приветствие, ща к народу выйдешь. Которому ты, бля, свободу принес…
   32
   — Интересно, приведет хоть такого же?
   — Тут вернется, и уже хорошо.
   — Да, че-то он больно уж круто подписался.
   — Серег, а ты че думаешь? Че молчишь?
   — Он всегда делает то, что сказал. Сказал — приведет, значит, приведет.
   — Ну…
   — Да. Солнце-то уж, вон, показалось.
   — И главное — как? На блоке че, думаешь, начальство часто бывает? Хы, щас. Начальство, оно в штабах все больше.
   — Да я и говорю, что просто одного оттель привести — уже хоть к Герою представляй. Просто сходить-вернуться уже реальное дело, а взять ихнего начальника, хоть самого завалященького, да вернуться… Не.
   Как же тяжело. Это, наверное, тяжелее всего — подписаться за другого. И сидеть ждать. Сережик едва сохранял мрачно-решительный вид, но в животе было пусто и холодно,а руки крупно дрожали. Сроки прошли.…Да чтоб я, да хоть раз… — скрипел зубами молодой Хозяин, зарекаясь на будущее выпускать из своих рук инициативу. —…Сука, Старый, развел, блядь, как дурачка… «Ждите там, крассвету приду…» Вон, блядь, солнце уже все вылезло… «К рассвету…»
   Едва раскрывая рот, чтоб что-то отвечать мужикам, Серега лихорадочно считал варианты — как быть, когда солнце станет желтым и надо будет отвести людей обратно. Ведь это все. Конец. Из-за Старого он автоматически становится никем, теперь его сможет послать любой. Или вообще замочить, если начать строить…
   — Э, але, гараж! — на крыше захрустели мерзлым железом шаги караульного. — Идут!
   Толпа, устроившаяся в целой половине домика кладбищенского сторожа, зашевелилась.
   — Губа, эй! Че «идут»?
   — Ведет, что ли?
   — Ну ни хуя себе…
   — Так, на месте! — звонко осадил дернувшихся Сережик, не веря своему счастью. — Куда, бля!
   Выскочил на улицу, автоматически беря на карандаш буркнувшего вслед что-то неодобрительное.…Старый, сука! Идет! Где ж тебя, гада, носит! Я тут чуть не ебнулся, гад ты!..Дернувшись сперва побежать навстречу, Серега осекся и спокойно встал у березы, привалясь к ней плечом: похоже, помощи Старому не требовалось.…А хозяйка-то… Ишь ты, не как эти, тоже старый. Может, впрямь какой начальник… И главное, не шугается Старого. Странно…
   — Старый! Че так долго! — не зная, что сказать, выпалил Серега приблизившемуся Ахмету, косясь на пыхтящего Райерсона.
   — Нормально, — отдуваясь, буркнул Старый, толкая пленного к разбросанному близким взрывом углу домика. — Заходи, Марк. Встреча с трудовым коллективом.
   Мужики угрожающе загудели, пропуская Райерсона внутрь своего кольца. С разлохмаченных балок на крыше спрыгнул Лесхоз, засуетившись у свободной стены, где Ахмет с ночи приказал прикрутить лямки для растяжки языка.
   — Вот, готово все, э, Ахмет, ноги сюда вот, руки сюда…
   — Э, ты че, родной?! Ну-ка наверх! Сечь! Ты че! — шуганул повеселевший Сережик забывшегося караульного. — Сами тут разберемся… Э, это кто там?!
   — Обожди, — тихонько шепнул Старый, придерживая Серегу, рванувшегося к мужикам, — там кто-то уже начал долбить пленного.
   Немного выждав, Старый обернулся и выдернул Райерсона из толпы:
   — Не, ребят. Обожжите его пиздить. На стенку вешать его тоже не будем. Он наша жизнь. А мы — его. Мы теперь с ним роднее братьев. Да, Марк?
   — Да, — глядя в пол, выдавил Райерсон.
   — Ни хуясь-с-се… Он че, по-русски базарит?! — изумленно протянул кто-то из мужиков.
   — А как же. Он у нас пацан не простой, он у нас начальник ихнего первого отдела. Мы его щас посадим…
   — Че?! В натуре, особист?! — не выдержал Евтей. — Ну… Ну ты это, электровеник!
   — Че сказал? Кто он там?
   — Это, как его… О, это, ФСБ — помнишь было? Сначала КГБ, а потом ФСБ? Это фээсбэшник ихний, понял?!
   — Да ну на хуй!
   — Спроси!
   — Так, а ну заткнулись все. Слышь, парни, времени у нас немного. Щас я ему вопросы задам, какие хотите, только быстро. Вот бумажка его, смотрите, кто интересуется. И отпускаем его обратно, ему еще до снегоходов на посту топать…
   Развороченная с одного края избушка, только что скрипевшая на разные голоса от десятка перетаптывающихся внутри людей, вдруг затихла, и стало слышно, как далеко накладбище пересвистываются клесты, усыпавшие рябины вдоль центральной аллеи.
   — Ну и че морды сделали? Работает он теперь у нас. По специальности, хе-хе… Серег, только не заплачь, — попытался пошутить Ахмет, но никто даже не улыбнулся. — Будет тебе сегодня хозяйка, и не одна. Будет тебе сегодня столько, что надоест. Так надоест, что будешь блевать дальше, чем видишь…
   Видя, что ступор не отпускает, Ахмет сменил тон и начал инструктировать:
   — Сами выдвигаемся к блоку ихнему, я его зачистил уже, но бегом бежать надо будет. Дальше не ссыте, машины по снегу тащить не придется, прокатимся мальца. На снегоходе приходилось кому?
   Когда народ отошел, вопросов, которые хотелось задать языку, как-то не оказалось. Не вспоминались вопросы. Сама идея, которую они все поддержали, — «а пусть сходит приведет», казалась теперь людям одним из самых темных пятен в том месте, где до Всего Этого была совесть, и на Токаря, затеявшего все эти «пойди-приведи», смотрели исподлобья.
   Проинструктировав и отпустив Райерсона, Ахмет по молчанию мужиков, провожающих угрюмыми взглядами хозяйку, сразу почувствовал, что вот теперь — все. Общий косяк сделал из Сереги и его семейников не кодло чужих, временно согнанных судьбою людей, а именно что семейку, с этой минуты имеющую позади и общую победу, и общий позор. За этот косяк они теперь будут отвечать всю жизнь. Потому что это косяк особый, его никто никогда не предъявит.…Сами себе только… — безразлично думал Ахмет. —…А, я че, я не в претензии. Будете теперь Сережке по жизни отдавать…
   Мужики быстро и зло собрались, и в движениях этого многорукого существа, которым стали семейники, явно проступало жажда скорейшего боя — бой заглушит и смягчит стыд, размазанный по душе. Ахмета так никто ни о чем не спросил. Народ старался показать движухой: «Да. Обосрались. Так уж вышло… Ниче. Искупим. Ща только до этих доберемся — и искупим. Так искупим, что мало не покажется…»
   Стараясь не мешаться при сборах, Ахмет отошел и присел на завалину домика и сидел, прикрыв глаз, пока его не окликнул молодой Хозяин. Пропустив тащивших пулеметы мужиков, он пристроился в хвост возглавляемой Сережиком колонны, тяжко пыхтящей по прямому следу ушедшего налегке Райерсона.
   33
   Поднимающуюся к себе Анну окружила испуганная толпа. Каждый орал что-то свое, лица людей были перекошены, но в целом обстановка пока что оставалась нормальной. Да, на грани — но еще по эту сторону грани между хаосом и порядком. Однако Анна видела, чувствовала всей кожей — это ненадолго, в глазах людей слишком много страха, и очень скоро они не смогут удерживать его. Скоро они сорвутся с нарезки — сначала кто-то один, а за ним уже все. И тогда будет то, о чем говорил Грин.
   Эффект от выбитой из-под ног почвы, накрывший потерявших деньги людей, наложился на стойкое чувство брошенности. От такого люди обычно слетают с катушек, это правда. Долго ли, коротко, но конец всегда один — хаос. Если на руках у людей в такие моменты оказывается оружие, то хаос быстро перестает быть простым и становится кровавым.
   …Слава богу, что на свете есть Грин… Ну вот что, что бы я сейчас делала?! — передернулась Анна, представив, как пыталась бы удержать стремительно расползающуюся ситуацию. —Металась бы, как кошка на пожаре, вот что…
   Умудряясь с уверенным видом выкрикивать что-то, как ей казалось, успокаивающее, Аня пробралась к дверям кабинета и скользнула в его тихую прохладу, упираясь в дверь спиной, но кто-то все равно проталкивался в щель, корчась и шипя от натуги. Когда дверь захлопнулась, срезав остроту шума, Аня с облегчением обнаружила, что втиснуться вслед за ней смог только начальник военной полиции, как-то прорвавшийся сквозь галдящую за дверями толпу.
   Шлепнувшись в кресло, тучный ирландец сразу потянулся за салфеткой и принялся обтирать жалобную гримасу. Аня попыталась вдолбить ему необходимость собрать весь личный состав в кучу, но Ширc почти не слушал ее — ему наконец-то стало поспокойней, ведь нашелся начальник постарше, которому можно вывалить все свои горести.
   — …смотрите, Ширс, люди сейчас напуганы. Им надо дать понять, что контроль не потерян, что надо держаться вместе и не паниковать.
   — И как вы этого добьетесь, хотел бы я знать? Да тут все словно с цепи сорвались! Пока вы ездили, вы знаете, что тут устроили охранники Pipeline Watch? Пытались влезть в вертолет, пришедший за этими фрогами из Framatom! — причитал Шире, словно не ничего слыша.
   — И что? — повелась на ненужное Аня, сломленная слезливым напором.
   — Как «что»! Фрогз, ублюдки, начали стрелять — представляете?!
   — По людям? — машинально удивилась Аня, прислушиваясь к удаляющемуся от ее дверей галдежу: видимо, людской кисель нашел себе новую точку кристаллизации.
   — Слава богу, нет, поверх голов. Но сам факт — вы можете себе это представить? Кто они такие, в конце концов, эти фроги, чтоб стрелять в американских граждан?!
   — А чем занимались вы с вашими эмпи? И где Райерсон, почему он не обеспечивает порядок?
   — Мои парни едва обеспечивают бары и административное здание! В смысле, этажи! А эти разъевшиеся морды, наши хваленые марине, только и знают, что сидят в своей fucking караулке и твердят, что все вопросы к их Грину, a fucking Грин уехал с вами! И fucking Райерсон где-то шляется, совсем забил на службу, черт бы его побра…
   — Отлишно. Поподробнее в этом меште, миштер Ширс, — холодно процедил Райерсон, без стука входя в кабинет Ани и останавливаясь рядом с креслом начальника МР, начавшего растерянно подыматься.
   Аня заметила, до чего же толстяк боится мрачного аэнбэшника.
   — Райерсон, что с вами? — охнула Аня, заметив состояние его физиономии.…Господи, кто ж его так? Ни одного переднего зуба… И руку где-то повредить успел…
   — Я… — открыл было трясущийся рот МР, но Райерсон каким-то хитрым движением ткнул его в район пухлой талии, и толстяк мокрой тряпкой стек обратно в кресло, задыхаясь и выпучив глаза.
   — Так, Райерсон! Давайте обойдемся без насилия, О'кей?
   — Не обойдемша, миш Соассеп. Угроза yellow, если не orange. Пусть шкажет шпашибо, что я не швернул ему шею. «Обешпечивают», смотри-ка… Шидят в баре и корчат из шебя Джонов Уэйнов! В каналижашию, Ширш, вы поняли? Все до капли! Ижвините, мишш, минутку… Так, Шире, вас ожнакамливали с инштрукшией по порядку дейштвий в угрожаемом шоштоянии?
   — Да, сэр, я все помню. Вы босс.
   — Ш этого момента вы — старший группы на шолдатском баре. Идите и принимайте команду у Мартинеша. Прибыв, берете лишт бумаги, маркер и пишете: «Употребление шпиртного на базе запрещено. Попытки проникнуть в бар будут прешечены с помощью оружия. Ошнование: прикаж Управляющего». Уничтожаете шпиртное и перебираетешь в офицершкий. Там то же шамое. На ишполнение чаш. Жапомнили?
   — Да, сэр. Но я считаю…
   — Шчитаю я, вы ишполняете. Вы поняли? Шире, не шлышу.
   — Да, сэр.
   — Далее. Положите на штол ключи от вашей оружейки. Так. Вы, чашом, не додумалиш выдать швоим парням Хеклеры?[98]
   — Я хотел, но…
   — Хоть на это ума хватило. Все. Мартинеша сюда, а шами — ишполнять обяфанности. Чего ждете, Ширс?
   Оставшись вдвоем с решительно настроенным Райерсоном, Аня быстро пришла в норму и легко достигла нужных ей договоренностей о дальнейших действиях с персоналом.
   Райерсон был, по своему обыкновению, сух и деловит, но на удивление конструктивен, не смотрел на Аню как на домохозяйку, случайно угодившую в начальственное кресло.Его будто подменили — никаких особистских подковырок, никакого высокомерия, всегда отчетливо угадывающегося за безупречной вежливостью, принятой у работников спецслужб в общении с простыми смертными.
   То, что предлагал Райерсон, не слишком-то лезло в привычные рамки представлений Ани об отношениях у американцев, где каждый рассматривает каждого как расходник, который нужно суметь использовать для собственного карьерного роста. Оказалось, что в глубине души американцы все-таки такие же люди, способные думать о других, защищать других от опасности.
   …Просто это слишком глубоко упрятано. А жаль. В какую, однако, жопу надо забраться, чтоб это вылезло наружу… — Аня даже ощутила то легкое неудобство, какое бывает, когда плохо подумаешь о хорошем человеке — казалось бы, давно забытое на бывшей родине вместе с языком, одноклассниками и родителями. —…Елки-палки, а ведь считала его хладнокровным надутым ублюдком. А он ничего, вон, на самом деле хочет продлить существование этого стада хоть ненадолго, искренне хочет… А я? А что «я», в конце концов… Это же вы, мужики, заварили эту глупую кашу, а я теперь должна ее расхлебывать?! Ну уж нет. Да, Ник прав, полностью прав — уехать и не вспомнить больше ни разу. Вообще, вычеркнуть, будто и не было. Только бы выбраться. Потерпеть недельку-другую, и все. На море, где тепло и никто не пытается перегрызть друг другу глотку… А эти пусть остаются, сами сюда рвались за жирными контрактами. Эх, майор, майор, знал бы ты, с кем сейчас говоришь…
   — Ну что, миш Шоашеп, пойдемте выштроим этот бардак?
   — О'кей, майор. Пойдемте займемся делом. —
   Аня встала вслед за Райерсоном, внутренне ликуя и гордясь собой: то, насчет чего так сомневался и нервничал Николас, начало исполняться без особых проблем; главное,удалось привлечь на свою сторону Райерсона, выстроить остальных боссов с ним на пару будет неизмеримо легче.
   Провести Райерсона и заставить его отрабатывать на план Ника оказалось легко. Впрочем, ей отчего-то казалось, что это «легко» — немножко слишком легко; но эти полуосознанные сомнения легко заглушала даже такая совесть-light, которую она могла себе позволить в сложившихся обстоятельствах.

   Столовая гудела. Яркое утреннее солнце вовсю лупило в огромные окна столовского модуля, нарезая пыльный воздух на сочные розоватые ломти.
   В такое ясное утро не может произойти ничего плохого, ведь для плохого еще рановато. В такое утро вспоминаешь детство, когда холодный утренний воздух вкуснее мороженого, и ты радостно пьешь его, крутя педали велика, — а впереди встреча с друзьями, целый день еще не распробованных приключений, и вся огромная жизнь тоже еще впереди, далеко-далеко…
   Тем, кто начал кучковаться здесь раньше, было еще туда-сюда; а вот прибывающим приходилось туго: в двери пытались пролезть все новые и новые сотрудники, и никто не хотел скидывать пухлые анораки. В центре начали переворачивать и класть на пол столы, чтоб хоть немного ослабить давку. Когда в конце зала на линию раздачи поднялась эта новая Директорша, никто, кроме первых рядов, толком ее не расслышал. Тогда на шаткие стойки мармитов поднялся аэнбэшник и несколько раз выстрелил в потолок, осыпав себя и русскую крошевом подвесных плиток. Зал немного притих; выявилось несколько очагов перебранки, стали даже слышны отдельные возгласы.
   Аэнбэшник невозмутимо смотрел на толпу, ожидая тишины. Наконец, видимо, поняв, что тише уже не будет, он зычно выкрикнул поверх голов:
   — Те, кто вошел пошледними! Много еще ошталошь?
   — Да там еще полон чертов коридор!
   — Что там орет этот fucking MiB?[99]
   — Дэнни, дай там ему в рыло! Ты ближе стоишь!
   — Э, да этот умник, похоже, где-то уже нарвался!
   — Джентльмены, хватить орать! Прекратите!
   — Сама не ори, шлюха!
   — Ты, даго, ты кого назвал шлюхой?!
   Снова грохнули выстрелы, и зал опять утих до приемлемого значения. Видимо, до зала начало доходить, что здесь собрались не на танцы.
   — Я прошу всех успокоиться, — пронзительно прокричала Аня, наливаясь уверенностью, что все пройдет как надо.
   — Когда будет свет?! — истерично выкрикнул кто-то сзади, но его, судя по судорожно проглоченному окончанию, утихомирили кулаком соседи. Люди, похоже, на самом деле настроились слушать.
   — Над этим мы сейчас интенсивно работаем, — напористо соврала Аня. — Уверена, к концу дня мы добьемся успеха и все возникшие проблемы будут решены. Так, теперь о порядке. Леди и джентльмены, давайте возьмем себя в руки и будем действовать, помня о том, что мы разумные и ответственные люди. Я понимаю чувства тех, кто… м-м, озадачен политикой правительства, но это политика правительства, а мы, работаем ли в частной фирме или в South Ural Special Division, остаемся гражданами США и цивилизованными людьми. Прошу всех, кто считает себя патриотом и ответственным человеком, сплотиться вокруг руководителей и проявить командный дух. Прошу оказывать содействие… мистер Ширc, поднимитесь ко мне. Вот, это мистер Ширc, начальник нашей Military Police, прошу оказывать ему все возможное содействие и… — Но тут Аню прервал чей-то возглас:
   — Эй, мисс, этого жирного Пэдди[100]мы знаем подольше вашего, скажите лучше, правда ли тут болтают, что мы разбомбили Китай?
   Райерсон опять поднял пистолет, но Аня опустила его руку и, напрягшись, передавила голосом понесшийся по толпе ропот.
   — …и незамедлительно сообщать мистеру Ширсу о лицах, распространяющих примерно такие слухи. Заявляю сразу, чтоб пресечь панические выходки некоторых: у нас достаточно всего, чтобы дождаться помощи из Екатеринбурга. У нас полно топлива и прочих supplies, а периметру ничто не угрожает. Но! Когда энергоснабжение будет восстановлено, нам придется отключить часть модулей и перевести живущих там на первый и второй этажи офиса SUSD. Так, внимание! Внимание! — заметив в кухонных дверях Грина, Аня сумела перекричать вновь набухающий шум, и люди доверчиво затихли, приготовясь послушать начальство еще. — Сейчас я направляюсь на инспекцию территории совместно с нашими марине. Пожалуйста, проголосуйте и примите решение, с чьих именно модулей будет начато отключение. Прошу учесть, что до ланча нам нужно отключить минимум половину, иначе оставшиеся будут в тепле, но без света. К вечеру будет и свет, и тепло, и связь. Все смогут связаться с семьями. Мистер Шире, прошу вас, проведите голосование и помогите зафиксировать решение, которое примут люди. Я вернусь буквально через полчаса, прошу не расходиться.
   Зал вдохнул и приготовился сражаться за то, чтоб не остаться в дураках, не остаться позади Джонсов, в модуле которых никто ничего не отключит. И это была уже совсем другая готовность, нежели полчаса назад, когда нервные капли людей слились в подвижное, хлещущее хвостом мускулистое тело, готовое рвать и крушить все, что встанет на пути. Худо ли, бедно ли, но речь Ани выполнила свою задачу — люди почему-то всегда верят начальству, как бы откровенно оно ни лгало, и туша толпы, ворочающаяся в хлипкой скорлупе столового модуля, облегченно приготовилась к обычной игре «клюй ближнего, сри на нижнего». Людей мало-помалу покинуло ощущение какого-то слома и перемены, так отчетливо цепанувшее этим утром большинство проснувшихся.
   Пробираясь через холодную пустую кухню, ритмично отзывающуюся на тяжелые шаги Грина и Финнегана металлическим бряканьем, Аня с удовлетворением услышала разгорающийся в зале шум: там уже вовсю делили тепло и свет, которых больше не будет. Никогда не будет… В душе снова что-то дернулось, однако Аня вовремя успела задавить обратно это остренькое холодное шильце.
   — Что ежишься? Замерзла? — Грин на ходу приобнял Аню, подтягивая застежку анорака повыше.
   — Перенервничала.
   — Ты молодец. Я совсем не ожидал, что ты так умно все сделаешь… Э, Майрон, что там?
   Шедший первым Финнеган резко рванулся вперед и выбил на улицу небольшую пробку из молча копошившихся в коридоре темных фигур.
   — Прикинь, командир, самые ушлые тут уже че-то пиздят… Ой, простите, мэм.
   Размашисто ворочая в узком коридоре своей огромной тушей, Финнеган сноровистыми пинками освободил дверь и крыльцо, не замедлив хода.
   С треском выбив пинком дверь, на свою беду вновь оказавшуюся на защелке, Финнеган высунулся наружу и обвел стволом хоздвор столовой. Никого. Только выпинутые из коридора, охая и скуля, копошатся в сугробах.
   — Что это он? — Аня вопросительно ткнула Грина в бок, больно ударившись локтем о что-то железное и острое, видимо, одну из военных штук, покрывавших Грина с головы до пят.
   — Майрон уже на боевом задании, — улыбнулся Грин. — Вставать сейчас на его пути — плохая идея.
   Парням еще повезло.
   От Грина несло такой грозной и спокойной надежностью, что внутри живота Аню окатило радостным теплом — Господи, до чего хорошо, когда чувствуешь себя защищенной такими широкими и страшными для остальных спинами. Особенно когда те, кто остается… Аня ущипнула себя, прерывая ненужную мысль. Опять понесло не туда. Не сейчас.
   …Вот когда буду сидеть в летнем кафе, на берегу моря, в легком платье. Тогда я их пожалею, всех до последнего. Но не сегодня. Потом, когда-нибудь потом. Может, даже всплакну, а Ник будет меня утешать и уговаривать, чтобы я обо всем этом никогда-никогда больше не вспоминала. И что-нибудь мне подарит, красивое… И Майрон будет обязательно приезжать к нам в гости и играть с нашим… Ой! Райерсон! А куда это он?!.
   — Ник, смотри, Райерсон.
   — Точно, командир… Смотри, как бежит, точно кур воровал.
   — Что? А, Папа наших стукачей. — Грин безразлично проводил глазами фигурку в черном анораке, осторожно скользящую между последними модулями сектора. — Что это ему понадобилось в лесу… Ха, может, живот прихватило.
   — Подстрелить его, мисс? — хохотнул впереди Финнеган, на ходу вскидывая и опуская винтовку.
   — Пусть бежит. Или ты и вправду такой зверь, что вот так, запросто, пристрелишь парня до того, как он облегчится? Не знал, не знал, — весело пробурчал Грин, помогая Ане преодолеть вал из счищенного с дороги снега. — Энн, мы сейчас обойдем fuel store со стороны леса. Ты как к трупам?
   — Ну… — замялась Аня, не желая открыто признаваться в своей чувствительности.
   — Тогда лучше не смотри. Сейчас повернем, сразу беги к машине Карла, он тебя посадит внутрь, а мы останемся с русскими, там есть еще пара дел напоследок.
   34
   — Вше, бошш. Я шделал швой полофина фделки.
   — Обожжи, скорый какой. Ствола верни. Вот так.
   Ну, давай докладывай ситуацию.
   — Фше, почти фше ф… Видишь? Модуль. Большие окна.
   — Столовка типа?
   — Да, штолофая. — Райерсон вспомнил русское название одного из стандартных объектов любой военной базы. — Я фделал так, што фсе там. Фешь бажа.
   — И все там? Пиздишь. Bullshit.
   — Ешли ешть другое мешто, ошень немного. Надо быштро, бошш. Так, — Райерсон торопливо махнул в сторону маячившей сквозь строй сосен кремовой стены, — недолго. Очень. Полчаша. This шдание only тфа выход. Один пулемет маленьки выход. Фторой — директ, прямо. Дферь and окно. Окна, — поправился Райерсон.
   — Так, мужики. Берем стволы, ща будем выдвигаться промеж той горки и края леса. Направление — вон та желтая хуета с трубой, — приказал Ахмет, убедившись в том, что пленный верит в то, что говорит. — Где еще кто есть?
   — Где ешть? То шдание. — Райерсон показал на главный офис SUSD. — Там кантрол, э… караул.
   — Сколько? — вставая, спросил Ахмет, сдергивая с плеча уродливую винтовку.
   — Трии. Marines. Я уйду? — заикаясь, выдавил Райерсон, не сводя глаз со ствола.
   — Со мной пока будешь. Э, Серег. Слыхал?
   — Про караульных?
   — Точно. Сможешь?
   — Да, — умирая от страха, бодро ответил молодой Хозяин. — Не боись, ща я их.
   — Ты не духарись давай. Сделаешь, сразу ко мне, — громко сказал Ахмет и тихонько добавил, подтянув Серегу вплотную за ремень: — Не переставай стрелять, пока шевелятся. И помни. Все, командуй.
   — Че помни? «Рыжая, вывози»? — кивнул Сережик, отстраняясь. — Так, мужики, все готовы? А ну, пошли, бегом, бегом! Лесхоз, отстанешь, порву! Бегом!

   Маленькая колонна двинулась вдоль края широкого поля модулей, окруженного заснеженным розовым лесом. На полпути к модулям от колонны отделилась маленькая фигурка в сером, направляясь к царящему над полем модулей четырехэтажному зданию. Неловко тыкаясь в сугробы, колонна на глазах сбавляла темп. Бега не вышло, побегай-ка в таком грузу — по спине колотит полный мешок патронов, на одном плече винтовка, а другое оттягивает длинная туша пулемета. Хорошо, если напарник, тоже несущий это железное бревно, не спотыкается и не тормозит — но снег по яйца, и падает то один, то другой.
   За сеткой, охватившей огромные утепленные емкости у генераторной, группа наткнулась на ряд свежеисполненных в однообразной манере покойников, аккуратно сложеныхв ряд у заграждения. Один труп лежал отдельно, и было видно, что он не относился к лежащим в рядке: весь увешан снарягой, словно собрался на войну, да и застрелен из чего-то другого, какой-то очень крупный калибр, в спину; вон аж всю грудянку выходными разворотило, а от морды осталась лишь половинка с синяком.…Ого, у них уже разборки пошли, — подумал Ахмет, втягивая еще висящий в воздухе соляровый выхлоп. —Кто-то мочканул их и уехал на БМП…
   — Морячок, а ну, поясни. — Ахмет требовательно уставился на Райерсона, хотя было видно, что тот не в курсе.
   — Ничего не понимаю, — помотал головой Райерсон. — Оружие не жабрал. Ехал на Bradley.
   — Да, стволы ему, похоже, на хуй не нужны…
   Своих, видать, хватает. На «бредлика»… точнее, на «бредликов» село пятеро, не меньше… Эй, Евтей. Вдоль следа, быстро — вон, по кромке леса, не высовываясь. С горочки той глянь и обратно. Мухой.
   — Куда ушли глянуть?
   — Точно. Только не задерживайся, мухой, мухой!
   Так, Сереж, ставь на углы смотреть, ждем Евтея. Эй, мужики, дышим пять минут, не садимся.
   — Акмеет, — Райерсон решился обратиться по имени к боссу, переходящему от трупа к трупу и выгребающему магазины из разгрузок. — Я думаю, он забрал DF, fuel…
   — Этих кончил тот, кто забрал соляр? — распрямился Ахмет.
   — Да, и…
   — И ушел на двух БМП. Скорей всего, в Ебург. Подальше отсюда…
   — Да, я думаю, это и ешть… коммандер… главный от marines и нофый директор.
   — Вот так вот? — ухмыльнулся Ахмет. — Нормальный ход, начальственный. Жаль. Был у меня к местному директору… мессидж. Ну да ладно. Ушел — ушел. А у вас тут что, проблемы с соляром?
   — DF мало, ошень, но инфомэйшн… никто не жнает.
   — Ага. Понятно. Тогда было бы логично… — Ахмет аж присел, прохваченный догадкой —…Сука! Чуть не проебал! Блядь, надо слушать, что жопа шепчет… — и не приглушая больше голоса, гаркнул на пытающихся отдышаться Серегиных семейников: — А ну, мужики, стволы хватаем и ходу! Ща этот балок ебнет! Быстро, быстро! Вон, за тот, серебристый! Эй, че встал! Помоги Губе! Шевели поршнями! Эй, Евтей, там стой, не подходи!
   Генераторная взорвалась не сразу, а к тому моменту, когда Ахмет уже начал сомневаться в истинности нехорошего ощущения, появившегося при первом взгляде на ее оранжевые бока. Можно было не отходить, закладывавший заряды то ли был спецом, хорошо знавшим убойные места агрегатов, то ли ощущал напряг с расходниками — в алюминиевом балке генераторной ухнуло несильно. Взрыв только стряхнул с крыши снег да вытолкнул стеклопакеты. Подбежал захукавшийся Евтей:
   — Слышь, там это, забор, ну, из проволоки который, они его положили, и в это, в лес там дорога…
   — Положили забор и ебнули по дороге на сто двадцатый?
   — Ну, я не знаю, где тут двадцатый, где сто двадцатый. Но в сторону Старогорного. Он же там где-то?
   — Точно. Странно, я думал, на Ебург пойдут…
   — Это че, вернутся, думаешь?
   — Нет. Не вернутся. Это кто-то шибко умный, кто с ходу просек фишку. И хуй на них, нашим легче. Дальше Аргаяша все равно не уйдут. Все, Евтей, давай в строй, двигаемся!

   Откуда-то издали донеслась искаженная многократными переотражениями истеричная, нескончаемая очередь, на весь магазин. Все замерли, повернувшись к звуку: как он там? Живой! Сдвоенные, три раза. Добил, порядок.
   …Все, время пошло. Эти тоже слышали стрельбу, по-любому…
   Маневрируя между модулями, Ахмет погнал людей напрямик к столовой. Там и решим. На самом деле, толпа долго в одном месте не задержится, особенно когда в расположении стрельба.
   Трудно за короткий срок изготовить для стрельбы крупнокалиберные аппараты, даже если есть штатные станки. Если станков нет, это превращается в реальную проблему. Не рассчитывая, Ахмет все же очень надеялся на то, что на плацу перед здоровенным модулем столовой окажется хоть один хаммер. Может, даже с пулеметом на крыше. Тогда к двум своим и взятому на блоке третьему браунингу добавился бы еще один, и было бы на что пристроить стволы.
   Хаммера перед столовкой не было. Ахмет мгновенно вдохнул лежащую перед ним картину будущего боя: слева огромное сборное здание столовки с выпуклыми пластиковыми горбами в световых проемах на крыше. Стены — сэндвич; считай, что картон. Перед столовкой плац, где-то пятьдесят на сто. Окружен модулями, окна и двери выходят на плац. Вон, даже видно головы набившихся в столовку америкашек.
   …Че у них там, партсобрание, что ли… Это вы кстати придумали. Ща вы у меня все выступать будете, перед Аллахом… Так, как сделаем. Можно так, а можно эдак. Будем как понаглее. Да, не подвел морячок, ишь ты…
   Теперь только скорость. Не дать очухаться.
   — Так, первые номера! Токарь, Кобзон! Ты! Эй, первый номер! Заснул, твою мать?! Давайте в трейлеры эти, как их, в модули! Окно на хуй, стол к окну, ствола проволокой к раме! Бегом, сука, бегом! Вторые! Поможете и сразу на крышу, пасти! Вон на ту и на эту, шевелись!!! Чтоб ни одна блядь мне пулеметчиков с тыла, поняли?! Сытый, ко мне! Эй, моряк!Ко мне тоже! Губа, мешок сюда и ленты разнес! Магазин отстегни и ствола этому отдай! Моряк, взял, хули смотришь! Все? Так, по моему выстрелу — все! Чтоб ни один ствол не стоял, чтоб все работали, ясно?!
   Люди бросились по местам, не обращая внимания на изумленно оборачивающиеся на них лица в окнах столовского модуля. Вторые номера пинками вынесли пластиковые двери и помогли первым затащить пулеметы внутрь. Из ближнего модуля уже выбегал Губа, оставив коробки с лентой. Все, теперь только запереть.
   — Сытый, ломишься к той двери и устраиваешь им на выходе пробку. Завал чтоб под потолок, чтоб ни одна сука через тебя не прошла. Ща, погодь, отсыплю, и беги. А ты, моряк, за мной. Вот, здесь стой. — Ахмет быстрым шагом вышел на середину плаца и высыпал из мешка половину винтовочных магазинов прямо под ноги между собой и Райерсоном. — Вот, держи. Давай быстрей.
   Сытый решительно рванул мешок и побежал к торцу. Ахмет оглянулся: пулеметчики еще возятся. Эх, линия огня близко слишком, не цепануло бы.
   Посмотрел на двери столовки — о, уже кто-то шароебится, пора. Ахмет упал на колено, увлекая за собой Райерсона, и протянул ему магазин:
   — Погнали, морячок.
   Райерсон без раздумий взял и примкнул магазин, изготовившись к стрельбе. Сознание отступило окончательно, теперь перед телом была одна задача — не допустить прорыва из зала столовой. Русский выбрал правильное решение — устроить на двух выходах баррикады из трупов и расстрелять в упор толпу за картонными стенками. Они не смогут даже метаться, и три пулемета .50[101]срежут толпу как газонокосилка.
   Первая очередь бросила назад две фигурки, приближавшиеся из темноты коридора. Второй, наполовину выдув магазин, Ахмет перечеркнул все четыре здоровенных окна.…Надо подстегнуть. Пусть давятся в дверях. Ага, Сытый работает. Давай, парень. Опять коридор, погодите вы, суки, ща заряжусь — три, три. По два не выходит. Ладно, сойдет. Коридор, так, еще, нормально. Этот куда хуярит? О, правильно. С той стороны тоже надо… — Ахмет вслед за Райерсоном перенес огонь на участок зала перед дверьми в выходной коридор, пусть там тоже сложится куча. —…Куда-то пропал звук. Как там пулеметчики? Ща, этот кончится, оглянусь. Три, два, два. Ну вот, уже по два получа… Ну ни хуя себе. А я боялся, что не услышу…
   За спиной ударил первый пулемет, и слух тут не потребовался, его грохот чувствовал весь организм. От столовки тут же полетела всякая дрянь, поднялась откуда-то взявшаяся пыль, словно здание выбивали, как ковер.…Второй. Давай, Токарь, ты можешь, знаю. Третий. Все. Оба, опять… — Ахмет сменил магазин и несколькими очередями подавил шевеленья в коридоре. —…Щас рамы ебнутся. Бля, через минуту ни хуя будет не разглядеть…
   Рухнули не рамы, а вся фасадная стена. Лишившись опоры на раскрошенный низ, стена взвизгнула и заскрежетала рвущимся металлом, на секунду повисла под углом и глухо шлепнулась на утоптанный снег плаца. Между стрелками и воющей на разные голоса целью повисло плотное облако пыли. Словно испугавшись, что из этого облака сейчас покажутся идущие на прорыв враги, смолкшие на несколько секунд пулеметы дружно ударили вновь, заглушая пронзительный вой обезумевших целей и сочные глухие шлепки.
   …Сейчас бы с РПО туда уебатъ. Да хули РПО, щас бы просто гранат, — отрешенно думал Ахмет, быстро долбя одиночными на каждое шевеление за пыльной завесой. —…А морячок молодец, честно работает. Во как, во! Ишь ты, умеет стрелять-то…
   Рядом, по другую сторону от Ахмета, ударила еще одна винтовка. Покосившись, Ахмет увидел Серегу, с головы до ног забрызганного кровью. Прекратив огонь, Ахмет махнул ему — мол, нехуй здесь делать, давай назад, важнее смотреть вокруг, чтоб пулеметчикам сзади не прилетело.
   За пылью вновь заскрежетало… Эх, срубят каркас, и крыша упадет. Как их потом добивать. Вроде не падает. Держись. Хоть пару минут еще продержись. Так, кончился опять. Следующий. О, дальний че-то замолчал. Не прихерачили его? Не должно. Ни одного с той стороны. Че-то он больно долго ленту заправляет…
   Да, заправлять ленту переломанными пальцами не очень удобно. Стрелять еще хуже; но кривящиеся от боли первые номера, ни один из которых не сберег пальцев, не даром дожили до этого утра. Единственное, о чем жалел каждый из них, так это о том, что перед стрельбой не догадался состыковать ленты. Теперь им приходилось делать это в одиночку, изорванными в лохмотья запястьями, а один из пулеметчиков делал это со сломанными кистями. Но ни один из них не променял бы эту боль ни на что в целом свете, ведь рассчитаться сполна — величайшее из удовлетворений, доступных в нашем мире человеку. Рядом с ним не стояли не то что какие-то там богатства и удовольствия; рядомс местью бледно и дешево выглядит даже власть, и даже сама жизнь.
   …Оба-на… Че, все, что ли… — расстроился Ахмет, нащупав вместо следующего магазина лишь холодную руку Райерсона, так же шарящую на снегу в поисках патронов. Патронов больше не было. Впрочем, дело, ради которого он вернулся, было сделано. Осталось только раздать ордена.
   Левой рукой Ахмет нащупал под курткой рукоять кухаря и медленно поднялся с колена: ноги немного подзатекли. Рядом распрямился опустивший ствол Райерсон, с черной от пороха мордой. Улыбаясь, Ахмет сунул свою винтовку Райерсону и, когда тот перехватил ее свободной рукой, вбил ему кухаря снизу вверх, под солнечное сплетение. Чиркнув по верхней доле желудка, широкое холодное лезвие пробило диафрагму и легкое, на несколько сантиметров погрузившись в сердечную сумку.
   Райерсон застыл, выкатив глаза из орбит, но чувствовалось, что он умрет не сразу, а попляшет еще минут десять. Если не дольше. Так не годилось, этот враг на самом делепомог сберечь несколько жизней. Ахмет взял его за мокрую от пота шею и загнул на ножа, добавив по черенку с колена. Качнув и вырвав из тела нож, Ахмет быстро убрал ноги из-под струи и тихо сказал мертвецу на ухо, отпуская обмякающее тело:
   — Вот так вот, морячок. Вот теперь — все.
   Завалив Райерсона, Ахмет выдохнул случившееся за последние дни и с наслаждением провалился туда, куда раньше лез, срывая ногти. Теперь удерживаться в человеческомбыло даже труднее, чем ходить в самую близкую и самую далекую для человека сторону, до которой меньше волоса, но на путь в которую хватает не всякого века.
   Машинально обтирая кухаря, невысокий одноглазый мужичок с бородой, где уже не было черных прядей, повернулся спиной к разваливающемуся под крупнокалиберным градом зданию и побрел к крылечку ближайшего модуля, ему хотелось присесть и немного отдохнуть.
   Он не заметил, как стих пулеметный грохот, сменившийся многоголосым стоном из-под собравшейся складками металлической кровли. Его больше не интересовали ни люди, суетящиеся вокруг неопрятной пылящей кучи, ни люди под ней; и те и другие были просто пятнышками. Одни злые и радостные, другим было больно, и они умирали. Под пятнышками, в синесерой глубине, начинающейся под снегом, с птичьим стрекотом летали незаметно появившиеся эйе, сбиваясь в клубки и разлетаясь.

   …Какие они все же глупые. Что ж вы так кидаетесь все вместе на каждого. Прямо как куры. Таки кажется, что щас услышишь кудахтанье. Вон их сколько, бери любого…
   Однако эйе не спешили набрасываться на эту россыпь, их серые тени быстро выклевали подходящее и утащили вниз гаснущие лохмотья. Подходящего оказалось очень мало. Трепеща и переливаясь, они окружили лужу напрасно вытекающей жизни и висели под снегом, жалобно и нетерпеливо гудя.
   Эйе не хотели их, их человеческое уже принадлежало кому-то, догадался Ахмет. Вот оно, значит, как. Значит, человеческое может уйти и при такой жизни, покинув человекане спокойно глядящим в лицо течению Реки, а ввергая его в окончательную слепоту, оставив лишь желание срать и жрать. И убивать других, чтоб на одного приходилось жратвы, как на сотню. Даже на тысячу. Вот почему у них нет человеческого — оно мешало бы им так жить, и кто-то очень сильный забрал его у них, превратив в ходячее мясо, без шанса сделать из своей жизни что-то другое.
   Лопаясь один за другим, их пятна гасли под всей гармошкой крыши, но серые тени все так же бестолково метались под снегом, делая рывки в сторону очередного рвущегосяи гаснущего пятна, и все так же разворачивались на полпути.
   …Земля не хочет их крови. Земле не нужна такая кровь. Ладно. Сейчас…

   Тяжело встав со ступенек крылечка, человек побрел вдоль строя разноцветных нарядных коробок. Он шел не глядя по сторонам, словно до смерти надоевшим маршрутом, а через несколько модулей повернул и скрылся в проходе.
   Когда человек вернулся, сгибаясь под тяжестью квадратной пластиковой емкости, часть разорвавшейся крыши уже зацепили найденным на хоздворе хамвиком и сдернули с груды тел. Перемешанная с обломками мебели куча мяса исходила паром и звуками, от которых сдавливало горло. На снегу, в стороне от кровавого пятна столовой лежала неподвижная шеренга с руками на голове, с головы до ног мокрая от крови. Было видно, что, повыдергав оттуда живых, никто не решается закончить дело.
   Человек опустил пронзительно-голубую емкость на край протяжно загрохотавшего листа профнастила и запрыгнул сам. Оттащив емкость к самому дальнему углу, с натугойподнял ее и начал лить какую-то желтоватую жидкость в щели между мятыми листами, в разбитые световые проемы, словом — всюду, где можно было достать шевелящихся и стонущих под этим куском крыши. Тщательно пролив то, что оставалось под неубранным куском крыши, человек спрыгнул вниз. Обнеся гулко глыкающей струей открытую часть,он бросил в кучу пустую емкость и ушел.
   Вернувшись со второй емкостью, Ахмет заметил, что на плац выползли все и теперь молчаливо наблюдали за его действиями. До него не было дела лишь сидящим в ряд на крыльце пулеметчикам: кто-то перетягивал им руки, фиксируя к каким-то дощечкам.
   Еще он заметил, что люди в отходняке, какой бывает после не самого тяжелого боя, когда люди еще не превратились в ни на что не реагирующие манекены, но уже ничего не соображают и готовы без эмоций прострелить башку повару, плеснувшему мимо котелка, или сесть и заплакать прямо посреди расположения, никого не стыдясь.
   Поливая скользкую массу, Ахмет уголком глаза следил за Серегой с тремя авторитетными семейниками, отделившимися от остальных и припершимися к куче с явным намерением что-то перетереть.
   …Х-ху… Фу, как воняет, а. Хуже кровищщи. Ну, и че дальше-то? Кому стоим, братъя-акробатья? Или че, свежим воздухом подышать пришли? Ну стойте, хули. Место не куплено… Так, куда остаточки? А вот сюда…
   Когда в емкости осталось два-три литра, Ахмет, оскальзываясь и балансируя на мягком, вылез и поставил емкость на снег, ушел в ближайший модуль и вскоре вернулся с нарядным чехлом от матраса, набитым попавшимся в модуле тряпьем. Вылил в чехол остатки, потоптал, чтоб пропиталось, зашвырнул на шуршащую и стонущую кучу вторую емкость.
   Оглянувшись по сторонам, ничего подходящего на роль палки не нашел. Поднял со снега винтовку и поджег нелепый тряпочный куль, подвесив на винтовочном стволе. Начало коптить, видно, среди тряпья попалось много синтетики. Немного подождал, пока не затрещало, размашисто покрутил на стволе — и, едва куль с ревом выпустил тускло-оранжевое коптящее пламя, запустил огненный шар в центр ковра из едва заметно шевелящегося месива.
   Не дожидаясь, пока разгорится, Ахмет бросил винтарь обратно к трупу Райерсона, вернулся на крыльцо и тяжело опустился на ступеньку, копаясь в кармане, — все. Теперь все. Бобик сдох. Покурить да пойти; пора. Роздано все. Мои мертвецы могут теперь ходить не опуская глаз — сейчас огонь разгорится, и в нижний мир свалится целый батальон ответки, выставленной за их смерть. Что мог, то сделал. Спите спокойно.
   Пыхнуло, над оставшимся куском крыши взвился багровый язык. Из пламени понесся дружный визг.…Откуда че берется, ишь ты. Вроде три 12,7 по вам долбило, ан ни хуя, много живых-то. Сроду б не подумал… — усмехнулся человек, выпуская пышный на морозе дым и прислушиваясь к захлебывающемуся визгу из жадно трещащего пламени. —…Мои тоже визжали, когда им выжигало мозги вашей ебаной элетрической хуетой. А вы сидели в теплых вагончиках и жрали пиво. Вы заставили моих умереть — это хуй с ним, война, бывает. Если бы их просто убили, то и я бы вас просто убил. Но вы заставили их визжать перед смертью, а они этого ну никак не заслуживали. Они были людьми, а не мусором, как вы. Теперь ваша очередь визжать, твари. Так что давайте погромче, а я послушаю…

   — Слышь, Старый. — От народа отделился Сытый и подошел поближе к зачарованно смотрящему на огонь Ахмету. — Мы… Ну, короче, ты перебарщиваешь. Так не воюют. Нельзя так.
   — А я не воюю. Я убираюсь, — обернулся Старый, и мужика, только что принявшего на душу полсотни покойников, ощутимо повело: из глаза Старого его окатило всем, чего Сытый успел перебояться за всю жизнь. — Ты понял, сынок? На моей земле грязь. Я ее убираю, — Ахмет помолчал, удержав на языке простое объяснение, которое людям, живущимчеловеческим,приводить бессмысленно. — Воюют с людьми.
   — Че теперь, и этих живьем сожжешь?
   — Кто хочет, идите да дорежьте. Мне похуй.
   Серегины семейники стояли, мрачно глядя по сторонам. Никто не дернулся, и Ахмет, стараясь придать голосу нейтральное выражение, бросил:
   — Че, неохота? Тогда не ебите мозги.
   — Может, тогда и этих сам кончишь? — уже не скрывая страха и ненависти, спросил Сытый, кивнув на неспокойно лежащую шеренгу. — Раз уж тебе все похуй?
   — Давай я кончу, — безразлично согласился Старый, и парня отчетливо передернуло.
   — Только не здесь. Выведи, — процедил подошедший Серега, сдерживая желание поднять винтовку и прострелить эту одноглазую башку с нечеловеческим глазом, в котором слишком уж хорошо отражается пламя. — Пошли, Сытый, ну его. Пусть че хочет, то и делает.

   Раздавая приказания, возясь с обезручевшими пулеметчиками, Серега с трудом удерживался, чтоб не обернуться и не поглядеть на Старого, подымающего пленных и притворно сердитым гавканьем строящего их в колонну по два. Глянул только тогда, когда скрип снега под ногами колонны замер где-то среди модулей, по ту сторону плаца. В горле немедленно вырос колючий кулак, и Серега сорвался с места, на ходу крикнув недоуменно вскинувшимся семейникам:
   — Отойду на пять минут. Провожу…
   Пробежавшись до края модульного городка, Серега догнал медленно ползущую колонну. Заслышав его шаги, Старый рявкнул на пленных и встал, непроницаемо глядя на запыхавшегося Сережика.
   — Ты че?
   — Я… Ну, проводить тебя немного… — неожиданно для самого себя сказал Серега. — Мало ли че…
   — А. Ну, проводи. Если есть тако желанье. Че там, здорово пацаны переломались?
   — Токарь хуже всех. И пальцы, и обе кисти вдобавок. Как стрелял, хуй его знает.
   — Он твердый пацан, Сереж.
   — Только сыкловитый больно…
   — Ну, у каждого свои тараканы. — Сереге показалось, что Старый имеет в виду и себя и мягко пеняет Сереге за его нетерпимость. — А вообще, молодец, что догнал. Я тут забыл тебе кое-что сказать.
   — Старый, я не…
   — Обожжи. Дай сказать.
   — Ладно, все.
   — Сереж, у этого, Иудушки нашего, — Ахмет махнул стволом в сторону оставшегося позади плаца, имея в виду труп аэнбэшника, и Серега понял, о чем речь, — по карманам прошвырнись. Еще. В двух проходах от угла, третий по леву руку, такой же домик. Там двое. Еще с десяток в подвале, там, где ты караул грохнул. С теми поаккуратнее, это солдаты, сперва гранатами их. Обязательно гранат найди. Два километра в ту сторону — расположение, должны стоять такие же частники, как вчера, колонна-то, не забыл? До взвода. Че у них щас там, я не чую. Если шуметь не будешь, к вечеру сами придут. Где встречать, думай сам. Понял, все?
   Ну почему всегда так? Почему ничто хорошее даже на минуту не задерживается на свете! А говну и крови — наоборот, конца-краю не видать… Ведь этот мужик, который, считай, минимум трижды сделал так, что Серега теперь живой, от которого он никогда не видел ничего, кроме хорошего, сейчас уйдет и никогда не вернется — Серега ясно чувствовал это. Ну зачем, зачем он становится каким-то… хуй его знает, что это, но такого его все боятся и хочется поскорей пристрелить, когда отвернется. Ведь может же он быть нормальным, как всегда! Вот сейчас, хотя бы. Ну зачем…
   — Да. — Серега стоял перед Ахметом, силясь затолкать обратно лезущий из горла комок. — Понял. Спасибо, Старый.
   — Держись, щегол. Не ссы никого. Давай. — Старый отвернулся и поплелся за тронувшейся колонной, смешно переваливаясь с ноги на ногу.
   — Старый! — не выдержал Серега, и от принятого решения сразу стало немного легче. — Погодь! Я с тобой!
   Поравнявшись со Старым, Серега поплелся рядом, отбрехиваясь от укоризен за оставленных без команды семейников.

   — А, это. Еще знаешь че, пацанам твоим жопу подтирать никак будет, а кого просить… Токарь вон точно не станет. Ты это, скажи, чтоб доску обстругали и на козлы у очка ее. Мы так делали раненым. Тряпку кинут, он жопой поелозит, и рук не надо. Хуево напрягаться, просить кого-то.
   — Обязательно. Спасибо, Старый. Я б хуй додумался…
   — Думай о людях, щегол. Тогда не сразу пристрелят. Смотри, чтоб обстругали хорошо. Стеклышком лучше…
   — Ладно… Э, вы че, суки! Э!!!
   Растянутая глиста колонны остановилась, сморщившись в сокращающуюся кучку — было видно, как пленные пытаются покинуть первый ряд, не желая попадаться на глаза поднявшим стволы конвоирам. Зато кто-то покинул строй, размашисто растолкав мешающих выйти. К конвоирам решительно направлялась баба с прической совсем как у когда-то мелькавших в Городе панков — кровь склеила ее длинные волосы в какое-то невообразимое сооружение.
   Сережик упреждающе поднял винтовку в лоб чокнутой, но Ахмет опустил его ствол — баба не дурила, она вполне нормально свихнулась. Он ясно чувствовал, как превратившиеся в один организм пленные замерли в ожидании развязки, как хищно их внимание ловит нюансы реакции конвоиров. Баба, направлявшаяся к ним с безумной улыбкой, была бы смертельно опасна, будь Серега сейчас один. Такой вполне под силу убирать пули со своего пути, а в ближнем бою с безумицей у Сереги шансов нет. Сияющие безумием глаза бабы красноречиво свидетельствовали о том, что сейчас Сереге пришлось бы бороться с человеком, открывшим в себе неизвестное, у баб оно открывается легче; особенно когда кто-то трогает их детей. Да, человек, какой бы он ни был, все-таки самое опасное творение природы, и нельзя спускать толпу со сворки, показывая ей такое. Такое надо ломать, тут же, не теряя ни секунды, забивать еще глубже, чем было до.
   Хотя пленные вообще не при делах. Что они — так, кучка еще не убитого мяса. Это не они действуют сейчас, ими орудует, как пешками, нечто гораздо большее. Это Мир. Сила, поделившаяся с тобой своей частью, никогда не перестанет пробовать тебя на излом — и это всегда будет начинаться вот так же безобидно. Стрелять — слабость. Если толпа почувствует, все может перевернуться в одно мгновенье, у толпы нет памяти, ее надо побеждать всегда, каждым движением.
   …Ух как мы сверлим то… Крута, крута. Однако поздно, подруга, тебе к стенке пора… — Ахмет отделился от Сереги и незаметно обтек размашисто шагающую бабу слева, выставив руку поперек, чуть ниже шеи. Бабу снесло, как кеглю. Не давая очухаться, Ахмет крепко взял ее за липкий хрустящий ворот и быстрым шагом поволок в сторону кучки замерших пленных, с трудом преодолевая сопротивление глубокого снега. Остановившись в четырех-пяти шагах, Ахмет обвел взглядом их грязные лица, стараясь воткнуть взгляд в каждый широко распахнутый глаз.
   Баба тем временем поднялась на четыре кости и замерла, словно раздумывая, впиться ли зубами в соблазнительно близкую голень врага или все-таки подняться и разорвать ему горло ногтями. Какое она приняла решение, узнать никто не смог — приклад кургузой винтовки вбил ее обратно в снег. Внимательно глядя на толпу, Ахмет перехватил винтарь двумя руками и принялся мощно долбить в район утонувшей в снегу башки. Вякнуть она успела только раз, утробно взвыв после первого попадания, на втором в снегу что-то глухо треснуло, и каждый следующий удар сопровождался все более сочным хрустом и чавканьем. Толпа, отступая с каждым ударом, сбилась в тесную группу, хоть никто больше и не старался спрятаться за соседа.
   — Ком, суки, — угрожающе каркнуло существо, и пленные почти побежали и больше не пытались даже оглядываться.
   Что Старый вновь сталтаким,Сережик понял даже со спины: Старый не шел, а тек над снегом. Сохраняя четкость очертаний от пояса и выше, он потерял ноги, они казались мутным серым облачком, упрямоне дающим себя рассмотреть. Нет, следы оставались абсолютно нормальные, но Серега чувствовал, что что-то не так: взгляд стекал с маячившей впереди фигуры, словно на Старом исчезли неровности, ранее позволявшие взгляду цепляться за него и рассматривать.
   На краткий миг Серега догадался, что смотреть — это тоже ни фига не просто, совсем как дышать. Чтобы вдохнуть и выдохнуть, тело проделывает такую сложную последовательность движений, что иногда, когда осознаешь, становится страшно — вдруг получится какая-нибудь маленькая, но сбивающая весь этот сложнейший порядок ошибка, и от этого весь огромный, сильный и хитрый человек окажется слабее мошки и беспомощно умрет.
   Со зрением выходило то же самое. Тело Сереги поняло, что рядом есть целый мир, безбрежный и смертоносный, который тело до сих пор не замечало, смутно подозревая за мутным стеклом собственной слепоты лишь те фигуры, что приближаются к этому стеклу вплотную. Самое плохое, что об этих загадочных существах Серега совсем ничего не знал. Разве мало что значащие слова. Взять ту же Рыжую, о которой голове не было понятно ровным счетом ничего.
   Тот факт, что, оставаясь невидимыми и недоступными, Они легко прикасаются ко всему на нашей стороне, напугал Серегу. Напугал не просто, а понастоящему: ведь Старый явно был Оттуда. Выходило, что он совсем не зря стал звать про себя Старого Этим… Может даже, что никакого Старого и нет и Кто-То Оттуда просто притворяется им. Тогда получается… — продолжить рассуждение было страшнее, чем играть со взведенной противопехоткой. Сереге казалось, что он падает куда-то внутрь себя, скользит во внезапно обернувшееся бездонной пропастью собственное нутро.
   Чтобы как-то это остановить, он рванулся за Старым в попытке убедиться, что он все-таки не один из Этих, не грозное нечто из-за мутного стекла, разделившего надвое Серегин мир.
   Но ближе оказалось еще хуже — догнав, Серега обострившимся вниманием на секунду сумел преодолеть маскарад и почуял, что заглядывает за декорацию — под рваной телогрейкой, из-под которой виднелась контрастно свеженькая натовская разгрузка, крутился какой-то непредставимо огромный водоворот, серебряный, черный и фиолетовый одновременно. Облившись холодным потом, Сережик выкатил глаза и остановился — разум его не мог принять увиденного, и ему потребовалось какое-то время, чтобы убедить себя единственным доступным человеку приемом — ничего не было. Мне показалось. Да, мне просто показалось, вот и все.
   — Ты че, Сереж?
   — Я… — выдавил белый Серега, но все же продолжил, чтобы не молчать: — А мы куда, Старый?
   — На карьер.

   Шагая за остро воняющей страхом толпой, Ахмет внезапно, на полувдохе, ощутил сокрушительный удар пустоты, мгновенно вытянувший его в морозную тьму, в которой мы все от рождения плаваем крохотными теплыми каплями. Дух перехватило, и сердце, трепыхнувшись, пропустило пару тактов, так что ему пришлось приложить изрядное усилие, чтоб не сбиться с шага. Бестолковая карусель никому не нужных событий, вертевшаяся перед его глазами с того самого дня, когда он вернулся в свой Город, куда-то исчезла — будто ее и не было.
   …Кто тут крови хотел? Ты? Ну, вот тебе то, чего ты хотел. Вот тебе кровь. Вот она, идет, дышит. И что, нужна она тебе? Нет. Мне нет никакого дела до этих существ. До них нет дела никому. Значит, опять мне…
   Но больше этого не будет. Ахмет четко знал, что этот раз будет последним.
   …Ты просто дурак. Ты участвовал в чужих глупостях, забыв о своем. Не делал то единственное, что еще имеет хоть какой-то смысл…
   Прошлое отвалилось окончательно, перестав тянуться за ним на кишках, выпавших из распоротой души; отвалилось, как высохшие струпья отваливаются от сморщенной кожицы над затянувшейся раной. Лица близких вставали перед ним удивительно ясно, как никогда не бывало раньше, но не стало боли; пустота, поселившаяся внутри, никак не отзывалась, бесстрастно глядя на прошлое, как на что-то никоим образом не относящееся к Ахмету.…Да и какому еще «Ахмету»… — механически усмехнулся человек без имени, ведущий без малого тридцать пленных по искрящейся снегом целине.
   Оказывается, имена изнашиваются, совсем как бушлаты или сапоги. Когда проживаешь очередное имя, оно перестает держаться на тебе и отваливается, отваливается незаметно, каждый день понемногу, и однажды, говоря либо думая о себе, ты вдруг понимаешь — а «меня»-то и нет. Было имя, и зачем-то взятые им на… на кого, кстати, обязательства; ну хотя бы просто быть. Но теперь нет и имени. На самом деле, зачем имя, если тебя некому звать.
   Сделав по целине полкилометра, пленные выдохлись. Снизили темп, спотыкались, все чаще зарываясь носом в снег; упавшие жалобно взывали к товарищам, и те совместными усилиями помогали им подняться. Заговаривать с конвоиром больше никто не решался; видимо, хруст черепа болтливой словачки еще стоял в ушах у большинства. Конвоир ощущал их группу как единое целое, они напоминали конвоиру пригоршню слизней, вяло болтающихся в мутной жиже страха, стиснутые граненым стаканом его воли.
   …Ничего человеческого. Они даже не помышляют бороться за свою жизнь. И хуй на вас. Нашим легше. Можно спокойно идти и превращать ощущения в слова, хоть это и самое дурацкое из занятий…
   Что-то сделать, чего-то не делать. Зачем, кому нужны эти бессмысленные обязательства пустоты перед пустотой… Но это мелочи; главное обязателство — понимать. Понимать все, что есть вокруг. Да еще желательно так же, как кто-то еще. А ведь незачем: ну зачем тебе другие люди… Были бы они сами по себе, а то ведь это просто кусочки чужих хотелок, глупые и оттого чванливые. И их «Мир», на него просто жалко смотреть. Суматошная кровавая свалка, рассказ идиота идиоту. Миру нечего тебе дать, у него ничего нет. А мы не в силах прямо глянуть правде в глаза, отрываем от себя куски мяса и возюкаем кровью по ослепительно прекрасной пустоте и, когда эти разводы подсыхают, считаем испорченную пустоту Миром, забывая, что это всего-навсего узоры из крови ни на чем. Мы делаем его из своего тела, этот Мир, от страха перед пустотой населяя ничего не означающие пятна и полосы множеством персонажей, вплоть до Самого Себя, и играем со всем этим кукольным парадом, закусив губу от серьезности занятия. Смех и грех…
   …Из этого ты и состоишь, дешевка, — человек разговаривал с Миром, и Мир покорно слушал его, не перебивая: человек бросил путать теплое с мягким и больше не собирался бежать за призрачной морковкойна несуществующей веревочке. Теперь он мог даже приказывать Миру, и со стороны показалось бы, что Мир выполняет его приказы. Но это было не нужно человеку, человеку вполне достаточно и того, что теперь никто не прикажет ему.
   …Если б ты был, я сказал бы тебе, что ты глупая наебка… Больше ты не получишь от меня ниче го, потому что тебя нет. Вот так… — остатками разума лениво думал Ахмет, растворяясь в блеске снега. —…Вообще ничего. Так что отъебись. У меня уважительная причина — меня тоже нет…
   Отчего-то вспомнился прибой на море. Память услужливо распаковала запахи шашлыка и магнолий, вяляющихся на солнцепеке водорослей и горячего, не наступить, голыша на пляже; шуршание волн, детский гомон, «Чер-р-рные глаза» из прибрежной кафешки.
   …Вот почему мы так любим смотреть на волны. Потому что это все равно что зеркало. Мы ведь то же самое, до смешного. Может, волнам тоже кажется, что они отдельные, и плывут по морю сами по себе. Что их жизнь длинна и чем то отличается от соседней. Что они что-то значат или что-то могут. Может, они тоже дают друг другу имена, помнят их ичто то обещают друг другу… Да, очень похоже на людей…

   Переведя взгляд на пленных, человек неодобрительно сморщился: уже заметно, как их поверхность дергается и ежится от приблизившейся смерти, а этим слепцам все по барабану. Их тела давно все поняли, но раскрошенное сознание упирается, словно ребенок перед зубным кабинетом. Хули толку… А ведь смерть такое важное событие, самое главное. Требующее самой полной ясности и всей отрешенности, которым ты успел научиться за короткий миг жизни. Но они предпочтут встретить ее в слюнях и соплях.…Как жи… — хотел подумать человек, но осекся: животные умирают куда более достойно; если, конечно, это не захлебывающийся визгом боров, сноровисто опрокинутый на спину рядом с проржавевшим тазиком.…От борова хоть руки прячешь, цапнуть норовит напоследок, а эти… — с брезгливым недоумением думал человек, глядя на бывших врагов. —…Эти даже сейчас боятся разозлиться всерьез. Хотя толку-то…
   Он не был их смертью, человек может только помочь Ей, подать нож и подставить тазик. Смерть сама подошла к ним вплотную и уже расковыряла то место, куда входит и в свой срок выходит жизнь; он мог просто бросить их прямо здесь и уйти, и ничего бы уже не изменилось, смерть притянула бы их так или иначе.
   …Только от этого их смерть станет еще суетливей и потеряет последнюю возможность сохранить остатки смысла… Может, они заработали именно такой конец. Нет, я дам имэту возможность. Вряд ли хоть один воспользуется ей, но этоуже неважно. Это уже подарок, само по себе — возможность самому выбрать свою смерть… Моим никто такого дара не сделал, они катались по полу, визжа от боли, а потом их перетравили, как крыс, не дав возможности встать и шагнуть на пулю. Сроду бы не поверил — ведешь людей умирать, а на самом деле делаешь им подарок…
   Подумав о смерти своих близких, человек слегка удивился: то место, где когда-то тлела боль, вскидывающаяся ревущим пламенем при любом, даже самом легком прикосновении, не отозвалось. Человек бесстрастно ощупал рубец, паливший его с момента возвращения в Город: нет, ничего. Словно и не было. Этого места больше не существовало; впрочем, его и не было никогда,…существовали только мысли, — напомнил себе человек, в который раз мельком изумившись простоте, лежащей под кажущейся многоликостью. Да, Мир вечно пребывает в той милосердной до абсолютной безжалостности простоте, которую замечают почти все дети и некоторые старики.
   …Сколько же я тут всего накуролесил, чтоб понять эту простую вещь… — усмехнулся человек и увидел перед собой свое Озеро, лежащее среди голого осеннего леса серым зеркалом под высокими облаками.
   Вдохнув сырой и холодный осенний воздух, человек встал на пригорке у воды, улыбнулся и перестал быть.
   Исчезнув, человек побыл всем — каждой каплей Озера; взлетел в облака, упал на лес, пройдя землю до самых соленых рек на огромной глубине и вновь возвратившись на поверхность бьющим из-под скалы родником, был выпит лосем и выссан сожравшей лося волчицей, пробежал ручьем по раскисшему от тающего снега полю, созрел в ягоде брусники, полетал над полем пухом одуванчика и проникся покоем настолько, что вспомнил о незаконченном деле, оставшемся в нескольких вечностях позади. Вернувшись через несколько мгновений и с хрустом втиснувшись на когда-то привычное место, Ахмет спохватился.…Не, не пойдет. Сережику добираться же… — и мельком, не удосуживаясь формулировать, обозначил Миру свою волю. Мир послушно и бездумно, словно садящаяся по команде собачонка, перетасовал волокна одной из мышц своего необъятного тела, и всем стало удобно. Присмотревшись, Ахмет недоуменно нахмурился, но менять ничего не стал — неважно. Пусть будет как есть. Вода его Озера притворилась водой карьера, притащив на его январские берега любимый Ахметов октябрь.
   …Ну и пусть. Как будто мне надо кому-то тут что-то объяснять… — наивно подумал слишком далеко отошедший от людей Ахмет. —Эти обойдутся, а Серега… Да пусть развлечется. К тому же тут потеплее…
   Исчезнувший снег добил Сережика.…Где мы, сука?? Куда все подевалось? Че это за ебань?!! Почему мокро, где снег?! Лед на карьере где?! Мы где?!! — кричали и разум, и Серега, одновременно удивляясь, как ему удается сохранять видимость спокойствия и даже выполнять распоряжения Этого так, что Этот ничего не замечал.
   Приказав Сережику уложить пленных в ряд и держать под прицелом, Ахмет порылся в разгрузке и вытащил пучок скользких пластиковых хомутов. Бросив их у обрыва, подошел к краю шеренги и рывком поднял первого — фиолетового негра с серыми губами. Заставил скинуть ботинки и бушлат. Крепко держа негра за вывернутую кисть, пригнул к земле и быстро повел к берегу, перед самой кучкой наручников сунув ему в печень практически весь кухарь. Пленный хекнул и начал валиться, по инерции переставляя ноги.Аккуратно уронив негра перед самым обрывом, Старый стянул ему за спиной руку и ногу и несильным тычком отправил в воду. Под обрывом плеснуло, и Старый пошел за следующим.
   Сережик отвернулся от берега, оставляя в поле зрения лишь ряд ходящих ходуном рук, сложенных на затылках, — пленных здорово колбасило, однако ни один даже не пытался дернуться. Куча шмотья росла, и от механического шныряния Старого туда-сюда Сереге казалось, что голова вот-вот лопнет.
   — Ты зачем их это, вяжешь? — спросил Серега чужим голосом, когда продолжать молчать стало невозможно.
   — Так расклюют, и на дне будет меньше гнилья, — глядя куда-то вдаль, Старый мотнул головой на кружащихся над карьером чаек.
   — А-а. — Сережика начало трясти. Почти незаметно, но Серега безошибочно чувствовал, что, если это как-то не остановить, через непродолжительное время эти спазмы усилятся и задавят его, не дав телу дышать.
   Ахмет не обратил внимания на перемену в Серегином состоянии, поглощенный настигнувшей здешнюю его шкуру легкостью, непривычной и полной. Шкура выплатила все, что успела задолжать этой стороне Мира за свою глупую и бесполезную жизнь. До человека наконец дошло, что все уже кончилось. То, зачем он вернулся на могилу прошлой жизни, как-то незаметно свершилось, и ему здесь больше нечего делать. Странно, но это оказалось вовсе не местью, о которой он мечтал, стирая зубы от бессильной ярости в землянке старика Яхьи.
   Яхья. Вот перед кем последний долг, вовсе необязательный, но самый важный. Человек оставил себя доделывать работу на берегу, а сам побрел к тому месту, где с утра похоронил тело старика, любуясь мокрыми стволами на фоне серой воды и далеких синих гор.…Как удобно. Если были бы шахматы, можно было б сыграть так, как почему-то всегда хотелось — самому с собой, не крутя доску и не подыгрывая вечно отстающим черным…
   Пошел снежок, мелкая легкая крупка. Промерзлая, но снизу еще сырая листва отозвалась приятным шорохом, сглаживающим все остальные звуки.
   Разбрасывая свежие комья, человек с улыбкой наблюдал, как Второй закончил с пленными и тоже пошел к могиле. Сзади встрепенулся Сережик и нерешительно задирает винтовку. Опустил, вытирает моську. Нет, смотри, опять поднял. Молодец. Будет из тебя Хозяин. Целься и выбирай скобу на выдохе.
   …Все правильно. Как только пятка пошла к земле, тут же находится гвоздь. И это правильно — шаг человека не должен кончаться там, где начался. Давай, пацан. Телу без долгов нечего делать в вашем суетливом мире, давай…

   Примечания
   1
   RCRI — Russia Crisis Response Initiative. Так традиционно именуется американская оккупационная администрация, от страны к стране меняется только первая буква.
   2
   South Ural special division — специальное управление по Южному Уралу. 100%-й авторский домысел.
   3
   NCA — North Central Asm, политкорректное название бывшей Территории России; уже вброшено, но массово пока не употребляется.
   4
   Британская частная фирма «HALO-trust». Все, что связано с минами, кроме их производства. Постоянно осваивает деньги НАТО, практически в любом локальном конфликте. Для справки: рынок услуг разминирования оценивается в 2,2 млрд долларов только по контрактам в рамках специальных программ ООН (2006 г.). Рынок услуг по устройству минно-взрывных заграждений и обучению специалистов нелегален и оценке не поддается.
   5
   MPRI — Military Professional Resources Inc, грандиозная по масштабу частная военная компания, основана в 1987 г. отставным генералом ВС США В. Люисом. Высший командный состав — генералКарл Вуоно, экс-начштаба группировки ВС США во время операции в Панаме и операции «Буря в пустыне»; генерал Эдвард Сойстер, экс-руководитель Разведуправления Минобороны США; генерал Филип Крейсен, экс-командующий Европейской группировкой ВС США. Именно эта организация внесла наибольший вклад в военное поражение Югославии и выиграла тяжелейшую в оперативном плане операцию по разгрому войск сербов в Сербской Крайне. В военных колледжах стран — союзниц США (равно как и в самих США) преподавание во многом ведут специалисты MPRI, вплоть до методологических основ обучения. Автор попытался ради спортивного интереса выяснить примерный порядок выручки этого холдинга, но здорово обломался.
   6
   Фроги(амер.) — французы.
   7
   Фраматом — Framatom ANP, франко-германский концерн, бывший энергетический дивизион Siemens. Специализация достаточно широка — от ядерного цикла до профильных НИОКРов. Европейский Минатом, грубо говоря. Наряду с Министерством энергетики США является далеко не только министерством, но и представляет собой явление, названия пока не имеющее и общественным мнением неосознанное. Как и, к примеру, тот факт, что у Минэнерго США помимо собственной, не подотчетной никому, кроме руководства МЭ, разведслужбы с бюджетом о девяти нулях есть армия в 30 000 человек (данные, ясное дело, неподтвержденные, но из открытых американских источников).
   8
   Барриловские — из Le Groupe Barril Securite, очень авторитетная компания Европы на рынке персональной безопасности.
   9
   Головное отделение фирмы.
   10
   Kellogg, Brown& Root — компания из состава холдинга Halliburton.
   11
   Amersham — английская компания, занимающаяся широким кругом вопросов, касающихся ядерного цикла — поставка топлива, утилизация и переработка ОЯТ, производство своих и продажа чужих изотопных препаратов.
   12
   Ди-эф (DF, Diesel fuel) — солярка.
   13
   UCRI — Ural Crisis Response Initiative.
   14
   РАЕ (Pacific Architects& Engineers) — частная фирма, США.
   Выполняет контракты по обеспечению тыла армии США со времен Вьетнама. Полностью обеспечивала тыловую логистику в Югославии, частично — в Ираке. Основная специализация строительно-инженерная, но в последнее десятилетие компания диверсифицировалась вплоть до создания боевых подразделений.
   15
   Эккаунтер(англ.) — бухгалтер.
   16
   Файненшл комиссар — сотрудник финансовой службы армии США.
   17
   ADS — Active Denial System. Компактная установка для выведения из строя л/с противника путем создания сильнейшего болевого эффекта на значительном расстоянии. Используется постановка поля частотой 95 гигагерц. Реально существует и используется армией США.
   18
   ИНЧ — устройство, использующее для воздействия на противника звук инфранизкой частоты.
   19
   Сат — сокр. от satellit, спутник.
   20
   Встанут моторы — произойдет остановка сердца.
   21
   Агрба — абхазская фамилия.
   22
   MLRS — реактивная система залпового огня производства США, похожая на отечественный «Ураган».
   23
   Тип боевой части реактивного снаряда — кассетный боеприпас. Служит для поражения площадных целей. Масса БЧ 159 кг, кассетасодержит 644 кумулятивно-осколочных боевых элемента М77. Залп содержит 27 728 боевых элементов и накрывает 25 тыс. кв. м.
   24
   Батарея сообщает, что будет готова открыть огонь через двадцать минут после получения приказа. Приказ на открытие огня может быть получен лишь от непосредственного начальника над командиром батареи; стало быть, сигнал бедствия (mayday), которое якобы терпят частники, должен быть получен в штабе за двадцать минут до расчетного времени залпа — иначе все будет выглядеть подозрительно.
   25
   Стрелковка — боеприпасы для стрелкового оружия.
   26
   M.R.E. (Meals-ready-to-eat) — стандартный армейский рацион армии США.
   27
   Пятнашка — микрорайон, стоящий на отшибе от основной массы Тридцатовской застройки, на искусственно насыпанном полуострове, далеко вдающемся в озеро.
   28
   Капуста летная — высокая вероятность наступления ответственности за что-либо.
   29
   Platoon (искаж. на американский лад «plutong») — взвод.
   30
   Пинжак — презрительное наименование гражданских в армейском сленге.
   31
   «Врачи без границ» — оргструктура, под прикрытием которой работает АНБ и РУМО, типичный инструмент размывания суверенитета и вмешательства во внутренние дела государств под благовидным предлогом.
   32
   АКЕ Limited — дорогущая охранная фирма из Великобритании Традиционно охраняет работников CNN.
   33
   По непроверенным данным, под горой Ямантау находится строившийся последние 30 лет бункер суперглубокого залегания, предназначенный для размещения персонала и аппаратуры, ответственной за нанесение «удара из могилы» — инициации запусков из автоматических ракетных установок, местоположение коих есть последняя тайна, еще неслитая за океан. На данный момент, конечно.
   34
   Дельты — военнослужащие спецподразделений армии США, «Delta Forces», аналог нашего СпН.
   35
   Герой не зря рефлексирует на эту тему — в данный момент (конец 2006 г.) технология позволяющая авторизовать пользователей боевой техники и даже личного оружия, уже является типовой, но ещё сравнительно редко применяемой армией США. Реализовано просто — RFID-меткина всём, а простаивающей процессорной мощности в штатовских девайсах немерено.
   36
   Joint-bomb — разговорное название управляемой авиабомбы.
   37
   СВ — средства взрывания. Запалы, капсюли, детонаторы, огне проводные и детонационные шнуры.
   38
   Очень хороший пистолет. Может, даже лучший на сегодня (имеется в виду, естественно, не эта конкретная модель глока, а все семейство 17-го).
   39
   Крупнокалиберный пулемет производства США.
   40
   Весло — АК-74 с нескладывающимся прикладом.
   41
   «Бредли» — М2 Bradley, плавающая БМП армии США. 20 тонн, 500 л/с дизель, 25-мм пушка, 7,62 пулемет, ПТУР. Экипаж — трое, берет 6 десантников.
   42
   Bunker buster — боеприпас, предназначенный для поражения высокозащищенных сооружений.
   43
   Прайвит — рядовой.
   44
   Намек на условное обозначение на дверях сортиров — 00.
   45
   Слэйвз — презрительная кличка русских в английском языке; происходит от игры слов — slave в английском означает славянин, но еще и раб, шестерка.
   46
   Шотган (shotgun) — дробовик.
   47
   Raven — легкий разведывательный БПЛА.
   48
   GPS-points — координаты места.
   49
   Роутер, вообще-то, — это маршрутизатор, устройство, которое осуществляет выборочную пересылку пакетов. Однако в России каждый понимает этот термин как хочет, подразумевая под роутером и узел, и шлюз, и маршрутизатор, и все что угодно. Поэтому на определении не настаиваю.
   50
   Чинки — презрительный кличка китайцев.
   51
   Диксилэнд — южные штаты США, бывшие в составе Конфедерации.
   52
   Airscan — охранная фирма из США, специализирующаяся на технических средствах контроля, традиционно работающая с Shevron и федеральными учреждениями.
   53
   Supplies — расходные материалы, запасы, матобеспечение.
   54
   Кохиба — сорт сигар.
   55
   Лезерман (Leatherman) — так называемый «мультитул», комбинированный инструмент с хуевой тучей раскладных рабочих органов — ножи, плоскогубцы, отвертки и пр. Шило, опять же.
   56
   Фан Фаныч(устар.) — насмешливое обращение к осужденному, впервые загремевшему в МЛС на старости лет и немного в связи с этим растерянному.
   57
   «За Аннушку» — имеется в виду за состоявшийся 8 июня 1948 г. пуск первого в СССР оружейного реактора, значившегося в документах как «здание 1 объекта А». Все, кто тогда работал в этой теме, называли его Аннушка — от землекопов до Сталина.
   58
   Псарня, псарной — работник администрации ИТУ.
   59
   Мессер, блудняк — нож.
   60
   Этот пассаж поймут только жители прообраза Тридцатки. Броха — это Брохович, самый знаменитый из директоров Предприятия, Ефим Палыч — это Славский, начальник нашего главка и замминистра, Броховича поддерживавший; Тарусин — тоже вроде как реальныйперсонаж, и башку ему на самом деле оторвали за те самые дела.
   61
   Следует пояснить, что описываемая столовая самая непростая в Тридцатке. Она является углом квадрата, образованного следующими зданиями: 1. Комплекс зданий управления комбината. 2. УКГБ. 3. Военный комиссариат. 4. Администрация. 5. Центральная заводская лаборатория. 6. Вычислительный центр комбината. 7. Еще один мутный домик, интерес к которому не приветствуются и по сей день (впрочем, я знаю лишь одного человека, этот домик заметившего и задавшегося вопросом: «А че это?»).
   62
   Алла бирса — Бог даст.
   63
   Первый оружейный реактор СССР.
   64
   Номер объекта, где заканчивается технологический процесс комбината.
   65
   Holland & Holland — ружье одноименной английской фирмы, выпускавшей лучшее в мире охотничье оружие.
   66
   С-5 Galaxy — самый большой военно-транспортный самолет, стоящий на вооружении ВС США.
   67
   Прозвище Нью-Йорка.
   68
   Work-flow — рабочее пространство, не разделенное на кабинеты.
   69
   Строка из песни Ю. Лозы.
   70
   Бибис — грубое выражение в литовском языке, означающее член.
   71
   Ачу уш — «спасибо за», выражение в целом — издевательство над литовским номогенезом. В случае отсутствия литовского эквивалента обычно просто заимствуется русское или английское с прибавлением окончания «-ас».
   72
   Фраза означает, что Ахмет не может себе позволить не заявить о своих претензиях на имущество, ибо такое поведение (иметь претензии и промолчать) несовместимо с его основополагающими принципами.
   73
   Помойка(кримин. сленг) — столовая в зоне.
   74
   Подарил Огонь — в башкирской космогонии, не той, что записывали по деревням «фольклористы», а в настоящей, Мир — Волк, состоит из Огня (рыжей собаки), Камня (Земли) (аю, медведя), Воды (черной змеи), Ветра (вороны или сороки). Если Миру предъявить свое право на обладание ими, он наделяет ищущего каждым из этих даров, пока человек не станет целым и не вернет эти дары Миру. Принято считать, что первые два дара — огненный и водяной, можно получить, не прерывая социальной жизни; более того, чтобы властвовать над людьми, знания не ищущими, человек-начальник должен быть Огнем,иначе из его руководства ничего путного не выйдет. Оттого Власть теснейшим образом связана с кузнечным ремеслом — пока человек собственноручно не отковал нож или меч — свою душу, то править людьми из своего сердца он не может. Bashka__7 для Spaces.ru В этой связи интересна аллюзия с типовой завязкой многих европейских мифологических сюжетов — заметьте, там меч не куют, а обретают. Сие, на взгляд автора, символизирует осознаваемую на архетипическом уровне неавтохтонность источника Власти в мире Запада. Там властители лишь марионетки некоей силы, получающие Власть из источника, упорно сохраняющего анонимность. То же относится и к русским — припоминаете меч-кладенец? Кем «кладенец», для чего?
   75
   Cargo — технические работники аэродрома, отвечающие за правильное с точки зрения развесовки расположение груза в салоне самолета.
   76
   «Эшелон» — американский программно-аппаратный комплекс по съему информации в глобальном масштабе. Некоторые люди действительно недооценивают технические возможности данного средства, между тем как единственным реальным узким местом проекта остается блок, который в отрасли кратко обозначают как TIDES (Translingual Information Detection, Extraction and Summarization), то есть распознавание и оценка. Одним словом, уже довольно давно можно подслушать практически любой разговор или снять проводной/беспроводной сигнал; трудность заключается в распознавании смысла, оценке важности информации и своевременной передачи оной пользователю. Так что наши парни из ABBYY сидят на весьма перспективной теме.
   77
   Эйчар (HR, human resourses) — начальник отдела кадров.
   78
   Сокр. от Сигизмунд.
   79
   Расшифровать — изменить скрытый от контролируемых статус сотрудника спецслужбы.
   80
   MP — military police.
   81
   Ландай(угол. жарг.) — иди сюда, подойди.
   82
   Майся(искаж. идиш) — майсыс, болтовня, байки, сплетня.
   83
   Квадратор — в просторечии монитор, разбиваемый на мини-экраны, дающие изображение с разных камер.
   84
   Прихватил ствол к дереву — фиксация ствола стрелкового оружия позволяет при стрельбе из автоматических винтовок достигать кучности, приближающейся к пулеметной. Таким образом, повышается истинная, боевая скорострельность — то же количество стволов могут создавать более высокую плотность огня, нежели при стрельбе обычным порядком — с рук / с упора.
   85
   ШПУ — шахтная пусковая установка МБР.
   86
   Кольцово — аэропорт Екатеринбурга.
   87
   Чтобы посадить самолет, особенно такую здоровую лохань, как С-5 Galaxy, нужна согласованная и безотказная работа целой кучи людей и устройств. Пилотирование летящей со скоростью 400–500 километров в час дуры, весящей как тепловоз, на глаз не делается — не те скорости, человеческая реакция тут слишком неповоротлива. Делается это по специальным приборам — радиостанциям, их еще называют «радиоприводы», обозначающим посадочную полосу. Если сильно упростить, то пилот находит полосу благодаря четырем радиомаякам. Одна пара обозначает створ, торец взлетно-посадочной полосы; вторая, дальний и ближний приводы — служит для контроля скорости и высоты. Если эта хрень поломается — никакой Покрышкин не сумеет посадить современный лайнер. Войти в глиссаду, поймав «на глаз» то соотношение вертикальной скорости, направления и процента мощности двигателей, находясь за пределами видимости полосы — даже не малореально, это невозможно.
   88
   «Запаска» — один из способов казни особо накосячивших — снайперов, диверсантов или выловленных перебежчиков, убивавших товарищей ради своей шкуры. Применяется,когда начальства поблизости нет и не предвидится.
   89
   A3 — активная защита, типа нашей «Арены».
   90
   Вторая война в Заливе — Вторая Иракская война.
   91
   Нюрнберг — город в Германии, где правительствами победивших во Второй мировой войне стран (СССР и примкнувшие к нему Великобритания и США) был проведен трибунал над военно-политическим руководством побежденной страны. Побежденные были вздернуты. С тех пор в обороте активно используются термины типа «военный преступник», а проигрывать войны стало опасно — политическое руководство проигравшей стороны может вдруг оказаться виновным во всех грехах человечества.
   92
   Лейтенант Келли — офицер американской армии, во время Вьетнамской войны назначенный по политическим соображениям дежурным козлом отпущения. Его подразделение, похоже, хапнуло горюшка, в результате у народа посносило крыши, и взвод выкосил вьетнамскую деревеньку Сонгми в составе, кажется, 140 человек. Что там было на самом деле, никто разбираться не стал, но так как есть взвод, его командир и 140 трупов, провели шоу «В зале суда». Естественно, солдатики радостно сдали своего командира, когда запахло ответкой, «это все он приказал» — и ныне бренд «лейтенан Келли» считается символом Военного Преступника.
   93
   Хенфорд — название городка, возле которого расположен американский аналог упоминаемого в тексте предприятия («химзавод»).
   94
   UPS — расхожий термин, означающий источник бесперебойного питания, временно защищающий критически важных потребителей от перебоев подачи электрической мощности.
   95
   Вукоебина (серб., хорв.) — место, где ебутся волки. То есть очень-очень далеко. Русские аналоги: «ебеня», «где Макар телят не пас», «у хуя на рогах».
   96
   СУБД — система управления базами данных.
   97
   Ввиду наличия множества форматов координатной сетки объект можно считать артиллерийской целью только и исключительно в случае наличия точных его координат. Вопреки расхожему заблуждению по данным, получаемым от спутников и БПЛА, офицер, управляющий артиллерийской или ракетной батареей, цель не поразит — для гарантированного поражения цели за приемлемое время и со сколько-нибудь вменяемым расходом боеприпасов нужны точные координаты именно в той топографической системе, под которую затачивали систему управления стрельбой. Конвертация же из системы в систему смысла не имеет из-за неприемлемых для военных задач погрешностей. Ввиду вышеизложенного, садящееся на контроль района артсоединение обеспечивает топоразведку и топопривязку наиболее вероятных районов обстрела — без этих данных можно стрелять только «по стволу» и корректировать отклонения визуально. Справедливости ради надо отметить — есть, конечно, и артнаводчики-камикадзе, и управляемые снаряды с ЛГСН по нескольку тысяч долларов, но сие относится и еще долгое время будет относиться к разряду экзотики.
   98
   Хеклер — пистолет-пулемет МР-5, производства «Хеклер и Кох».
   99
   MiB — Man in Black, «Люди в черном». Думаю, комментарии излишни.
   100
   Пэдди — кличка ирландцев.
   101
   .50 — натовский аналог нашего 12,7 мм.



Bashka__7 для Spaces.ru