Александр Зорич Три капитана «Три капитана» — первый том нового цикла «Звездопроходцы», повествующего об одной таинственно пропавшей межзвездной экспедиции и о маленькой группе энтузиастов, втянувшихся в распутывание ее непростой истории, которая началась в 2144 году на орбите Луны. Два фотонных звездолета — каждый стоимостью в годовой ВВП Франции — отправились в полет. Официально «Восход» и «Звезда» — так назывались корабли — не существовали. На экипажи кораблей была возложена ответственная, секретная миссия: контакт с внеземным разумом в системе звезды Вольф 359. Шестнадцать лет корабли пожирали пространство, шестнадцать лет экипажи лежали в гибернации. Но вот наконец триллионы километров остались позади и багровый свет звезды Вольф 359 залил обзорные экраны… Что случилось дальше — никто в большом мире не узнал. Отчеты государственной комиссии, расследовавшей исчезновение кораблей и их экипажей, были скупы и туманны. Но за 7 лет до начала войны с Конкордией расследование возобновилось… Полувековой истории полета Человека в Космос посвящается — с верой в будущие великие свершения Он родился капитаном, хотел быть им и стал им. Пролог Шел 2614 год. Степан Марков побил свой собственный абсолютный рекорд по длительности затяжного прыжка с парашютом в кислородной атмосфере. Неонилла Лунгина — троекратный чемпион России по подводному спорту — пропала без вести на Европе, в Рубиновом Лабиринте. Сотрудники Тритонской обсерватории имени А.А. Белопольского повторно замерили элементы движения интерстелларного тела ИСТ-2613-97 и повторно не смогли договориться между собой: следует ли считать траекторию ИСТ-2613-97 полностью естественной и невозмущенной или же тело имеет некоторое малое ускорение, которое невозможно объяснить воздействием внешних сил? И за рубежом… Военно-космические силы Европейской Директории получили на вооружение новый линкор «Эльзас», десантный авианосец «Швабия» и авианесущий рейдер «Евгений Савойский». Индийский авианосец «Рудра» пропал без вести при совершении Х-перехода. Южноамериканская Директория приняла закон о запрете найма иностранных граждан в военизированную охрану частных и государственных предприятий… …А я, Константин Сергеевич Бекетов, репортер «Русского аргумента», чертыхаясь и негодуя, взошел на борт космического корабля «Волопас». Глава 1 «Волопас» Апрель, 2614 год Пассажирский звездолет «Волопас» Район планеты-гиганта Эмерсон, система звезды Барнарда Х-переход. Мой организм отреагировал мгновенно: толчок, словно тебя резко разбудили, соловость и, как следствие, потеря координации — вот мои самые характерные симптомы выхода из Х-матрицы. Понятно, что в таких случаях каждый чувствует себя не в своей тарелке, но я — даже не в кастрюле. Вот поэтому никогда не бывать мне пилотом стремительного флуггера, штурмовика например, как мой младший брат Володька… Что вы сказали? Флуггер не входит в Х-матрицу? Верно! Но авианосец, на котором флуггеры доставляются к месту боя — очень даже входит! Так что не бывать мне ни пилотом штурмовика, ни капитаном боевого звездолета, ни, на худой конец — шкипером этой вот грузопассажирской посудины, только что содрогнувшейся всем трехсотметровым телом, точь-в-точь как ваш покорный слуга. Индивидуальная непереносимость эффекта Х-матрицы второй степени без возможности корректировки, или просто Х-фобия — это не ерунда, это медицинский диагноз, чертово украшение личного дела. Довольно редкий дефект. Слава Богу, что природа не снабдила меня первой степенью, превратив здорового мужика в 0,005 % статистики вечно прикованных к одной-единственной планете. Потому что «единица», товарищи, гарантирует летальный исход после прыжка с вероятностью одна вторая… Крохотная фотокарточка выскользнула из толстой потрепанной книги и грациозно спланировала лепестком забытого, высохшего цветка. Миловидная блондинка грустно улыбнулась мне со стереоскопической картинки, но в ее глазах я успел отчетливо разглядеть легкую растерянность. Она явно недоумевала: как оказалась здесь? Почему угодила в общество желтых страниц, чертежей АМ-звездолетов, первых люксогеновых движков и звездных карт, обрамленных далекими созвездиями, в мелкой россыпи икринок орбитальных баз и космопортов? Я, кстати, тоже изрядно удивился. Меньше всего я ожидал увидеть ее фото в недрах капитального труда «От „Молнии“ до „Урала“. Первый век межзвездных сообщений». И тут она! Нелли. Казалось бы, с этим долгим и трудным романом уже покончено раз и навсегда. А вот поди ж ты! — Ты права. Тебе и вправду здесь нечего делать, Нелли, — пробормотал я. — Слишком холодно, слишком пусто. Слишком одиноко для любви… Я вгляделся в ее черты, в овал лица… Пшеничные кудряшки, чуть вздернутый курносый носик, придававший ей невероятный, прямо-таки запредельный шарм. Тот, что заставлял огромное количество мужчин как внутри, так и по обе стороны от рукава Ориона непременно оглядываться ей вслед. — Прощай. Быстро, чтобы не передумать, я порвал фото на узкие полоски. При этом мое сердце, как ни странно, не разбилось вдребезги. Лишь горький ком подкатил к горлу и начал нерешительно покачиваться где-то возле самой трахеи, точно решая, задушить ли меня сейчас или дать еще помучиться. Наивный! Любую память можно вытравить временем, как кислотой, а от сердечных переживаний и мук одиночества у меня давно уже есть верное средство — работа. Чего-чего, а ее нехватки человек моей профессии не будет испытывать еще, по крайней мере, две тысячи лет. Прислушиваясь к мерному гудению систем охлаждения, оперативно приводящих в чувство двигатели судна после завершения Х-перехода, я пристально глядел на обрывки своей прошлой жизни. Это было единственное фото Нелли, оставшееся мне на память, но странно: я сейчас почти не испытывал сожаления. Всю жизнь, сколько себя помню, я отличался полнейшим равнодушием к вещам, в особенности дорогим или престижным. У меня никогда не было «личного музея» кроме фотоархива, а самым модным визорам с голографией и пространственной акустикой я предпочитал экранчик моего неразлучного планшета, видавшего виды и похлеще криовулканов Эфиальта или катакомб первых апологетов зороастризма на Вэртрагне. Самые парадные мои одеяния — новенькие голубые джинсы производства тверской фабрики «Орбита» с нашивкой «Труд» на заднем кармане и свежевыстиранная футболка с девизом спецкоров всех времен и народов: «ОСТОРОЖНО! ЖУРНАЛИСТ В РАБОТЕ!» Таких футболок у меня наберется с десяток, а в правоте этого предостережения я не раз убеждался на собственной шкуре, получив к своим неполным сорока годам пяток вполне приличных профессиональных шрамов. И по счастью, все больше на филейных частях тела — те почему-то всегда в ответе за авантюры горячих голов, которых в репортерском корпусе не меньше, чем в славном осназе. И еще, конечно, брелок. Допотопное ПЗУ — постоянное запоминающее устройство — на полупроводниковой технологии, так называемая «флэшка», подаренная мне директором Музея Российской Почты в благодарность за ударный репортаж об их юбилее, который в то воскресенье из-за новостного безрыбья чудом вылез в первые строки инфолент ведущих агентств ОН. Директор, милейший толстячок с зеркальной лысиной, божился, что это ПЗУ когда-то принадлежало самому Алексею Смагину — легендарному государственному курьеру 70-х годов двадцать второго века — и потому непременно принесет мне счастье, если постоянно таскать его с собой. К обещанию музейного мэтра я отнесся скептически, но флэшку взял. Не мог не взять. Ее бывший владелец, лучший курьер российской спецпочты, был в числе тех семидесяти шести пассажиров, которые трагически погибли на «Медузе». История с «Медузой» была темная, до конца так и не проясненная даже спустя пять веков. Когда я к своему глубочайшему изумлению обнаружил на ПЗУ Смагина исправные файлы, то битых двое суток с жаром изучал их, поминутно сверяясь с данными крупнейших открытых библиотек. Чудак человек! Что ты надеялся там найти?! Уж конечно все файлы этого удивительного субъекта сразу удалила бы госбезопасность, представляй они хоть какую-то ценность! А не госбезопасность — так цензура. При мысли о цензуре я непроизвольно скрипнул зубами. Этот скрежет зубовный третий год кряду вызывает у меня всё, связанное с майором Овсянниковым — спецом из Второго управления Генштаба ВКС по прозвищу Цензуро-Цербер. Майор зарубил мне уже добрый десяток термоядерных материалов, настоящих гвоздей на первую полосу любого сетевого таблоида, готового оплачивать мои статьи звонким терро пословно… Дзинь! К действительности меня вернул мягкий голос стюарда, извещавшего о расписании очередных стыковок и посадок «Волопаса». Пассажирский космопорт города Громов на Ружене, конечная цель моего маршрута, стоял далеко за серединой списка, и я, машинально сжав в кулаке последний осколок былой любви, в очередной раз чертыхнулся по адресу начальства, не соизволившего забронировать мне отдельную каюту. Долговато кантоваться до этого Громова получалось… Вообще-то Ружена — спутница газового гиганта Эмерсон, обращающегося вокруг звезды Барнарда — расположена совсем близко от Земли, и двух парсеков не наберется. Х-переход на такие расстояния занимает несчастных три минуты абсолютного галактического времени. Но маневры, друзья мои, маневры… Взлетели мы из космопорта Русское Взморье, что на Тавеуни, архипелаг Фиджи. Взлетели довольно резво, но, едва вышли на орбиту, пришлось терять треть суток, принимая на борт еще несколько пассажиров. Мой наметанный глаз сразу определил монтажников-пустотников. О, это могучие демиурги, работающие на строительстве орбитальных заводов! Судя по подчеркнуто культурному обхождению и особой мягкости выговора, все они были харьковчанами. Затем мы еще битых пять часов ползли до Луны, чтобы там подобрать целых двух пассажиров из купольных городов — Селенополя и Марсопорта. Ровно по одному лицу на город! И только после этого наш сонный «Волопас» вошел в дельта-коридор, разогнался и, словно бы нехотя, донырнул Х-переходом до окрестностей Эмерсона. Именно по орбите вокруг Эмерсона кружилась моя вожделенная Ружена. Да только вышли мы из Х-матрицы не на низкой орбите планеты (это было бы либо чудом, либо преступной ошибкой астрогации), а примерно за 150 тысяч кэмэ от нее. Что, конечно, многовато даже с учетом всех погрешностей технологии и мироздания (которые дают разброс вокруг плановой точки выхода из Х-матрицы порядка 50 тысяч кэмэ). В нашем случае, насколько я понимаю, такой снос плановой точки выхода объяснялся прохождением огромной кометы (одной из многочисленных в тех краях), расшвыривающей опасные обломки ядра на миллионы километров окрест. 150 тысяч кэмэ это полпути от Земли до Луны, между прочим. Но если гравитационная лоция системы Земля-Луна позволяла «Волопасу» преодолеть вдвое большее расстояние за 5 часов, то в системе Эмерсон-Ружена нам предстояло с планетой сближаться еще битых шестнадцать часов. Затем еще часа полтора гасить скорость, выходить на геосинхронную орбиту… Там стыковаться с научной станцией, кого-то высаживать, что-то выгружать… Потом менять орбиту… Переходить на опорную… Там снова с чем-то зачем-то стыковаться… Зато всё это, как сулили рекламные ролики — с потрясающими видами на Эмерсон! Незабываемый облик которого навсегда останется в вашей памяти как одно из самых впечатляющих космических зрелищ! Ох, товарищи, давно меня не впечатляют ваши впечатляющие зрелища… Три десятка строк — и почти двое суток ворочаться в жесткой плацкарте «Волопаса»! Да я за них по капле выпью всю кровь из Германа Сулимова, моего шеф-редактора! Это ведь он придумал для меня такую изощренную командировку! И не просто так придумал, а, разумеется, в отместку за «Семь министров-клоунов» — мой скандальный репортаж двухнедельной давности. Каковой репортаж наш портал «Русский аргумент» сдуру вывесил раньше всех прочих агентств аж на два часа. Речь тогда шла об очередной конференции по вопросам демаркации сфер влияния в Тремезианском поясе, куда семерка представителей высшей власти Конкордии едва не опоздала из-за астероидного дождя — такова была их официально-смехотворная версия. И когда они всё же заявились, мы быстренько сварганили репортерскую стойку прямо в «передвижке», и я, красуясь перед объективом в пиджаке с галстуком на фоне лучезарной карты Конкордии, радостно возвестил всем ближайшим рукавам Галактики, что верховные заотары все-таки прилетели! И теперь вместе со своими коллегами из России и Южной Америки обсуждают статус систем Львиный Зев, Иштар, Моргенштерн, Зосма, отчего всем нам скоро будет абсолютное экономическое благоденствие и полное мирное сотворчество. Аминь! А теперь: внимание, тест! Вы когда-нибудь пробовали в жуткой спешке, на пятнадцатом дубле из-за внезапно возникших техпогрешностей абсолютно со всем, что имеется в мобильной студии (которую наш брат-репортер любовно величает «газенвагеном» — и не даром!), без запинок и с жутко деловым видом произнести: «Семь верховных заотаров Великой Конкордии, иными словами — семь министров-клонов»? Я вот не просто выговорил, я даже уложился в хронометраж. И мы опять утерли нос целой стае наших коллег-новостников. За исключением одной мелкой детальки. Малюсенькой такой. А, вы уже потираете руки и кричите «Знаем-знаем»? Что вы знаете? Что верховные заотары ни в коем случае не клоны? Что клонами могут быть только представители двух низших каст конкордианского общества? А заотары это как раз высшая каста? Ну-ну. Друзья мои, вообще-то наш портал называется «Русский аргумент». И во всем, что касается круга тем, определяемых «двойкой» — Вторым управлением Генштаба — редакционная политика наша вполне демократична. Мы можем и разговорное словечко ввернуть, и идиоматику. Чтобы аргумент наш русский сделать подоходчивей. А уж слово «клон» давно и прочно с одобрения «двойки» вошло в лексикон нашего портала как синоним понятия «конкордианец». Это касается восьмидесяти процентов населения Объединенных Наций, и чем мы хуже? Но в это самое слово — «клонов» — из моих уст в репортаж почему-то вкралась случайная, почти незаметная буковка «у». Которая при троекратном прослушивании аудиозаписи становилась, оказывается, просто громоподобной и с этой секунды уже нагло лезла в уши. «Семь конкордианских министров-клоунов…» Суши весла. За два часа я из матерого спецкора стал посмешищем всех ближайших звездных систем, докуда только успели дотянуться длинные руки наших сетевых коммуникаций. Разумеется, мы быстро подчистили фонемы, вырезав злополучную букву, но было поздно — куча агентств уже забрала материал. И хотя некоторые мои коллеги многозначительно подмигивали мне и тайком жали руку, от жуткого дипломатического скандала нас уберегло лишь чудо. И расторопность шеф-редактора Германа Сулимова, успевшего дослать вето на мой репортаж по всем возможным каналам, включая один Особо Важный, буквально за миг до того как, о чем я уже никогда не узнаю. Зато теперь я благополучно отфутболен в систему звезды Барнарда — тащусь на ржавой коммерческой звездолетине кропать репортаж о праздновании дня открытия Ружены, первой экстрасолярной землеподобной планеты. Что неясно? Первой. Экстрасолярной. Землеподобной. «Землеподобной» тут принципиально важное уточнение. Потому что какие-то планеты у ближайших к Солнцу звезд были открыты МАКами — межзвездными автоматическими кораблями — и за десять, и даже за двадцать лет до Ружены. Но были те планеты совершенно непригодными для жизни человека. Как утверждала моя информ-сопроводиловка, в далеком 2164 году в систему Барнарда прилетел «Васко да Гама» — Х-звездолет первого поколения. Вот он-то и открыл Ружену. Далее цитирую сопроводиловку: «Ружена — спутник газового гиганта Эмерсон. Имеет пригодную для дыхания атмосферу и выгодную силу тяжести (0,72 земной). Климатический режим на экваторе эквивалентен району Владивостока на Земле. Несмотря на то, что Ружена стала первой землеподобной планетой, открытой с начала эры межзвездных перелетов, длительное время от ее полномасштабной колонизации воздерживались. Неприятный красный свет звезды Барнарда и зловещее фиолетовое свечение Эмерсона превращали планету в место, психологически весьма некомфортное для поселенцев. А мощное корпускулярное излучение газового гиганта, проникающее через слабое магнитное поле Ружены, делало пребывание человека на поверхности планеты слишком опасным. Однако в 2220 г. на Ружене были обнаружены близкие к поверхности залежи исключительно чистых руд ряда ценных металлов. Одновременно с этим был найден способ ускорить вращение жидкого железного ядра планеты, что обещало усилить ее магнитное поле. Работы по ускорению вращения ядра планеты были выполнены Государственным Арсеналом „Геострой“ при помощи чистых термоядерных бомб гигатонного класса в течение 2224–2236 гг. В 2237 г. на планете были основаны 3 металлургических комбината. В 2240 г. население города Громова превысило 50 тыс. человек. К крупнейшим предприятиям Ружены по состоянию на 2610 г. относятся Авиакосмические верфи Родионовых и металлургический комбинат „Громовсталь“.» Конец цитаты. Ну и вот, стало быть, у нас теперь открытию Ружены 450 лет. А заодно и День Космонавтики. Так что 12 апреля я должен быть на Площади Ветров кровь из носу и ею же, фигурально говоря, строчить юбилейный репортаж на тридцать злосчастных строк. Потому что даже крови сердца у меня уже не осталось. Она, похоже, давно вся вытекла оттуда, из моего пламенного мотора, вдребезги разбитого курносым носиком и пшеничными кудряшками. Вдобавок, словно желая финально высмеять влюбленного неудачника, Нелли, едва порвав со мной, тут же приняла предложение одного педагога-лингвиста из Московского Государственного университета. По иронии судьбы когда-то я даже брал у него интервью, и этот желчный тип, профессор Ярослав Юрьевич Вармин, без конца поправлял меня за неправильные ударения и журналистский жаргон, который «в наших академических стенах просто возмутителен, голубчик»! Вот пусть теперь этот голубчик и учит ее жизни! А у меня отныне — сплошной День Космонавтики. Вечный праздник души, клянусь оранжевым инжиром с Махаона! Если бы еще не Х-переход… — Вам плохо? Может, помочь? Я мрачно покосился на соседний ряд пассажирских кабин. Ширина прохода между рядами здесь была совсем невелика из-за усиленного вертикального набора корпуса и двух вентиляционных шахт. — С чего вы взяли? Я в полном порядке. — Уверены? На меня внимательно смотрел коротко стриженый человек средних лет, загорелое и обветренное лицо которого выдавало в нем либо спортсмена-моряка, либо бывалого путешественника. А острые, худые скулы и маленький тонкий нос в сочетании с характерным акцентом не оставляли сомнений: скандинав или прибалт. — У вас крупные капли пота на лбу, а кондиционирование в салоне вполне приличное. К тому же вы пять минут назад сильно побледнели, после чего трижды машинально оглянулись по сторонам. Очевидно, в поисках вот этого? Он указал на кнопку утилизатора, глубоко утопленную в подлокотник кресла-кровати — вечного спутника командировочных, мелких снабженцев и опальных репортеров. В утилизаторе всегда есть запас гигиенических пакетов для слабых желудков. Я обнаружил, что по-прежнему сжимаю в кулаке обрывки злополучного фото. Сунул руку в отверстие и разжал пальцы. Щелчок, тихое жужжание утиль-камеры, и вот я уже абсолютно свободен от прошлого. — Вы весьма наблюдательны. — Заметил я. — Ваше имя часом не Шерлок? — Меня звать Петер Ильич, и фамилия моя не Холмс, а Сазонов. Что же касается наблюдательности, тут вы угадали. Наблюдение — суть моей профессии. Мой собеседник с легким полупоклоном протянул мне визитку. Карточка была старомодная, на натуральном картоне с типографским тиснением настоящей высокой печатью. — Сазонов Пэ И, — прочел я. — Старший инспектор Управления по надзору и сохранению исторических, культовых и мемориальных памятников архитектуры. Ого! Так вы получается — архимилиционер? — Скорее, архивариус. Но — бродячий, — усмехнулся Сазонов глубоко врезавшимися уголками губ, всё так же пристально изучая меня. — Вас ведь тоже ноги кормят, Константин Сергеевич? — Я вас боюсь, — весело откликнулся я, чувствуя как в крови уже закипает привычный и такой знакомый каждому репортеру азарт свежей добычи — человека, факта, зацепки. Вот ведь дал Бог профессию: никак нельзя просто так, приватно, поболтать с интересным человеком! — Мое имя вы тоже прочли по каплям пота на лбу? — Всё гораздо проще, — пожал тот плечами. — Мы с вами, Константин Сергеевич, похоже, в одно и то же место направляемся, хотя и по разным ведомственным линиям. Нынче в Громове мемориал открывают — значит кому-то об этом надобно писать. Я ведь, признаться, ваши статьи иной раз почитываю, когда время позволяет. А в одном репортаже на журналиста Бекетова и воочию довелось поглядеть. Он слегка наклонился ко мне и заговорщически подмигнул. — Дикцию, между прочим, исправить можно. Я не обиделся — нашему брату-репортеру это по должности не положено. И, может, именно потому что лицо мое не омрачила тень негативных эмоций, Петер Ильич одобрительно крякнул и ловко извлек из внутреннего кармана кожаного пиджака плоскую фляжку. — Всегда вожу с собой в дороге. Знатный ликер, «Старый Таллин». Развязывает любой язык, одновременно проясняя мозг. — На работе употребляете? — Что вы! — Петер Ильич сделал страшные глаза и тотчас огляделся в притворном испуге. — Исключительно в медицинских целях. У меня, знаете ли, после Х-перехода всегда уши закладывает. А «Таллин» помогает. Мне нравился этот человек и я уже предвкушал в нем интересного собеседника. — А вы вон какие мудреные книжки читаете, вместо детективов-то… Сазонов кивнул на пухлый том «Первого века межзвездных сообщений». — Журналист должен выезжать на задание информационно подготовленным, хотя бы в самых общих чертах, — нудным сулимовским тоном пробубнил я. — А эта книга, между прочим, развлекает покруче Эдуарда Святозарова. — Насчет Святозарова не сомневаюсь, — согласно кивнул инспектор, будучи явно не поклонником этого бодрого сочинителя космодетективов. При этом на его лице вдруг появилось странное выражение: казалось, надзиратель за историческими мемориалами напряженно вслушивается внутрь собственной головы, не шевельнется ли сейчас в его мозгу какая-нибудь неожиданная мысль, не звякнет ли там тайный колокольчик. При этом его руки, как бы живя отдельно от тела, уже проворно вынули пару крохотных керамических стопочек, упаковку влажных гигиенических салфеток и даже блюдечко с тонко нарезанными дольками лимона. И когда он только все успел? — Да вы тут вздремнули давеча и сразу принялись бормотать что-то. Нечленораздельно, — поспешно пояснил Сазонов, видя мои округлившиеся глаза. — Вот я и решил: сосудики расширить для вас сейчас как нельзя лучше. Жестом фокусника он водрузил на откидной столик своей каютки пластиковый поднос и пригласил меня. В отличие от моего позорища сазоновская обитель была оснащена раздвижным пологом, способным надежно укрыть двух собеседников от посторонних глаз. Мы пригубили ликера за знакомство, и маслянистый ромово-апельсиновый букет «Таллина» вмиг заставил меня забыть о потустороннем ознобе Х-матрицы. По организму разлилось приятное тепло, а Сазонов ловко подкладывал мне дольки лимона, вдобавок еще и посыпанные каким-то мудреным коричневым сахаром. — Хотите взглянуть на обелиск еще до открытия? — Предложил он, рассеянно перелистывая мой томик «Первого века». — Было бы здорово, — осторожно сказал я. — А пропустят? — Со мной непременно, — пообещал Сазонов. — Когда мы прилетим на место, там будет уже ночь. Меня в космопорту поджидает лимузин, на нем и слетаем до Площади Ветров. Должен же я провести первичную инспекцию! «А у меня будет время осмотреться, придумать все подводки и нарыть какой-нибудь интересный ход для сюжета», — возрадовался я. Сазонов, меж тем, вновь наполнил стопки и деловито произнес: — Ну а теперь признавайтесь, Константин Сергеевич. Небось, надеетесь его поймать? Неужто собственноручно? — Кого… поймать? — Не понял я. — Ай-яй-яй, а это уже нечестно, сударь, — покачал головой инспектор. — Я раскрыл вам все карты, беру вас с собой на ночную экскурсию в эпицентр, так сказать, главных событий, а вы притворяетесь, что знать ничего не знаете. Признайтесь, небось уже накопали чего? Не удивлюсь, если у вас, газетчиков, есть осведомитель из местных, который уже видел его в Громове и потому знает наверняка: он придет! — Кто «он»? — Воззрился я на инспектора в полнейшем недоумении. С минуту Петер Ильич смотрел на меня, как на сумасшедшего. После чего вздохнул, точно окончательно разочаровался во мне. — Как кто? Да Герострат же! Ге-ро-страт… Это ведь ваш брат-журналист так его окрестил, а, Константин Сергеевич? Почти минуту я пребывал в ошеломлении, переваривая только что сказанное инспектором. И лишь спустя долгую, бесконечную паузу понял: да ведь это фортуна только что улыбнулась мне белозубой улыбкой кинозвезды! Потому что переменчивая репортерская судьба в лице Германа Сулимова, быть может, сама того не желая, только что подсунула мне поистине королевский подарок. Герострат. Невероятно… Адский термояд! О таинственном Герострате в журналистском корпусе ходили цветастые легенды, одна другой хлеще. Этот неизвестный злоумышленник страдал редкостной, причудливой фобией. Герострат всеми фибрами своей души ненавидел даты. А также прочую хронологию, цифры которой обычно запечатлены в мраморе, камне и металле объектов, составляющих главный интерес ведомства Сазонова. И уничтожал их любыми способами: от несмываемой краски и кислоты до корундовых резцов и автодолота. — На счету Герострата, если брать наиболее крупные и значимые объекты, четыре памятника, два обелиска и один мемориал, — бесстрастно произнес инспектор. — Ход его мыслей в принципе понятен, логика поступков — предсказуема и, тем не менее, уже два года его никто не может поймать. При этих словах Петера Ильича мои брови самопроизвольно поползли вверх. Ход мыслей Герострата понятен? Логика предсказуема? Ну-ну… Вообще-то, как я это понимал, никто в целом свете не мог объяснить причин столь экзотического вандализма! — Все… м-м-м… оскверненные Геростратом памятники посвящены космосу. А если еще точнее — эпохе начального освоения экстрасолярных пространств, — пояснил Сазонов. — Можно сказать, Константин Сергеевич, вы с этим злоумышленником — в некотором смысле родственные души. Во всяком случае, интересы у вас весьма схожи. И он вдругорядь кивнул на том «Первого века межзвездных сообщений». Шутка, признаться, мне совсем не понравилась. Я холодно, насколько позволяли несколько стопок ликера в моем нутре, глянул на своего попутчика. — Что вы хотите этим сказать? — Ну-ну, не кипятитесь, — мягко улыбнулся инспектор. — Речь идет всего лишь об увлечениях. А сие вовсе не преступно, верно? Я ведь тоже читал когда-то эту книгу… Он странно посмотрел на меня и продолжил после короткой паузы. — Но, судя по тому как вы всю дорогу увлеченно штудируете приблизительно вторую четверть «Первого века», вас, Константин Сергеевич, интересует в межзвездных сообщениях нечто конкретное? Особенное? — Уточнил инспектор. Я смотрел на него во все глаза, позабыв о ликере. А Сазонов, похоже, и не ждал от меня ответа. Он словно читал в моей душе. А та уже давно пребывала в смятении, едва только я раскрыл эту потрепанную книгу в выцветшей обложке. Книга сразу распахнулась ровно там, куда указал инспектор — словно у кого-то до меня «Первый век» долго лежал раскрытым именно в этом месте. Как будто неизвестный мне человек постоянно читал эти страницы, силясь понять прочитанное, но всякий раз терпел фиаско. И теперь это же происходило со мной. Камнем преткновения в моем ленивом командировочном чтении неожиданно стала крохотная глава о пилотируемых фотонных звездолетах XXII века. Почему? В принципе я и прежде знал, что до «Магеллана» — первого в истории Земли полноценного Х-звездолета, способного преодолевать межзвездные расстояния за считаные часы и отправленного в полет в 2161 году — в развитых странах долгое время строили различные крупные корабли на термояде и фотонных двигателях. Мой старый приятель и коллега Мишка Верховский еще давным-давно забабахал в «Космическом вестнике» серию статей об истории первых звездопроходцев. Свои опусы Мишка писал в спешке, как водится в таких случаях левой ногой, в теме был откровенно слаб, так что нужен был хотя бы один стилистический «перчик». Поэтому статью о фотонных кораблях Верховский озаглавил провокационно: «Как суррогаты покоряли Вселенную». Как ни странно, малоприятное словцо оказалось точным. Тяжелые корабли долюксогеновой эры имели право называться «межзвездными» с огромной натяжкой. В сущности, это были не звездолеты, а суррогаты звездолетов. Лучшие из них могли преодолеть от силы шестнадцать световых лет (в смысле: восемь до звезды и восемь — обратно до Солнца). Затрачивая только на полет в один конец, до ближайших звезд, лет десять-пятнадцать! И ведь строились! При том, что, как утверждали авторы «Первого века», для любой экономики того времени такие расходы были на грани переносимости — хоть для России, хоть для Европы, хоть для Китая. А Североамериканские Штаты? Учите историю! Худо-бедно поучаствовав в марсианской гонке и что-то такое изобразив в направлении Юпитера, они ко времени звездолетов-суррогатов уже лет семьдесят как накрылись медным тазом. Все-таки тяга к космосу в нас сидит, наверное, еще с первобытных костров под звездным небом. Иначе чем еще объяснить, что ради того, чтобы кое-как дотащиться на последних тоннах топлива до одной из ближайших к Солнцу звезд затрачивались огромные деньги и привлекались гигантские ресурсы? А ведь «Первый век» свидетельствовал, что фотонные звездолеты строили и отправляли к ближайшим звездам в автоматическом режиме регулярно раз в полтора-два года! Увы, половина всех автоматических звездолетов в скором времени после выхода из Солнечной системы канула в небытие и связь с ними оборвалась навеки. Но самые удачливые смогли достигнуть нескольких звездных систем и передать на Землю информацию, представлявшую огромное научное значение. Так что с 2115 до 2142 года фотонники-автоматы медленно и трудолюбиво продвигали земную науку. — Это всё хорошо и расчудесно, но в них нет никакого человеческого измерения, — так, помнится, заявил я на памятной летучке по случаю выхода первых статей Верховского, имея в виду эти МАКи — межзвездные автоматические корабли. Я, между прочим, и сейчас так думаю. Уходящие в черное ледяное безмолвие стальные колоссы, набитые под завязку топливом и антиматерией, в которых не оставалось места человеку, потому что никто не в состоянии был обеспечить десять лет сносной жизни космонавта на борту корабля… В этом есть мрачное величие, согласен. Но человека — человека нет! Выходом могла бы стать гибернация — многолетний управляемый сверхглубокий сон или, если угодно, обратимая клиническая смерть космонавта. В таком состоянии человек почти совсем не потребляет кислорода и жидкостей, не нуждается в твердой пище, не грустит по дому, не сходит с ума от многолетнего заточения в замкнутом пространстве. Но вот незадача: в деле управляемой и безопасной гибернации вида Homo Sapiens земная наука за весь XXI век серьезных успехов не достигла. Многочисленные эксперименты велись, добровольцы с обреченными лицами ложились в капсулы, газ людей усыплял, сложнейшая аппаратура проводила замену всех жидкостей в организме на специальные криопротекторы, и… И — неудачи, неудачи, неудачи. Летальные исходы, инвалидности, полная потеря памяти, частичная потеря памяти, шизофрения, имбецилия… А потом вдруг, ближе к середине двадцать второго века — всё меняется! И — извольте! За пределы Солнечной системы отправляется пилотируемый межзвездный космический корабль «Юрий Гагарин». На борту — восемь космонавтов. И космонавты эти основную часть полета проводят в гибернации. Здорово… Вот только как, как они уложили их в гибернацию на семь долгих лет? Как? Это при том, что в наши дни, в двадцать седьмом веке, любое, самое поверхностное обозрение состояния дел в космической медицине содержит всем известный приговор: «Длительная гибернация человека на практике не применяется.» Первым дуновением ветерка жгучей тайны — стимула всякого истинного репортера — стал для меня небольшой абзац в «Первом веке межзвездных сообщений»: «В то же время в 2130-2140-х гг. получил интенсивное развитие ряд направлений земной науки, на первый взгляд с космонавтикой не связанных. Подлинные прорывы были достигнуты в таких областях как имплантатология, технология клонирования органов, генная инженерия и некоторых других сферах биологической науки и медицинской техники». — Ничего себе! — Громко фыркнул я от негодования. Авторы книги как бы намекали, что в результате этих «подлинных прорывов» тогдашняя российская наука получила возможность в ходе поэтапных модифицирований организма космонавта, члена экипажа звездолета-фотонника, получать настоящего сверхчеловека! Superhomo cosmonauticus, которого уже можно было уложить в длительную гибернацию, аккурат до какой-нибудь там Альфы Центавра. Я на минутку отложил книгу и живо представил, как открываются дымные шлюзы, расходятся створки бронированных дверей, внутрь звездолета врываются веселые гамма-лучи звезды по имени Инопланетное Солнце, и мужественный голос электронного старпома рявкает на весь гибернационный зал: — Доброе утро, сынок! Пора вставать! Не ровен час проспишь всю Альфу с Центаврой. Умываться, чистить зубы и шагом марш — осваивать неизведанные миры! А из камеры пружинисто выпрыгивает прямо на фиолетовый грунт неизведанного мира эдакий двухметровый молодец с огромными бицепсами. Для встречи с неизведанным молодец вооружен белозубой улыбкой, перепонками между пальцами и дыхательным гребнем на загривке — к черту жабры, если уж фантазировать, так до конца! «Между прочим, — немедленно подсказал мне услужливый интеллект репортера Ивана Нахрапова (мой знаменитый сетевой псевдоним), — многие амфибии успешно сочетают в себе признаки обоих полов, будучи гермафродитами, что в долгом полете к звездам безусловно может оказаться очень даже…» «Стоп! — мысленно рявкнул я, поспешно затыкая рот Ивану Нахрапову. — В этой связи меня гораздо больше интересует тот знаменательный факт, что некоторые виды земноводных могут вполне обратимо впадать в анабиоз на месяцы и даже годы!» Но как бы там ни было, в 2142 году история звездолетов-суррогатов, если верить «Первому веку», заложила крутой вираж. В течение нескольких лет к трем разным звездам были отправлены пилотируемые корабли. Этим звездолетам дали имена первых советских космонавтов: «Юрий Гагарин», «Герман Титов» и «Алексей Леонов». А где же «Андриян Николаев»? «Николаеву» не повезло: при испытаниях деформировался модернизированный фокусировщик фотонного потока и корабль погиб еще до выхода на плановые параметры мощности. Поэтому третьим пилотируемым кораблем, отправленным в межзвездный рейс, оказался «Алексей Леонов». А после него… А после него появились Х-звездолеты, использующие люксоген. И любой межзвездный перелет теперь занимал меньше суток… Правда, это в теории, которая стала практикой только к началу XXIII века. Фактически люксогеновые двигатели у первого поколения Х-звездолетов были весьма примитивными. В ряде случаев исключались дальние прыжки, а порой возникали довольно жесткие ограничения на частоту Х-переходов. Так что подчас перелет до какой-нибудь Проксимы Центавра выливался в пять последовательных Х-переходов, разделенных днями и даже неделями. Которые уходили на профилактику и, зачастую, на текущий ремонт Х-двигателя. Но всё равно! Недели — не годы. Таким образом, история пилотируемых межзвездных кораблей, использующих антиматерию в качестве основного источника энергии и перемещающихся в обычном пространстве с релятивистскими скоростями, оказалась очень, очень короткой. Настолько короткой, что большинство людей сегодня уверено, что первый межзвездный перелет совершил люксогеновый Х-звездолет «Магеллан». И что первая землеподобная планета открыта Х-звездолетом «Васко да Гама», собратом «Магеллана». Обо всём этом мы всласть наговорились с Сазоновым, обнаружившим на удивление неплохое знакомство с материалом. Шутка ли — повстречать единомышленника, бывшего, как и ты, в теме! Пока я смаковал очередную стопку сладко-тягучего «Таллина», Сазонов задумчиво перелистывал мою книгу с кошачьей полуулыбкой в уголках рта. Затем отчего-то нахмурился, быстро пролистнул весь томик. Затем еще и еще. И, наконец, сделал совсем уж странное: перевернул книгу и требовательно потряс ее, точно надеясь вытряхнуть оттуда нечто, мне неизвестное. Признаться, я вновь напрягся. Не хватало еще, чтобы оттуда выпорхнуло очередное мое любовное фото! Не по нраву мне, когда столь бесцеремонно обыскивают мои вещи… — Извините ради Бога, — обезоруживающе улыбнулся Сазонов. — Но в вашем экземпляре, Константин Сергеевич, не хватает одной страницы. — Вот как? Я выдернул из рук инспектора книгу и недоверчиво пробежал глазами номера страниц. Невероятно, но факт! За 241-й страницей сразу следовала 244-я. Причем книга была уже настолько старая, что какие-либо следы изъятия листа мудрено было обнаружить не только с первого, но и с десятого взгляда. Как же их нашел инспектор?! — Насколько я помню, там должна быть одна маленькая, но весьма любопытная информация. По счастью, в моем планшете полно всякой всячины. Сейчас всё восстановим, — пообещал Сазонов и приглашающим жестом указал на очередную стопку ликера. — Помните, на чем мы с вами остановились? Еще бы не помнить! Именно об этом я думал уже битых двенадцать часов полета. А вовсе не о ликерах, представьте себе! Глава 2 Пять звездолетов Апрель, 2614 год Пассажирский звездолет «Волопас» Район планеты-гиганта Эмерсон, система звезды Барнарда Чем больше я размышлял о фотонных звездолетах, тем сильнее интриговали меня судьбы кораблей, и члены их экипажей вставали перед глазами как живые. Первый пилотируемый звездолет «Юрий Гагарин» долетел до звезды Лаланд 21185, что в восьми световых годах от Земли. После чего экипаж штатно высадился при помощи ракетоплана на одну из планет — непригодную для жизни и совершенно не землеподобную, но тогда выбирать не приходилось. Воображение рисовало мне героические сцены борьбы с местными стихиями, главным образом с вулканами и жгучими ветрами, а также смертельно опасные исследования ядовитых водоемов. И, конечно, представил я себе строительство модульного городка, который «гагаринцы», разумеется, окрестили Звездным. Строительство, которое потребовало от космонавтов нечеловеческого напряжения всех сил. Увы, лишь двое самых крепких и выносливых космонавтов дожили до появления на орбите планеты Лаланд 21185b Х-звездолета «Григорий Шелихов», который и эвакуировал их на Землю. По-вашему, у этой истории счастливый конец? Второй фотонный звездолет отправился по маршруту гораздо короче «Гагарина» — на четыре световых года от Земли, к ставшей еще у старинных писателей-фантастов притчей во языцех звезде Альфа Центавра. Но летел «Титов» медленно из-за — цитирую официальную версию — «потери мощности маршевых, вызванной тем, что плотность межзвездного водорода на маршруте следования корабля оказалась аномально низкой». В итоге «титовцев» в 2166 году в расчетной точке пространства догнал всё тот же Х-звездолет «Григорий Шелихов», дабы снять его с маршрута. Догнать-то догнал, но из-за релятивистской скорости «Титова» состыковаться с ним не смог, а его бортовой компьютер (так тогда еще кое-где называли парсеры) выполнять команды «Шелихова» почему-то наотрез отказался. Вся эта история показалась мне какой-то мутной, едва ли не детективной. Словно рассказчик сам всю подоплеку знает, но нарочно не договаривает. Или чего-то боится. Я поделился своим недоумением относительно судьбы «Титова» с Сазоновым (для инспектора по охране памятников, пусть и старшего, он был удивительно подкован в истории освоения экстрасолярных миров). Выслушав меня и покивав, Петер Ильич подкинул мне еще один любопытный факт. — Конечно, из печального обстоятельства, что «Титов» достиг системы Альфы Центавра только в 2171 году — уже после того, как она была обследована экипажами Х-звездолетов — может получиться весьма интересная история для вашего брата-писателя. Представьте картину: торжественная встреча только что вышедших из глубокой гибернации космонавтов «Титова» экипажем X-звездолета, уже давно прилетевшего в их целевую систему! Отель на Эвересте! Чистой воды трагикомедия… Но на вашем месте, Константин Сергеевич, я бы при случае поинтересовался подробностями истории третьего звездолета. Он ведь, кажется, летел к звезде Барнарда? Туда же, куда сейчас направляемся и мы! Что скажете? Я пожал плечами. А что сказать? Признаться, судьба «Алексея Леонова», третьего межзвездного корабля, пропавшего без вести за четыре световых года от Солнца, занимала меня менее остальных. Уже потому, что его судьба была покрыта мраком. «Первый век межзвездных сообщений» лишь бесстрастно констатировал, что на восьмой год полета Земля перестала получать от «Леонова» радиопакеты. Ни регулярных трансляций контрольно-измерительной аппаратуры, ни отчетов дежурной вахты. Корабль канул в бездну. Высланные впоследствии по его расчетному курсу Х-звездолеты не нашли ничего. Не обнаружился «Леонов» и в системе звезды Барнарда. Вот тебе и весь сказ. Сазонов, наконец, отыскал нужный файл, и пришло время включить мой планшет. Признаться, бумагу я люблю больше пластика и очень рад, что псевдореволюция электронных носителей печатной информации, которую в далеком XXI веке затеяли производители карманных ридеров (устройств для чтения книг в электронном виде), ушла куда-то вдаль своим, параллельным путем. А параллельные пути, как известно, не пересекаются, и поэтому в моем багаже всегда соседствуют диктофон, планшет и бумажный блокнот с карандашом. У инспектора и вправду оказался электронный текст книги «От „Молнии“ до „Урала“». Мне, правда, показалось, что для этого Сазонов связывался с одним из информаториев Ружены, благо мы были уже на подлете. Ведь не может поиск в памяти планшета занимать почти пять минут! И вот в этом электронном тексте Сазонова вырванная страница была на месте!.. Едва я вчитался в первые строки, как почувствовал, что волосы осторожно шевельнулись у меня на макушке. Сомнений быть не могло! Я встал на путь к большой сенсации!.. …Или к крупным неприятностям, которые зачастую шагают бок о бок с любым настоящим журналистским открытием… «Также есть непроверенные данные, — писал коллектив авторов „Первого века“, — что в середине 2140-х годов Солнечную систему покинули еще 2 фотонных корабля — „Восход“ и „Звезда“. Они якобы направлялись к звезде Вольф 359.» Ого! И ниже, черным по белому: «Если всё же придерживаться гипотезы о реальном существовании „Восхода“ и „Звезды“, то и в этом случае нельзя достоверно утверждать, были эти корабли пилотируемыми или автоматическими. В любом случае достигнутые ими результаты не были принципиально важными, и официальным открывателем находящейся в окрестностях звезды Вольф 359 землеподобной планеты Беллона считается Х-звездолет „Афанасий Никитин“, посетивший эту систему в 2165 году». Далее следовали общие рассуждения о том, насколько маловероятной представляется посылка сразу двух фантастически дорогих звездолетов к одной и той же звезде. На основании чего коллектив авторов делал вывод, что перед нами — одна из многочисленных легенд, которыми так богата наша великая космическая история. И всё. Конец главы. Я же думал вот о чем. Если бы кораблям были даны имена кого-то из золотой десятки советских космонавтов (то есть если бы была поддержана традиция первых трех пилотируемых экспедиций), я бы охотно поверил в «легенду». В «исторический анекдот». В «забавный казус»… Но «Восход» и «Звезда»… Сколько в нашей истории судьбоносных программ и проектов носили эти имена? Сколько «восходов» и «звезд» отправилось в космос? В балласте. С массогабаритными макетами. С подопытными животными. С космонавтами. С ядерными реактивными двигателями. С лазерными пушками. С телескопами. С атомными бомбами. С «орбитальными ломами». С полезной нагрузкой, которая секретна по сей день, спустя пять веков… Сколько? Двадцать? Пятьдесят? Сто? Вот то-то и оно. Если утверждается, что в космос отправлены «Восход» и «Звезда» — можете быть уверены: это не легенда и не исторический анекдот. У товарищей из высшего эшелона государственного управления другие слова для легенд и исторических анекдотов. А восходы и звезды — это святое. Ну да ладно… Я вопросительно взглянул на Сазонова. — Неужели из-за этих абзацев про «Звезду» и «Восход» понадобилось изымать две страницы из всего тиража сборника? И видя непонимание в глазах инспектора — вот ведь плут! — прибавил с нажимом: — Я же не слепой, Петер Ильич, и прекрасно вижу, вырваны ли страницы или исчезли из сборника в постпечати. И я, конечно, догадываюсь, чья это была инициатива. В моей памяти тут же всплыла непроницаемая физиономия майора Овсянникова, педанта и крючкотвора. — А вот откуда у вас бесцензурный вариант книги, изданной почти полвека назад? Знаете чего мне стоило раздобыть ее всего на недельку даже сегодня? Разумеется, я блефовал. «Первый век» мне достала за два часа по своим таинственным офисным каналам очаровательная Аглая, всесильная наперсница Сулимова, которую у меня никогда язык не повернется назвать «секретаршей». Но даже она не сумела добыть аутентичный экземпляр, без цензурных изъятий… — Вы недооцениваете наше ведомство, — мягко улыбнулся Сазонов. — Мы ведь, по сути, охраняем память как часть общечеловеческой истории. Только воплощенную в граните или металле. И кому как не нам знать топографию самых укромных ее уголков. Если имеем дело с войной, мы надолго поселяемся в архивы. С культурой — рыщем в запасниках музеев, роем носом костюмерные театров и частные коллекции. — А если речь идет о космосе… — Романтики вроде вас задирают голову и смотрят ввысь. А мы… Он развел руками. — Мы обычно озираемся по сторонам. — Вот как? — Именно так, Константин Сергеевич. История космоса начинается на Земле, — ответил Сазонов без тени улыбки. Глава 3 Ружена Апрель, 2614 год Город Громов Планета Ружена, спутник планеты-гиганта Эмерсон, система звезды Барнарда На Ружену мы прибыли вечером. «ДОБРО ПОЖАЛО*АТЬ В ЦАРСТ*О *ЕЧНОЙ *ЕСНЫ!» — тускло светилось на транспаранте, аляповато стилизованном под сполохи полярного сияния, местной достопримечательности. На погасшую букву «В» в космопорту Громова, похоже, давно не обращала внимания ни одна живая душа, включая администраторов сервисных служб. Нехорошее предчувствие кольнуло меня. Если тебя в фойе встречает покосившаяся вешалка, можно вообразить, каким будет сам театр! Зато инспектор Петер Сазонов оказался человеком слова. И четверти часа не прошло, как я уже блаженно откинулся в одном из шести кресел наземно-воздушного лимузина. Конструктивно лимузин (Сазонов небрежно называл его «подушкой») был небольшим, но весьма комфортабельным КЛАПом — квазилевитирующей аэроплатформой. Штука это редкая, на Земле не встречается. Транспортные системы, основанные на КЛАПах, рентабельны только в купольных или подземных городах на планетах с пониженной силой тяжести. Поэтому из относительно известных широкой публике мест КЛАПы можно увидеть только в лунном Селенополе да в марсианском Новороссийске-на-Дарье. Некоторые называют КЛАПы экранопланами, другие — «мобилями на воздушной подушке». (Откуда и взялся, насколько я понимаю, жаргонизм «подушка».) Но содержательно это не обычный мобиль на воздушной подушке и, вообще, не аппарат с чисто аэродинамическими принципами поддержания. КЛАП это КЛАП. Точно так же как флуггер это флуггер. Если быть точным, КЛАП сочетает функциональность мобиля, вертолета, трамвая и кабинки подвесной канатной дороги, имея при этом силуэт треугольного экраноплана. Как это? Чего это? А вот чего. «Подушка» (ну пусть будет «подушка», раз уж Сазонов настаивает) может перемещаться над открытыми пространствами, нагнетая под днище воздух компресорами и, стало быть, задействуя аэродинамические принципы поддержания. В то же время, у «подушки» есть небольшие выдвигающиеся колеса: по бортам, в носу, в корме, под днищем и даже на крыше. Благодаря этому она может встроиться в поток, идущий по любой городской рельсовой транспортной системе — в том числе и по вертикальной. Наконец — и вот здесь уже нам служат воистину высокие технологии — «подушка» умеет выстреливать сверхлегкие, но невероятно прочные тросы, которые надежно захватываются специальными каретками на перекрытиях городских куполов и ярусов. Благодаря согласованной работе лебедок лифтового могущества, воздушных потоков компрессоров и перемещениям кареток, «подушка» может, например, перепрыгнуть очередь на светофоре или массивное здание торгового центра. Какой в том прок? А вот какой: «подушка» ведет себя в сложной, многоярусной городской среде контекстно. Ее парсер, зная введенный вами пункт назначения и обмениваясь данными с городской диспетчерской системой, непрерывно анализирует дорожную ситуацию. На основании всестороннего анализа парсер либо сам устанавливает оптимальный маршрут движения, либо предлагает водителю выбирать из двух-трех-четырех вариантов, которые наглядно высвечиваются и на экране, и на лобовом стекле. Таким образом, в пределах работы городской диспетчерской системы полностью исключается возможность какого-либо лихачества на этом массивном, но очень динамичном транспортном средстве. Вы и захотите врезаться на скорости двести километров в час в тридцатый этаж жилого дома — не сможете. Итак, нас ждала Площадь Ветров. Лимузин вел сам Сазонов. Он сразу отказался и от автопилота, и от услуг служебного водителя, мужчины столь представительного вида, что я тут же мысленно повысил должность старшего инспектора в табели о рангах этого странного Управления по надзору и сохранению до комполка, к примеру, штурмовиков, на которых тащит службу мой брат Володька. А в гражданском — уж никак не ниже замдиректора завода. Потому что только большие начальники, всегда норовящие наставить в своих документах бездну лишних запятых, любят под настроение порулить во всем — от элементарной грамматики русского языка до служебного транспорта элитных моделей. К тому же наметанным глазом репортера я давно приметил под импозантным пиджаком Сазонова краешек рыжего кожаного ремешка, уходящего подмышку. То, что так крепится кобура для вполне приличного калибра, я четко уяснил еще в пору занятий в спортзале с милиционерами, где мне поставили пару неплохих ударов и заодно научили правильно дышать при беге на пересеченной местности. Инспектор тем временем плавно вырулил со стоянки, набитой под завязку мобилями (похоже, все они были арендованы приезжими на завтрашнее 450-летие Ружены). После чего «подушка» игривой серебристой рыбой прыгнула прямо на эстакаду с рельсами и помчалась к центру города Громова. Площадь Ветров… Это название напомнило мне о моих любимых Фиджи. Там, на столичных пляжах, где я валялся вяленой каракатицей еще три дня назад, нет-нет да и налетит с юго-востока упругий пассат, неся желанную свежесть. Но теперь тропический коктейль из солнца, воздуха, воды и моих лучших друзей в виде пива с жареными морскими червями-палоло и отзывчивыми студентками из Академии курортного сервиса остался в шести световых годах позади по рукаву Ориона. А вокруг меня простиралась ночная столица Царства Ечной Есны… «Подушка» задорно рявкнула и спрыгнула с монорельса. Мы на полном ходу влетели в трехмерный виртуальный баннер металлургического комбината «Громовсталь», патриарха индустрии Ружены. Цунами огнедышащей лавы с шипением и треском обрушилось из-под сводов широченной арки на нашу красавицу. А через сто метров к нам метнулась неоновая рекламная ракетка, стилизованная под химические аппараты зари космонавтики. Она пустила мне прямо в нос сверкающий выхлоп дюз с добрым напутствием: «Авиакосмические верфи Родионовых — без терний к звездам!» Пока я ошеломленно отфыркивался — эффект присутствия был потрясающим! — Сазонов уже отдал новую директиву бортовому парсеру. «Подушка» выстрелила вверх три троса. Они были захвачены каретками на перекрытиях прозрачного купола и в течение нескольких секунд нас плавно, но властно влекли к звездам жужжащие лебедки. Да, мы вознеслись выше самых высоких домов, прямо под небо, забитое яркими звездами и фиолетовым ломтем Эмерсона. Выше нас был только городской защитный купол, но о нем на борту «подушки» как-то особенно легко забывалось. Вот это я вам скажу: картина! Звезда Барнарда, прима здешних небес, не балует руженцев яркими лучами, скорее напоминая красноватый светильник-ночник. Поэтому приезжий вполне может спутать местный день с ночью под сенью призрачно-фиолетового «лунного» сияния, мощно исходящего от Эмерсона. Светлые ночи Ружены безумно красивы, но требуют крепких нервов от таких как я — вовсе не привыкших к синюшному оттенку собственных рук или ног. К сожалению, я не увидел тем вечером знаменитого «полярного» сияния. Я потому пользуюсь кавычками, что на Ружене никакое оно не полярное. Красочной картиной корпускулярного излучения гиганта Эмерсона и его пертурбаций в верхних слоях атмосферы планеты-спутника можно любоваться на Ружене почти везде, даже во влажных лесах ее тропических широт. Но всё это, право, ерунда перед величественной картиной уходящей грозы, что до сих пор ворочалась исполинским раненым зверем вдали, под сводами чернильных небес. — Похоже, сегодня был первый аккорд, — предположил Сазонов, видя, как я зачарованным взором провожаю хвост особенно длинной молнии, тающей в тяжелых пластах туч. — Сейчас местное лето, а значит жди на днях повторения покруче. А если задержитесь на пару дней, возможно, вам повезет увидеть и настоящую космическую грозу. И это вовсе не было фигурой речи! Дело в том, что хотя на Ружене нередки и собственные грозы, и грозы те весьма живописны, совершенно непередаваемую картину являют собой высотные стратосферные молнии на ночной стороне Эмерсона. Там, над бескрайними океанами водородно-аммиачных туч бушуют чудовищные грозы, которые можно свободно наблюдать с Ружены. Ветвистые алые, синие, зеленые деревья высотой в тысячи и даже десятки тысяч километров вырастают над облачным океаном Эмерсона. Непрерывная череда гигантских вспышек подчас заполняет половину всего диска планеты-гиганта! Особенно эффектно это, само собой, смотрится с ночной стороны Ружены, и я обещал себе после открытия мемориала непременно найти благовидный предлог для начальства, чтобы задержаться здесь хотя бы часов на пятьдесят. Как и ожидалось, площадь была готова к празднеству даже на случай внезапной грозы в самый разгар церемонии. Я сразу приметил два необъятных армейских грузовика — аккумуляторную станцию с мощными прожекторами и самоходную платформу, уставленную батареями ракет пиротехники. Чувствовалось, завтрашней ночью тут планировали повеселиться вовсю. Меж тем Сазонов уверенно прошествовал к мемориалу — задрапированной брезентом высокой стеле. В руке инспектор сжимал компактный чемоданчик, чем-то напомнивший мне полевую лабораторию геодезиста. Небрежно кивнув охраннику, Сазонов ловко откинул край тяжелого полога и вошел внутрь. Меня он с собой не пригласил, да я и не претендовал. Там, у постамента, была его работа, моя же де-факто начиналась только утром. А выезд на рекогносцировку репортеру только на руку — я уже сделал несколько симпатичных снимков зачехленной стелы на фоне восхитительной панорамы ночного Громова. В мемориале Сазонов пробыл недолго. Мне показалось, что под пологом блеснули несколько вспышек. Я нашел это странным: чего ради фотографировать стелу под брезентом, да еще и посреди ночи, когда утром можно будет подетально зафиксировать весь мемориал? Но виду я не подал, тем более что на лице инспектора читалось спокойное удовлетворение честно проделанной работой. — Тэкс-тэкс-тэкс… — пробормотал он, рассеянно глядя на далекие домны «Громовстали», над которыми еще играли грозные всполохи уходящих зарниц. И вопросительно посмотрел на меня, точно забыл на миг, кого привез с собой сюда, на Площадь Ветров, в ночь перед праздничной феерией. — Тэкс-тэкс… — повторил он, явно ожидая от меня какой-то реакции. — Ну… как там?! — На всякий случай выпалил я. — В лучшем виде, — заверил инспектор. — Исключительно благоприятный ход событий, м-да. Я окинул взглядом площадь. В самом деле, даже опытный диверсант вряд ли мог пробраться сюда незамеченным. Над моей головой нервно подрагивал купол искусственного освещения. К тому же воздух в любой момент могли разрезать лучи мощных прожекторов, простреливающих всё пространство предстоящей церемонии вдоль и поперек. Профессиональное чутье подсказывало мне также, что по периметру площади таится отнюдь не одно всевидящее око милицейской медиакамеры. В довершение, живописным свидетельством тому, что местные службы безопасности не дремлют, над цветущей сиренью в сквере чернела спаренная автоматическая пушка, одним своим видом предупреждая: руженцы любят и ценят свою историю, которую готовы защитить от любых посягательств! — Я бы посоветовал утром расположиться во-он там, — указал инспектор на защищенный тентом узкий мысок рекреации для важных гостей по правую сторону от мемориала. — Оттуда открывается отличный обзор на памятник и публику. — Хотите сказать, если Герострат явится, оттуда его будет легче заметить? — Осклабился я. — Насчет легче — не скажу, — пожал плечами Петер Ильич. — А что явится — не сомневаюсь. Но не успел я и рта раскрыть, как он деловито осведомился. — Вы, кстати, где планировали остановиться? Поехали, я вас устрою получше любой гостиницы. После такого перелета сам Бог велел хорошенько выспаться. А утром доставлю сюда и пропуск организую прямиком к важным товарищам. Внутренне я, конечно, восхитился такому крутому виражу, который Сазонов с легкостью заложил в нашем разговоре. По всему видать, в подробности насчет Герострата вдаваться он не собирался. Делать нечего — я поплелся к «подушке», меча громы и молнии в узкую спину инспектора. Так уж устроен человек: дай ему всего и сразу, а на сухом информационном пайке только кошки родятся. Глава 4 Надежин. Первый Протокол Февраль, 2144 г. Флагман Четвертой Межзвездной Экспедиции МКК-5 «Звезда» Район Луны, Солнечная система Начинаю отработку Первого Протокола. Я — Петр Алексеевич Надежин, КК, командир корабля и, заодно, согласно расписанию стартовой полетной вахты — ИОКК, исполняющий обязанности командира корабля. (Какое совпадение, подумать только!) С началом полета я должен лично проверить все важнейшие агрегаты вверенной мне «Звезды». На полный обход и осмотр корабля Первый Протокол дает мне 20 дней. Что ж, вперед! Оставляю управление кораблем на второго пилота. При помощи инженера-двигателиста надеваю легкий скафандр (пожалуй, самая утомительная из списка формальностей Первого Протокола!). Направляюсь в Осевой Коридор. Невесомость… Сажусь в скоростной лифт, еду вперед. Проезжаю носовой реакторный отсек, второй щит, первый щит… Носовой отсек управления… Наконец, вот он: отсек агрегатов «Харибды» — ловушки межзвездного газа. Я на месте. «Харибда» — воронка в носовой оконечности корабля, которая обращена раструбом вперед по ходу движения. Воронка эта имеет внушительные параметры: диаметр пятьдесят пять метров, многослойная облицовка из иттрий-иридиевых чешуек, десятки километров кабелей… Да вдобавок, поскольку «Харибда» собирает водород не механически, а создавая мощное магнитное поле, раскрывая прямо по курсу «Звезды» этакую невидимую ловчую сетку площадью в десятки километров, то в рабочем положении по периметру вокруг нее выдвигаются стометровые телескопические штыри — эмиттеры поля. Помимо них, «Харибда» располагает четырьмя излучателями, призванными ионизировать водород по курсу звездолета с тем, чтобы его атомы взаимодействовали с магнитным полем, захватывались им. Вот всё это хозяйство я и должен проверить. Занимаю рабочее место оператора. Срываю пломбы. Снимаю предохранительные панели, установленные еще приемочной госкомиссией (тоже, кстати, в моем присутствии). Теперь передо мной — органы ручного управления и все необходимые индикаторы. И хотя «Харибда» прекрасно управляется дистанционно, из ходовой рубки, по Первому Протоколу я должен проверять всё на месте, с пультов ручного управления. Так сделано для всех критически важных подсистем корабля. Итак, включаю… …Через пять часов я опорожнил в своем скафандре все три термоса: с водой, с кофе и апельсиновым соком, но все еще возился с проверкой «Харибды». И вот пожалуйста! В первый же день — поломка: неполный выход в рабочее положение одного из телескопических эмиттеров электромагнитного поля. А ведь мы перед самым отлетом узнали, что поломка именно трех таких эмиттеров послужила причиной медленного набора скорости «Германом Титовым» — кораблем, в целом аналогичным нашему! Недобрый знак… Но предаваться унынию некогда. Запротоколировал поломку, вызвал инженеров, пусть чинят. Для полноты картины следует упомянуть, что к раструбу «Харибды» и первому щиту пристыкованы через специальные переходники три кольцевых разгонных блока системы «Тор» — огромные бублики, под завязку заполненные топливом и оснащенные хитроумными приемниками лазерного луча, вблизи от каковых приемников смонтированы двигатели. Но «Торы» не считаются агрегатами корабля «Звезда». Это — очень мощные буксиры, которые будут введены в действие только за орбитой Марса и которые, один за другим, мы сбросим по мере выработки топлива. Соответственно, Первый Протокол не требует от меня проверки «Торов». Проверять их я буду уже по Второму Протоколу. А пока что мне предстоит тестирование носовых защитных экранов, в просторечье — щитов. У «Звезды» два экрана. Каждый в плане — восьмиугольник поперечником 340 метров. То есть выглядит он как купол самого обычного зонтика о восьми спицах. По сути им и является: зонтом, защищающим весь корабль и, в том числе, наши жилые отсеки, от космических частиц. Пока нет мощной протонной вспышки на Солнце это малосущественно, но когда звездолет достигнет расчетной скорости 180000 км/с щиты станут жизненно необходимой частью конструкции корабля. При взгляде со стороны экран кажется обманчиво простым, но на самом деле это почти столь же сложный агрегат как реактор. Внутри экранов по мириадам тонких капилляров течет специальная жидкость. Она выполняет две функции: теплоносителя (чтобы экраны не перегрелись и не разрушились из-за тепловых деформаций) и дополнительной радиационной защиты (жидкость эффективно поглощает элементарные частицы высоких энергий). Жидкость называется спекуляр. За циркуляцию спекуляра отвечает автономная насосная система. Проверка экранов сводится к тому, что я должен вручную прогнать по всем режимам каждый из шестнадцати насосов. Гоняю… Гоняю… Гоняю… Проверка НГВД — носовой группы вспомогательных двигателей. За защитными экранами в носовой части корабля расположен термоядерный реактор № 1 — ТЯР-1. И аварийный, законсервированный (хочется верить — навсегда) ториевый атомный реактор № 1 — ТАР-1. Оба этих реактора, как и все другие реакторы корабля, проверяются по Второму Протоколу. Мне с ними пока что делать ничего не нужно. Но — но! — термоядерный реактор обеспечивает тягу восьми носовых маневрово-ориентационных двигателей. Двигателей этих восемь, а общее число дюз у них — 28. И каждой дюзой я должен пыхнуть односекундным импульсом в четырех режимах. Соблюдая всякий раз целую китайскую церемонию, чтобы их величества датчики могли адекватно оценить состояние дюз и прочих узлов. Что ж, на мой вкус это хотя бы веселее, чем монотонная возня с насосами спекуляра. Проверка жилых модулей. На «Звезде» мы, космонавты, располагаем двумя разными комплексами апартаментов. Помимо них имеются еще три обитаемых отсека, каждый из которых рассчитан таким образом, что в нем весь экипаж может прожить месяц. Фактически это аварийные убежища, но мы предпочитаем их так не называть по психологическим причинам. Так или иначе, в этих обитаемых отсеках не создается искусственная тяжесть. Так что самое главное — это именно два основных жилых модуля. Оба модуля закреплены на штангах-центрифугах для создания искусственной тяжести. Ближе к носу расположен жилой модуль со спортзалом, за ним — жилой модуль с оранжереей. Над оранжереей — огромный купол из бронестекла в частом переплете. Штанги с модулями имеют противовесы в виде сравнительно компактных складов, где находятся емкости с водой и ряд других тяжелых, плотных грузов. Всё это хозяйство вращается в плоскости, перпендикулярной главной оси корабля. Соответственно, проверяю: — двигатели, приводящие штанги-центрифуги во вращение; — подшипники и систему смазки подшипников; — СЖО — систему жизнеобеспечения; — вентиляторы, кондиционеры, канализацию; — пожарную сигнализацию; — водоснабжение, дренаж, освещение оранжереи. Между прочим, огрехов и недочетов в работе всего этого хозяйства обнаруживаю массу. Мелкого текущего ремонта недели на полторы. Осмотр главного грузового отсека. Это отдельная вселенная, заполненная, к счастью, на 85 % совершенно одинаковыми транспортными контейнерами, которые отличаются только номерами и маркировкой. Остальные 15 % — штучные и негабаритные грузы вроде вертолета, вездехода, миниатюрной подводной лодки, исследовательских межпланетных станций «Феникс» и тому подобного. В мои задачи входит только проверка креплений. Поскольку все контейнеры крепятся однообразно, много времени на них не тратится. Здесь мы с «Восходом» сильно отличаемся. У «Восхода» всё наоборот: 15 % — типовые контейнеры, 85 % — техника, которая почти вся штучная, уникальная, негабаритная. Моему коллеге Панкратову, командиру «Восхода», придется сегодня нелегко… Ракетопланы. Они же катера. Они же воздушно-космическая транспортная система (ВКТС) проекта «Барк-2». Ракетопланов на борту «Звезды» два. И на «Восходе» два. Каждый представляет из себя могучий воздушно-космический самолет с газофазным ядерным двигателем. Каждый ракетоплан имеет транспортный отсек (в котором могут разместиться вездеход, четырехместный вертолет, пара-тройка багги), пассажирский отсек (20 кресел) и отсек отдыха (6 коек, камбуз, два туалета, душ). Таким образом, весь экипаж «Звезды» при необходимости может покинуть корабль на одном ракетоплане. А их — два. Имеем, стало быть, двухкратное резервирование по основным средствам спасения. Вплоть до орбиты Сатурна ракетоплан действительно может служить отличной спасательной шлюпкой, поскольку даже при полной загрузке его автономности хватит на месяц. За месяц ракетоплан либо самостоятельно достигнет одной из орбитальных станций, либо его найдут и подберут корабли обеспечения экспедиции. А вот за орбитой Сатурна мы приобретем такую скорость, что тяги ракетоплана уже не хватит, чтобы вернуться на какую-либо эллиптическую орбиту вокруг Солнца. Соответственно, за Сатурном ракетопланы уже не смогут выполнять функции спасательных средств и на долгие годы превратятся в бесполезный балласт. И только после того как наши корабли сбросят скорость и приблизятся к точке нашего назначения в системе Вольф 359, эти гордые белые птицы с ядерным сердцем сослужат нам, хочется верить, добрую службу. Три года в начале своей карьеры я отлетал в системе спутников Юпитера на «Корвете» — предшественнике «Барка-2». Так что садился я в кресло первого пилота ракетоплана с особым чувством… Пока что этот день — лучший. Получил огромное удовольствие от общения с этими великолепными машинами. И, между прочим, работают они как часы, без малейших нареканий. Радиаторы главной системы охлаждения корабля. Система скучная, но исключительно громоздкая и невероятно важная. Трачу на них три дня. Проверка ЦГВД — центральной группы вспомогательных двигателей. Одну дюзу придется заменить. Что-то многовато поломок для нескольких дней… Еще радиаторы. Вожусь, стало быть, ближайшие три дня со второй группой радиаторов. Топливные баки. Та же песня, что и с радиаторами: скучно, но невероятно ответственно. А уж объемы… Так что: еще три дня. Маршевый двигатель. Он же, традиционно, ГЭУ — главная энергетическая установка. Что в ГЭУ главное? Думаете, зеркало-отражатель маршевого фотонного двигателя? Та огромная штука в корме корабля, которая отражает продукты взрывной аннигиляции и отбрасывает их назад, формируя реактивную тягу? Зеркало — это очень важно, да. И все-таки главное — это инжекторы потоков материи и антиматерии. Которые с точностью, фантастической даже по меркам самых прогрессивных технологий нашего века, совмещают в крошечном объеме пространства порции субатомного топлива. Думаете, инжекторов два? Один для материи (электронов), а другой для антиматерии (позитронов)? Нет. Их двенадцать. Каждый инжектор имеет только один стационарный режим работы, но у разных пар агрегатов этой группы мощность разная. Таким образом, включая разные пары инжекторов в разных сочетаниях, можно варьировать фотонную тягу в весьма широких пределах. И вот инжекторы проверять — не перепроверять… Ну а кроме того, наша ГЭУ имеет так называемый Закрытый Режим работы. Что это такое — знают на корабле лишь трое. Закрытый Режим напрямую связан с целью нашей экспедиции, с Кричащим Крестом в системе Вольф 359. Проверка Закрытого Режима назначена на День-21, когда корабль будет проходить мимо заранее подготовленного мишенного поля… В целом же, Первый Протокол чересчур оптимистично оценил цикл послестартовых проверок в 20 дней. Потому что сейчас уже День-18, а с полной прогонкой всех подсистем маршевых возни еще на неделю, не меньше. Благо, мы никуда не торопимся: до Сатурна путь неблизкий. Глава 5 Герострат Апрель, 2614 год Город Громов Планета Ружена, спутник планеты-гиганта Эмерсон, система звезды Барнарда Все-таки в чем не откажешь моему шеф-редактору, так это в остро заточенной, прямо-таки дьявольской интуиции. Скандал поджидал меня на Площади Ветров отменный, на девять баллов по шкале Рихтера. Не успели отзвучать фанфары, как огромная площадь зашумела, загудела, в небо взметнулись сотни бумажных голубей и стилизованных звездолетиков. Мэр Громова, вылитый огненноглазый бородатый бандит из индийского синема, подал величественный знак и зааплодировал первым, пока брезент тяжело сползал к подножию стелы. Я тут же окрестил его Кошмар-Сингхом, не подозревая, что форменный административный кошмар, по крайней мере, для мэра, поджидал впереди. Едва брезентовые одежды пали с пьедестала, как площадь разразилась громом оваций, достойным римских амфитеатров. Но уже в следующую минуту аплодисменты увяли — лишь несколько жидких хлопков прошелестели в наступившей тишине. И только Кошмар-Сингх судорожно глотал воздух, вцепившись в бархатный подлокотник и опасно балансируя на ватных ногах. Мне даже показалось, что я слышу, как булькает воздух в его горле, побагровевшем как сырое мясо над белоснежным воротником рубахи. И лишь после этого я обратил взор на злосчастный монумент. Композиция была отменна, в меру помпезна и выдержана в стиле «раннего экстрасолярного ампира», как давно уже окрестили острословы-газетчики скульптуру ближайших звездных колоний, гордых своим статусом первых во Вселенной аналогов Земли. Стела была выполнена в виде стилизованной хвостатой кометы с ядром, точь-в-точь копировавшим носовую часть Х-звездолета «Васко да Гама». Именно этот знаменитый корабль открыл в далеком 2164 году Ружену, и не случайно в основании колонны был помещен барельеф «деда Арсения» — Арсения Ивановича Львова, командира «Васко да Гама», известного сегодня каждому первоклашке. За его плечами толпились каменные профили старших офицеров корабля — всех поголовно Героев России или кавалеров ордена Почетного Легиона. Над головой контр-адмирала Львова красовались одетые камнем каллиграфические буквы мемориального текста: СЛАВА РУЖЕНЕ — ПЕРВОЙ ЗЕМЛЕ ВНЕЗЕМЕЛЬЯ! А внизу буквами помельче было выложено: «Открыта в 2164 году». Признаться, текст был недурен даже на мой репортерский вкус. Однако красоту этой метафоры в районе третьего слова сейчас размашисто перечеркивала светящаяся черта. Над перечеркнутым словом «ПЕРВОЙ» кто-то вывел «ВТОРОЙ». Всего одно слово, а сколько нового смысла! Я лихорадочно огляделся. Инспектор Сазонов сидел по другую сторону площади, там, где возвышались огороженные пуленепробиваемым стеклом места для приглашенного начальства и дипломатов. Мне не удалось привлечь его внимания: Сазонов, привстав, медленно обводил взглядом передние ряды гостей, цепко фиксируя какие-то одному ему понятные детали и ориентиры. И я невольно последовал примеру инспектора, постепенно осознавая логику его поведения. Перечеркнувшая памятную надпись световая черта и злополучное слово появились на монументе не сразу. Лишь спустя секунд двадцать вспыхнули они на стеле. Значит, либо кто-то спроецировал надпись прямо с площади, что вызывало у меня большие сомнения из-за технических сложностей, либо заранее нанес крамольное слово на поверхность камня и сейчас просто активировал его. Точно включил пультом дистанционного управления. Я окинул взором толпу, гудящую потревоженным ульем. А потом еще раз — и повнимательней. Первые ряды зрителей ощетинились медиакамерами, изредка слепяще мигали вспышки. А мои коллеги, репортеры-новостники, те так просто осатанели, норовя пробиться ближе к монументу, сквозь оцепление милиции, в мгновение ока окружившей стелу. Мне на ум сразу пришли вспышки света под брезентом минувшей ночью. Значит, Сазонов предвидел нечто подобное… Да что там «предвидел»! Скорее всего, инспектор обнаружил нанесенную на него корректуру Герострата, о чем красноречиво свидетельствовал его чемоданчик, набитый анализаторами на все случаи мемориального вандализма под завязку. Выходит, он специально оставил проделки Герострата в целости и сохранности, рассчитывая поймать наутро ничего не подозревающего злоумышленника с поличным? Инспектор тем временем проворно сновал меж гостей в первых рядах публики, цепко оглядывая зевак. Неподалеку от него толпу деловито бороздили еще несколько человек, по расчетливым и экономным траекториям движения которых я тут же определил подчиненных Сазонова. А злополучное слово по-прежнему светилось на стеле, дурашливо лишая целую планету статуса первой среди равных, а всю торжественную церемонию тем самым автоматически превращая в забавный фарс. — Господи, да поставьте же перед нею экран! — Плачущим голосом взмолился какой-то высокопоставленный чиновник, вытирая потную от волнения лысину. Думаю, многим зрителям тоже казалось странным, что это эффективное средство не использовали еще в первую минуту инцидента. Ведь существуют же на такой вот случай экраны синтезированной реальности! Но власть инспектора Сазонова, очевидно, была такова, что экранов не было и в помине, и нахальное слово продолжало торчать на стеле, точно неприличное ругательство на заборе. А Герострат явно и на этот раз ускользнул от всемогущего Управления по надзору и сохранению исторических, культовых и мемориальных памятников архитектуры. Через пять минут злополучное слово задрожало и угасло: перед мемориалом наконец-то включили экран СИР — синтезированной реальности. Тут же вновь ожили микрофоны, зазвучали торжественные речи и здравицы, но в интонациях начальственных ораторов явственно прослеживались раздражение и легкая оторопь. Оркестр Военно-Космических Сил уже дважды сыграл бравурные марши, а в момент церемониального перерезания красной ленточки едва не оглушил достопочтенного Кошмар-Сингха и всю его свиту громогласными фанфарами. К тому времени Сазонов куда-то исчез… Я же, поглазев с четверть часа и сделав нужное количество снимков для репортажа на сто строк, — все-таки скандал галактического значения! — решил прогуляться к автомату с прохладительными напитками, стараясь не терять из виду стоянку, где был припаркован инспекторский КЛАП, он же «подушка». После всех треволнений глоток натурального яблочного сока — то, что доктор прописал! По соседству за ротанговым столиком сидела с высоким стаканом лимонада миловидная девушка из ГАН (Грозненского Агентства Новостей), логотип которых на приятной округлости ее джинсового комбинезона я сумел разглядеть лишь с третьего раза. Равно как и марку длиннофокусной медиакамеры («Киев-500»), которой она периодически фиксировала всё происходящее вокруг мемориала. Репортерша повернулась вполоборота ко мне, и я невольно залюбовался ее вздернутым носиком и коротко подстриженными каштановыми волосами, дерзким каре под огромным козырьком стильного кожаного кепона. Кепка делала ее немного похожей на Нильса Хольгерсона из знаменитой сказки про путешествие с жареными гусями. А меня — навязчивым зевакой с повадками курортного лиса-ловеласа. К счастью, моя футболка и на этот раз возымела должный эффект. Репортерша покосилась на Грозного Журналиста в Работе и шутливо козырнула, морща носик, я же милостиво сделал ручкой: все в эфире, коллега, занимайтесь! А потом отвернулся, лениво отыскивая взглядом инспектора, дур-р-рак! Этих несчастных десяти секунд ей хватило с лихвой. В тот миг, когда до меня, наконец, дошло, ротанговый столик был уже пуст. Стакан недопитого лимонада возвышался над ним как памятник моему ротозейству, а симпатичное джинсовое пятнышко уже вписалось в палитру гостей всех мастей, грозя исчезнуть навеки. А я все еще сидел с разинутым ртом и до меня медленно доходило то, что должно было стать ясным еще с первого взгляда на эту «журналисточку»… Знаете, чем отличается истинный профи-новостник от всяких там надутых аналитиков? Он всегда покидает информационное поле боя первым. Ему некогда разглядывать подробности, ему не до составления пространных победных реляций. Профи-новостник — марафонец, который должен пробежать дистанцию «на первую полосу — с колес». Понаблюдайте за этими людьми, и увидите как новостники, точно муравьи сахарную голову, в мгновение ока облепляют любой источник интересной информации… А вот они уже бегут во все лопатки, дабы успеть переслать информационный массив! Коммуникационные возможности у всех репортеров сегодня примерно одинаковые, но особенности Х-связи чреваты для нашего брата неприятными сюрпризами. Дело в том, что ничего подобного непрерывной интерактивной связи, которой опутана любая колонизированная планета и ее орбитальные окрестности, в межзвездных масштабах не существует. Межзвездная связь — дискретна и, как бы это выразиться, не интерактивна. Это обусловлено тем, что в каждом акте связи точно так же как и в каждом межзвездном перелете задействуется люксоген. Чтобы, например, попасть с Ружены на Землю, любая единица информации (заметка, видеоролик, картинка) должна быть вначале агрегирована в пакет пересылки на станции Х-связи. Затем эта станция, которая на Ружене, совершает собственно очередной сеанс Х-связи, в ходе которого используется некоторое количество люксогена и огромный пакет радиоволн выстреливается на Землю через Х-матрицу. Где-нибудь в районе геостационарной орбиты Земли радиоволны вырываются из Х-матрицы на свободу, попадают в приемник спутника-ретранслятора, переадресовываются соответствующей станции Х-связи, а она уже распределяет полученные единицы информации по указанным адресам. Так вот: не знаю как там у военных, но в гражданской Х-связи на второстепенных планетах вроде Ружены дорогущий люксоген экономят вовсю. Поэтому интервалы между двумя отправками инфопакетов могут быть очень даже внушительными: пятнадцать минут, полчаса, час. Вот почему всех настоящих репортеров с площади давно как ветром сдуло! Все хотели поспеть к ближайшему сеансу Х-связи! Так почему же медлила наша, с позволения сказать, новостница?! Я осёл. Животное с длинными ушами. Мог бы и быстрее сообразить. К этому добавить нечего. Я мчался следом за джинсовым пятнышком, моля всех духов массовых информаций не упустить едва улыбнувшуюся мне Большую Журналистскую Удачу. И, надо сказать, они активно помогали мне! Ведь довели все-таки до автостоянки, где Герострат — в том, что я гонюсь именно за ним, я уже почти не сомневался! — проворно нырнул внутрь приземистого, почти квадратного внедорожника цвета «желтый песок». «Ничего себе моделька! — Присвистнул я, мобилизовав все свои знания в области королей внеземного бездорожья. — Не иначе знаменитая „Калина“!» А что такое «Калина»? «Калина» — это полный привод. Это виртуально восьмиступенчатая коробка передач. Это высокая скорость в экономичном режиме. Это управляемая разобщенная подвеска с тремя степенями свободы, которая позволяет всем колесам «Калины» постоянно контактировать с опорной поверхностью на самых невероятных колдобинах. Поэтому догнать ее будет проблематично даже КЛАПу. Спидометр у «Калины», на минуточку, размечен до 260 км/ч! Но попробовать все-таки стоило… Я лихорадочно огляделся. О счастье! Всего лишь в полусотне метров от внедорожника очаровательной преступницы на парковке застыла «подушка» инспектора Сазонова. Я метнулся к лимузину и с облегчением обнаружил, что водительская дверь открыта, а органы управления не блокированы. И не удивительно. Угонять ведомственный транспорт, да еще здесь, на Ружене — дело не то что безнадежное, а просто-таки смехотворное. Автопилот тут же отправит владельцу сигнал о несанкционированном запуске двигателя вместе с фотографией угонщика, и хозяин немедля импульсом дистанционки заглушит движок, одновременно вызывая транспортную милицию. Но в Сазонове я почему-то был уверен: не последний же он кретин, в самом деле, чтобы решить, будто я намереваюсь угнать его лимузин в своекорыстных целях! Оставалось лишь вспомнить, умею ли я водить такие штуки. Оказалось — умею. Сработала зрительная память, которая у меня всегда на высоте. Я в два счета запустил двигатель, осторожно выполз с парковки и, выбрав из четырех вариантов маршрута, предложенных парсером, тот, который был наглядно подсвечен красной стрелкой ВВЕРХ, лихо взмыл свечой метров на десять. Чуть пониже облака, чуть повыше пешехода. В подтверждение моих ожиданий, на экране пульта управления тут же появилось нахмуренное лицо инспектора. Сазонов буквально гипнотизировал меня взглядом. «Он ждет ответов!» — подсказала мне репортерская интуиция, и я сбивчиво, ежесекундно отвлекаясь на улепетывающий внедорожник, обрисовал ситуацию. Надо отдать должное моему необычному знакомцу: чтобы полностью врубиться и принять разумное решение, Сазонову понадобилось меньше минуты. Главный аргумент насчет обычаев новостников он счел вполне толковым. Инспектор милостиво кивнул, и я отдал от себя рукоять управления, тем самым намекая парсеру, что теперь принят первый из четырех контекстно предложенных вариантов движения — ВПЕРЕД! Через минуту я уже мчался над крышами, вычисляя на лету один из трех переулков, куда мог юркнуть желтый стальной жук повышенной проходимости. Мне бы взлететь повыше! Технические возможности «подушки», уверен, позволили бы. Но вот только парсер больше не предлагал никакого ВВЕРХ, так что при всем своем желании подняться еще хоть на сантиметр я не мог. Времени было в обрез. И я решился — проинтуичил — дать парсеру директиву ВЛЕВО ВНИЗ. Машина заложила великолепный вираж и еле вписалась в ближайший перекресток, выбив из дорожного покрытия сноп искр. Что же, мне повезло. Герострата я заметил сразу же. Занятно: в тот миг я был абсолютно уверен, что в машине ряженый. Уж слишком по-мужски вела себя могучая «Калина» на дороге! Успела оторваться от меня на полтора квартала! Как нельзя кстати подвернулась попутная линия монорельсовой транспортной системы. Парсер лимузина сразу же предложил вариант: перескочить на нее. Я немедленно согласился. Тут-то и проявились все преимущества КЛАПа! Мы шустро вышли на скорость сто сорок. И без каких-либо проблем вскоре сократили расстояние до песочно-желтой «Калины» до жалких семидесяти метров. Увы… Не успев воспарить к розовым небесам Ружены, настроение мое стало стремительно оседать как пена над пивной кружкой в жаркий день. Парсер недвусмысленно указывал направление, в котором Герострат мчался во все лошадиные силы своего внедорожника: Старые Верфи. Старые Верфи! Гигантская промзона не самых лучших времен Громова! Тогда планету колонизировали через «не могу», «Геострой» еще не развернулся, корректирующее терраформирование проведено не было. Но планета по формальным признакам попадала в класс «земплеподобных» (особенно хорош был климат, это тебе не Марс, конечно), то был первый серьезный проект экстрасолярной колонизации и, всуперечь радиационным бомбардировкам с Эмерсона, тысячи русских людей цеплялись за Ружену, как их пращуры — за безжизненные плацдармы под станицей Клетской на Дону. Те самые плацдармы, с которых пошли окружать немцев под Сталинградом наши танковые полчища… Город вгрызался в глину, в сланцы, в гранит. Кварталы уходили под землю. Над ними вздымались уродливые колпаки из свинцового стекла. И тут же, бок о бок с жилыми кварталами, вырастая из них и продолжая их, марсианами-миллиардерами братьями Родионовыми был построен первый экстрасолярный авиакосмический завод. Этот завод, как и весь тогдашний город Громов, рос и расширялся вглубь планеты. Пятьдесят лет понадобилось, чтобы дальнейшая урбанизация Ружены была направлена в более традиционное для человека русло. Пятьдесят лет разрастались подземные заводы. В 2220 году геологи нашли на Ружене богатейшие залежи руд длинного ряда тяжелых металлов. По составу — исключительной чистоты. Одновременно физики придумали как ускорить вращение жидкого железного ядра планеты, что обещало усилить интенсивность ее магнитного поля, накрыв планету невидимым зонтиком от испускаемых Эмерсоном смертоносных корпускул. Ну а спецы «Геостроя» смогли преобразовать смелые фантазии физиков в тысячи километров шахт и гигатонны строительных термоядерных зарядов. Потому-то все мы сегодня сидели на церемонии открытия памятника без свинцовых шлемов и иридиевых скафандров. Но думал я сейчас о другом. О том, что, благодаря тем давним терракоррекциям, предприятие, более известное в наши дни как АВР (далеко не все помнят, что эти буквы раскрываются в «Авиакосмические верфи Родионовых»), теперь вольготно раскинулось на тысячах гектаров к востоку от Громова. А их первый производственный комплекс, более известный как Старые Верфи, давно уже не используется по прямому назначению. Какая-то часть подземелий обвалилась, затоплена и заброшена. Где-то размещаются склады. Где-то обустроены законсервированные бомбоубежища. Где-то живут разные чудаки и эксцентрики, ищущие уединения — благо недвижимость на территории Старых Верфей как раз по карману непризнанным гениям, художникам и поэтам. И именно на Старых Верфях, я знаю даже где конкретно — на стапеле № 22 — шесть лет назад бесследно пропал мой коллега и однокашник по отделению журналистики Леха Кирсон. Итак, желтый внедорожник промчался по пологому бетонному спуску, уводящему в подземелья Старых Верфей. Герострат, само собой, срисовал меня, скорость на поворотах больше не сбрасывал, и я открыто мчался за ним по пятам. Внезапно парсер моего КЛАПа выдал паническое сообщение: «Утрачен контакт с городской диспетчерской системой!» И сразу вслед за ним: «Устойчивое распознавание местности в режиме реального времени невозможно!» В общем, электронная киса спеклась и, за неимением вариантов, полностью отдала управление мне. Правда, при этом парсер заглушил все маршевые вентиляторы, так что лимузин из квазилевитирующей аэродинамической платформы превратился в скучноездящий колесодинамический мобиль. И качества его как мобиля были серыми точно половая жизнь североамериканца. Но, к счастью, на Старых Верфях было очень тесно. Так что Герострат толком не мог реализовать преимуществ своей «Калины». И, йо-хо-хо, гонки начались! Груженые фуры и складские погрузчики шарахались от меня, как слоны от мыши-переростка. Три первых линии подземных кварталов занимали продовольственные хранилища, где вовсю кипела жизнь. Дальше размещались мастерские монорельса. За ними — всевозможные гаражи. Еще дальше шли частные ангары малопонятной авиакосмической техники. (Зная логику наших военфлотских спецов по рассказам брата-штурмовика Володьки, могу вообразить, что эти «частные ангары» маскировали на самом деле очень даже государственные шахтные пусковые установки зенитных ракет стратегической системы ПКО Ружены. Но это лишь мое произвольное предположение.) А в самом сердце Старых Верфей, по соседству с Первым Стапелем, располагались планетарные склады НЗ — неотъемлемый атрибут всякой колонизованной планеты, будь она хоть первой, хоть тысяча первой. И были они, как полагается складам НЗ, режимным военным объектом. С четырехметровыми заборами, древней как сама война спиралью Бруно поверху, КПП, вышками, прожекторами и всем таким прочим. Не доезжая квартала до КПП и вышек с пулеметами, «Калина» вполне ожидаемо отвернула вправо. Отвернула столь резко, что даже внедорожник со всей его интеллектуальнейшей подвеской вошел в занос и, — дзинь! хрясь! — стукнувшись о гряду ржавых контейнеров, лишился заднего бампера. Занятно, что парсер, хотя и отдал мне управление, продолжал в меру своих возможностей следить за дорожной обстановкой. Поэтому, чтобы избежать столкновения с летящим нам прямо в лобовое бампером, он соизволил подать тягу на маршевые вентиляторы. Благодаря чему мы подпрыгнули к поросшему разводьями синего грибка бетонному потолку яруса и пропустили бампер под брюхом. Справа показался исполинский Первый Стапель. К моему огромному удивлению, на нем стоял какой-то внушительный звездолет. По-моему, это был скоростной колонизационный транспорт, однотипный с «Уралом». А может быть даже и сам «Урал»! (Да-да, тот самый «Урал», который упомянут в названии книги «Первый век межзвездных сообщений» наряду с «Молнией» — рабочим прототипом МАКа.) Само собой, звездолет был брошен, как и сам Первый Стапель. Кто знает, почему он остался здесь, а не был разобран на металл… Потом мы влетели в, скажем так, жилые кварталы. Те самые, где художники и поэты. Я, честно говоря, не охарактеризовал бы физиономии жмущихся к стенам субъектов как принадлежащие типичным людям искусства… Но, готов допустить, я просто слишком быстро ехал и не успел разглядеть их получше! Мы мчались всё дальше и дальше. Я порядком намучился, кружа полутемными проездами среди бетонных кубов, стальных лестниц и неживописных дворов, в каждом из которых было минимум два дополнительных выезда, чем Герострат постоянно пользовался. Однажды, как в сновидении, над нами проплыло прозрачное дно огромного бассейна, наполненного зеленоватой водой. Это был знак, что мы едем по крыше бункера старого радиационного укрытия — их поначалу размещали именно под бассейнами, которые наполнялись специальным защитным раствором солей. Кстати, бассейны эти можно было использовать и традиционно, то есть плавать в них. Последнее сообщение от Лехи Кирсона как раз и было о том, что он собрался после работы окунуться в один такой бассейн, размять косточки после изнурительных съемок не помню уж чего. Вот и окунулся! Я опасливо глянул вверх и втянул голову в плечи. А ну, как там, на дне этих зеленых вод, до сих пор покоится тело несчастного Лехи? Чушь, конечно, собачья… Но я за всей этой потусторонней романтикой умудрился окончательно упустить из виду внедорожник. Где же наш беглец, скрывающийся под маской очаровательной девушки? Справа тянулась ветка монорельса, которая далеко в перспективе пропадала за забором какого-то неказистого предприятия. Опоры монорельса тоже были обнесены забором-решеткой и сунуться туда, вроде бы, было некуда. Прерывалась решетка только через сто метров. Слева — в широком, небрежно зацементированном дренажном канале недобро чернела стоялая вода. Значит — вперед, только вперед, до перекрестка! Осторожно высунув нос своего лимузина из-за бетонной отливки в основании опоры монорельса, я внимательно огляделся. Никого… Но тут взревел двигатель, и… …Я крепко зажмурился! А вы попробуйте не зажмуриться, когда вам прямо в глаза ударят мощные фары внедорожника! С оптическим барахлом у «Калины» полный порядок. Тут тебе и система кругового обзора, собирающая картинку с четырех камер в одну 360-градусную панораму, и система слежения за разметкой и мертвыми зонами, плюс дополнительные адаптивные фары, которые хлестнули меня двойным световым пучком такой силы, что я возмущенно заорал. Ну а парсер моего лимузина, стремясь избежать столкновения, заорал на свой лад — четырьмя вентиляторами маршевых! «Подушка» рванулась вверх и тут же стукнулась о какую-то коммуникацию монорельса, заключенную в пару необхватных стальных труб! Мы разошлись в сантиметрах. Передний бампер «Калины» чуть не смял мой лимузин в лепешку. Пролетев по инерции вперед, внедорожник готов был уже свалиться в дренажную канаву, но в метре от нее резко затормозил и споро развернулся. Благо все четыре его колеса при необходимости умели выворачиваться как угодно, хоть поперек корпуса! Совершить аналогичный маневр КЛАПом нам с парсером удалось далеко не так быстро. Хотя бы потому, что электронная киса то и дело отбирала у меня управление, нервно реагируя на угрозу столкновений с различными предметами. Герострат же готовился атаковать вдругорядь. Злоумышленник и не подумал избавиться от маскирующего женского обличья, только кепон лихо заломил на затылок. И тут меня уже окончательно взяло сомнение: а вдруг и впрямь — девица? В следующую секунду «Калина» взревела мотором, как вдруг… Всё стихло! «Калина» замерла. Симпатичная мордашка Герострата изобразила крайнее неудовольствие. Она передернула рычаги. Но «Калина» больше не подавала признаков жизни, если не считать уже рассеянного, ближнего света фар. А спустя несколько мгновений к этой световой гамме добавился еще один крохотный, но очень важный штришок. Не зря, ой не зря я вчера по дороге на ночлег подробно расспросил Сазонова о некоторых специфических особенностях устройства его воздушного судна! А товарищ Сазонов, в ответ на мои вопросы, с гордостью показал мне пару нужных кнопок… Штришком этим была красная светоточка лазерного прицела, подрагивающая ровно в центре аккуратного чистого лобика злоумышленницы в режиме автонаведения. Как я и предполагал, «Калина» была арендована в одной из местных контор по прокату автомобилей. Вычислить за полчаса нашей бешеной гонки такое достаточно редкое авто и его конюшню — уравнение с некоторым количеством неизвестных; однако, вполне решаемое. По крайней мере, для Сазонова. В возможностях инспектора я не сомневался, и он свою задачу выполнил: радиосигнал дежурного только что на моих глазах заглушил движок внедорожника. Теперь дело оставалось за мной. В армии я служил, любимый электрошокер всегда при мне в любой командировке, а за спиной присутствовала мощная огневая поддержка в виде пулемета, выдвинувшегося из кормового крыла моего лимузина. Я выпрыгнул из КЛАПа вполне молодцом — все-таки передо мной девушка и притом весьма симпатичная. Рука же сама нащупала в кармане рукоять элетрошокера — просто так, на всякий пожарный. А сердце меж тем готово было предательски выпрыгнуть из груди. Еще бы, знаменитый на всю Галактику осквернитель государственных памятников, таинственный Герострат, теперь был в моих руках. Вот это я понимаю — рубрика «Корреспондент меняет профессию»! Поэтому когда она стянула с головы кепку, у меня не было ни капли разочарования. Конечно, никакой это не переодетый мужчина, ну так и что?! В конце концов, почему бы легендарному Герострату и не быть очаровательной девицей? Я лишь одного не понимал: что за странный вандализм? Чего ради она исправляет надписи на мемориалах, посвященных истории космонавтики? В конце концов, кому какое дело, какая по счету «Земля» за пределами Солнечной системы эта их Ружена — первая, вторая или сто двадцать вторая? Она же сунула руку в нагрудный карман комбинезона — я инстинктивно напрягся — и вынула носовой платок такой ослепительной белизны, что его явление показалось мне в сумраке бетонной пещеры вспышкой магния. Затем аккуратно промакнула губы движением, не лишенным изящества. Задумчиво оглядела меня с ног до головы. Точно прикидывала мои боевые качества на случай схватки… И неожиданно улыбнулась. — Вы правы. Никому нет до этого дела. В целом свете. — Она дерзко тряхнула головой, отбросив непокорную челку. — Никому кроме меня. — Кто вы? Вопрос глупее, конечно, трудно было сейчас придумать. — Тайна. Я только фыркнул — ох уж мне эти секреты Полишинеля! — Надежина Анна, — вздохнула она. Теперь я поморщился. Терпеть не могу, когда представляются, начиная с фамилии. Ты же все-таки Герострат, гроза звездных мемориалов, а не канцелярская крыса! Даром, что ли, такая видная девица! — С такой фамилией мое имя уже не имеет никакого значения. Остается одно — Тайна. Вот тебе раз! Она что, читает мысли? — Иногда. Всё дело… Тут беглянка глянула на меня так, что я похолодел. — Всё дело — в «Звезде». Глава 6 «Звезда» и «Восход» Апрель, 2614 год Город Громов Планета Ружена, спутник планеты-гиганта Эмерсон, система звезды Барнарда Если бы кто-нибудь сказал мне накануне прилета в Громов, что я уже на следующий день буду встречать местный закат в романтическом обществе преступницы галактического масштаба, я бы покрутил пальцем у виска. И, тем не менее, это было так. Судите сами: одного лишь магического слова «Звезда» мне хватило, чтобы похерить все договоренности с Сазоновым и пропасть для всего мира обитаемых планет. К тому времени мне уже дважды кинул в сетевую почту вопросительный маячок Герман Сулимов. Мой шеф жаждал получить восемь традиционных строк о давно простывшей церемонии на Площади Ветров. Не говоря уже о Сазонове, собиравшемся в первые два часа поднять на ноги, кажется, всю транспортную милицию Громова. Моя чересчур поспешная радиодепеша о пленении зловещего Герострата возбудила Петера Ильича чрезвычайно. Он тут же выразил готовность примчаться в любую точку планеты в сопровождении целого взвода или хотя бы с охапкой наручников. В ту минуту, сдержанно принимая его поздравления, я уже жалел о том, что поторопился выйти на связь. Поэтому от души поблагодарил ретивого инспектора, но от немедленной встречи вежливо уклонился. — Возникли кое-какие… нюансы. И мне необходимо их прояснить в личной беседе с госпожой Надежиной, — пояснил я. — Костя, не дурите. Она весьма опасна, — предупредила меня трубка моего старенького и оттого особенно любимого телефона. — Я всегда вооружен, — героическим тоном пробасил я, — но суть не в этом. Кажется, госпожа Надежина обладает некими сведениями, которые, полагаю, весьма заинтересуют мое информагентство. Поэтому в настоящий момент я как раз беру у нее… интервью. Я же все-таки не какой-нибудь там новостник, а спецкор. Аналитик! Это ему уже совсем не понравилось, в особенности последнее слово. Инспектор призадумался, и наконец холодно процедил: — Сообщите хотя бы, где находитесь. И держите ее под прицелом всего, что у вас есть… Костя, слышите? Динамик моего телефона достаточно громкий. Анна иронически хмыкнула. Где находились мы с моей беглянкой, я совершенно не представлял. Я же не гид-экстремал, экскурсий по задворкам руженской столицы не вожу! То же самое, насчет гида, я и намекнул Сазонову. После чего вероломно прервал связь и с величайшим интересом уставился на Анну. Диваны в ее берлоге, затерянной среди квартала художников и поэтов, были чертовски комфортными, и я чувствовал себя вполне полноценным бароном. Если не считать того, что я был перед этой странной особой как на ладони, чуть ли не голеньким. Признаюсь, несколько раз в жизни мне снились сны, в которых я абсолютно без штанов, босиком пробирался к своему дому через весь город. Говорят, такой сон посещает исключительно натуры тонкие, ранимые, подверженные утонченным душевным переживаниям. Но хотя в том сне я испытывал почти животный ужас от абсолютного эффекта правдоподобности — даже кожа покрывалась от утреннего холода пупырышками, — сейчас гусиная кожа проступила поверх моего «Я» абсолютно реально. Шутка ли, разговаривать с человеком, который читает твои мысли? — За четыре года неустанных поисков мне удалось добыть отдельные снимки и куцые фрагменты раскадровки, — негромко продолжила она. — Их сделали операторы госкомиссии. Вот тут, надо думать, была спешка. Члены комиссии примчались на Беллону из Москвы, точно вороны на мертвечину… Да, собственно, так оно и было. На Беллоне нашлись одни трупы. Девять человек, которые к тому времени уже давно насквозь промерзли. Я скорчил постную мину, изображая участие, и тупо смотрел, как на планшете ползут равнодушные цифры счетчика хронометража. Хотя вряд ли стоило притворяться: перед долгими веками забвения бессильна сама история, чего уж говорить о простой, дежурной вежливости? — Послушайте, — вздохнул я, — почему вы открылись мне, незнакомому человеку? Зачем все это рассказываете, Анна? — Тайна! — Ой, да перестаньте уже! Тон у меня, наверное, был точь-в-точь как у следователя. Я сам себе был противен, но нужно было разобраться во всем, а значит, хвататься за единственную зацепку. — Все очень просто, — пожала она узкими, покатыми плечиками. — У вас в голове, Костя, на дальнем уровне подсознания постоянно крутится слово «Звезда». И еще некоторые слова и образы, которые мне, представьте, очень даже знакомы. — А что крутится на переднем? — Не выдержав, огрызнулся я. Терпеть не могу, когда женщина задает тон, а ее еще при этом приходится интервьюировать. — Там очень странное, — вздохнула она. — Вы постоянно мысленно твердите одну и ту же фразу. — Какую? — Всего два слова, — ответила она, глядя на меня теперь уже с откровенным любопытством. — «Вперед, капитан!» В мое десятое лето детства нас, пятерых закадычных приятелей по нашему родному жилкомплексу, девятым валом окатило увлечение романами Дюма. Мы играли в мушкетеров яростно, страстно, самозабвенно фехтуя рейками с соседней стройплощадки и назначая друг другу дуэли в самых потаенных уголках тенистого городского парка имени Покорителей Космоса. Роли были распределены и закреплены окончательно и бесповоротно в самый первый день нашей «дюманиады». Я с самого начала претендовал на Атоса. И, чтобы быть достойным его имени, благородно предложил товарищам выбирать первыми. К моему огромному изумлению и разочарованию эту жертву никто не оценил. Вся четверка основных мушкетеров, включая жовиального Портоса, доставшегося худенькому и болезненному Артурчику, была мгновенно расхватана. — Забито, — деловито констатировал Генка, первым застолбивший за собой д'Артаньяна, после чего вся четверка с любопытством уставилась на меня. Нужно было срочно сохранить лицо, и я, с минуту поразмыслив, выбрал себе роль де Тревиля. Так я сразу стал капитаном королевских мушкетеров! Получил должность, до которой коварному Генке было еще пилить и пилить, карабкаясь по служебной лестнице из самых нижних чинов! И все четверо тотчас угодили в мое подчинение! С тех пор за мной во дворе прочно закрепилась кличка Капитан. И, уже будучи взрослым, попадая впросак или садясь всем корпусом на жизненную мель, я всегда мысленно цедил сквозь зубы: «Давай, капитан! За тобой мушкетеры!» Когда-то я рассказал об этом Нелли. Сдуру. — Вот видишь, — притворно пригрозила она пальчиком, — оказывается, ты всегда в душе был карьеристом. Ума не приложу, и чего ты прозябаешь в этом вашем «Русском аргументе»?! Ответ на этот вопрос оказался на удивление простым. Нелли в моей жизни уже нет, во всяком случае, я очень хочу себя в этом уверить. А «Аргумент» есть. Видимо, он оказался живучее любви. Как и мой жгучий интерес к этой девушке из внедорожника — разумеется, чисто профессиональный. Потому что в следующую минуту она меня буквально огорошила, когда ровным, даже нарочито заученным тоном произнесла: — «Если всё же придерживаться гипотезы о реальном существовании „Восхода“ и „Звезды“, то и в этом случае нельзя достоверно утверждать, были эти корабли пилотируемыми или автоматическими. В любом случае достигнутые ими результаты не были принципиально важными, и официальным открывателем находящейся в окрестностях звезды Вольф 359 землеподобной планеты Беллона считается Х-звездолет „Афанасий Никитин“, посетивший эту систему в 2165 году». А потом храбро подошла ко мне, кивнула на мой оттопыренный карман — оказывается, этот шокер не такой уж и миниатюрный! — и вдруг заговорила с жаром, скороговоркой, почти задыхаясь: — Вы, вот вы, Костя, и впрямь верите во всю эту чушь? Давайте представим себе на мгновение, что корабли были автоматическими. Но и тогда стоило бы написать о них в официальных справочниках! Ведь про каждый МАК — включая утраченные на перелете — написаны толстенные монографии! А тут два звездолета зачем-то летят к никому не нужной звезде Вольф 359 и — чего уж там! — долетают, раз уж, как я теперь знаю, несколько членов экипажа «Восхода» на Беллоне все-таки нашлись. Но, черт возьми, «достигнутые ими результаты», видите ли, «не принципиально важны»! Какие?! Какие результаты, Костя? О чем нам лгут? О чем молчат?!.. Так вы верите в эту чушь? — повторила Тайна. Всякий, кто говорит мне подобные фразы, допускает существенную промашку. В силу своей профессии я просто обязан верить во всякую чушь, которая даже обычному обывателю покажется бредом сумасшедшего. Но помимо профессии у меня есть и собственная сумасшедшинка. Затравкой моего сумасшествия стала Анна Надежина. Крохотная гранула будущего кристалла угодила в насыщенный раствор моего воспаленного честолюбием эго. Раствор этот был подготовлен моими прежними репортерскими безумствами вроде информационного обеспечения миссии чоругов в Гонолулу или попытки организации репортажа из бездны Тянь-Цзи-Бо, Подземной Страны, откуда не возвращаются. И я окончательно свихнулся. В отличие от Анны Надежиной, у которой на каждый случай жизни был всегда готов подробный и тщательно, до мелочей выработанный план действий. Родившись в семье пилота-звездолетчика и заведующей одной из секций архива документов, рукописей и записок, не имеющих практического научного значения для Музея Главдальразведки, маленькая Аня рано поняла: почти всё, что скрывает папа о его, конечно же, безумно интересной работе пилота звездолета, можно легко узнать у мамы. Отец месяцами пропадал на службе, и Аня целыми днями паслась в музее, обычно пустовавшем в пору летних каникул. Кому же придет в голову бродить по музеям, когда все самое интересное происходит вокруг тебя и, прежде всего, над головой? Там, где крупицами соли поблескивают в черном небе мириады звезд, далеких и близких одновременно. Немудрено, что в скором времени она выучила описания большинства экспонатов открытого доступа наизусть и все чаще спускалась в святая святых музея — архивные подвалы. Там она помогала маме разбирать кипы запыленных бумажных фолиантов из отчетов и справок, протирать на полках батареи инфоносителей самых причудливых размеров и форм, от микродисков до блоков памяти радиоуправляемых зондов и самых настоящих бортовых самописцев — «черных ящиков». Многие из них были искорежены, корпуса иных были опалены и оплавлены. Аня, протирая льняными тряпочками «черные ящики», всякий раз с тревогой думала об отце. На его огромном стальном звездолете ведь тоже должен быть такой же, пусть и во много раз больший. А если — меньший? Вот как этот или тот, что еще ждет своей очереди на льняную тряпочку! В тот миг, когда двенадцатилетняя Аня Надежина впервые поняла, что иногда, спонтанно может прочесть мысли матери, а заодно и некоторых других людей, ей стало очень трудно жить на свете. Она теперь узнавала несметное количество всякой ерунды, неизменно поражаясь, о каких же несусветных глупостях подчас думают люди вместо того, чтобы мечтать о космосе, далеких планетах, обитаемых мирах. Как, к примеру, ее родители. Именно от матери Аня впервые «услышала» мысль, вернее, даже не мысль — так, крохотный обрывочек размышлений о далеком предке их отца, капитане-космопроходце Петре Надежине. Но это была такая странная, необычная мысль, что Аня, никогда прежде не слыхавшая об их героическом предке, решила непременно отыскать в музее о славном капитане всё, что только возможно. Благо архивы с материалами о ранних космических исследованиях занимали без малого треть музейных хранилищ. Это была удивительная и странная игра, которая неожиданно оказалась самой увлекательной из всех игр на свете. Увлеченно рыться в просторных книгохранилищах, методично сканировать информационные массивы в поисках одной-единственной фамилии — и всякий раз терпеть неудачу. У кого-то в таких случаях опускаются руки, у Анны же только разгорался аппетит. Отсутствие результатов подстегивало ее рано развившийся инстинкт охотницы. Маме было официально заявлено, что Аня ищет информацию о своих великих предках для итоговой самостоятельной работы по истории, за которую дочь надеется получить в конце года твердую «пятерку». Впрочем, мать уже давно об этом догадывалась, видя как девочка без устали роется в пыльных архивах или часами просиживает у монитора огромного музейного парсера «Каталог». Разумеется, Галина Борисовна помогла дочери собрать весьма приличное досье по их фамильной линии вплоть до девятого колена — дальше ствол генеалогического дерева раздваивался и пускал отдельные побеги, во многом далекие от основного, станового хребта рода Надежиных и их ближайших родственников — Дмитриевых. Гординых, Моряковых и Яновских. Галина Борисовна сама рассказала что знала об отцовских родителях, знатной строительной династии, построивших не один город на далеких планетах, на ВТОНах — Внеземных Территориях Объединенных Наций. И теперь Аня знала, что на этих самых ВТОНах верой и правдой служат людям жилые дома, заводские корпуса и магазины, возведенные папиными родителями — и на Кларе, и на Екатерине, и на Грозном. А больше всего — в Громове, столице близкой (по галактическим меркам) Ружены. Галина Борисовна в душе догадывалась, что столь неожиданный и острый интерес, вдруг вспыхнувший в душе дочери, был всего лишь проекцией грусти по отцу, слишком редко бывавшем дома. Анна росла и всё сильнее нуждалась в нем, его присутствии в доме, возможности поведать ему свои первые девичьи секреты, потому что дочь у Надежиных, как это нередко бывает в семьях военных, была абсолютно «папина», и с годами тянулась к отцу всё сильнее. Но в собранных матерью справках и биографических анкетах не было того Надежина, которого искала Аня. И однажды настал момент, когда загадочная история двух пропавших звездолетов, о которых кроме мамы, кажется, вообще никто не знал в целом свете, полностью захватила девочку, овладев всеми ее мыслями. Как волна, которая во время шторма на красноморском курорте Эль-Кусейр когда-то захлестнула девочку с головой и потащила за собой прямо в открытое море. К тому времени она придумала себе новое, секретное имя — Тайна. Тайна Надежина звучало вполне интригующе, вот только было обидно до слез, что этим секретом ни с кем нельзя поделиться. Школьные учителя истории и астрономии при упоминании имени звездного капитана Надежина лишь пожимали плечами, а на вопросы о звездолетах «Восход» и «Звезда» разве что не крутили пальцем у виска. Потому что в большинстве своем были взрослыми и воспитанными людьми, спокойно воспринимающими россказни тихой, задумчивой девочки с зелеными глазами, на дне которых слабыми огоньками мелькали отсветы мечтательной и романтичной души. И тогда Тайна — теперь она иначе себя уже не звала — решилась спросить у матери напрямую. Хотя момент, возможно, был выбран неудачно — Галина Борисовна со стоическим видом битый час раскладывала на широченном столе электронные карточки, высыпанные из трех длинных узких ящиков с литерами первых букв алфавита. — Мам! Почему я никогда ничего не слышала от вас с папой о нашем предке, капитане Петре Надежине? Он ведь летал на «Звезде», правда? И поскольку мать все еще смотрела на нее тусклым, ничего не выражающим взглядом, видимо, погруженная мыслями в свою текущую работу, Тайна в нетерпении, страшно волнуясь, добавила: — Ведь этот капитан, он по правде тоже мой дедушка, так? Только совсем уж пра-пра-пра-пра… Тут Тайна запнулась, не зная в точности, сколько этих самых «пра-пра-пра» в действительности должно отделять ее от капитана Надежина. Галина Борисовна ничего не ответила. Пару минут она молча смотрела на дочь поверх очков — изящных, в тонкой золотой оправе, предмете воздыханий Тайны, ради которого она готова была даже привить себе близорукость, а еще лучше — дальнозоркость, чтобы удобнее было смотреть по ночам на звездное небо. И лишь потом мать резко встала из-за стола. Она быстро прошла мимо ошеломленной дочери из кабинета в вестибюль архивного отдела и резко свернула в узкий коридорчик, ведущий к служебному выходу. Рванула дверь, за которой лежал крохотный дворик, излюбленное место перекура молодых архивариусов с погонами мичманов на широченных, налитых силой плечах. И задохнулась яростным октябрьским ветром. В тот год ветры дули весь октябрь напролет, непривычно холодные, даже морозные. Но сейчас Галина Борисовна не чувствовала их студеных дуновений, не замечала ледяного воздушного скраба, покалывающего колючками ее усталое лицо с глазами, порядком воспаленными от двухдневной классификации и срочной сборки уставного архива для Главдальразведки. Минуту назад ее собственная дочь, милая и взбалмошная Анька, спросила ее о том, кого никогда не было на свете. Во всяком случае, так считали ее управление, непосредственный шеф и даже родной муж. Петра Надежина и его корабля «Звезда» не существовало! Это была химера, миф, пустые бредни редких космоэзотериков-любителей из московского якобы исторического общества «Факт», с которыми уже давно следует провести воспитательно-разъяснительную работу о недопущении впредь распространения всяческих измышлений, не подтвержденных ни свидетельски, ни документально, ни тем паче аудиовизуальными материалами… Ситуация была одновременно и проста, и чрезвычайна до невероятности. Ее дочь, самая обычная девчонка, хотя уже и не по годам серьезная, ее Анька нигде в целом мире не могла узнать или услышать ровным счетом ничего о капитане Петре Надежине. Разве что от Смагиных или, упаси Боже, Сазоновых. Но из ныне здравствующих потомков того Смагина ей был известен разве что Федор, совсем еще молодой, но уже удачливый предприниматель, кажется, делающий себе карьеру на каких-то услугах связи. Но она была уверена, что Федор ну никак с Анькой не пересекался…. «А о семье Сазоновых я и думать не хочу, — поджала губы Галина Борисовна. — Вот их для меня точно не существует и впредь существовать не может!» И всё же инструкция требовала в таких нештатных случаях немедленно поставить в известность Первый отдел Второго управления Генштаба ВКС. Капитана Овсянникова Галина Борисовна Надежина недолюбливала за излишнюю въедливость и педантичность. Однако искренне уважала его преданность делу и высочайший профессионализм. Именно капитан был яростным сторонником введения предварительной фильтрации материалов во всех видах СМИ, за что пишущая братия немедля окрестила его Цензуро-Цербером. Овсянников об этом своем прозвище знал и по слухам сдержанно им гордился. Но Галине Борисовне было сейчас не до служебных обязанностей и должностных инструкций. Единственный человек, от которого Аня могла услышать о капитане «Звезды», была она сама, Галина Борисовна Надежина, начальник 3-й секции Архива документов, рукописей и записок, не имеющих практического научного значения Музея Главдальразведки. И тоже капитан, хотя последнему обстоятельству она была обязана, конечно же, случайным совпадением. Но один капитан никогда не говорил своей дочери о другом капитане. И старался даже не думать в ее присутствии о нем. Но, видимо, получалось плохо. Капитан Надежина закрыла глаза. Перед ее мысленным взором пронеслись образы один страшнее другого. Младенец с двумя параллельными разрезами в области миндалин, слишком похожими на недоразвитые жаберные щели, чтобы это было случайностью. Жизнерадостный мальчик лет шести с живыми блестящими глазами и руками, от кончиков пальцев до локтей покрытыми блестящей бородавчатой кожей, которую не лечит даже лазерная терапия, и которая совсем не похожа на обычный ихтиоз, пусть и в крайней фазе развития. И, наконец, совсем уж непонятное существо со скелетом, согнутым в дугу, маленькими глазками над огромным, складчатым ртом, и четырьмя подагрически искривленными конечностями, увенчанными твердыми кожистыми перепонками, за которыми не видно пальцев… Это Сазоновы. Временной промежуток — тридцать шесть лет, почти полвека. Полвека удивления, растерянности, страха, и в итоге — глухой ненависти и отчаяния. Потому что были и другие. Совсем уже другие, образы которых сейчас наотрез отказывалось возрождать милостивое воображение. И Надежины. Разные. Странные. Необъяснимые. Без внешних уродств и атавизмов, всех этих бородавок, перепонок, волчьих пастей и иных, еще более причудливых капризов морфологии. Морфологии невесть какой природы, ставшей бичом и проклятием рода Сазоновых. У Надежиных всё это было внутри. Проявлялось внешне лишь необычными умственными способностями, подчас запредельной парадоксальностью мышления, умением предчувствовать еще не сбывшееся и влиять на окружающих, с легкостью подчиняя их своей воле. Возникало со вполне определенной периодичностью, проследить которую не составило бы труда любому третьекурснику факультета генетики. Вот только саму суть процесса и его законы пока не мог диагностировать или прогнозировать ни один специалист самого высокого уровня из всех, кто когда-либо курировал род Надежиных. Источник, очаг наследственной аномалии смогли определить довольно быстро, но это было всё, на что способна наука Сферы Великорасы — и трехвековой давности, когда были достигнуты первые успехи, и сегодняшнего дня, когда эти успехи так и остались последней надеждой для потомков двух забытых экипажей. Сейчас Галина Борисовна понимала, что ее дочери вовсе не обязательно было ловить обрывки материнских фраз и разгадывать полунамеки, случайно оброненные в разговорах матери с отцом. Аня умела слышать невысказанное. И от осознания того, насколько ее собственное невысказанное было глубоко сокрыто под спудом рассудка и давнего табу, вдобавок наложенного и ее железным характером на всё, связанное с именем капитана «Звезды» Петра Надежина, Галине Борисовне стало и страшно, и легко одновременно. Отныне ей не нужно было таиться от дочери — это уже не имело смысла. Она постояла еще с минуту на крыльце, с благодарностью подставляя колючему ветру лицо и думая о предстоящем разговоре с дочерью. Начиналась новая жизнь для них обеих, и оттого, станут ли мать и дочь в ней союзницами, зависело будущее их семьи. Она рассказала мне многое. Подозреваю, львиную долю того, что знала сама. А о чем умолчала, мне оставалось лишь догадываться. Я заблаговременно вывел «подушку» из лабиринта цехов, складов и стапелей Старых Верфей, тщательно запарковал ее в неприметном дворике малопосещаемого вида и включил маячок для Сазонова. Я не сомневался, что инспектор пулей примчится сюда за четверть часа, но к тому времени мы с Тайной будем уже далеко. Я не оговорился. Тайна — именно так она себя называла. А что? Мне понравилось. Стильно, с легким налетом эдакого провинциального романтизма, и вдобавок звучит совершенно по-русски. И почему раньше отцы не догадывались называть таким именем дочерей? Следующим пунктом плана Тайны после «вправления мозгов аборигенам», как она охарактеризовала свою хулиганскую акцию в мемориале на Площади Ветров, было как можно скорее отправиться на… Беллону! Идея эта — совершенно безумная, если вдуматься — мне, как репортеру, такой уж безумной не показалась… Но я вообще не был до конца уверен в реальности существования этих злополучных звездолетов, «Звезды» и «Восхода»! И у меня не имелось никаких доказательств зимовки членов экипажа «Восхода» именно на Беллоне! Зато они были у Тайны. Мы углубились по аллее в один из тенистых городских парков, которых в Громове сейчас, кажется, больше, чем универсальных магазинов. В одной из беседок мы остановились. Я уселся и погрузился в чтение планшета. Оно было содержательным: пока Тайна сооружала бутерброды (всё необходимое она захватила с собой в корзинке для пикников), я успел трижды разинуть рот от удивления. А потом и вовсе завис, нахмурив брови как рассерженный китайский божок — маска моего наивысшего интереса, которую я надеваю в последнее время крайне редко. Суть того, что я прочел, была такова. Когда в систему Вольф 359 в 2165 году прилетел Х-звездолет «Афанасий Никитин», именно он обнаружил на орбите планеты Беллона фотонный звездолет «Восход». Корабль был пуст, на сигналы отзывалась лишь аварийная система, никого из членов экипажа на борту не оказалось. Второй корабль, «Звезда», исчез бесследно. В скором времени на Беллоне было найдено зимовье космонавтов. Увы, все космонавты оказались мертвы. Всего нашли тела девяти человек. По сведениям же Тайны на «Восходе» летели полтора десятка человек, а на «Звезде» — вообще двадцать четыре. — Понимаешь, Костя, — с жаром объясняла Тайна, покуда я штудировал отчет, — эти корабли были совершенно одинаковы, но имели разную полезную нагрузку. «Звезда» несла больше людей, биоматериалов и расходки к системам жизнеобеспечения, а «Восход» — преимущественно технику и стройматериалы. Вездеходы, вертолеты, зонды и блоки для сборки наземной базы. Получалось, что бесследно исчезли шесть человек с борта «Восхода» и экипаж «Звезды» в полном составе. Интересно бы знать: куда? — Как я понимаю, — деловито осведомился я, — официально эти два корабля, «Восход» и «Звезда», вообще никуда не летали? — Я тебе потом расскажу, что при этом власти врали семьям космонавтов, — хихикнула Тайна. — Весьма изобретательно… Я лишь деловито кивнул, вернувшись к чтению выводов госкомиссии по расследованию катастрофы «Восхода». Куцые и внутренне противоречивые, они были опубликованы только спустя 40 лет после того, как обнаружили брошенный «Восход». То есть — в 2205 году. Помимо кратких итогов работы госкомиссии там еще имелись сведения, полученные с Х-звездолета «Афанасий Никитин», поскольку гриф секретности с этой истории отчасти уже сняли. А вот, кстати, и о самом… И вдруг экран планшета резко погас. Спустя мгновение Тайна уже опустила свой походный планшет в широкий кармашек джинсового комбинезона. — Эй-эй, ты что это творишь?! — Озадаченно крикнул я, с трудом возвращаясь в реальность. Тайна в мгновение ока помрачнела. — Там дальше — не твоего ума дело, — отрезала она. И, видя мое изумление, милостиво прибавила: — Пока не твоего. Поартачимся? — Я в такие игры не играю, дорогуша. Или всё, или адью. — Полетишь на Беллону, тогда всё узнаешь, — пожала она плечиками. — Только при этом условии. Выбирай, капитан. И уставилась на меня наглыми зелеными глазищами. Что я мог ответить? Коготок увяз — пропадай весь халкозавр! Репортер на тропе войны — это вам не какой-то там жалкий «журналист в работе»! В такие минуты я засовываю подальше свои амбиции, с легкостью прощаю информационному донору мелкое хамство, барскую критику моей профессии и даже дурной запах изо рта — что, согласитесь, почти синонимы! — и неустанно надуваюсь, накачиваюсь информацией как майский жук самомнением — перед броском в небо. А неба впереди предвиделось немало и преимущественно в виде космического вакуума. До Беллоны было рукой подать, но вот дела — ни один из нормальных, цивилизованных видов транспорта туда в ближайшее время не собирался. По крайней мере — с Ружены. Что и понятно, ведь Беллона — ЗАВТОН. — Ничего-ничего, прорвемся, — процедила Тайна, деловито набирая номер за номером. Увы, как-то у нее общение не складывалось… После одного такого неудачного звонка, видимо, выслушав в ответ что-то совсем уж нелицеприятное, Тайна пару минут мрачно сопела в трубку. Думаю, про себя проговаривала адекватный ответ какому-то хаму на том конце линии. Я предложил позвонить по последнему номеру в ее списке — ведь она сейчас звонит по какой-то системе, верно? — Ага, — кивнула она. — По системе Станиславского. — Не верю, — с готовностью поддакнул я. — Но в крайних точках всегда что-то есть. Какая-то магия. — Ладно, маг, — нехотя согласилась она. Видно было, что Тайна привыкла всегда и во всем действовать самостоятельно, а тут вдруг рядом появился соратник-мужчина, который к тому же еще и тянет желтое одеяло лидера на себя! Мысль об одеяле показалась мне привлекательной. Если я и не большой поклонник зеленых кошачьих глаз, предпочитая всё больше банально голубые или, в крайнем случае, серые, то фигурка у Тайны что надо — точеная… Это было ошибкой. В реальность меня тут же возвратил весьма болезненный пинок изящным женским мокасином модели «первая скво в вигваме», угодивший точнехонько в основание моей лодыжки. А мог получить и в вигвам, между прочим! Вот черт, я и забыл, что эта маленькая зеленоглазая кошка… — А-а-а-а! Очередной контакт с модельной обувью. Ведь умеют же делать, сапожники! — Ты что, сдурела? — Сам ты… котяра, — усмехнулась она. — Я ему о деле, а он… Но сакраментальное «все вы, мужики, одинаковые» так и не вырвалось из ее уст. Зато много чего готово было вырваться из моих. Ситуацию спас коммуникатор: его экранчик ожил и настойчиво запиликал нечто военное, требуя соединения с каким-то абонентом. Тайна метнула на меня грозный взгляд и ответила: — Да? Она слушала минуты три, часто кивая, и по мере разговора с неизвестным собеседником ее лицо постепенно смягчалось. Закончив разговор, она и вовсе просияла. — Есть! Оказия до Беллоны — через восемь часов. После чего смерила меня с ног до головы взглядом откровенно оценивающим, вот только по каким-то неизвестным мне критериям. Я сразу насторожился, а Тайна ткнула пальчиком в мою предостерегающую футболку и безапелляционно произнесла: — Но учти: тебе придется на пару часов стать гляциологом. А конкретнее — палеогляциологом. Ты, надеюсь, знаешь, что это такое? Глава 7 Надежин. Подсолнухи теряют лепестки Март, 2144 г. Флагман Четвертой Межзвездной Экспедиции МКК-5 «Звезда» Луна — Юпитер, Солнечная система До старта я четырежды побывал на лунной орбите по делам «Звезды». Именно там полтора года шла интенсивная сборка обоих кораблей — моего и панкратовского «Восхода», и параллельно — их комплектование. Оттуда же, с орбиты Луны, и стартовали в итоге оба наших космопоезда. Иначе и не назовешь эти конгломераты из разгонных блоков, ступеней, буксиров «Тор»… Да в некоторых ракурсах за всеми «вагонами» и самих-то звездолетов не разглядеть! С орбиты Луны корабли уводили посредством огромных, но достаточно архаичных ускорителей на химическом топливе. Они придали «Звезде» и «Восходу» импульс, достаточный для того, чтобы корабли набрали скорость 29 км/с — внушительную с точки зрения околоземной космонавтики начала прошлого века, но, конечно, весьма скромную даже для выхода за границы Солнечной системы. Отработанные ускорители мы сбросили и космопоезда наши сразу заметно похудели на четыре «вагона» каждый. Затем на «Торах» раскрылись километровые лепестки солнечных парусов и наши корабли с носового ракурса стали похожи на огромные подсолнухи. Как только звездолеты удалились от Луны на гарантированно безопасное расстояние, мы с Панкратовым, командиром «Восхода», в первый же день полета произвели включение маршевых двигателей. Эти включения стали первой серьезной проверкой фотонной тяги в реальной полетной обстановке. В случае возникновения каких-либо серьезных неполадок всю нашу экспедицию легко было прервать, свернуть с минимальными потерями ресурсов, а сами звездолеты возвратить на лунную орбиту. Благо пресловутая ТН — точка невозврата — ждала нас еще далеко. Но всё прошло гладко. Маршевые отработали в штатном режиме, и мы пошли по Солнечной с весьма приличной скоростью, оставляя за кормой сто два километра пустоты каждую секунду. В начале вторых суток полета запустился Первый Протокол и я занялся личной проверкой всех систем звездолета. «Личной» — это, конечно, некоторое упрощение картины, потому что мне в тех или иных формах помогали все действительные члены экипажа. Только «пассажиры», то есть разнообразные ученые, включенные в состав Четвертой Межзвездной подчас из весьма странных соображений, были заняты своими делами по собственным индивидуальным программам. Двадцать шесть дней заняла полная проверка корабля и оперативное устранение выявленных неисправностей. Затем всем был предоставлен трехдневный отдых. И вот сегодня, на тридцать первые сутки полета, подошло время проверочного погружения экипажа в гибернацию. Всех, кроме меня и еще трех космонавтов — первого пилота и двух инженеров — КБТ (криобиотехник) Васильев уложил в гибернационные капсулы и погрузил в искусственный сон. Васильев тоже ляжет в гибернацию через два дня. (Эти два дня ему потребуются на проверку всех гиберкапсул и обстоятельное изучение состояния организмов его подопечных.) Ребятам предстоит пролежать в этой жутковатой спячке вплоть до того дня, когда мы достигнем окрестностей Сатурна. То есть примерно сто дней. Именно там, за Сатурном, лежит точка невозврата. За три дня до прохождения точки невозврата весь экипаж будет выведен из тестовой гибернации и подвергнут всестороннему обследованию. Дальше, за Сатурном, Солнечная система слабо обжита и представляет собой, по выражению астрофизика Багрия, космическую целину. Плотность распределения каких бы то ни было объектов там, на целине, уже на порядок меньше, и наша «Звезда» вместе с «Восходом» должны будут ускориться пятикратно, достигнув скоростей порядка тысячи километров в секунду. Но самое знаменательное: после Сатурна мы могли в дальнейшем рассчитывать уже только на самих себя… Я вдруг начал отчаянно беспокоиться за свою Аленку, потому что уже дважды видел странные, совершенно одинаковые полусны-полуявь, сулившие грозы в будущем… А для опытного, бывалого космонавта подобные переживания — непозволительная роскошь, полное безобразие. Наконец-то девятнадцать человек под чутким присмотром Васильева заняли свои места в гиберкапсулах! Когда все «заснули комой праведников» — как шутит первый пилот, — я почувствовал просто-таки невероятное облегчение. Несмотря на то, что тесты фотонных двигателей прошли штатно, тратить бесценную антиматерию в больших количествах обоим звездолетам пока еще рано. А вот воспользоваться различными дармовыми, сторонними источниками энергии, специально для нас предназначенными — это в самый раз! Для начала мы пустили в дело очередные «вагоны» нашего «космопоезда». Твердотопливные ускорители свое отработали еще на старте с лунной орбиты и были давно сброшены. Но помимо них с каждым из наших звездолетов состыкована пара ракетопланов. Они нужны прежде всего для разведки планет и для высадки на их поверхность в системе нашего назначения, но также вполне могут поработать и дополнительными источниками тяги. Двигатели этих птичек — ядерные газофазные. В сокращении образуют довольно-таки труднопроизносимую аббревиатуру ГФЯРД. Каждый такой двигатель изначально оснащен изрядными запасами рабочего тела и ядерного топлива. Резерв топлива такой, что в случае серьезной аварии мы все можем покинуть борт звездолета и, погрузившись на ракетопланы, долететь до ближайшей орбитальной станции. Разумеется, такая возможность сохраняется только до орбиты Сатурна. Но это тоже неплохо! Также наши корабли располагают специальными полевыми фабриками, которые позволят нам за год-полтора наработать дополнительные объемы топлива для ракетопланов уже в месте назначения — то есть в звездной системе Вольф 359. Само собой, при условии, что там действительно есть планета с атмосферой или хотя бы со льдом на поверхности. Или, в самом худшем случае, с какими-либо минеральными ресурсами, содержащими водород или гелий в связанном виде. Также и «Харибда», расположенная в носовой части корабля, в процессе межзвездного полета должна собирать немало водорода. Расчеты обещают, что если 90 процентов этого водорода мы будем использовать в качестве рабочего тела в маршевом двигателе, остатки газа никто не мешает накапливать про запас и постепенно перерабатывать в топливо для наших ракетопланов. Таким образом, мы можем себе позволить истратить некоторое количество рабочего тела прямо сейчас. Включаем ядерные двигатели ракетопланов и — вуаля! — они вполне уверенно толкают «Звезду» вперед, тоже внося свой вклад в экономию драгоценной антиматерии. Мы уже удалились от Солнца настолько, что эффективность солнечных парусов заметно упала. Оптимизация веса велит их безжалостно выбросить. …Что ж, сработали пиропатроны и с наших подсолнухов облетели все лепестки… Главный наш козырь — многоразовый буксир «Тор», который все на борту, включая старшего инженера Изюмцева, ласково величают «бубликом». Причина такого названия до неприличия проста: торообразная форма этой огромной конструкции. «Тор» пристыкован к носовой части звездолета. При этом нос корабля проходит как раз через центр исполинского «бублика», а «дырка от бублика» закрыта нашим носовым щитом и торчащим вперед газозаборником «Харибды». Замечательная вещь эти «Торы»! При мысли о них меня всякий раз охватывает восхищение нашей русской инженерной мыслью. Каждый буксир оснащен восемью плазменными двигателями с внешней лазерной накачкой. На борту буксира оборудованы специальные приемники излучения, которые облучаются лазерными пушками огромных размеров, заранее размещенными вдоль разгонной траектории наших кораблей в пределах обжитой части Солнечной системы — в основном между орбитами Марса и Юпитера, на подходящих астероидах. Работают эти лазеры с филигранной точностью. Их лучистая энергия переходит в тепловую энергию движения частиц рабочего тела и превращается в плазму, которая, вылетая из дюз буксира, в итоге толкает весь корабль вперед. С учетом того, что масса таких источников лучистой энергии исчисляется многими тысячами тонн, я испытываю невероятное облегчение от того, что лазеры находятся за бортом наших «космопоездов». Масса такого масштаба могла бы понизить общую эффективность энергетики моей «Звезды», и без того весьма громоздкой, буквально в разы! Разумеется, в нашем арсенале имеются и менее эффектные инструменты, рассчитанные на то, чтобы получить лишние дармовые километры скорости и, таким образом, сэкономить пару-другую килограммов антиматерии. Для этого мы с «Восходом» совершим гравитационные маневры, используя притяжение Юпитера, а затем и Сатурна. Целый день сегодня с пилотом и инженерами посвящаем именно этому вопросу: перепроверке всех расчетов и всех элементов траектории, связанных с юпитерианским гравитационным маневром. Как показали уточненные параметры, мы немного, на сорок три минуты, опережаем график (имелись флуктуации плотности солнечного ветра и потому паруса «Тора» ускорили нас несколько эффективнее, чем ожидалось). Соответственно, чтобы пройти мимо Юпитера по расчетной траектории мы должны будем очень осторожно оттормозить. Но поскольку это можно сделать как минимум двумя разными группами дюз, возникли разногласия. В итоге решили, что начальству виднее. Изложили свои соображения ЦУПу и Генеральному Конструктору Леониду Владимировичу Басистову, ждем ответа… Глава 8 К Беллоне Апрель, 2614 год Звездолет «Михаил Гросвальд» Планета Ружена — Планета Беллона Согласно пояснениям Тайны, планета Беллона, куда мою спутницу неудержимо влекла интригующая история ее фамилии, а меня — бес авантюризма, представляла из себя консервы «Песок в собственном льду». Ну то есть Беллона это и в самом деле «теплый Марс», ясно? Теплый… Но — Марс. Забавно, кстати, что после терраформирования Марса этот термин, родившийся в теоретической астрономии экстрасолярных планет еще в начале XXI века, потерял всякий смысл. Теперь-то на Марсе и в самом деле тепло! Ну то есть как тепло? В районе горы Олимп — примерно как в Питере. Зимы на Марсе, конечно, по-прежнему холодные, но летом без пальто ходить можно. А вот на Беллоне — холодно. Доминирующие ландшафты: снежные поля, ледяные равнины, плоскогорья, холодные песчаные пустыни. Над всем этим вечно дуют пронизывающие до костей студеные ветры. Но все-таки, друзья мои, у Беллоны есть приемлемая кислородная атмосфера. Там можно дышать. Также планета находится достаточно близко к центральному светилу — красному карлику Вольф 359 — чтобы температура на экваторе никогда не падала ниже минус 15. А еще на Беллоне есть нормальные водяные океаны. Ну и сила тяжести весьма близка к земной. А вот это всё — принципиально важные обстоятельства. Решающие обстоятельства. Потому и не удивительно, что Беллона — ЗАВТОН. Закрытая Внеземная Территория Объединенных Наций. Планета-заповедник, если угодно. Планета, которую Россия застолбила за собой «на вырост». И которая в будущем может покрыться сетью городков, шахт и заводов. Это официально. А неофициально — и это уже куда интереснее! — год назад Беллона была передана в ведение Государственного Арсенала «Геострой». Которому разрешили использовать планету как полигон для отработки новейших технологий терраформирования. Это мне разъяснил широкоплечий краснорожий бородач-гляциолог, в компании которого мы стартовали с крохотного космодромчика на территории Старых Верфей. Серега Федотов, начальник группы исследователей беллонского шельфа, именно на сегодня выбил звездолет «Михаил Гросвальд» из научной флотилии РАН, чтобы закинуть своей группе кое-что из оборудования и продовольствия. Понятно, что помимо шести центнеров еды «Гросвальд» тащил еще как минимум шестьсот тонн каких-то невнятных контейнеров, но именно апельсины и буженина более всего занимали внимание моего визави. — Потому что в этой Снежети только консервы, мясоовощные концентраты да лимоны! Нормальной еды для здорового мужика днем с огнем не сыскать! — Громогласно пояснял он, силясь перекричать гудение двигателей на старте. — А мы же все-таки не сибирские плотогоны, на пеммикане мозги много не сварят! Свой звездолетик Серега величал не иначе как «паровоз». В гляциологию был влюблен по уши. Говорить мог о ней часами — так что мне не пришлось и трех раз раскрыть рот. Уже в первый миг знакомства Федотов страшно обрадовался, что я — не просто его коллега, но еще и с приставкой «палео-». — Это ж просто здорово, термоядерно! — заорал он и так жахнул меня по плечу своей лопатообразной лапищей, что я едва не присел. — Ведь это ваш брат-палеогляциолог накопал еще полтыщи лет назад такого, что главные светочи тут же выдвинули Концепцию! — Концепцию? — Рискнул спросить я. — Ну да! Это ж вы открыли, — рокотал он, — что древние оледенения на Земле распространялись не только на сушу, но и на области глубоких полярных бассейнов. А уж континентальные-то шельфы — сто пудов! Аккурат в канун двадцать первого столетия по вашим, други, наработкам и с помощью дедуктивного метода познания мира была создана модель Панарктического ледникового покрова! Кр-р-расота! И теперь одна только наша мариногляциология чего стоит! — Да ладно, — смущенно пожал я плечами, чувствуя, как в голове потревоженным ульем гудит и ворочается сонмище неведомых мне терминов и понятий. — Впрочем, передавайте ей привет. Он на мгновение запнулся и посмотрел на меня тяжким взором. — Кому передавать? — Ну, этой вашей… Марине, — пролепетал я, с ужасом чувствуя, что ляпнул чего-то лишнего, и вот сейчас меня разоблачат. — Петровне что ли? Бухгалтерше из третьего отряда? — Нахмурив кустистые брови, уточнил бородач. — Ей! — Радостно заорал я, благо двигатели тут же взяли какую-то новую, нестерпимо сочную ноту, и продолжение разговора наконец-то стало невозможным по техническим причинам. Федотов только рукой махнул: чего там, прилетишь сам и выскажешь почтение этой своей Марине. Потом Федотов с удвоенной энергией принялся знакомить меня с последними тенденциями в области изменения рельефа нивально-гляциальных систем Беллоны как основных составляющих тамошней гляциосферы. Под аккомпанемент его здорового рокота и ровное гудение топливных насосов РАНовского звездолета я быстро задремал. Тайна к тому времени уже перестала царапать меня уничтожающими взглядами исподлобья. Ей тоже было о чем подумать: кажется, последний звонок пришел к ней от того, кого она никак не ожидала услышать. И тем паче — получить поддержку. Поэтому я сквозь дрему видел, как изредка ее тонкие соболиные бровки удивленно приподнимались и подолгу оставались в этом привлекательном положении. Расстояние между Руженой и Беллоной небольшое — 20 световых лет. Поэтому сам по себе Х-переход — пустяки, всего-то несколько минут. Но любой путь из одного мегаполиса в другой, как гласит древний кодекс водителя, состоит из двух неравных частей. Первая — езда непосредственно по скоростной трассе, а вторая — углубление в пункт назначения по запутанным улицам и улочкам внутри города. Так и нам. Федотову предстояло еще на орбите Ружены принять какие-то дополнительные контейнеры с оборудованием и, судя по тому, что для этого был избран удаленный звездный пакгауз, бородатый гляциолог не слишком-то стремился афишировать их содержимое. А я догадывался какое, судя по красному, прямо-таки багровому цвету Серегиной рожи и тяжелому, массивному носу, испещренному густой сетью алых прожилок. Впрочем, это могло быть не приметой хроника-алкоголика, а лишь следствием сурового климата ледяной планеты. И когда мы только научимся думать о людях лучше, чем они есть на самом деле, а не наоборот? Так или иначе, впереди нас ждали Беллона и человек по имени Николай Шадрин. Судя по всему, феноменальная личность, способная добыть для нас на пустынной заснеженной планете хороший вертолет и, как подсказывали мне тревожные предчувствия, — не только его. Глава 9 ЗАВТОН Беллона, последний приют Апрель, 2614 год Афанасьевский кряж Планета Беллона, система Вольф 359 Чего я точно не ожидал, так это нападения с земли. Хотя какая тут земля! Сплошные снега, спрессованные свинцовыми ветрами, от которых не спасает даже крем-маска, в считаные секунды застывающая на лице веселенькой розовой личиной и делающая вас похожим на манекен. Тюбик с кремом я заблаговременно вынул из кармана стеганого полушубка и уже собрался аккуратно выдавить его на мягкую губку, как внизу, под днищем вертолета, разверзся ад. Пологий, ничем не примечательный белый бархан взорвался фонтаном снега, и из него стремительно выпрыгнуло нечто, показавшееся мне поначалу просто большим сугробом. Сугроб, однако, был настроен весьма агрессивно: две бесформенных лапы взметнулись высоко вверх, норовя уцепиться за вертолетные лыжи. — Костец тебя подери! — Донеслось из пилотской кабины. Шадрин, по совместительству еще и пилот вертолета В-19, добытого на полдня всеми правдами и неправдами исключительно благодаря шарму Тайны, заставил винтокрылую машину резко вильнуть вправо и вверх, но опоздал. Снежное чудовище повисло на правой посадочной лыже и тяжело качнуло всем своим бесформенным телом. Вертолет вздрогнул, накренился, затем кое-как выровнялся и завис над снеговой равниной. Натужно урчали моторы. Шадрин деловито манипулировал рукоятями и переключателями приборной панели. Монстр же висел под нами, не издавая ни звука. Теперь я уже мог разглядеть среди косматых завитков снежно-белой шерсти горящие глаза, кожаную нашлепку серого носа, из ноздрей которого вырывался пар напряженного дыхания, и окруженные прядями белесых волос когти! Правда обычный полярный умка, даже возрожденный в последние три столетия легендарный арктодус, даром что был и остается крупнейшим наземным хищником метрополии, вдвое уступил бы размерами снежному монстру Беллоны, чьи решительные повадки заставили нас с Тайной порядком струхнуть. А Шадрин, мужик спокойный и основательный, расчетливо бросал винтокрылую машину из стороны в сторону, пытаясь избавиться от снежной зверюги. Будь моя воля, на всех моделях вертолетов устанавливал бы пулеметную турель под днищем на случай встречи с такими вот мохнатыми гимнастами, грузными и неповоротливыми лишь с виду. — Их так пули не берут, — невозмутимо бросил, даже не повернув головы, Шадрин. — Надо бить в нос или глаза, там у них «треугольник смерти»… Держитесь-ка! Он заложил крутой вираж, завалив машину набок. Точно птица стала на крыло. Поэтому я заорал уже запоздало, когда лохматые грязно-белые лапищи взметнулись над правым иллюминатором, прямо перед моим носом. Мне даже показалось, что я слышу скрежет когтей хлада, — так зовут этого хищника снежных равнин Беллоны. Но Шадрин-то, Шадрин! Доверив дело автопилоту, он бросил органы управления машиной и молнией метнулся в пассажирскую кабину. В его руке что-то блестело, отливая синевой. Я едва успел сообразить, что это устрашающего вида острога, выполненная из какого-то авиакосмического сплава, вероятнее всего титанира. Шадрин распахнул иллюминатор — в кабину ворвались колючие снежинки и ревущий воздух. И, когда тело нашего непрошеного «пассажира» по инерции шло раскачкой вверх, пилот хладнокровно всадил острогу в глаз хлада. Какая твердость руки требовалась! Какой расчет! Какая взрывная сила мышц! После чего Шадрин, не теряя ни мгновения и даже не оглянувшись на нас, чтобы насладиться произведенным эффектом, вернулся в пилотскую кабину. Мы с Тайной видеть гибели хлада не могли, мы лишь вжимались в пассажирские сиденья, до судорог вцепившись в подлокотники… Вертолет в последний раз тряхнуло. После чего он взмыл вверх, и мы, прильнув к застуженным стеклам иллюминаторов, увидели на снегу распростертую тушу. Она почти сливалась с окружающей ее снежной равниной. Лишь брюхо отливало грязноватой желтизной, а морду забрызгало кровью, показавшейся мне черной как капли смолы. Едва приметной тонкой спицей торчала из черепа поверженного гиганта титанировая острога… Шадрин сел неподалеку и, наказав нам не высовывать нос из машины, соскочил на снег. Он пристально оглядел равнину, задерживая взгляд на каждом, самом незначительном с виду бугорке, после чего направился к хладу. Спустя пару минут мы увидели, как он призывно машет рукавицей. Вблизи беллонский снежный монстр выглядел такой же бесформенной косматой массой. Я на минуту представил, каково было тут, на ледяных просторах, экипажу «Восхода» устраивать экстренную зимовку. По спине пробежал холодок, даром что полушубок здорово защищал от морозного ветра, лениво катившего снеговые волны на северо-восток. — Хлады очень любопытны, да и коварства этим бестиям не занимать, — Шадрин пнул неподвижную тушу носком мехового пилотского унта. — Думаю, они пришли к зимовью твоего деда, Анна, уже в первую ночь на Беллоне. Шадрин — настоящий уникум по части генеалогии. Для него в прошлом существуют только отцы и деды. Никаких «пра-» он не признает. Принципиально. — Моего деда здесь никогда не было, — тихо сказала Тайна. — Я тебе это уже писала. — Ну, значит, были другие деды, — с олимпийским спокойствием заключил Николай. — Такие же, как твой. — Люди — не хлады, Николай, — покачала головой девушка. — Они все разные. Большинство хорошие, но случаются и не очень… Я видел, как она ожесточенно сжала кулачки в меховых рукавицах. — Если бы не они, все остались бы живы, — прошептала она. — И мне не пришлось бы лететь к тебе, Николай. — Я бы, пожалуй, как-нибудь пережил, — усмехнулся Шадрин. — А я бы — нет, — ответила Тайна. И я впервые не сумел понять смысла ее слов. Прежде чем отправиться дальше, Шадрин пригласил нас обратно на борт вертолета и разлил из огромного термоса в не менее огромные чашки дымящуюся, ароматную красную жидкость. Оказалось — компот из кизила и боярышника с медом. Также мы с Тайной получили по внушительному бутерброду со свежайшей бужениной. — Огромное вам спасибо, Коля! — Горячо поблагодарил я. Перед лицом лютой беллонской стужи и компот, и бутерброд были как нельзя кстати. — Это Сереге спасибо, понавез с Ружены деликатесов, — сказал Шадрин. — И, кстати, вам. Потому что вы летели с ним и вам, получается, принадлежит доля в грузе… По старинному морскому праву. Мы с Тайной улыбнулись. Внезапно где-то в стороне от нашего овеваемого поземкой вертолета с приглушенным гулом прошла пара тяжелых летательных аппаратов. Вглядевшись в белесую мглу, я рассмотрел продолговатые темные туши. Тоже вертолеты, но не в пример нашему В-19 — огромные. Знаю, что в Конкордии подобные летающие бронтозавры именуются «Ченда», а вот как у нас — к стыду своему, запамятовал. — Это? Это «Перуны», — не глядя в иллюминатор, прокомментировал Шадрин. — Чьи? — Геостроевские. Тут всё геостроевское. Даже если вывеска абстрактная вроде какого-нибудь НИИ Экологии Глубокого Космоса… — Так «Геострой» это же терраформирование, верно? — Ну да. А что по-вашему, терраформирование это только гигатонные бомбы и тераджоульные лазеры? — На большее мне фантазии не хватает. — Лазеры тут на орбите тоже есть. Один особо монструозный как раз испытывать собираются. А «Перуны» в обеспечение этих испытаний поставлены. Они сейчас полконтинента сейсмическими датчиками засевают. А еще, — и тут Шадрин со значением посмотрел на Тайну, — «Перуны» ведут спин-резонансное сканирование. Чтобы иметь полную картину водяных слоев. Когда лазер с орбиты шарахнет, в грунтовых водах гидроудар пойдет. И очень интересно некоторым товарищам — мне вот, например, — посчитать какая доля грунтовых вод в заданном квадрате будет в итоге выброшена на поверхность… — Так мы же можем их данные спин-резонансного сканирования… — начала Тайна, сообразив, к чему клонит Шадрин. — Вот именно, — многозначительно поднял палец наш гид. Наш с Тайной прилет на Беллону был разведкой боем. Но для каждого — своей. Что до меня, то я первым делом связался с шефом. При всех его дуростях мужик он башковитый и наваристую тему чует за версту. К моему удивлению, Сулимов кое-что знал об истории этой древней экспедиции «Звезды» с «Восходом». Он сразу задал пару уточняющих вопросов, весьма точно предугадав наши предстоящие действия. В итоге шеф выписал мне недельные командировочные до Беллоны и обратно, затребовав оттуда пару корреспонденций на полсотни строк каждая и в обязательном порядке — аудиовизуалку с достопримечательностями местной фауны, каким-нибудь там хладом, будь он неладен. В пароксизме энтузиазма и эйфории от предстоящего увлекательного вояжа с очаровательной девушкой я обещал ему целый десяток хладов. К самой Тайне в отрыве от ее амплуа космического Герострата Сулимов, как ни странно, не проявил особого интереса. Зато мелькнувшая в ходе нашего краткого обмена сообщениями фамилия инспектора Сазонова почему-то вызвала у шефа поистине жгучий интерес. Мне даже показалось, что он не прочь знать об инспекторе всё возможное — от покроя одежды до алкогольных предпочтений. И теперь я чесал в затылке, впервые видя столь явный интерес плешивой легенды нашей репортерской профессии не к межзвездному преступнику и даже не к его жертве, а всего лишь — к преследователю. Тайна же истово верила, что именно планета Беллона — ключ к разгадке исчезновения экспедиции двух звездолетов и последовавшего за тем глухого забвения, больше смахивающего на анафему. Ведь один звездолет так и не был найден, как не нашли тела самого Петра Надежина и большинства других членов экспедиции. Исчезли, испарились, оставив лишь мерзлые тела своих товарищей — немых свидетелей неведомой нам трагедии. «Фотонные звездолеты „Восход“ и „Звезда“ достигли окрестностей звезды Вольф 359 в 2161 г. — том самом году, когда свой первый экспериментальный полет совершил Х-звездолет „Магеллан“» — эту фразу из отчета госкомиссии я буквально заучил наизусть. Дальнейшего маршрута «Звезды» никто не знал. Когда сюда, в систему Вольф 359, в 2165 году добрался наконец Х-звездолет «Афанасий Никитин», именно он обнаружил на орбите Беллоны «Восход». Пустой и заброшенный, тот показался «никитинцам» летающей могилой, которую покинули даже сами покойники. — Я должна знать, что было в его «черных ящиках», — как молитву постоянно твердила Тайна. Я в свою очередь предполагал, что могли уцелеть и какие-нибудь вахтенные журналы, личные дневники космонавтов, погибших в ходе долгой зимовки. Но ведь, по логике вещей, «черные ящики» с борта «Восхода» были сняты и изучены «никитинцами», да? Или кем? А заодно дневники всех тех, кто был найден мертвыми на зимовье? А где, кстати, располагалось само зимовье роковой девятки космонавтов с «Восхода»? Я огляделся. Вокруг простиралась бескрайняя белая целина, лишь к западу тянулась гряда заснеженных холмов. — Вон там. Шадрин указал на приметный холм со, скажем так, наиболее угловатой геометрией. Что ж, холм вполне подходил на роль исполинского надгробного камня, и я уже представил себе его фото в качестве иллюстрации к огромному заголовку будущей публикации в «Русском аргументе»: ПОСЛЕДНИЙ ПРИЮТ СМЕЛЬЧАКОВ А ниже жирной прописью: Какие тайны первых звездопроходцев до сих пор скрывают ледяные пустыни Беллоны? — Туда не сядешь — рельеф больно ломаный, — сухо пояснил Николай, блокируя все мои последующие предложения. Оставалось брести пешком, благо было недалеко даже с учетом непрестанно дующего ветра. Шадрин выдал нам с Тайной по автоматической винтовке с приемистым магазином, и я сразу почувствовал себя увереннее, едва лишь пальцы легли на массивное, ладное цевье. Строго говоря, кодекс профессии исстари запрещает журналисту иметь при себе оружие во время работы. Но кто же меня здесь увидит, кроме разве что хлада? При мысли о снежном монстре я покрепче сжал винтовку, и мы побрели к холмам. Побрели, поминутно увязая в глубоком, спрессованном ветром снегу. Добрались без приключений, разве что я пару раз буквально задохнулся, случайно «зевнув» порыв ледяной поземки. Тайна вообще держалась молодцом. Она уверенно поднялась на гребень следом за Николаем, и ее глаза возбужденно заблестели. — Именно так я всё это себе и представляла! Удобней места для зимовья не найти. Сверху прекрасный обзор на случай нападения местной фауны. А внизу можно нарыть ходов и галерей. Воображаю, как они тогда истосковались по свежему воздуху… Свежего воздуха тут было хоть отбавляй. Равно как и глубоких сугробов, в один из которых я едва не ухнул, что называется, по шейку. Шадрин сноровисто перехватил мою руку и выдернул меня (ох и сильный же он был!) на островок твердого наста, отутюженный жестокими ледяными вихрями. Как сам беллонец отыскивал их, для меня так и осталось загадкой. — Там глубоко, — предупредил он. — Большая часть сооружений «восходовцев» давно ушла в снежную толщу. Наверху остались лишь надстройки жилых модулей. Думаю, метров через десять до них можно докопаться. Но это ежели повезет, и в каверну не угодишь. А тогда — тогда костец. Тут на Елани есть каверны как колодцы, ровно бездонное болото. Будет тебя засасывать два часа кряду, и все равно до дна не доживешь, задохнешься. Еланью Николай уже не в первый раз назвал свою планету. «Вот уж поистине точное сравнение!» — восхитился я. С одной стороны, это и впрямь голая, открытая всем ветрам равнина; с другой же — чистая плешь, чертова лысина еланская, как земные сибиряки с незапамятных времен зовут трясины и топи. — И там больше ничего… прямо ничегошеньки не осталось? — Обернулась к проводнику Тайна. В глазах ее сквозило разочарование, и только на самом дне этих глубоких зеленых омутов теплились искорки надежды. — За четыре-то века? — Хмыкнул Шадрин. — Осталось, как же. Да там и пенобетон давно уже в порошок рассыпался, в снег смерзся. Цела только кое-какая арматура, может куски алюминиевой обшивки модулей… У нас тут позапрошлой зимой мой кум, Федька Круглов, хладов промышлял. Так оступился чуток и провалился в каверну. Повезло еще, что только на десяток метров. Покуда мы прилетели выручать, едва кровью не истек — распорол ногу арматурным стержнем, когда в снег уходил. — А на этих ваших хладов тут и впрямь охотятся? — Во мне вмиг проснулся журналистский зуд. Для статьи нужно будет отписать кой-чего поострей, из местной зубастой экзотики. — Парка, что на вас, аккурат на хладском меху слажена, — легонько ткнул меня в грудь кулаком Николай и весело осклабился. — А на тебе, Митраша? — Улыбнулась Тайна, и у меня вдруг что-то заныло в душе больным зубом. Митраша — это, помните, такой герой прозы Пришвина? Тайна еще ни разу не называла меня так — мягко, уважительно, ласково. — Да почитай то же самое, только помельче, — махнул рукой Шадрин. — Есть тут у нас одна зверушка… Порой случается ее добыть. Мех у нее легкий да теплый — из подшерстка берется. Он внимательно глянул на мою спутницу и задумчиво произнес: — А ты, Тайна свет Александровна, видать, здешним подшерстком-то сыта не будешь? — Не буду, Николай, — кивнула Тайна. — Просто очень хотелось глянуть, откуда начинается вся эта… история. Как знать? Может, больше побывать и не доведется… И, глядя на меня, пояснила: — Мы с тобой, Костя, сейчас вроде как на подшерстке стоим. А искать нужно глубже. Шерсть шерстить, уж прости за тавтологию… У Шадрина запищал вызов рации и он, вполголоса пояснив нам «О, это кстати из „Геостроя“», отошел в сторону поговорить. Само место навевало размышления на вполне определенные темы, и я поделился своими мыслями с Тайной. — Вот еще совершенно непонятная для меня вещь, — сказал я. — Допустим, в 2165 году здесь нашли тела космонавтов с «Восхода». Допустим, они промерзли насквозь. В любом случае, с ними должны были работать врачи, прозекторы. По результатам вскрытия и других исследовательских процедур должны быть написаны отчеты. В частности, однозначно указана причина смерти. Для каждого из девяти космонавтов. Причины смерти указаны? — Да, — ответила Тайна. — Переохлаждение. Я едва не поперхнулся глупым смешком, хотел выкрикнуть ей в лицо «Ты шутишь, что ли?!» Но по голосу Тайны было слышно, что она совершенно не шутит, а точно и кратко отвечает на заданный ей вопрос. — У всех девяти? — Уточнил я. — Одна и та же причина? Переохлаждение? — Да. Не спрашивай меня, что я по этому поводу думаю. Потому что я, как и ты, думаю, что это какое-то издевательство. — Конечно издевательство! — С жаром поддержал я. — Цинизм высшей пробы! Не приходится сомневаться, что истинную причину смерти космонавтов решили засекретить, как и другие скользкие моменты… И вдруг меня как громом поразило. Я замер с приоткрытым ртом, даром что легкие тут же обожгло беллонской стужей. А потом сказал изменившимся голосом: — …Хотя нет. Госкомиссии с таким не шутят. И даже секретчики с таким не шутят. Всё, что они хотели скрыть, они просто не стали писать либо изъяли из того варианта отчета, которым ты располагаешь. Но менять текст вот конкретно таким образом они бы не стали. Если там написано «переохлаждение» — значит это все-таки правда. Или, скажем так: это единственная разумная с их точки зрения интерпретация, которую они смогли дать тому, что увидели при вскрытии мертвых космонавтов. Тайна не спешила со мной соглашаться: — Но как? Как они могли переохладиться? Да притом все? Ты знаешь, что такое модульный городок? Да самый убогий модульный городок, «Звездный», который построили «гагаринцы» в системе Лаланд по бытовым стандартам какого-нибудь XX века был комфортной усадьбой! А кое в чем и по сегодняшним стандартам! Там же четыре разных, независимых друг от друга варианта отопления! Два «гагаринца» — Осипов и Маркелов — потому и дожили до явления Х-звездолета, что у них там было всё! А ведь они находились на антропофобной планете! А на Беллоне есть воздух, чистая вода, съедобные лишайники, рыба, грызуны в конце концов! И, повторяю, четыре разных отопительных контура! Как в таких условиях девять человек смогли замерзнуть насмерть? — Вот и я думаю: как?.. — И, помедлив, я добавил: — Видимо, сами они, по воле случая, замерзнуть никак не могли… Значит это стало следствием чьего-то решения, чьей-то воли… Коллективное самоубийство? — Фууу, — Тайна поморщилась. — Согласен — «фу». Но если не самоубийство, то… убийство? Тайна помолчала, внимательно вглядываясь в мое лицо. — Кто убийца? — наконец спросила она. — И как насчет орудия убийства? — Поскольку никаких вменяемых версий у меня нет, то следует предположить, что убийцей стало неизвестное науке существо. — Здешнее? — Вряд ли. — Инопланетянин? Я замялся. «Инопланетянин»! Звучало дико… — Что «инопланетянин»? — Спросил Шадрин, подходя к нам. — А, ерунда, — отмахнулась Тайна. — Как там в «Геострое»? Добро дают? — Добро-то дают, коли к ним с добром, — ухмыльнулся Шадрин. — Я уж с ними и так, и эдак, но даром что у меня там свояк работает — упорный у них там народец. Ищущий, костец их забери. — И обрящущий, не беспокойся, — уверенно произнесла Тайна, щурясь от колкого ледяного ветра. — Деньги на сканер я привезла. Я присвистнул — и откуда у этой девахи деньги на СР-сканер? Идея Тайны осуществить глубокое сканирование всей местности, прилегающей к району зимовья погибших «восходовцев» в радиусе пары сотен километров мне была понятна и казалась вполне разумной. Ведь в двадцать втором веке госкомиссия, не располагающая СР-сканерами (их тогда еще не изобрели), не нашла тут ничего, что пролило бы хоть квант света на жизнь зимовщиков и уж подавно — на судьбу экипажа «Звезды». Все находки, включая мертвые тела космонавтов, лишь констатировали состояние ситуации на текущий, конкретный момент 2165 года, были ее мгновенным слепком. Я уже и новый заголовок придумал, похлеще прежнего: ЗИМОВЬЕ НА БЕЛЛОНЕ — ГИПСОВАЯ МАСКА ПРОПАВШЕЙ ЭКСПЕДИЦИИ По тем редким, обрывочным фразам и угрюмому виду Тайны, который она напускала на себя всякий раз, едва речь заходила о дневниках Бенцианова и Долгова (они сохранились в крошечных фрагментах; и, увы, эти фрагментики являли собой наиболее полные источники информации по зимовке), я давно догадался, что они выставляли ее далекого предка, командира «Звезды» Петра Алексеевича Надежина, далеко не в лучшем свете. Если только не свидетельствовали прямо: в трагическом исходе всей экспедиции виноват именно Надежин. Меня же на этом витке нашего с Тайной расследования бесило другое. После завершения работы госкомиссии в 2170 году гриф секретности с этой истории вроде бы сняли. И будто бы даже опубликовали результаты плюс тщательно отмеренную выжимку данных, полученных Х-звездолетом «Афанасий Никитин»… Ну и где же они, все эти публикации?! В лучшем случае сведения на уровне «Первого века межзвездных сообщений», уже прочно занявшего место под моей крохотной командировочной подушкой с набивкой из гречневой шелухи. Такая же шелуха, по сути, или полуправда. А вот СР-сканирование вокруг зимовья сулило нам возможность обнаружить какие-то новые материальные останки Четвертой Межзвездной Экспедиции, которые тогдашняя госкомиссия попросту не нашла под снежными заносами. Как я и подозревал, всеми СР-сканерами на Беллоне оперировал «Геострой». Да, «Геострой» — государственная контора с крайне амбициозными целями. И что-либо сдать в аренду частному лицу — скажем, вертолет с СР-сканером — она официально не может. Однако, Шадрин, представляя на Беллоне Российскую Академию Наук, вполне мог заказать «Геострою» те или иные платные информационные услуги. А проще говоря: данные СР-сканирования с борта тех самых «Перунов», которых мы видели в окрестностях зимовья. Спин-резонансный сканер… О, друзья мои, это самый настоящий волшебный кристалл, способный просвечивать ледяные поля и снежные холмы Беллоны насквозь! СР-сканер — громоздкое и тяжелое устройство, которое чаще всего монтируют в транспортных отсеках больших флуггеров. Однако годятся и самые крупные из вертолетов, грузоподъемность которых позволяет взять не только сам сканер, но и весьма мощную ВСУ — вспомогательную силовую установку — для его питания. «Перун» — тяжелый вертолет со сканером на борту — как нельзя лучше подходил и для поиска различных полезных ископаемых, и для картографирования геологических горизонтов. Когда-то я летал на подобном с геологами и кибернетиками, обслуживающими СР-сканер «Донец-200», над Якутией. Геологи рассказывали, что в режиме тщательного сканирования «Донец» способен обнаруживать даже небольшие, около метра длиной, объекты. При мне они засекли в мерзлотном грунте под Нюрбой древнюю «кочергу» — остаток рудной жилы на глубине в семьдесят шесть метров. А так, в принципе, СР-сканер «Донец» вполне сносно видит в глубину на три сотни метров. (У огромных военфлотских СР-сканеров характеристики куда более внушительные, но цена у них вообще запредельная, да и условия эксплуатации своеобразные; они потребляют такую прорву энергии, какую можно получить только на борту огромной «Андромеды», а лучше — полноценного звездолета.) Беллона вообще мне здорово напомнила Якутию. Если в России криолитозона — многолетняя мерзлота — охватывает порядка 11 млн. кв. км, что превышает половину всей территории страны, то из них три миллиона с хвостиком приходятся на Якутию, занимая ее полностью. На Беллоне, ясное дело, то же самое. Так что, будь моя воля, звали бы сейчас этот, с позволения сказать, «теплый Марс» Якутией-2, Астро-Нюрбой или Новым Тойбохоем. Самое место для обитания Superhomo cosmonauticus!.. Это меня и озадачивало. Получалось, что максимально адаптированные к низким температурам и другим вызовам внешней среды космонавты не выдержали пусть и суровой, но вполне штатной зимовки на планете, где сегодня трое сыновей Николая Шадрина без шапок и рукавиц гоняют по двору, на снегу футбольный мяч? Нет, никак не укладывалось это в голове! Отчего и рождались дикие гипотезы вроде той, которой я поделился с Тайной. Не останавливаясь на достигнутом, высказал я свои сомнения и Шадрину. — Давнее дело, — отмахнулся наш проводник. — И темное к тому ж. Больше он не прибавил ни слова, а я решил до поры до времени его больше не расспрашивать. Тайна с самого начала предупредила: у Николая кто-то из предков погиб тут, в числе «восходовцев». Так что угодил я в клуб! Клуб потомков Superhomo. Одна из каковых Superhomo мои мысли читает как открытую книгу, другой снежных чудовищ бьет с борта вертолета острогой… А мы? Ничем мы не блещем, максимум — голой задницей, да и то в перспективе, если я не сумею устоять перед Тайниным обаянием и сдуру начну финансировать ее безумные идеи. Если, конечно, завтрашнее СР-сканирование даст какие-то осязаемые результаты… На борт «Перуна» нас, само собой, пригласить не удосужились, да в том и не было нужды. За свой гонорар, полученный, заметим, по официальному каналу — Шадрин внес деньги Тайны в кассу «Геостроя» — расчет СР-сканера обязался предоставить нам подробнейшие распечатки результатов в виде многостраничной топографической карты с таблицами машинной расшифровки. Отдельным приложением обещали выдать трехмерные модели объектов из числа наиболее перспективных по ориентировке Тайны. Теперь оставалось одно — ждать. Весь следующий день мы провели в томительном безделье. Тайна с рассеянным видом разбирала свой архив, из которого и мне выделила малую толику файлов, для общего развития. Они включали в себя промежуточные отчеты госкомиссии за 2168–2169 годы с пространными выкладками и весьма туманными выводами. Теперь я своими глазами смог увидеть вердикт «Переохлаждение», вынесенный прозекторами. В целом же, за всей этой печальной бухгалтерией отчетливо просматривалось стремление неизвестных мне чиновников как можно скорее завершить расследование, чтобы впоследствии успешно предать его забвению. Периодически Тайна связывалась с «Перуном». Вертолет вел поиск и, судя по бесстрастному выражению лица моей спутницы, пока без особых сюрпризов. Зато меня судьба порадовала пусть и маленьким, но открытием из разряда неожиданных. В числе погибших на зимовье космонавтов я обнаружил знакомую фамилию. Филипп Смагин, инженер систем жизнеобеспечения «Восхода». Я и прежде неоднократно прочитывал ее в протоколе осмотра зимовья. Но как-то не обращал внимания, взгляд не цеплялся. А тут меня вдруг осенило: да это же однофамилец того самого Алексея Смагина, знаменитого фельдъкурьера, личную флэшку которого я всегда хранил как реликвию эпохи Раннего Освоения! Тайну мое открытие не то что не удивило — она посмотрела на меня как на идиота. — Чудак человек, а разве ты не знаешь, что Смагины и Шадрины — родня? Николай показывал мне их родовое древо аж с девятнадцатого века. Раньше просто документов не сохранилось, одни фамильные предания. Между прочим… Тайна понизила голос, что на ее языке означало: внимание, сведения особой важности! — Тот самый Алексей Смагин, из двадцать второго века, был первым рыцарем моего ордена, — без тени улыбки прошептала она. — Ордена «Звезды» и «Восхода». И, видя, что меня подмывает выдать к этому романтическому бреду экзальтированной девицы иронический комментарий, поспешно добавила: — Теперь и тебе придется доказывать право на место в нашем клубе. Рядом с такими как Смагины и Шадрины. От такого нахальства у меня натурально глаза полезли на лоб. Она что, всерьез считает, что я… Выплеснуть свои эмоции я, по счастью, не успел. Громко и требовательно пискнул зуммер коммуникатора. Тайна обожала всё ретро, и сигнал армейской рации представлялся ей наиболее эстетичным. А я нет, я люблю мелодии. Давно уже сыт по горло экстренными вызовами и авральными предписаниями вроде «собраться в тридцать минут, через час быть на космодроме, командировочные дошлем следом». Она же получала желанный адреналин, похоже, лишь от стрессов и мощных биений жизни. Вот и теперь, пока моя спутница выслушивала рапорт с «Перуна», ее щеки лихорадочно пылали, а глаза блестели как у какого-нибудь морфиниста из старинного романа. Тайна некоторое время слушала, затем очень быстро кивнула несколько раз подряд, точно механический дятел, и, выключив связь, обернулась ко мне. — Нашли! Было заметно, что Тайне больше всего на свете хотелось сейчас напустить на себя серьезный вид. Но глаза, сияющие зеленые глазищи маленькой кошки, впервые отправившейся на вылазку за мышью циклопических размеров, выдавали ее с головой. Ну, дева! Не хватало еще только щенячьих восторгов и скачек по лужайке! — Что именно? — Солидно осведомился я (а в душе уже кувыркались чертенята азарта!). Тайна словно остановилась на полупрыжке… И вдруг поникла. — Пока в точности неизвестно, — пролепетала она, глядя на меня с робостью. — Но на глубине семи метров, по их словам, отчетливо различим объект, металлический. Дельтавидный… четырехметровой длины… около двух в поперечнике… Она подняла на меня растерянные, уже почти испуганные глаза. — Костя… но это же значит… А? — Значит зонд. Беспилотный зонд. А ты что надеялась найти? «Звезду» в полной комплектации? Ракетоплан? Моли Бога, Тайна, чтобы эта железка оказалось зондом. Потому что там… Тут и я позволил себе капельку романтики. Всласть помечтать — что может быть лучше для здоровья? — Там, на борту зонда, может быть всё. Всё, о чем только способна мечтать такая сексапильная девица как ты. — Ах ты… Я вовремя пригнулся. Меховой унт, некстати оказавшийся на полу прихожей под ее маленькой ручкой, с гудением пронесся над моей макушкой в направлении двери… …И врезался прямо в красную от ветрового беллонского загара физиономию Шадрина, как раз в ту минуту решившего заглянуть к нам в избу-гостиницу за новостями. Надо же — никакой реакции, а еще дикий сын природы! Глава 10 Надежин. Точка невозврата Июнь, 2144 г. Флагман Четвертой Межзвездной Экспедиции МКК-5 «Звезда» Район Сатурна, Солнечная система Мы уверенно приближаемся к орбите Гипериона — маленького естественного спутника, что кружится на расстоянии полутора миллионов километров от препоясанного кольцами газового гиганта по имени Сатурн. Когда-то здесь летали только автоматические межпланетные станции размером с автомобиль, а теперь обретается орбитальный монстр «Прометей IV». Одного только научного персонала на станции человек сорок, а уж так называемого технического, то есть военных всех мастей — не счесть! Всё главное начнется послезавтра. Послезавтра День-141 — дата выхода основной части экипажа из тестовой гибернации… Ну а сегодня можно раскупорить бутылочку шампанского и перечесть «Женитьбу Фигаро»… Хе-хе, какая еще женитьба, какого Фигаро? А вот бутылочку, пожалуй, можно. Ну… за Сатурн! Когда готовились к полету, у медиков ЦУПа — о конечно! — нашлись хитроумнейшие соображения касаемо того, что я должен лечь в тестовую гибернацию вместе с большинством других членов экипажа. Но я решительно настоял, что именно мне, капитану «Звезды», необходимо войти в состав первой полетной вахты. (Не следует путать первую полетную вахту со стартовой! Первая вахта открывается после того как заканчивается стартовая! На стартовой вахте бодрствует весь экипаж корабля, а вот на первую остаются только четыре человека.) Нет, я хотел в первую вахту вовсе не потому, что намеревался улыбаться в телекамеру, подобно моим предшественникам с «Гагарина» и других пилотируемых звездолетов. Экспедиция наша секретна. Официально «Звезда» и «Восход» вообще не существуют, так что какой-либо социально полезной нагрузкой наш отлет не отягощен. Но мысль о том, что отрезок маршрута от Марса до Сатурна «Звезда» пойдет без своего капитана, была для меня нестерпима. Вот поэтому-то я поставил одним из условий своего предстоящего командования кораблем обязательное бодрствование в первую вахту. Благо тогда еще условия ставить было возможно. Меня в моем решении поддержал и Васильев, КБТ (криобиотехник). КБТ — важнейший член экипажа фотонного звездолета. А вовсе не я, как бы мне ни хотелось обратного. Именно КБТ отвечает за гибернацию. За то, чтобы каждый член экипажа разместился в своем гробу хрустальном со всем возможным комфортом. Чтобы уход в физиологическое запределье, в управляемую летаргию, прошел не как-нибудь, а за-ме-ча-тель-но. И, главное, чтобы потом, спустя сотни и тысячи дней, все мы раскрыли глаза и наши легкие, расправляясь, сделали первый вдох. Не судорожный, не свистящий! А самый нормальный, обычный вдох. Вспоминаю нашу первую встречу… Васильев был для меня человеком совсем новым, в деле непроверенным. Я с ним обстоятельно побеседовал. Нашел, что мне весьма импонирует его позиция сугубого прагматика, в чем-то даже педанта. Именно таким я и хотел видеть своего криобиотехника — трезвым, расчетливым, хладнокровным, умеющим всегда встать над эмоциями. На первой встрече с экипажем «Звезды» Роберт — так зовут Васильева — сказал: — Обеспечивать жизнедеятельность двух десятков человек в течение восьми тысяч суток на борту такого большого космического корабля как «Звезда» современная техника, в принципе, может. Но рисков слишком много. Поэтому основную часть времени каждый из нас пролежит в гибернации. Как на пути туда, так и на пути назад. Он окинул внимательным взором всех космонавтов. — Вы ведь, надеюсь, собираетесь еще и возвратиться, нет? Ответом ему было всеобщее оживление в кают-компании, имитировавшей соответствующий отсек «Звезды», и усмешки космонавтов, людей в большинстве своем бывалых и тертых. — А как же принцип наноаквариума? — Осведомился лингвист Щедриков. — Ведь вроде бы научились запускать на борту кораблей все вещества по замкнутому циклу регенерации? Особенно сейчас, когда бортовые реакторы могут обеспечивать всё это энергией в течение десятилетий? Щедриков задал свой вопрос совершенно спокойно, без вызова и подначки. Еще один кирпичик в стену моей уверенности, что психологический климат в экипаже будет умеренно континентальным. И все же я с удовлетворением отметил, что вопрос задал человек, не входящий в первый десяток списка личного состава, человек, относящийся к «пассажирам». Ведь в первом десятке значатся люди, без которых корабль не переживет даже минимальных поломок. Вопрос был все-таки из области любительщины, и Васильев ответил в присущей ему манере: по существу. — К сожалению, Георгий Владимирович, — (уже к первой встрече Васильев знал всех членов экипажа «Звезды» по имени-отчеству), — полная рециркуляция кислорода и жидкостей вкупе с нашими плантациями, оранжереями и белковыми синтезаторами — это всё вместе достаточно капризная штука. Никто не даст полной гарантии, что система не разладится и мы сможем прожить на «Звезде» безбедно полтора десятка лет. А потом еще столько же в ходе возвращения. Поэтому, не вдаваясь в детали, скажу главное. Реалистический инженерный расчет сделан таким образом, чтобы наш экипаж, в случае чего, смог некоторое время поддерживать работоспособность при условии полного выхода из строя СЖО. Вне зависимости от состояния оранжерей, белковых синтезаторов и водоочистителей мы сможем питаться, упрощенно говоря, тушенкой, шоколадом, витаминами и питьевой водой из резервных баков. В действительности же наш рацион составлен из ста семидесяти различных наименований. И вот такого рода рацион рассчитан на 600 полетных дней. И еще на 600 дней пребывания в целевой системе. — А если возникнет необходимость пробыть в целевой системе, скажем, 700 суток? — Спросил кто-то из дальнего угла кают-компании. — Если возникнет такая необходимость… — Васильев сделал паузу. Лицо криотехника было бесстрастным и строгим, как у Пекарева, преподавателя математики в академии, которого я запомнил на всю жизнь благодаря его упорному, прямо-таки маниакальному пристрастию вызывать к доске кадетов исключительно на букву «Н». — …Если возникнет такая необходимость, — повторил он, — то на обратном пути одно из двух. Либо оранжерея нас все-таки прокормит, либо придется совсем не вылазить из гибернации… Сократить вахты до трех человек, до двух… Так что будем дружить, — подытожил Васильев и неожиданно подмигнул аудитории. На сей раз ответом ему было всеобщее молчание. Впрочем, Васильев и не нуждался в комментариях. А сразу по окончании встречи он представил мне список предложений по первой полетной вахте. В списке бодрствующих значился и я. «Что ж, кажется, сработаемся», — подумал я тогда. Первая вахта «Звезды», открывшаяся в День-36 после того как большинство членов экипажа легло в тестовую гибернацию, включала меня, первого пилота, инженера-двигателиста Каплана и старшего инженера Изюмцева. В ведении Каплана находились все двигатели корабля, но в первую очередь, конечно, ГЭУ, то есть субсветовой фотонный движок. Ну а в ведении Изюмцева находилось вообще всё, включая и ГЭУ тоже! С Эдиком Изюмцевым у меня были три совместных межпланетных полета и один спецрейс, назначение и цели которого раскрыть по сей день не имею права. Во всех этих полетах Эд проявил себя суперпрофессионалом и опытным эксплуатационщиком космической техники, знающим до последнего винтика любой корабль и способным держать ответ за каждый его агрегат. Но Изюмцев был не просто хорошим эксплуатационщиком. Был он настоящим подвижником, неукротимым покорителем космоса. В самые критические минуты Эд показывал себя настоящим мужиком, верным товарищем и одновременно — авторитетом для всех, не слабее даже моего собственного, командирского. Поэтому когда я узнал, что старшим инженером на «Звезду» поставлен Изюмцев, на душе сразу потеплело. Я твердо знал: случись что, и он первым встанет во главе борьбы за живучесть «Звезды», а если потребуется, то и за спасение экипажа. А еще у него был Пятый Ключ. Что такое ключи на звездолете? Это то, без чего не работают органы управления и не запускаются двигатели. Если у вас нет ключей — вам в ходовой рубке делать нечего. Когда я впервые увидел их, еще будучи зеленым кадетом, я поначалу толком даже не понял, что передо мной. Две пластиковых карты и два ключа. Все вместе прошиты общим стальным тросиком. Конечно, не очень-то похожи они на привычные каждому железки, открывающие механические дверные замки, но вполне себе ключи — с самым традиционным геометрическим рельефом бородок. — Ключи вставляются соответственно в гнезда, — пояснял наш преподаватель астрогации по фамилии Слепаков, которого мы прозвали Соответственным. — В другие гнезда соответственно вставляются пластиковые карты. С магнитных лент и чипов карт производится считывание кодов и тогда система управления разблокируется. Самым, как говорится, соответственным образом. Для себя я, кадет Петр Надежин, тогда уяснил раз и навсегда: разных там фокусов и валидаций по глазным хрусталикам и отпечаткам пальцев на серьезной космической технике нет. Вся эта оптическая угадайка — для научно-фантастических романов и их читателей. Соответственно! Еще я понял, что в этой сфере всякий индивидуальный момент — тоже от лукавого. Все ключи одинаковые и таковыми должны быть. На пластиковых картах, конечно, записана необходимая информация о владельце, но это в основном для ведения автоматических протоколов. Ключи же физически всегда абсолютно одинаковы, как един и уровень доступа у всех, кто ими владеет. Владельцев ключей на любом крупном корабле пятеро. Четыре комплекта распределены между мной, моим заместителем и двумя пилотами. А вот пресловутый Пятый Ключ — у старшего инженера. Вашего покорного слугу кадета Надежина поначалу остро интересовало, почему командир звездолета, его заместитель и пилоты носят ключи всегда при себе, причем согласно Уставу — непременно на груди. А вот «старшой маслопуп» наоборот — хранит ключ исключительно в сейфе, что вмонтирован в стену его личной каюты, которую он не вправе делить ни с кем. В перерыве между двумя парами лекций, помнится, я поймал в коридоре Соответственного и напрямую спросил его, в чем смысл разницы в ношении ключей, и почему для главного инженера сделано такое знаменательное исключение. Профессор Слепаков некоторое время разглядывал меня, точно силясь проникнуть в суть моего вопроса. После чего изрек: — Видите ли, кадет, в чем дело. Старший инженер — не хозяин ключа, а всего лишь его хранитель. Имеет право его достать и применить исключительно в случае, если по какой-либо причине будут утрачены все остальные комплекты ключей. Все четыре соответственно. — А по какой именно причине? — Настаивал я. И в эту минуту вдруг увидел тонкую белую полоску глубокого шрама, змеившуюся над ухом Слепакова и терявшуюся на затылке под седым пухом старческих волос. Прежде я того шрама никогда не замечал, да и кто из нас, кадетов, по совести сказать, приглядывался к чудаковатому старому сухарю? А тут я вдруг разом вспомнил, где учусь, и кто нам преподает науки и специальности, и как много у нас учебных материалов с грифами «Для служебного пользования» и «Секретно». — Таковых причин немало, кадет, — бесстрастно произнес Слепаков. — Воздействие сверхнизких и высоких температур, химический ожог, удушье, отравление, проникающее ранение, компрессионная травма… Много есть вещей, не совместимых ни с жизнью владельца ключа, ни с сохранностью самого ключа. Он замялся, и я подумал, что сейчас он непременно прибавит свое излюбленное словечко. Но Слепаков лишь коротко кивнул мне на прощание и засеменил по коридору на очередную лекцию такой же странноватой как и он сам, слегка подпрыгивающей, птичьей походкой. А я смотрел ему вслед и видел, что одна нога Слепакова заметно короче другой и при этом еще и слегка вывертывается при ходьбе в сторону. Точно ее когда-то выдернули из сустава, а обратно на прежнее место вставить почему-то не захотели. Или просто не смогли. Первым из гибернации вышел КБТ Васильев (точнее, его вывел из гибернации компьютер, заставив капсулу выполнить соответствующие действия). Вслед за чем приступил к выводу из тестовой гибернации основной части экипажа. Процедура это многоступенчатая, требующая соблюдения очень точного временного графика (который индивидуален для каждого космонавта), но благодаря полной автоматизации процессов — вполне посильная даже для лаборанта. Другое дело, что в отличие от лаборанта Васильев умел проводить гибернацию в обе стороны и вручную. И если бы у чьей-то гиберкапсулы что-то сломалось, Васильев мог бы спасти ситуацию личным вмешательством. На тот же случай, если бы сломалась гиберкапсула самого Васильева, каждый третий член экипажа получил минимально достаточную подготовку… Но даже думать о таком обороте дел было страшно. В общем, КБТ начал выдавать мне пробужденных космонавтов одного за другим, со средним темпом одна тушка в двадцать минут. И очень хорошо. Потому что люди нужны были позарез! Уже подходило время запуска «Тора-3» — самого небольшого по диаметру, внутреннего буксира. Но хотя он и имел наименьший поперечник «дырки от бублика», толщина его кольцевой трубы была наибольшей и потому он обладал весьма внушительными запасами рабочего тела. Было отрадно сознавать, что здесь, в окрестностях Сатурна, мы всё еще не одиноки. Станции «Прометей I» и «Прометей III» уже прогревали лазеры, а к охоте на «бублик», который будет сброшен нами после выработки рабочего тела, приготовилась маленькая флотилия вспомогательных кораблей. Глупо разбрасываться громадными буксирами, когда их вполне возможно использовать повторно. Кроме того, мы с Панкратовым получили от передовой бригады ЦУПа, развернувшейся на борту «Прометея IV», контрольный радиозапрос. ЦУП настойчиво интересовался, всё ли у нас в порядке. В случае необходимости вспомогательные корабли были готовы оказать нашим звездолетам любую помощь вплоть до полной эвакуации экипажей. Я снова остро ощутил, что мы — на пороге неизвестного будущего, вблизи от точки невозврата. И былые тревоги, которые я тщательно норовил скрыть от подчиненных, ожили в моем сердце с новой силой. Между тем члены экипажа один за другим возвращались в строй. Кратко переговорив со мной и поделившись впечатлениями от долгого криосна, каждый изучал ситуацию в сфере своих служебных обязанностей. Им предстояли еще хроно- и гравиакклиматизация, но все члены экипажа, бывшие к полудню по корабельному времени уже в строю, предпочли переносить все свои физиологические лишения, что называется, на ногах. Васильев в принципе не возражал, и я предоставил ребятам приходить в себя каждому по собственному усмотрению. Шестнадцати часов, как предупредил меня криобиотехник, будет вполне достаточно, чтобы вышедший из гиберкапсулы почувствовал себя более-менее полноценным человеком, а самое главное — членом экипажа. Реабилитация проходила на удивление быстро и без видимых проблем. Поэтому когда Роберт связался со мной по личному каналу и попросил прийти в «спальню», как мы называли отсек с гиберкапсулами, у меня его просьба поначалу вызвала легкое недоумение. Не дело, когда КБТ вызывает командира корабля, да к тому же столь приватно… Но в «спальне» меня ожидало то, что… что, увы, снимало все вопросы. Васильев не стал вдаваться в пространные объяснения и просто провел меня туда, где морозно серебрились крышки двух нераскрытых капсул. Все остальные кроме четырех в последнем ряду, пока еще законсервированных для меня и трех других человек первой полетной вахты, были раскрыты и белели своим пористым нутром. — Это последние? — Осведомился я, все еще не понимая, что происходит. — Номер семь и номер четырнадцать, — уточнил Васильев. И добавил: — Пробуждение последних пяти космонавтов мною активировалось практически одновременно в порядке эксперимента. С разницей лишь в две-три минуты. И, тем не менее, двое из них всё еще там. Мне не нужно было справляться со схемой-памяткой. Расположение капсул экипажа «Звезды» я знал как свои пять пальцев. Номером семь был Борис Багрий, астрофизик, «пассажир». Отличие этого специалиста от штатного космонавта-астронома «Звезды» в том, что астрофизик не способен в одиночку привести корабль домой. То есть, если потребуется, наш «обер-звездочет» Вершинин сможет выполнить функции штурмана-астрогатора и даже пилота. Астрофизик — нет, не сможет. Зато Боря Багрий лучше всех разбирается в фотометрии, спектральном анализе, радиоастрономии и прочих премудростях физики космоса. И не просто «разбирается», а умеет чинить любую из астрофизических установок, которых на «Звезде» не меньше дюжины. А в капсуле номер четырнадцать лежал химик Хассо Лаас. Тоже «пассажир», что характерно. Помимо того, что он являлся высококлассным знатоком целого букета естественных наук (а не только химии), этот улыбчивый человек был еще и вторым дублером инженера СЖО, что при назначении вахтовых смен расширяло пространство для маневра. И, тем не менее, они оставались все еще там, в гиберпространстве, как шутливо выражался как раз Лаас. Я ожидал разъяснений криотехника, но вместо этого Роберт жестом пригласил меня к седьмой капсуле. — Все анализы и результаты посткриогенного тестирования организма в норме, — сообщил он. — Визуально состояние астрофизика Багрия также соответствует всем нормам вполне здорового, полного сил человека. Однако он до сих пор не только не проснулся, но даже не сменил фазы дыхания. Так что на сегодня Борис Багрий — наша проблема номер один. Но есть и другая. После чего Васильев решительно проследовал во второй ряд капсул, к Лаасу. — Однако… — пробормотал я. В полутьме, царившей под стеклопластиковой панелью, я отчетливо разглядел лишь очертания тела. Голову химика и верхнюю часть туловища вплоть до солнечного сплетения закрывала широкая полоса раздвижной панели, способной скрыть человека полностью. — Вот это и есть Хассо Лаас. Наша проблема номер два, — негромко произнес Васильев. — Почему он закрыт? — Сухо спросил я. — Помимо меня сюда имеет доступ еще ряд людей, — пояснил криобиотехник. — Членов экипажа, — поправил я его. — Членов экипажа, — согласно кивнул Васильев. — Помимо вас, Петр Алексеевич, это ваш зам, первый пилот, старший инженер и еще вдобавок врач Виноградов. Кажется, его основной профиль — дантист? — Юрий Всеволодович — специалист широкого профиля. И по своему служебному положению имеет свободный доступ во все отсеки и помещения корабля, где находятся люди, его потенциальные пациенты, — отрезал я. Не хватало еще, чтобы члены экипажа обсуждали Устав Экспедиции, а заодно и профессиональную компетенцию друг друга! — Понимаю, Петр Алексеевич. Но кого он станет лечить здесь, в гиберзале? Багрия? Или, упаси Боже, Лааса? — Кажется, у вас порядком взвинчены нервы. Что случилось, Роберт Юрьевич? И что с Лаасом? — Извините, — пробормотал криотехник. — Вам это обязательно нужно увидеть. Просто я пока прикрыл… от посторонних глаз… И явно чувствуя, что опять встал на скользкий путь обсуждения Устава, Васильев нашарил на боковине капсулы нужную кнопку, после чего панель медленно поехала вниз, к ногам погруженного в ледяной сон химика. Помнится, я еще машинально отметил, что Роберт почему-то не воспользовался инфракрасным пультом управления, что было бы гораздо удобней. Но в следующую секунду мне было уже не до дистанционных удобств. Стекло гиберкапсулы сделано почти прозрачным, лишь с легким матовым эффектом, который не мог скрыть странной метаморфозы, произошедшей со спящим химиком. Глаза Лааса заплыли как от конъюнктивита, превратившись в узкие щелочки, точно прорезанные острым ножом в коже бесстрастного, неподвижного лица. Невесть по какой причине кожа эта приобрела отчетливый грязно-оливковый оттенок и вдобавок стала рыхлой и землистой, отчего лицо спящего походило на карнавальную маску из пористой резины. Конечно, это не было дефектом оптики. Я едва не прокусил губу, смотря в эти узкие щели, за которыми не видно было и намека на разум. И вместе с тем меня не покидало странное ощущение, что химик Лаас сейчас жив, в полном сознании и, возможно, даже слышит и видит нас. Хотя почему — странное? Разве все мои сны последних дней — естественны и нормальны, в особенности для командира звездолета, который уже вряд ли возвратится на Землю? А я по-прежнему все клял и клял себя за непростительную ошибку, минутную слабость, о последствиях которой мне, наверное, уже не суждено узнать никогда… — Думаю, это последствия генной адаптации экипажа к долгосрочному криосну, — ровным, бесстрастным тоном произнес Васильев, избавляя меня тем самым от необходимости задавать дурацкие, но неизбежные вопросы. — Судя по состоянию кожного покрова, конкретно программы «Амфибия». У Лааса все основные внешние признаки этого процесса начали активно проявляться лишь в последние восемь часов. Вот тут я воззрился на криотехника с откровенным недоверием. Получается, что эта стремительная, прямо-таки взрывная мутация была вызвана не чем иным как процедурами вывода химика из криосна?! А организм Лааса почему-то активно воспротивился этому выводу… И я в очередной раз с удовлетворением отметил, что решение об обязательном пробуждении всего экипажа после тестового сна было правильным. Услуги врача Виноградова понадобятся нам очень скоро. Оставалось лишь кратко обсудить с Робертом некоторые детали предварительного осмотра Лааса. Хотя и без осмотра было ясно: побочные эффекты программы «Амфибия» уже дали о себе знать. И, возможно, не только в нашем экипаже. Глава 11 Файлы надежды Апрель, 2614 год Афанасьевский кряж Планета Беллона, система Вольф 359 Это и впрямь оказался зонд. Старый, ржавый, дышащий тайной. Такие аппараты во множестве входили в арсенал первых звездолетов и использовались как радиоуправляемые разведчики с неплохой автономностью. Они были способны обращаться по орбите сутками, лететь в атмосфере долгими часами, а при необходимости приводняться или приземляться на поверхность исследуемых планет. Они проводили множество замеров, таращились в неизведанное любопытными телекамерами, заваливая материнский корабль петабайтами данных. Многие зонды уже никогда не возвращались на борт, а продолжали исследования в автономном режиме, время от времени принимая свежую информацию от центрального корабельного «Олимпика», который рассчитывал для них оптимальную программу исследований. На трехмерной модели нашего зонда были отчетливо видны не только гофрированные ударом тугоплавкие листы обшивки, но также смятые аэродинамические поверхности и обломки панелей солнечных батарей. Размеры последних указывали на большой по тем временам ресурс автономности зонда, а значит — на способность удаляться от корабля на внушительные расстояния. Особенно в космосе, конечно. Трудно сказать с какой высоты зонд сверзился тогда, в двадцать втором веке, и на какую глубину он ушел в грунт при ударе. Но сейчас над ним было семь метров льда и булыжников. Точка падения зонда находилась в восьми километрах от зимовья. Близко! Случайность, или?.. Чтобы извлечь зонд из криолитового грунта, мог понадобиться не только мощный экскаватор, но и автоледоруб. Доставить их воздухом в район отметки 326 Афанасьевского кряжа, как значилось место зимовки на местной карте, значило вымаливать у «геостроевцев» транспортный «Перун», а то и летающий кран «Голиаф». Поэтому Николай предложил связаться с военными, благо те на Беллоне все-таки имелись, хотя и в умеренных количествах. А где военные, пусть даже и в самых умеренных количествах, там инженерной техники — валом. Что касается политеса и средств материального стимулирования, тут снова сработали РАНовские навыки Шадрина. К слову, наем техники обошелся нам всего лишь в треть суммы, выложенной за данные СР-сканирования с борта «Перуна». А поскольку в этот раз выпал мой черед становиться спонсором дня, экономии финансов было отдано большинство голосов нашего маленького, но дружного штаба оперативных действий. Следующим утром, по первопутку белой целины, мы, сидя в кабине снегового грейдера МАЗ-78, отправились втроем к месту зимовки экипажа «Восхода». Следом деловито гудел огромный ГЭК «Ботур» — гусеничный экскаваторный комплекс с тремя алмазными бурами. Сопровождали наш караван юркие аэросани. Они проворно носились вдоль двух идущих целиной тяжеловесов, точно непоседливый щенок, которого впервые взяли с собой в лес на настоящую, взрослую охоту. Старший группы, капитан Нечаев, отлично знал местность, поэтому спустя три с половиной часа мы уже добрались до цели. Разумеется, ничто вокруг не говорило, что четыре с лишним века назад здесь упала с неба железяка, напичканная под завязку всевозможной аппаратурой. — Если на борту «Восхода» госкомиссия все аккуратно подмела, то здесь у нас еще есть шанс получить хоть какие-то свежие данные, — сказала Тайна. — Ну и какие, например? — Меланхолично спросил Шадрин. — Например о причинах гибели космонавтов-зимовщиков, — ответил я. — Я имею в виду нечто большее, — твердо заявила Тайна. — Я верю, «Звезда» могла хоть раз да попасть в поле видимости зонда! И, значит, у нас есть шанс получить ее самые поздние по времени изображения. Возможно, прослушать запись каких-то радиопереговоров. Хочу верить, что это прольет свет на загадку исчезновения «Звезды». Сказанное Тайной представилось мне в тот миг абсурдом. Но дальнейшее развитие событий показало, что Тайна была совершенно права. Правда, не всё было так просто, как на словах… Земляные, а точнее снего-ледяные работы уже шли полным ходом. Свое дело капитан Нечаев знал отменно, однако для начала выслушал доводы Шадрина, после чего сдержанно кивнул. Дело в том, что вчерашним вечером мы с Тайной переслали ему данные, полученные с «Перуна», и нечаевский геодезист подробнейшим образом проштудировал их. — Старший лейтенант Фомин участвовал в разработке оловянных месторождений материкового шельфа в восточном полушарии Беллоны, — кратко охарактеризовал своего офицера капитан. И по тому, с каким уважением глянул на застенчивого долговязого геодезиста Шадрин, мы с Тайной поняли: это вполне исчерпывающая характеристика матерого профессионала. Определив по карте минимальный треугольник ошибок, военные пустили в ход экскаватор. Трудились алмазные буры, острые зубья массивного ковша с лязгом кромсали ледяные глыбы, выворачивали стылые валуны, и вокруг вершин треугольника быстро росли груды смерзшегося серого грунта. Я, конечно, не ожидал, что зонд предстанет перед нами в виде эффектного серебристого наконечника стрелы, горделиво выглядывающего из ледового монолита как топаз из горной породы. Но что его так расплющит, не мог и предположить… — Как Бог черепаху, костец ее побери, — тихо выругался Шадрин, наблюдая за тем, как экскаватор вынимает зонд, почти разорванный пополам. Но удача и на сей раз нам улыбнулась. Имя удачи было — новейшие технологии. Информация хранилась в файлах компьютера зонда (компьютер назывался «Квант») и в стальной ракушке его «черного ящика». Сила удара при падении беспилотника и последующей компрессии со стороны сместившихся пластов криолитовых грунтов была такова, что содержимое металлического корпуса частично выдавило в стороны, точно крем из пирожного-трубочки. Однако бронированная ракушка бортового самописца уцелела полностью, а месиво, в которое превратился «Квант» зонда, Нечаев пообещал передать знакомым спецам. По словам капитана, они способны были отжать каждый сохранившийся фрагмент информации из любой уцелевшей крупинки носителя. Тайна откровенно усомнилась, я же Нечаеву верил. Когда-то в оптической лаборатории одного из ведомственных НИИ Военно-Космических Сил Российской Директории мне довелось наблюдать такой фокус. Тщательно упаковав в пластиковый пакет брусок парсерной памяти, лысеющий лаборант в капитанских погонах на моих глазах нещадно расколотил его молотком. После чего развернул — я только горестно охнул! — и предложил выбрать оттуда любую из крупинок, тускло блестевших на дне пакета. Сейчас останки блока памяти больше смахивали на крупнозернистый кварцевый песок. Разумеется, я выбрал гранулу помельче. Потом, затаив дыхание, я наблюдал на экране монитора, как специальный сканер производил лазерную «автономизацию» этой крупицы информации. — Еще в античную эпоху полевые хирурги почти таким же манером, с помощью раскаленного ножа, заваривали обрывки сосудов и мягких тканей на месте ампутации ноги или руки, — комментировал лаборант свою работу. Поскольку я совершенно не помню, что он там говорил дальше, нижеследующий текст спишите, пожалуйста, на мою репортерскую фантазию: — …Так и мы получаем автономный фрагмент общей информационной картины памяти, своеобразный кварк. Заваривая его лазером, мы, по сути, уничтожаем все остатки его разорванных связей с соседними информационными блоками. И на выходе получаем оптимизированный кварк памяти, способный не только функционировать автономно, но и вступать в массивы хранения данных как целостная и независимая минисистема, отдельный модуль общей цепи. Именно разорванные связи, незакрытые ссылки, обращения к внешним элементам прежде мешали каждой из таких информационных гранул функционировать автономно. Сканер же заваривает все информационные ранки и коммуникативные хвосты… А вот эту фразу лаборанта я прошу считать исторически достоверной, мои дорогие друзья: — Вот полюбуйтесь! — сказал он наконец. На экране монитора появился новый объект, обозначив себя как внешний жесткий диск. — Только еще разве что автозапуск не произвел… — пробормотал я, недоверчиво глядя на то как в открытом окошке «возрожденца» один за другим стремительно возникают файлы, еще десять минут, казалось бы, безнадежно утраченные. Не верить собственным глазам я не мог. Ведь это я сам полчаса назад сбросил по предложению лаборанта в парсерную память пухлую папку, оставшуюся от моей стародавней командировки. Заметки, отчеты, фото, сканы выписок из документов… А теперь я один за другим открывал кусочки звуковых файлов с обрывками интервью, которые начинались и заканчивались на полуслове, куски своих фотографий, наброски информашек… Приблизительно по этому методу предстояло сохранять и классифицировать то богатство, что ждало нас сотни лет в промерзшей земле Беллоны. Мерно гудел двигатель грейдера, благо возвращались мы уже по расчищенной дороге. Пригревшаяся в просторной кабине Тайна часто поглядывала в зеркало заднего вида на бодро ползущий за нами ГЭК. «Ботур» вообще не нуждался в дорогах, судя по тому широкому следу-каньону, который он без видимого усилия оставлял в плотных, слежавшихся сугробах. Накануне мы втроем живо обсуждали, кому отдать на экспертизу то, что может оказаться на борту зонда. Я, понятное дело, больше склонялся к военным, благо личный опыт подсказывал: техническая сторона у них всегда на высоте, эти не утеряют ни крупинки информации. Моя спутница, однако, отнеслась к такой идее скептически. — Нельзя все яйца держать в одной корзине, — категорически заявила Тайна. — Кроме того, военные — сторона заинтересованная. Если только они обнаружат в мозгах зонда хоть файлик, прямо или косвенно бросающий тень на их ведомство, — а я почему-то уверена, что таковые найдутся! — пиши пропало. По закону все предметы государственной собственности, обнаруженные в космическом пространстве, почве или водной среде, автоматически являются государственной же собственностью. Так что этот зондик у нас изымут в три секунды, и — адью! Она звонко присвистнула, а я ухмыльнулся так криво, как умею только в предвидении назревающего конфликта с государственными органами. Что поделаешь, она права, и, ежели что, против закона не попрешь. Литая проза! Один лишь Николай предпочел отмолчаться, пробубнив напоследок, что-де утро вечера мудренее. И мы разошлись спать по своим комнатам, так и не решив как поступать в случае чего. Теперь Шадрин все так же помалкивал, смежив веки и мерно покачивая головой в такт ходу грейдера. Похоже, он целиком и полностью положился на авось и теперь смиренно ждал, что будет дальше. Только мы подъехали к КПП армейской базы, как мои наихудшие предчувствия стали сбываться с пугающей быстротой. Ворота еще не успели до конца отъехать по массивной рельсе, а мы уже увидели представительную делегацию, встречавшую нас непонятно зачем. Возглавлял ее командир части, тучный полковник с разлапистыми как еловые ветви пшеничными усами, которые у него беспрестанно шевелились, словно жили своей, обособленной жизнью. За его спиной теснилась свита старших офицеров, все в зимней парадной форме и серебрящихся инеем фуражках с дозволенными здешним артикулом меховыми наушниками. Со стороны делегация напоминала странную компанию любителей военно-ролевых игр. Вероятно потому, что современные военные ассоциируются с несокрушимыми доспехами пилотских «Гранитов» и осназовских штурмовых экзоскелетов. В то время как вид обычного штаба обычной части в парадной форме сразу же отсылает на шестьсот-семьсот лет в прошлое. И еще я почему-то сразу вспомнил о Сазонове. Этот охотник за осквернителями памятников вполне мог примчаться за Тайной на Беллону и, вполне вероятно, уже с ордером на арест. Нечаев в мгновение ока вырос перед полковником и принялся быстро рапортовать. Его слов мы, сидящие в кабине, разумеется, расслышать не могли. Мы выбрались из грейдера, над мотором которого густо шел пар, и направились к высокому начальству засвидетельствовать почтение и в то же время твердо заявить права на нашу находку. Однако усатый франт-полковник повел себя весьма странно. На нас с Николаем он не обратил ни грамма внимания, но тут же со сладкой улыбкой попытался ухватить Тайну за лапку, одновременно склонившись перед ней в полупоклоне. То ли хотел молодцевато кивнуть, то ли запечатлеть учтивый поцелуй на ее теплой варежке, расшитой легкомысленными цветочками. Лапку Тайна мгновенно отдернула. Однако тут же двулично нацепила на мордашку улыбку еще сахарнее полковничьей и вопросительно повела бровью. — Добро пожаловать, Анна Александровна, в Пятый Отдельный инженерно-строительный полк войск связи, — нимало не смутясь, пропел усач. — Знаем, знаем, наслышаны, так сказать… Не желаете ли проследовать в расположение? Я кисло поморщился от полковничьей лексики, но более всего меня озадачило, что усач о чем-то таком уже «наслышан» про Тайну до такой степени, что даже решил организовать ей торжественный прием. Тайна же держалась молодцом. И виду не подав, она кратко представила нас офицерам, вслед за чем царственно оперлась на широкую как лопата полковничью длань в лайковой, не по погоде, перчатке. После чего боярыня Надежина грациозно отправилась в это самое «расположение», не преминув подмигнуть мне украдкой с самым нахальным видом. Вот фифа! Я оглянулся на Николая за поддержкой, но того и след простыл. Оставалось лишь пристроиться в хвост офицерской делегации (в авангард меня почему-то не пригласили). Разгадка всей этой удивительной сцены последовала очень скоро. Едва лишь Тайна с полковником и свитой поднялись на высокое штабное крыльцо — кажется, эта девица уже любезничала с бравым усачом напропалую! — как кто-то внезапно ухватил меня за рукав. Вот оно, военное коварство! Я резко обернулся и опешил. Передо мной стоял улыбающийся, краснорожий от морозца Шадрин. А рядом — удивительного, прямо таки невероятного вида товарищ, какого я и представить себе не мог на студеных беллонских просторах. Невысокий и стройный, в безукоризненном черном пальто, не по-беллонски тонком, что называется, на рыбьем меху, и в черных сверкающих ботинках на узкой подошве. В довершение ко всей своей удивительной геометрии он еще и улыбнулся мне так тонко и проницательно, что я мгновенно понял: вот и главный здешний церемониймейстер, а полковник и свита — всего лишь статисты, действующие лица на сцене этого лощеного щеголя-режиссера. — Весьма наслышан о вас, Константин Сергеевич, — приятным, чуть бархатистым голосом сообщил щеголь. Что-то было у него с лицом, какая-то легкая, неуловимая неправильность, с первого взгляда необъяснимая. — Регулярно слежу за вашими обзорами в «Русском аргументе» и должен заметить: инцидент на открытии мемориала в Громове вы расписали столь лаконично, но красочно, что я при чтении испытал подлинный эффект присутствия. Та-а-а-к… Наш «Аргумент» он назвал правильно, стало быть, вхож в определенные сферы, близкие к СМИ. И вдобавок не просто успел прочесть мою корреспонденцию, а еще и выделил ее среди десятка последних публикаций минувших двух недель. Кто же он такой?! — Да ты, Костян, не тушуйся, — по-свойски огрев меня по спине, хохотнул Шадрин. — Ты не гляди, что он эдаким франтом вырядился. Это ж мой старинный приятель и сродственник, Федяка. — Федор Андреевич Смагин, — учтиво отрекомендовался господин. Я явственно почувствовал, как в нагрудном кармане рубашки сама собой шевельнулась старинная флэшка — мой неизменный талисман. А может, это ёкнуло мое сердце при виде потомка человека-легенды российской спецпочты? Представляться в ответ не имело смысла. Этот тип явно знал обо мне больше, чем того заслуживала моя скромная персона. И я лишь коротко кивнул. — Здешнее командование оказало нам честь и взяло на себя весь объем организационных работ по расшифровке данных с зонда. Поэтому я и прибыл сюда, — пояснил он, демонстрируя хорошее знание ситуации. — Вы приготовили деньги? Я снова кивнул. Кажется, у нас появился посредник, деловой партнер? — Советую пока что припрятать их подальше, — мягко улыбнулся он. — Полковник уверен, что мы работаем в рамках госпрограммы, стало быть, готов оказывать госпоже Надежиной сотоварищи всяческое содействие. — А вы сотоварищ? — Осведомился я, коль скоро Смагин уже дважды сказал «мы». — Скорее, соратник, — ответил он. И я впервые услышал в этом слове отчетливую составляющую «ратник». Тем временем мы уже подошли к длинному трейлеру, на белоснежных бортах которого красовались изящные эмблемы в виде почтового конверта с крылышками под надписью «РОС'СВЯЗЬ». Ее грамматика меня малость озадачила, но я тут же переключил свое внимание на саму машину. В трейлер был впряжен небольшой тягач, приземистый и смонтированный на необычно широком гусеничном шасси. В общем, перед нами стоял двухзвенный гусеничный транспортер для условий снежной целины. — Добро пожаловать в мои апартаменты, — шутливым жестом Федор пригласил нас в салон трейлера. А тягачик-то армейский, смекнул я. И недаром он белой окраски — на Беллоне это самый актуальный защитный цвет… Армейский характер и покрой не спутаешь ни с чем, и машины тут не исключение, от здоровенных кунгов до личных офицерских мобилей — у тех даже тюнинг всегда стандартно-казенный и слегка преувеличенный, точно тулья фуражки. Не скрою, Федор вызывал у меня искреннее восхищение. Это ж как надо было обаять здешнее армейское начальство, всегда несговорчивое, когда речь идет о гражданских нуждах! Интересно знать, не виной ли тому загадочное слово «Рос'связь», да еще с апострофом? При всей его простоте и стандартности во всей директории нет службы с таким дословно названием, мне это доподлинно известно. Львиную долю почтовых отправлений еще во времена оны взяла на себя ГС — Государственная Связь, плюс КОСМОСВЯЗЬ и ИНТЕРСВЯЗЬ. Но едва я вошел в трейлер, как мой прежде ленивый интерес тут же сменило жгучее любопытство пополам с завистью. Это случилось, едва я шагнул в коридорчик, напоминавший купейный вагон поезда дальнего следования, и мельком заглянул в одну из открытых дверей. Там была оборудована вроде как типография — судя по мощному сканеру и нескольким приборам из области печатно-множительной техники, среди которых я распознал лишь многослойный принтер. Зато в правом углу на металлической станине, привинченной к полу, закрепленный толстыми болтами и обложенный мягкими стегаными подушками безопасности на случай падения при транспортировке возвышался парсер, о котором я прежде лишь читал в исторических мемуарах да еще в документах Тайны. Это был «Олимпик», знаменитый полетный суперкомпьютер. Из числа тех, что использовались на «Звезде» с «Восходом» в качестве главных вычислительных машин. На то время это была наиболее мощная из российских кибернетических разработок. Впрочем, если быть точным, в трейлере Смагина стояло лишь одно ядро «Олимпика». А вот на «Звезде» таких должно было быть в общей сложности не менее шестидесяти четырех. По крайней мере, если мне память не изменяет, именно столько «Олимпиков» имел на борту «Алексей Леонов». Но, в любом случае, передо мной был замечательный древний парсер, вполне работоспособный! — Специально захватил, для аутентичности, — улыбнулся Смагин. — Это ведь, кажется, ваш брат журналист некогда придумал термин «война форматов»? И тут я решился. Видать, сам черт, вечный искуситель репортерского племени, дернул меня не скажу за что. — Все форматы того периода вполне прочитываются, Федор. У меня есть тому подтверждение. Я протянул ему на ладони флэшку. На его месте я, наверное, ее схватил бы, сграбастал сразу. Шутка ли, такой раритет от предка многовековой давности, да еще и работает! Но Смагин-младший — как-то у меня сразу закрепилось для него это поименование — внимательно оглядел крохотную плашку-брелок, уютно устроившуюся на моей ладони, и… — Это его брелок, я знаю. После чего вынул из внутреннего кармана в точности такой же. Один к одному! Уверен, Смагина-младшего позабавила моя изумленная физиономия. — В свое время наша семья заказала несколько дубликатов этой флэшки. Некоторые раздарили родным, отдали в ведомственные музеи… Все-таки это то немногое, что уцелело из его вещей, благо корпус из литерной стали, — напомнил он. — Особо жаропрочной, какая тогда шла на корпуса «черных ящиков». К чему это он про металл? Ведь мне было доподлинно известно, что эту или какую другую флэшку Алексей не брал с собой на «Медузу»… Мы немного помолчали, очевидно, каждый о своем. — На самом деле не стоило беспокоиться, — наконец пробормотал я, просто чтобы как-то скрасить паузу. — Там не так много информации, и она вся легко прочитывается на любом современном планшете. — Да нет, не вся, — вздохнул Смагин-младший. — Есть пара папок, в которых, по всей видимости, было какое-то содержимое. Но они не открываются хоть ты тресни. Их можно только удалить, но как-то рука не поднимается. Он смущенно улыбнулся. Тем временем сидящий во мне искуситель рода журналистского и не думал униматься. — Не знаю, о чем вы, Федор, — пожал я плечами. — Лично у меня с флэшки всё открылось. — Всё? А как насчет папок под атрибутом «скрытые»? — Вежливо уточнил он. — У меня всегда включена опция просмотра скрытых файлов, — не сдавался я. Он несколько секунд молча смотрел на меня, после чего, по-прежнему не говоря ни слова, включил «Олимпик» и вставил в него свою флэшку. «Три с половиной секунды», — машинально отметил я про себя время загрузки оперативной системы. М-да, пора основательно чистить мой планшет! Хотя древняя флэшка грузилась у него, как и у меня, почти полминуты. Ага-а-а… — Вот они, эти папки, — Федор ткнул в экран, где появилась до боли знакомая мне картина. Когда-то я излазил весь этот носитель вдоль и поперек в надежде найти там хоть какой эксклюзивчик. Как-никак, флэшка самого Смагина! Человека, которому Россия доверяла если и не все, то, во всяком случае, немалую толику самых сокровенных своих секретов. Но, разумеется, ничего экстраординарного я не обнаружил, за исключением кучи отчетов, рапортов, служебных записок и маршрутов следования, которые уже сотни лет ни для кого не представляли интереса. И сейчас я видел те же папки и файлы, которые не раз листал по ночам, обуреваемый извечным профессиональным любопытством. За исключением одной немаловажной детали: все папки на моей флэшке свободно и беспрепятственно открывались. И эти две папки я помнил отчетливо. — Там, в первой, лежат дневниковые записи с отпускными впечатлениями о двух неделях, проведенных на Фиджи. С техническими предложениями по благоустройству пляжей и усовершенствованию дренажа в пору тропических дождей, — произнес я точно по шпаргалке, чуть прикрыв глаза — так у меня память лучше работает. — Именно благодаря записям уважаемого Алексея Петровича я в свое время приобщился к тамошнему деликатесу — жареным морским червям-палоло. С икрой, между прочим. Смагин-младший не обернулся, но спина его напряглась — это было заметно даже под безупречного покроя пиджаком. — А вторая папка — сборная. Там лежала куча файлов, чьи названия начинались одинаково. Забавно так: «Всяко разно, что не безобразно». Всё так же, не оборачиваясь, он закинул за плечо тонкую, цепкую на вид руку, и я вложил в его ладонь свой экземпляр флэшки Алексея Смагина. Она открывалась немного дольше федоровской. И эти несчастные десять секунд были для меня красноречивей всяких слов. Разумеется, обе папки в итоге открылись без особых проблем. Смагин-младший проглядел каждую и лишь потом, словно вспомнив обо мне, жестом предложил присесть. Впрочем, я и так давно уже развалился в мягком низком кресле на колесиках. Частые командировки приучили меня заботиться о собственном комфорте самому, не дожидаясь особых приглашений. Что до Шадрина, то совершенно забытый нами беллонец сейчас увлеченно скрежетал чем-то металлическим в дальнем конце трейлера. Оттуда раздавалось его увлеченное кряхтенье, а также, время от времени, восхищенное: «А, костец тебя подери!». — Десять секунд, — пробормотал я. — Вы тоже заметили? — Кивнул он, глядя с огромным интересом вовсе не на экран со структурой носителя, а почему-то на меня: — И что же это был за процесс, по-вашему? Тут воцарилась уже более продолжительная пауза, в течение которой каждый из нас собственными усилиями переваривал новую информацию. Я упорно пытался вспомнить имя-отчество директора Музея Российской Почты, того энергичного толстяка с зеркальной лысиной. Федор же рассеянно перелистывал файлы, устремив на экран монитора невидящий взгляд, и напряженно размышлял о чем-то своем. Впрочем, думали мы с ним сейчас одинаково. — Всё копирование нам произвел директор МРП, мы лишь предоставили аутентичные носители. Специально заказывали их в мастерской Центрального Архива, где полным-полно всякого древнего электронного барахла… В итоге сделали ноль в ноль, на глаз не отличишь. — Ага! Очевидно при первичном копировании с оригинала эти две папки со скрытым атрибутом не сдублировались… — А потом для тиражирования по ошибке был избран дефектный носитель, так? — Вопрос номер один, Федор: почему при копировании система не выдала предупреждение о неполной перекачке содержимого на флэшку-приемник? — Вопрос номер два, Константин: что за процесс, скрыто протекающий при загрузке носителя, и как он связан с этими двумя несчастными папками? — Думаю, непосредственно и впрямую. — Согласен. — Костец его побери! — Именно! В пылу новых открытий мы и не заметили, что Шадрин давно вернулся к нам из недр местного филиала кузницы на гусеницах, и теперь взирал на нас свысока, прислонившись к округлому стальному косяку могутным аборигеновым плечом. А схватывал Николай всё с полуслова, на лету. — Вот смотрю я на вас, други, и понять того не могу, зачем привязались вы к этой цацке. Такая древность, поди, на каждом сотом кластере сбоить имеет самое полное право — из уважения к сединам-то. — Не в кластерах дело, — возразил Федор. — Вот тут дневниковые записи Алексея Петровича говорят о пребывании его аж на Фиджи, в период… Он быстро, одними губами прошептал дату. Затем на мгновение прикрыл глаза, что-то вспоминая, и удовлетворенно кивнул. — А между тем доподлинно известно, что Алексей Смагин в это время не был и не мог быть в Столице. И уж тем паче в отпуске. Федор задумчиво выбил на столе костяшками тонких, сухих пальцев барабанную дробь. — Интриговать не стану, не в моих привычках. Во-первых, в то время острова Фиджи еще не были конгломератной столицей Объединенных Наций. Столица еще только рождалась в умах российских политиков… — Ну, это и без тебя понятно, — невежливо перебил его Николай. Так, как это имеет право лишь близкий друг, принятый тобой безоговорочно. — Согласен, — кивнул хозяин трейлера. — Но только ты — Шадрин, а я — Смагин. И хорошо знаю биографию своего знаменитого предка. Как видишь, и сам иду по его стопам. Шадрин нахмурился и обиженно засопел, Федор же нимало не смутился. В наступившую тишину он теперь бросал слова тяжело, веско, и каждое из них казалось мне кирпичом, убедительным и прочным, в стену моей только еще нарождавшейся веры. — Трагедия «Медузы» стала последним, но не единственным из испытаний, выпавших на долю Алексея Петровича. Время, упомянутое в этом дневнике… Он кивнул на экран. — …Это дата взрыва на лунных рудниках горнодобывающего концерна «Гефест». Именно тогда, в ходе пожара спасая почтовую документацию особой важности, фельдъегерь первого ранга Смагин потерял руку. Ему ампутировали левую кисть. Я глядел на Смагина-младшего во все глаза. Этих подробностей жизни прославленного курьера я прежде не знал. — Любого другого с такой ответственной службы уволили бы в двадцать четыре часа, — вдруг прозвучало за нашими спинами. Это вернулась Тайна — с мороза, раскрасневшаяся, с блестящими глазами. В ее руках уютно устроился букетик свежих оранжевых тюльпанов. Гм… Что ж, усачу-полковнику во вкусе не откажешь! — …Но Алексей Петрович был лучшим, и потому остался в штате. — Последние шесть лет жизни он возил почту в спецконтейнере, прикованном к протезу стальной цепочкой, — сказал Федор. — С ним и погиб. — Как же уцелела флэшка? — Тихо спросил Шадрин. — Ведь «Медузу» так и не нашли, даже обломков. — Когда разбирали его личный архив, — пояснил Смагин-младший. — Алексей, разумеется, не возил такое с собой. — Уже тогда она была анахронизмом, — задумчиво сказала Тайна, осторожно погладив флэшку после того, как Федор перенес все ее содержимое в свой «Олимпик». — Рукописи не горят, — сардонически резюмировал я. — Но что мы в итоге имеем? Ошибку в дате и откровенное вранье про Фиджи? Может, он просто перепутал числа? Но зачем было писать про острова? — Алексей Смагин был не такой человек, чтобы писать в личных файлах всякую недостоверную чушь, — покачал головой Федор. — И если он написал откровенную неправду, это мог быть только некий сигнал. Например, для своих, для тех, кто в курсе. Эдакий маячок: «Внимание, как вы думаете, чего это я?» — И чего это он? — Спросил Шадрин. — Думаю, нам с Костей сегодня предстоит занимательный вечерок, — усмехнулся Смагин-младший. — Ведь ты лучший эксперт по этим файлам, нет? На «ты» он перешел легко и изящно. Но я не был уверен, что мы извлечем хоть что-то существенное из злополучной флэшки, даже проведя над ней бессонную ночь. Меня в ту минуту гораздо сильнее волновали данные расшифровки инфоносителей с найденного зонда. Именно его я считал ключом к разгадке первой серии космического детектива под названием «Два звездолета». Впрочем, как и все остальные. Время впоследствии показало, что мы ошибались. В вечной мерзлоте Беллоны покоился лишь замок, хотя и довольно-таки хитроумный. А ключ к нему лежал, как это часто бывает, совсем рядом. Глава 12 Слова и коды Апрель, 2614 год Гарнизон Пятого отдельного инженерно-строительного полка войск связи Планета Беллона, система Вольф 359 Над извлечением информации с зонда мы провели двое суток, и еще пять дней ушло на предварительную расшифровку. Не знаю как для других, а для меня это был настоящий момент истины, только растянутый на неделю напряженного поиска кусочков разрозненных файлов, склеивания их воедино и тщательнейшего изучения. В те дни я чувствовал себя ныряльщиком, впервые отважившимся нырнуть на прежде недосягаемую глубину… На сто пятьдесят метров?.. На двести?.. Предстоящей глубины погружения из нас четверых не знал никто. Итак, чего же мы добились от зонда? Он принадлежал «Восходу». Он был последний раз запущен с борта звездолета 10 апреля 2161 года. И разбился о Беллону 14 апреля 2161 года. (До этого, в течение предшествующих 260 суток, зонд запускался еще 9 раз — живучая оказалась птичка.) Львиная доля всех данных оптического канала была утрачена безвозвратно. Радиолокационного, радиометрического, инфракрасного — тоже. В буфере радиоканала (зонд можно было использовать как ретранслятор — это, как я понимаю, одна из базовых возможностей всех подобных зондов) сохранилось некоторое количество реплик. Но прослушивание радиообмена нескольких членов экипажа, хотя и имело отличный от нуля мемориальный смысл, сенсации нам не подарило. Еще у зонда сыскался отдельный процессорный блок для ведения боевых действий (а вот это сенсация!). Потому что у зонда — представьте себе — имелся отсек, который можно было использовать для размещения дополнительного научного оборудования, но можно было — и для подвески ракет класса «космос-космос». Правда, у нашего найденыша подобный отсек был пуст, но пристрастный осмотр крепежных узлов, предпринятый Шадриным, позволял судить, что, судя по сорванным пломбам и удаленной полимерной консервирующей смазке, как минимум один раз на зонд ракеты подвешивались (ну сенсация же!!!). У боевого процессорного блока имелась своя долговременная память, вполне сохранная. То есть можно было предположить, что все операции с оружейным отсеком и его содержимым, а равно все эволюции, выполненные зондом в загадочных боевых целях (с кем воевали-то?), были туда записаны. Но вот она, незадача: содержимое памяти было зашифровано так, что ни смагинский «Олимпик», ни прочая его хитроумная аппаратура код расколоть не смогли. Наконец, оставался собственно «черный ящик», то есть особо прочный бортовой самописец, ведущий протокол полетных эволюций зонда. Из самописца Смагин, корпея по шестнадцать часов в день, доставал всё новые цифры. Тысячи, тысячи цифр. Высоты, курсовые углы, пеленги, скорости, скорости, орбиты, орбиты, орбиты, траектории, траектории, траектории, траектории… В центре Смагинского трейлера вращалась громадная модель-голограмма Беллоны. На нее были наброшены обе координатные сетки — современная и та, которой, судя по содержимому мозгов зонда, пользовалась Четвертая Межзвездная Экспедиция. Также на голограмме Беллоны было указано место, где находилось зимовье погибших «восходовцев», место обнаружения нашего зонда и еще три десятка точек не вполне ясного для меня смысла. Модель Беллоны была опоясана кольцом орбиты «Восхода». Поскольку абсолютно точно установить из отчета госкомиссии все данные о местоположении «Восхода» возможности не представлялось (тоже вот моментик: отчет госкомиссии, а такая «мелочь» как характеристики орбиты безлюдного звездолета, обнаруженного в 2165 году «Афанасием Никитиным» — не-е-ет, это лишнее, да кому они нужны), Смагин то и дело протягивал руку и переставлял «Восход» с орбиты на орбиту, примеряя его так и этак. Затем к орбите «Восхода» добавился пучок вероятных маршрутов последнего полета зонда. По мере дешифровки новых данных «черного ящика» пучок становился всё плотнее, плотнее… Пока в один прекрасный миг мы не увидели весьма протяженную петлю, выброшенную от «Восхода» куда-то прочь, вдаль от Беллоны. Чтобы эта траекторная петля поместилась в трейлере, Смагину пришлось прихлопнуть масштаб модели на полтора порядка и Беллона превратилась в мячик для игры в пинг-понг. В общем, траектория зонда уходила в космическую пустоту где-то на полтора миллиона километров. Потом как-то некрасиво ломалась и уже под другим углом еще некоторое время продолжала уходить вдаль, а затем снова ломалась, перехлестывалась петлей и возвращалась к Беллоне. Половину 14 апреля зонд потратил на то, чтобы сбросить скорость тройным суборбитальным маневром с торможениями в стратосфере планеты. Аппарат намотал в итоге четыре витка орбиты, вошел в атмосферу, снизился, сбросил скорость и… жестко приземлился в восьми километрах от зимовья космонавтов на Афанасьевском кряже. Разбился, попросту говоря. С пустым отсеком для вспомогательных приборов и вооружения. С пустым отсеком… Потерял управление? Или он выполнил свою последнюю миссию, доставил нечто (выбросил или выпустил это нечто с заданной высоты), а потом уже упал, поскольку стал не нужен? Что бы вы по поводу всего этого подумали на нашем месте? — Не знаю что и думать, — вздохнула Тайна. — И я, — согласился я. Мы топтались на морозном воздухе, глядя вдаль, на север. Вытащивший нас на мороз Шадрин стоял в нескольких шагах от нас и говорил по рации со своим родственником в «Геострое». — Лично у меня такое ощущение, что зонд доставил из космоса на планету какую-то посылку… Но какую? Вот бы расшифровать память оружейного процессора! — Вопрос еще: где он эту посылку взял? Что за петля такая в его траектории странная? — Н-да-а… Шадрин закончил разговор и, радостный, подбежал к нам. — Всё как я сказал! Ничего не отменилось! Сейчас жахнет! Быстро надевайте очки! Шадрин обещал показать нам работу терраформирующего орбитального лазера мощностью в пять тераджоулей. Собственно, распоряжением по Пятому Отдельному инженерно-строительному полку войск связи всем нам уже несколько минут надлежало находиться в укрытиях, но Шадрин заверил нас, что «главное не хлюздить» и «очки всё фильтранут, а ударную волну ветер погасит». — Как обычно, волну гасит ветер, — пробормотала Тайна. И я во второй раз не понял смысла ее слов. Мы натянули на глаза СИР-очки. Они полностью исключали контакт световых фотонов из окружающей среды с сетчаткой глаза. Приняв картинку извне, СИР-очки на лету обрабатывали ее и показывали глазу только то, что он мог вынести безболезненно. Но, надо сказать, даже в СИР-очках зрелище было не для слабонервных. Луч лазера огненной рапирой резанул по линии горизонта под неожиданно острым углом — лазер работал по средним широтам Беллоны, находясь на орбите, близкой к плоскости экватора. Лазер с изумительной быстротой передал атмосфере и поверхности планеты энергию десятка термоядерных бомб. Полнеба запылали. Взорвались, мгновенно превращаясь в плазму, мегатонны льдов, грунтов, базальтов. Потом пришел сейсмический удар — балла этак на три. Потом, наконец, добежала и сравнительно медленная воздушная ударная волна — та самая, которую якобы должен был погасить сильный южный ветер. Может он что-то там и погасил, но, если бы не защита четырехметрового капитального забора части, я думаю, полетели бы мы все кувырком, как кегли. Лазер шарахнул еще раз. И еще… Я вспомнил наконец о своих прямых обязанностях и схватился за медиакамеру… А минуты через три нас накрыло грозовое облако — тугое и черное, как пакля. В нем глухо ворочались грозовые разряды, а потом на землю хлынули радиоактивные осадки… Шучу. Никакой радиации, конечно же. На землю хлынул дождь. Теплый майский дождь! На Беллоне, над заснеженной тундрой… Представляете? И вот под этими теплыми струями дождя появился Смагин. Абсолютно счастливый. Смагин сказал: — Ракетоплан, друзья мои. Зонд летал на ракетоплан. — Чего?! — Закричал я, показывая на ухо, не слышу мол (в самом деле, от всего этого терраформационного разгула было шумновато). — Ракетоплан! — Выкрикнул Смагин. — Я нашел ракетоплан! Он здесь, в системе, на астроцентрической орбите! Итак, стало окончательно ясно, что наше предприятие способно было вызвать пристальный интерес весьма могущественных ведомств, шутки с которыми традиционно плохи. К тому же требовались огромные деньги, техническое оборудование, разного рода дефицитный транспорт, а значит — надежные связи в самых разных конторах… Помимо винтокрылого, снегокопательного, мерзлото-бурительного и сухопутно-вездеходного нам теперь был до зарезу нужен еще и космический корабль. Потому что данные расшифровки эволюций «восходовского» зонда по мнению Смагина свидетельствовали о невероятном: где-то здесь, в системе Вольф 359, на одной из астроцентрических орбит, более-менее близких к орбите Беллоны, болтается ракетоплан! Он же — катер. Огромный воздушно-космический самолет 2140 года выпуска! Исполинская по тем временам куча денег, воплощенная в сталь, титан, алюминий, которая в силу своей конструкции, по меткому изречению кого-то из журналистов той эпохи, способна не только вылетать в космос как в трубу, но и регулярно оттуда возвращаться. С одним лишь «но». Сведения зонда пока что не дали даже намека на принадлежность ракетоплана. То, что зонд «восходовский», было бы естественным следствием всего предыдущего хода событий: верный пес не должен отходить далеко от хозяина, последним и единственным реальным следом которого оставалось зимовье на Беллоне. Кроме того, мы отлично знали, что именно звездолет капитана Панкратова тащил на себе большинство технических средств, и зонд мог принадлежать ему с большей вероятностью, чем «Звезде». А вот катер? Тайна, конечно, мечтала, чтобы ракетоплан оказался летающей лабораторией со «Звезды». Мы же с Шадриным как сугубые реалисты больше склонялись к «Восходу». И, похоже, только Смагин-младший был озабочен реальной проблемой: а как же его, собственно, отыскать, товарищи авантюристы? Потому что «на одной из астроцентрических орбит вблизи орбиты Беллоны» это, может, достаточно точный адрес для глобальной системы ПКО Земли. В том смысле, что ее средства космического поиска настолько совершенны, что способны отыскать по подобному общему целеуказанию объект размером с планетолет в любой точке Солнечной системы… ну или по крайней мере в пределах орбиты Земли. Но обычный одиночный телескоп, или гражданский навигационный радар обнаружить такую крошечную штучку на таком удалении не смогут. Только по чистой случайности. И даже то обстоятельство, что орбита Беллоны имеет диаметр значительно меньший, чем орбита Земли, ситуацию не спасало. Мы оказались в дикой ситуации: мы верили в то, что над нашими головами в черной бездне есть материальный свидетель Четвертой Межзвездной куда более весомый, чем найденный нами зонд, и в то же время не располагали техническими средствами для его поиска. Пришлось продолжать ковыряться в цифрах зонда, надеясь, что удастся выудить еще что-то и тем сузить круг поиска. Одна радость: у военных мы чувствовали себя как у Христа за пазухой. Павел Степанович Гусев, полковник-усач, оказался милейшим человеком, неистощимым на любезности в отношении Тайны, а значит и нас троих. Покуда прекрасная половина нашей банды в сопровождении командира части совершала романтические объезды окрестностей на уютном вездеходе «Тайга», словно нарочно спроектированном для приема и обхаживания высокого начальства или прекрасного пола, мы лишь изредка выбирались из трейлера, совершенно очумевшие от мелькания цифр, букв, символов и графиков, дабы подышать свежим беллонским воздухом. Сила тяжести на Беллоне поменьше земной, хотя и не критично, так что мирового рекорда по прыжкам в длину не поставишь. Разве что в ширину, если ненароком нарвешься на бродячего хлада-шатуна, что порой забредают чуть ли не к воротам. Да и атмосфера с вполне приемлемым химсоставом, только вот парциальное давление кислорода здесь порядка 110 миллиметров ртутного столба, что, грубо скажем, отвечает середине склона земного Эльбруса. Разные люди переносят это обстоятельство по-разному (некоторые вовсе не замечают), но у всякого работающего на Беллоне по правилам техники безопасности все-таки имеется кислородная маска. Масками наилучшего образца нас снабдил милостивец Гусев. А еще меховыми унтами и стегаными армейскими рукавицами, которые мы тут же окрестили «перчатками смерти» — они пугающе напоминали раздутую ладонь утопленника, хотя и отменно согревали руки. Однако скоро я раскусил истинную подоплеку отеческой заботы усача о нашей маленькой экспедиции, и Тайна уже показалась мне лишь поводом, если хотите, приятной вкусовой добавкой. Агентство «РОССВЯЗЬ», оказывается, существовало в реальности. Однако характер его отправлений, главным образом, курьерских, был настолько эксклюзивен и высокопоставлен, что давно уже ввел эту организацию в ранг наиболее престижных, а значит, закрытых для простых смертных. Один из отделов ГАБ, характер работы которого был связан непосредственно с охраной первых лиц государства, курировал «РОССВЯЗЬ» напрямую. Федор Смагин не имел прямого отношения к «РОССВЯЗИ». Зато он происходил родом из украинского городка Гайворон, где протекает крохотная и мелкая речка Рось — та самая, откуда якобы и повели свой род наши предки-россы, если верить древним летописям. Поэтому свое маленькое почтовое агентство Смагин-младший зарегистрировал под названием «РОСЬСВЯЗЬ», что законом не возбранялось. А дальше уже было дело техники. Правила грамматики когда-то позволяли употреблять в качестве смягчения как соответствующий знак, так и верхнюю запятую — апостроф. Крохотная эта завитушка де-юре является самостоятельным знаком, фактически же девяносто клиентов из ста воспринимали ее в лучшем случае как элемент декора. Поэтому кем бы ни были по статистике предыдущие девять клиентов, десятым у Федора Смагина всегда была армия. Она неизменно оказывала радушный прием человеку, на визитке которого твердо значилось: «РОС'СВЯЗЬ». К тому же апостроф в названии фирмы нашего изобретательного Остапа Бендера из Гайворона из года в год становился всё мельче, всё тоньше и всё прозрачней, став в итоге и вовсе почти неразличимым. Я в первый же день знакомства, разумеется, предпринял попытку побеседовать с ним на эти и другие щекотливые темы соблюдения авторских прав. Однако Смагин-младший отшутился, сказав, что он — на самом деле тайный резидент всесильной «РОССВЯЗИ», а апостроф служит его надежной маскировкой. Я хорошо запомнил эти слова Федора. Будущее показало, что в каждой шутке всегда лишь доля шутки. Трейлер Смагина-младшего был набит самой разнообразной аппаратурой под завязку, в том числе — и портативным оптико-электронным комплексом космического слежения. Смагин шутливо называл его «школьным телескопом». Понятное дело, что «настоящий телескоп» — какой-нибудь этакий монстр метров осьмнадцати — в гусеничном вагончике с раздвижной крышей поместиться не мог. Так что, нравилось нам или нет, мы должны были довольствоваться малым. Благо, и малое обладало впечатляющими характеристиками, так что ближайшие окрестности Беллоны наш удивительный компаньон просканировал безотлагательно. То есть сразу после того как расшифровка данных с зонда намекнула на присутствие в системе Вольф 359 винтажного ракетоплана. Не получив результатов, Федор спешно отправил запрос в пункт диспетчерской радиосвязи центрального космопорта Беллоны, где у вездесущего и всезнающего Шадрина имелся «старинный знакомец Гриша». Вдвоем с Николаем они уговорили знакомца пошарить по космическим окрестностям на предмет обнаружения любого мало-мальски крупного объекта, хотя бы и смахивающего на скопление мусора. В конце концов, ракетоплан после четырех веков болтания на орбите мог давно уже превратиться черт знает во что. Гриша их выслушал, надо полагать, сдержанно ругнулся и потребовал немедленно конкретизировать цель поисков. — Иголку, говорит, в стоге сена найти еще сможем, — сокрушенно прокомментировал нам с Тайной результаты переговоров Николай, — а вот корешок женьшеня в земле — извини-подвинься. Потому как не знает, где копать. Земля-то велика! — Для женьшеня у китайских промысловиков ходя-ходя, между прочим, знаки имеются. Приметы разные, — заметил я. — А для цвета золотого папоротника? — С мрачным видом спросила Тайна, не обращаясь ни к кому конкретно. — Заговоры, — пожал плечами я. — Колдовские формулы, магические гримуары и ведовские заклинания. В этот миг я почувствовал на себе пристальный взгляд. Это Смагин-младший уставился на меня так, точно дырку глазами хотел во мне прожечь. И так неуютно мне стало под его взглядом, что я непроизвольно передернул плечами и зябко поежился. — Ну конечно, — медленно проговорил Федор. — Я должен был сразу догадаться. После чего резко повернулся и рысью помчался в отсек к своему любимому «Олимпику». Нам оставалось лишь ошеломленно переглянуться и отправиться за ним. — Вот здесь, — Смагин-младший ткнул пальцем в экран монитора. — А я-то всё ломал голову, почему не детям, не внукам, наконец… Перед нами был развернут древовидный каталог флэшки знаменитого курьера. Курсор в виде крохотного пылающего факела указывал на папку, озаглавленную не без претензии: «МОИМ ПРАВНУКАМ». Федор быстро пролистал ее содержимое (главным образом, личные наблюдения и путевые заметки), после чего открыл единственную вложенную папку и кликнул текстовый файл «Без названия». Я его помнил смутно: не то детский стишок, не то рифмованное указание к какой-нибудь ролевой игре. Хотя и сомневался, что Алексей Смагин имел об этом виде молодежных развлечений даже отдаленное представление. Если ищешь путь звезды, зная час восхода — Солнца луч отпустишь ты, дав ему свободу. Если ищешь след друзей, что шагнули в пламень — Всё найдешь среди людей, чьи сердца как камень. Из удачи и беды жизнь узор завяжет — От восхода до звезды солнце путь укажет. — Ого, — озадаченно протянул Шадрин, — так он еще и стишками баловался, Федяка? — Насколько мне известно, у него было много разных увлечений, — Смагин-младший слегка нажал на последнем слове. — Костя не даст соврать, там еще немало разных стихов его собственного сочинения… Я промычал что-то невнятное, чувствуя, что краска вот-вот зальет меня по уши. Папку с названием «Стихоплетные эскизы» на флэшке я, конечно, видел, но, честно сказать, пролистал весьма небрежно, через страницу. Ну не поклонник я доморощенных поэтов! А пожилых людей, каждого в свой срок, буквально через одного тянет слагать неуклюжие вирши на злобу дня или, не приведи Господь — с оглядкой на пережитое. — Ты думаешь, «от восхода до звезды» — это от «Восхода» до «Звезды»? — спросила Тайна. Умела она каким-то непостижимым образом любое слово интонационно выделить так, что оно сразу приобретало особенный, знаменательный смысл. А когда речь шла о Наших Звездолетах — пожалуй, что и сакральный. Лишь Смагин-младший был, наверное, единственным человеком в целом свете, мысли которого оставались сокрыты от Тайны. Или же она просто не понимала логики мышления этого вежливого, неизменно корректного господина. Поэтому и уточнила: — Ты сейчас только догадался, да? — Нет, — покачал головой Федор, — ключевое слово тут — «правнукам». Мы переглянулись. В самом деле, ведь должно быть ясно и без слов: коль скоро знаменитый фельдъкурьер адресовал нечто не детям и даже не внукам, значит, существовавший на тот момент уровень чего-то там не позволял реализовать это «нечто» на протяжении следующих минимум двух поколений. — Солнце упоминается дважды… — меланхолично протянул Федор. — Если хотя бы на минуточку предположить, что Алексей Петрович знал о «Восходе» и «Звезде» что-то, известное лишь узкому кругу посвященных, но не имел возможности — технической ли, физической — воспользоваться этим знанием, он вполне мог сохранить эту информацию для потомков. В надежде на возросший уровень технического прогресса… — Или что совесть у чиновников когда-нибудь проснется, — мстительно процедила сквозь зубки Тайна. Я скептически фыркнул — а что еще оставалось? И тут вдруг меня осенило. — А что если здесь зашифрован какой-то код? Радиосигнала, например? — Цепочка знаков или кодовое слово? — Задумчиво произнес Федор. — Что ж, вполне вероятно. Но тогда оно не может быть каким-то совсем уж секретным. Соответствующие радиокоды для связи с таким летательным аппаратом как ракетоплан должны были содержаться исключительно в специальных артикулах. Иначе, скажем, во время околоземных испытательных полетов любой радиолюбитель смог бы вычислить катер, настроиться на его волну и, имея буйну головушку, даже попытаться подобрать к нему команды управления. Представляете, какая там должна была существовать защита от дурака? — Да нам главное — найти его! — выпалила Тайна. Глаза ее блестели, она вмиг разрумянилась, словно только-только пришла с морозца, и я невольно залюбовался девушкой. Ничего не попишешь: сейчас она была чудо как хороша! И где были мои глаза все эти беспокойные дни? Решительно не представляю! — Но ведь для радиосвязи с нашим ракетопланом должны были существовать и запасные варианты, на самый пожарный случай, а? — предположил Смагин-младший. — Должны, — кивнул я, нарочито не замечая явного скепсиса на лице нашего почтового магната. — Мне один знакомый историк науки рассказывал, что во времена самых первых персональных электронно-вычислительных машин — это в девятнадцатом… нет, в двадцатом веке было — в некоторых конторах для прикола висели на стене обычные бухгалтерские счеты. И записка: «Применять в случае аварии». — Смешно, — кисло заметил Смагин-младший. — Вы хотите сказать, что у моего предка была универсальная отмычка, ключ от всех замков? — Скорее, воровская «фомка», — хохотнул бородач Шадрин. — Или ручная граната, — задумчиво пробормотал я. — Например, для экстренной и безусловной ликвидации объекта, потерявшего управление и ставшего опасностью для Земли… Все-таки, стометровая дурища с газофазным ядерным двигателем это, знаете ли, тот еще подарок. В моих словах был резон. Все трое молча покивали. Первым, как и следовало ожидать, заговорил Федор: — Тогда попрошу гипотезы. Разумеется, они должны базироваться именно на этих… на этом… — Зарифмованных строках! — Как отличница тут же пришла ему на помощь Тайна. — Но, по-моему, тут и думать нечего. Если рассуждать логически… Она слегка наморщила лобик. — «Если ищешь путь звезды, зная час восхода — солнца луч отпустишь ты, дав ему свободу», — протараторила Тайна, обнаруживая отменную память. — Понимаете? Надо просто отпустить луч! А что такое «луч»? Ну, направленный поток электромагнитного излучения. То есть что? Ну скажем радиосигнал… А, значит, кодовое слово… «солнце»! Она обвела нас горящим взглядом. И повторила — раздельно, спокойно: — Кодируем слово «солнце» всеми способами, о которых имеем представление. Также оставляем его и некодированным. Просто запишем, каждый своим голосом. Разошлем пакет этих «солнц» в каждую угловую секунду… ну хотя бы минуту… орбиты Беллоны. Как можно более мощным импульсом. — И что? — спросил Николай. — Ракетоплан пробудится ото сна и откликнется… Пошлет ответный сигнал… Вот увидите! Я чувствую. Чувствам Тайны можно было доверять, но лишь когда они касались существ из плоти и крови. А вот можно ли чувствовать и, главное, предсказывать реакцию древнего парсера, спящего где-то в миллионах километров от нас на борту бесхозного ракетоплана — в этом я сильно сомневался. — Я бы все же посоветовался с Гришкой, — вздохнул Николай. — Уж он-то должен знать всякие радиопремудрости, язви его костец! — Чем меньше людей будут вовлечены в наше дело и знать его ключевые подробности, тем нам спокойнее, — возразил Смагин-младший. — Оператору дальней космической связи достаточно иметь запись шифрограммы и точные параметры радиосигнала. — А вот у меня другая версия! — Неожиданно для самого себя выпалил я. — «Солнцем» для всякого спутника, будь то флуггер, ракетоплан, посадочный планер, зонд, должен быть как раз корабль-матка. В нашем случае это один из звездолетов, так? А кто отслеживает и рьяно выполняет каждую команду нашего небесного светила? — Земля? — Кинула пробный шар Тайна. — У тебя забавные понятия об астрономии. И физических законах, — заметил я, снисходительно улыбнувшись. Она в ответ лишь показала язык. На том мы и разошлись — передохнуть, привести себя в порядок, а главным образом переварить новую информацию. Лишь я задержался на минутку и набросал Федору список слов, могущих оказаться, по моему мнению, кодами. Вот этот список: «Подсолнух», «Солнце», «Беллона», «Вольф», «Вольф 359», «Восход», «Звезда», «Земля», «Терра». Кто знает, какое из них открывает пещеру Али-Бабы? И открывает ли хоть одно?.. Судьба-злодейка между тем решила подстегнуть наши планы крапивой обстоятельств. Вечером Федор срочно собрал нас в крохотной кают-компании трейлера. — Тут добрые люди намекнули, — проговорил наш новый друг. — На Аннушку отправлена ориентировка. Ее, оказывается, разыскивают… эээ… компетентные органы. И кто бы мог подумать? — «В связи с противоправными действиями, совершенными в отношении целого ряда мемориальных объектов культурно-исторического назначения, граничащими с хулиганством и откровенным вандализмом…» — нараспев прочел Шадрин текст на мониторе и озадаченно поскреб в затылке. — «Граничащими с хулиганством» — это как понимать? — Пятнадцать суток, надо полагать, — саркастически произнес я, косясь на Тайну, уже нацепившую на мордочку отважную гримаску «Сам черт мне не брат!». — Меня вот больше интересует, бывает ли вандализм неоткровенным, так сказать. — Надо рвать когти отсюда, — покачал головой Николай. — Если только Гусев уже не утроил караулы… — Ну это как раз вряд ли. Скорее, полковник Гусев будет весьма опечален нашим отъездом, — замогильным тоном провещал я. — Наша Тайна его так обаяла, что полковник, пожалуй, даже отрядит за нами погоню. Но вовсе не из-за этой ориентировки, Федор. У него, похоже, на Тайну совсем иные виды. Усатый р-р-ревнивец… — Дурак ты, — пожала она плечиками. — С полковником как раз особых проблем нет. Я испытал предательский приступ легкой злости вкупе с огромным раздражением. Это еще что такое?! Уж не втрескался ли ты в нее, парень?! — И нечего кивать тут! Взгляд Тайны был строг и суров. Ни дать, ни взять — Орлеанская Дева перед решающим сражением! Не знаю что бы я ей ответил, благо раздражение все еще росло во мне как опара на экспресс-дрожжах, но тут очень вовремя запищал шадринский коммуникатор. Николай быстро пробежал глазами текстовое сообщение, после чего внезапно издал странный, булькающий звук, точно поперхнулся, заново прочел информацию и передал коммуникатор Смагину. Вид у Шадрина был при этом точно он передавал не персональный наладонник, а все сокровища земные в одном флаконе. Ну или смертельно опасный яд, один миллиграмм которого разрывает лошадь на части. — Гришаня… Нашел-таки!.. — и он восхищенно матюгнулся в недра своей необъятной бородищи. Смагин в свою очередь тоже прочитал сообщение и удовлетворенно вздохнул: — Ну вот, кажется, и всё. Точнее, всё только начинается. И потянулся к пульту связи — вызнать подробности. Кажется, мы с Тайной едва не вырвали у него аппаратик вместе с руками. Во всяком случае, несколько секунд еще тянули коммуникатор друг у друга, торопливо пожирая глазами сообщение оператора дальней космической связи, а по совместительству давнего знакомца нашего бравого Николая. Но даже когда мы прочли текст, смысл этого сообщения не сразу дошел до меня. Тайна оказалась проворнее. В мгновение ока нежные руки обвились вокруг моей шеи, а теплые и мягкие губы запечатлели на моей плохо выбритой щеке оглушительный — и отнюдь не сестринский, да-да! — поцелуй. Последнее обстоятельство окончательно выбило меня из колеи. Я лишь обалдело хлопал ресницами, физически чувствуя как щека пылает огнем и даже багровеет, наверное. А Тайна, еще больше разрумянившаяся, возбужденная, красивая как чертовка, приплясывала вокруг меня и радостно орала: — Ракетоплан! Ракетоплан! Е-е-е-сть! Когда страсти малость улеглись, мы тут же расставили все аспекты нашей ситуации по новым, вновь образовавшимся полочкам. Оказалось, что нас едва не подвело стремление всегда и во всем открывать велосипед. Боюсь, именно я был носителем этого сомнительного качества. Однако как раз мне в итоге и довелось стать невольным первооткрывателем нашего ракетоплана. Всего-то и надо было, что проверить кодовые таблицы трех авиакосмических ведомств, пусть и более чем четырехвековой давности, с учетом маячка, предложенного мной — группы слов, могущих стать ответом на «загадку Алексея Смагина»! И ведь я знал о существовании этих таблиц, отлично знал, дубина стоеросовая! Еще на заре моей журналистской деятельности, во время университетской практики в локальной информсети на флагмане тихоокеанской рыбоконсервной флотилии «Финвал» аналогичным образом искали пропавший зонд «Касатик». Так мореманы-рыболовы ласково кличут КАС-5 — поисковые аппараты средних и мелких косяков сельди и наваги. Все радиовызовы зонд упорно игнорировал, и множественные попытки докричаться до него на протяжении полутора десятка сеансов успеха тоже не принесли. Тогда было решено отправить сверхмощный стандартизованный запрос, как выразился радист, «на внешний контур». Уточнять что это значит мне было неудобно, но, похоже, запрос с кодом активировал аварийный передатчик зонда. Потому что уже спустя четверть часа диспетчер принял от «Касатика» первый робкий SOS. Вот тогда я впервые увидел воочию несколько пухлых томов радиотаблиц. Так вот этот неведомый мне Гришаня поступил подобным образом. Он поднял архивы кодовых таблиц за несколько последних веков — оптимистичное начало, не правда ли? — и отсек от этой криптоглыбы все лишнее. Профильтровав затем сухой остаток и распределив его по ведомствам, потенциально имевшим отношение к астрогации в двадцать втором веке, Григорий составил грандиозный радиозапрос. Разбив его на цепочки кодовых слов, он невозмутимо принялся бомбардировать множество точек орбиты Беллоны этой чудовищной абракадаброй. Не знаю, учитывал ли он наши рекомендации особым образом, отправив точечно самые перспективные с нашей точки зрения варианты, или попросту вывалил массированный запрос весь скопом, дабы как можно плотнее охватить и прозондировать пространство этим своеобразным радиохомутом. Но спустя совершенно штатное время, как выразился явно подсевший на эту казенную терминологию Смагин-младший, из некоторого не самого отдаленного сектора орбиты вполне обыденно и логично откликнулся некий объект искусственного происхождения. — И я даже не скажу «неожиданно», — подмигнул нам Федор, озвучивая подробности своей телефонной беседы с оператором дальней космической связи. — Григорий Иваныч сформировал запрос так, что первыми шли кодовые слова из наших с вами фантазий. Он тонко усмехнулся. — В итоге сыграло то, что предложил Константин… С чем его и поздравляю категорически. После чего Смагин-младший выдержал шекспировскую паузу и коротко бросил: — Подсолнух. Я обвел всех торжествующим взглядом. Но в эти минуты я вдруг ощутил ледяной холодок, пробежавший по спине столь явственно, что, кажется, даже шевельнулись волоски вдоль моего многострадального хребта. Не слишком ли мы заигрались в тайны прошлого? Одно дело искать пропавшие звездолеты, роясь в многовековых архивах и бомбардируя космос радиоимпульсами, до конца, впрочем, не веря, что на твой зов могут откликнуться. И совсем другое: ступить на палубу старинного ракетоплана, где нас может поджидать все что угодно, от неведомого внеземного вируса до смертельной радиации. Но что самое неприятное: у меня из головы не шла мысль о генетических метаморфозах, которым, весьма вероятно, были подвергнуты члены экипажей перед полетом. Воображение рисовало мне уродливых существ, полулюдей-полуамфибий, одичавших, безумных, скрывающихся и по сей день в отсеках ракетоплана и выживших только благодаря своей обновленной природе, темной и загадочной… И это был лишь первый, верхний уровень моих опасений, разумеется, глупых и беспочвенных, точно наивные детские страхи. Настоящий ужас ожидал меня совсем в ином обличии — и неважно, гнездился ли он на висящем в черной бездне ракетоплане, или ракетоплан был лишь началом пути. Первой ступенью к холодному и запредельному Неведомому, после встречи с которым мне уже не суждено будет повернуть назад… Расставание прошло кратко и сухо, по-деловому. Несколько прочувствованных слов на прощание, приглашение непременно заезжать «если что», а также букетик из многозначительных взглядов и хрупких, ломких хризантем — не иначе как из теплицы хозблока. В ответ Гусев удостоился от Тайны невинного поцелуйчика в пышные пшеничные усы, и мы поскорее распрощались. Едва вдали утихло мерное гудение двухзвенного вездехода с гордыми эмблемами «РОС'СВЯЗЬ», который резво утюжил широкими армированными гусеницами снежную целину, полковник вернулся в свой кабинет и приказал в течение получаса его не беспокоить. Некоторое время он стоял у окна, задумчиво глядя в утреннее марево, мертвенно разливавшееся в холодном небе. Над территорией части неслось из репродуктора: …Хорошо, когда с тобой товарищи, Всю вселенную проехать и пройти. Звёзды встретятся с Землёю расцветающей, На Беллоне будут яблони цвести! Я со звёздами сдружился дальними! Не волнуйся обо мне и не грусти. Покидая нашу Землю, обещали мы: На Беллоне будут яблони цвести! Гусев сверился с часами и вызвал с настольного селектора один из каналов спецсвязи. Этим каналом Павел Степанович Гусев пользовался крайне редко, поскольку тот был зарезервирован за одним из его гражданских контактов, навязанных полковнику Глобальным Агентством Безопасности с ведома его начальства — Восьмого Управления Генштаба ВКС. Над этим меридианом Беллоны еще только занималось утро, но Гусев не имел ни малейшего представления, где сейчас может находиться его абонент, и какое там время суток. Поэтому он философски воспринял трехминутную задержку, благо вызов был принят — в противном случае робот-информатор давно бы уже прогнусил, что абонент в данный момент недоступен. — Абонент? В данный момент! В данный момент — абонент… — пробормотал полковник, не сводя глаз с девичьего лица на фото в электронной рамке, что уже многие годы безучастно улыбалось ему и лишь ему одному. Качество звука на этом участке спецсвязи всегда было отменным, и теперь Гусев вспомнил, как много лет назад непроизвольно вздрогнул, впервые воспользовавшись этим каналом. У него тогда было стойкое ощущение, что его далекий собеседник стоит сейчас напротив, в каком-нибудь метре, лицом к лицу с ним. — Сазонов здесь, — наконец ожил динамик крохотного наушника. — Внимательно слушаю вас, Павел Степанович. Гусев с минуту стоял, молча покусывая кончик уса. Он морщился и хмурился, но не от того, что не мог подобрать нужных слов, а потому что ему не хотелось сейчас их говорить этому человеку. В этом с ним была полностью солидарна юная девушка в электронной рамке, а уж у нее-то в этом кабинете всегда было преимущественное право голоса. Но выбора у Гусева не было. И он, деликатно крякнув в сторону, негромко, доверительно произнес: — Они ушли. Цель их маршрута с большой степенью вероятности — станция метеорологического слежения «Циклон-8». Второй вариант — база ВКС, но туда их вряд ли пустят. — Почему? — Уточнил голос, звучавший и впрямь словно в полуметре от Гусева. — Ограниченные контакты с гражданскими организациями, — ответил полковник. — Это мы тут, по сути, сельхозтехника, все дороги в округе на нас возложены. Окажись климат на Беллоне помягче, еще бы и урожаи собирали, и рыбу ловили… — Будем считать, в последние дни у нас тоже случился неплохой улов. Его собеседник сделал еле уловимый нажим на «нас», но тем самым лишь вызвал у полковника кислую улыбку. — Я немедленно направлю рапорт о вашем активном содействии, — заверил Сазонов. — Будьте здоровы, Павел Степанович. — И вам не хворать, — прошептал Гусев под аккомпанемент монотонного сигнала завершенного вызова. Настроение было ни к чёрту. Полковника не покидало ощущение, что он совершил предательство, пусть и строго предписанное уставной субординацией. Он бережно коснулся пальцами края фоторамки, и изображение прояснилось, черты девичьего лица словно всплыли из глубины. Гусев вздрогнул и машинально провел ладонью по лбу, вытирая мгновенно выступившие холодные капельки. Изображение на фото оставалось неизменным, это всего лишь были фокусы памяти. Его памяти и его, полковника Гусева, судьбы. — Непохожи… Они совсем непохожи, — прошептал он, обернувшись к окну. Где-то там, за белесым маревом мерно гудел вездеход с трейлером, уверенно удаляясь от инженерной части полковника Гусева. Уходил, оставляя ему лишь фото стройной девушки с косой цвета воронова крыла, равнодушно улыбавшейся отцу уже много лет. Девушки, совсем непохожей на ту, которую сейчас увозил вездеход всё дальше, и дальше, и дальше… Глава 13 Отрываясь от земли Апрель, 2614 год Грузовой катер «Спектр» Планета Беллона — ОКС «Дромадер», система звезды Вольф 359 Когда в музейных запасниках уже не хватает места для всё новых свидетелей «времен очаковских и покоренья Крыма», как говаривал желчный классик-дипломат, их сгружают на склады Министерства Культуры. Там они и доживают свой век — тихо, мирно и не засоряя почвы. Когда же Земля, а тем паче активно развивающиеся новые космические фактории решительно отказываются от устаревших образчиков транспорта, вооружений и иной техники, место им уготовано одно — ЗАВТОНы-«консервы» вроде Беллоны. Эдакий технический дом престарелых. Когда стало ясно, что нам предстоит лететь в космос, мы первым делом изучили доступный нам транспорт. По сути нужен был только перекладной — на орбите нас уже поджидала зафрахтованная Федором ОКС «Дромадер», космическая станция геологического управления. Я никогда не видел такой маленькой станции. Фактически это были, по-моему, два состыкованных вместе списанных орбитальных мусорщика, к которым добавили жилой и хозяйственный модули, стыковочный дебаркадер, топливохранилище и станцию Х-связи. Название «Дромадер» как нельзя лучше подходило к этой летающей перевалочной базе вахтовиков астро- и геологоразведки, откуда вновь прибывших специалистов разбирали ведомственные катера. Однако в случае необходимости «Дромадер» (точнее, его часть в виде отстыковавшегося судна-мусорщика — она классифицировалась как СОМ, спасательно-оперативный модуль, и, само собой, была окрещена «Сомом») мог доставить пассажиров до орбиты назначения любой степени удаленности и своим ходом. Согласно полученным данным об орбите ракетоплана Четвертой Межзвездной, мы имели шансы долететь до него на «Соме» за 16 часов. Нам, прямо скажем, крепко повезло: до ракетоплана не было и тридцати градусов орбитальной дуги. А ведь могло оказаться и сто восемьдесят! Причем в этом случае ракетоплан находился бы с Беллоной в противостоянии, будучи затенен от нас центральным светилом. Соответственно, он не принял бы наш инициирующий радиоимпульс и, стало быть, не ответил бы на него! Итак, 16 часов лету… Ерунда! Главное — не пожалеть топлива на начальный разгон, а там сама физика до ракетоплана доведет, дружно полагали мы, одновременно чувствуя, как головы начинают бешено кружиться при одной лишь мысли о столь близком соседстве с первым форпостом нашей такой таинственной и столь глубоко законспирированной мечты. Конечно, вариант «Сома» был привлекателен не самим фактом того, что на нем можно было до ракетоплана долететь. Как следует порывшись в ангарах «Геостроя» (ох, какие станции госарсенала величественно плыли по орбите Беллоны, я еще расскажу о них!), мы в итоге нашли бы какой-нибудь флуггер или планетолет, которые в считаные часы домчали бы нас до цели. Но можно было ли признать флуггер или планетолет оптимальными средствами достижения наших целей? Ведь вопрос был в том, как на ракетоплан высаживаться! Простой, думаете, вопрос? — Стыковочные шлюзы нашего найденыша могут попросту не работать, — сказал Смагин. — Или не совпадать «папами» и «мамами» с современными шлюзами, — добавил Шадрин. — Да плюс карантинные требования, — протянула Тайна. — И радиационная опасность, — пригорюнился Смагин. — А еще он может вращаться вокруг своей оси так, что к шлюзу будет вообще не подступиться, — нагнал дополнительной жути Шадрин. — Тут, короче, нужна коробка с нормальной док-камерой. — Ого! — Ага. — …Док-камера вообще-то есть на любом мусорщике. — Да ну? — Ну да. Мусорщик — он же как китовая акула. Распахивает пасть и гребет в нее с орбиты всё подряд. — Тоже мне док-камера. — А на всех мусорщиках, начиная со второй половины прошлого века, это и есть док-камера. В одном из режимов. У них у всех вторая профессия — орбитальное судно-спасатель. В общем, вариант с «Сомом» вселял в нас сдержанный оптимизм, однако до него и до ОКС вообще нужно было еще добраться. Всё, чем мы располагали в качестве извозчика до орбиты — одна из многочисленных модификаций «Спектра», популярного грузового катера страшно сказать какого года производства. Конкретно это воздушно-космическое судно сорокадвухметровой длины было предназначено для доставки на линии «поверхность-орбита» разнообразных грузов, требующих особо деликатного обращения. Для чего грузовой отсек машины был выполнен в виде амортизированной капсулы. Лично мне из этой категории грузов, например, известны выращенные в условиях невесомости исполинские кристаллы редкоземельных металлов — я о них некогда писал популярную статейку в «Химическое обозрение». Однако, судя по терпкому кислому запаху, крепко въевшемуся в грузовой отсек, наш «Спектр» прежде возил исключительно органику. Причем категорически не подлежащую длительному хранению. Мы переглянулись и — спасибо полковнику Гусеву! — дружно натянули кислородные маски. Но даже теперь по фрагментарным выражениям наших физиономий можно было понять, что уточнение подробностей природы этих самых грузов нас уж точно не интересует. Иногда, знаете ли, блаженное неведение — залог спокойного сна и устойчивой работы желудка! Так или иначе, наша версия «Спектра» теоретически предназначалась и для перевозки пассажиров, значащихся в сопроводиловке под восхитительным грифом «в том числе». Специально для этого «числа» в мерзко благоухающем грузовом отсеке были установлены жесткие сиденья в один ряд, друг за другом, по одному борту. — Путешествие обещает быть приятным, — изрек Смагин-младший с философической отчужденностью в голосе. — Лишь бы недолгим, — с надеждой заметил я. А Тайна лишь скептически фыркнула и осторожно переступила меховыми сапожками по дюралевому полу, приклепанному к стрингерам самыми настоящими заклепками. О напольных — и настенных! — покрытиях в аппаратах этого семейства, видимо, не могло быть и речи. — Ничего, ребя, все будет чики-пики, — преувеличенно бодрым тоном провозгласил Шадрин. Ему-то хорошо: по условиям нашей авантюры Николай должен был оставаться на Беллоне. Что ждало нас на орбите, на станции? Сие оставалось тайной, покрытой мраком. Но Шадрин божился, что всего три месяца назад «Дромадер» принимал на борт партию космоэкологов, «костец их подери». И «всё прошло чики-пики». Что это за подозрительное «всё», и почему столь любимый Николаем и, по-видимому, всемогущий дух Костец должен при случае непременно «подрать» космоэкологов после их визита на «Дромадер», Шадрин умолчал. Наш предстоящий вояж на «Дромадер» меня не беспокоил. В моем послужном репортерском списке были деяния и похлеще, с коэффициентом безрассудства «полтора». Например, репортаж с залетевшего из безумного вселенского далёка астероида ИСТ-2610-102, в заблудшей каменной душе которого наши ученые «обнаружили нейтронным анализатором воду, каковой факт дает осторожные основания предполагать, что…» Ради того, чтобы оптимистично почирикать в прямом эфире аккурат с обожженной поверхности этого огромного булыжника, напоминающей железную окалину, я проторчал битых шесть суток на дне морском — в подводной лаборатории, что в пяти километрах от Айвазовки. Там на двадцатиметровой глубине для чайников вроде меня спецы воссоздали миниполигон имитации условий высадки на тот злосчастный астероид. Не в пример Марсу и совсем уж одомашненной Луне на астероиде практически нет гравитации, поэтому я как сомнамбула три дня бродил по стальным коридорам, учась пользоваться замысловатыми якорными системами, волоча на себе мотки тросов и кабельных соединений. По-моему, там я сдал на «отлично» экзамен по удержанию равновесия и прочей шутовской эквилибристике на поверхности астероида, передвижение — на «удовлетворительно», и едва не схлопотал «неуд» по методике сбора опытных образцов. Всех-то дел, что предложил строгой комиссии наполнить хрустальный бокал, то бишь мою армейскую полевую фляжку, тамошней водицей, буде она окажется на ИСТ-2610-102 — и после соответствующих здравиц вкупе с экспресс-химанализом пригубить ее за будущее неорганической химии в ее астероидной области задач. Разумеется, я не собирался пить эту гадость, но сымитировать-то было можно ради прямого эфира! Благо и фляжка у меня не прозрачная, а вовсе даже в защитном чехле. Так или иначе, я едва не загремел из группы за озорство и почти провалил редакционное задание, из-за которого нам пришлось почти с кровопролитием выгрызать информационный конкурс у других новостных порталов за право оказаться на ИСТ-2610-102. А уж за это наш вампир-редактор Сулимов съел бы меня с костями и запил из моей фляжки, не поморщившись. В итоге всё прошло нормально. Вот только в кромешной тьме я ничего на астероиде толком не разглядел, кроме объектива автоматической камеры, следившей за каждым моим движением и глядевшей мне прямо в рот. Репортаж вышел и даже имел относительный успех, хотя до моего последующего героического эссе «Как я швартовался к небесному телу» его популярности было далеко — эссе целых четыре дня, три часа и девятнадцать минут болталось в списке сетевых бестселлеров на самой поверхности, как лотос в проруби. Да, я тщеславен, и что же? Не секрет, что ни я, ни Тайна с Федором, как простые земные обыватели, не имели никакого практического опыта путешествий по древним заброшенным космическим объектам искусственного происхождения. Даже сама необходимость высадиться на орбиталку с этого развалюшного «Спектра» ставила меня в тупик, не говоря уже о выходе на рандеву с ракетопланом и последующем проникновении к нему на борт. Стоило лишь представить, что я вхожу в док-камеру, где затаился только что пойманный космический зверь, что впереди у меня — пугающая неизвестность четырехвековой выдержки, как меня охватывала дрожь. И не только душевная. Нам просто до зарезу требовался проводник, эдакий брутальный космический траппер, умеющий одновременно и ручки крутить, и кнопки нажимать, да еще и метко стрелять в любую агрессивную окружающую среду, прежде чем ты успеешь сказать «ой!». Конечно же, модное слово «траппер» я употребляю в переносном смысле, друзья мои! Я не имею в виду настоящих трапперов Тремезианского пояса — этих всесторонне сомнительных субъектов, промышляющих ксенобраконьерством и недобрыми делишками похлеще. Так что Шадрин нам нашел и в качестве наемного Вергилия-проводника по кругам космического ада предъявил будто бы траппера. Вергилия звали Александр Бирман. Работал он по контракту на «Геострой» в службе охраны и сопровождения грузов. «Дромадер» и «Сом» он знал как свои пять пальцев. А местами — четыре, что дополнительно упрощало задачу. На левой руке Бирмана отсутствовал мизинец, и это зловещее обстоятельство немедленно подернуло все обращенные на охранника взоры Тайны эдаким романтическим флёром, как зеркальце — испариной последнего дыхания умирающего. Мы же с Федором предпочли романтике инструктаж. В устах этого молчаливого, крепко сбитого мужика инструктаж больше напоминал алгоритм сборки стиральной мегамашины размером с Сатурн для оказания услуг населению в угрожающих масштабах. — А главное, вам нужно запомнить правило номер один. Все остальные уже из него логически проистекают, — монотонным и бесцветным голосом подытожил свою лекцию Александр. — Первым всегда и везде иду я, Бирман. Остальные — за мной. Кстати, на случай продолжительной невесомости все имеют опыт адаптации? Мы дружно кивнули. Впрочем, я сильно подозревал, что Тайна кивнула больше за компанию. Одно дело — короткие сеансы невесомости на борту пассажирского флуггера, знакомые, наверное, каждому мальчишке Великорасы. И совсем другое — часами болтаться без верха и низа, с тревогой прислушиваясь к собственному желудку и кишкам, внезапно ставшим явственно ощутимыми внутри тебя точно полиэтиленовые пакеты с молоком, норовящие периодически шевелиться и перекатываться в твоей утробе, так что просто дух захватывает. Где эта симпатичная девица с глазами-изумрудами могла успеть набраться такого опыта в свои неполных не-пойми-сколько-лет? Проводнику, похоже, только того и надо было. — Тогда двадцать два часа на сборы и подготовку, затем стартуем. Не брать с собой огнестрельного оружия, а также колюще-режущих предметов и ароматических веществ. Вся наша троица дружно поморщилась. После шапочного знакомства с салоном «Спектра» хотелось захватить с собой, по меньшей мере, пару литров какого-нибудь стандартного армейского одеколона для масштабной дезинфекции и последующей аэрации всех отсеков. А ведь мы еще не знали, какой атмосферкой встретит нас орбитальная станция, этот проходной космический двор. Наши кислородные маски Бирман одобрил и даже дал пару разумных советов по методике дыхания в них. Я попробовал дышать, как велел проводник, и тут же ощутил себя йогом-стажером: такой же остроты, наверное, они испытывают радость после первых пяти миллиметров левитации. Такие люди как Саша Бирман бесплатно здоровьем не рискуют, вот и пришлось мне раскошелиться на четверо суток вперед. Два часа ушло на знакомство и инструктаж, а на следующие сутки нас уже ждал салон «Спектра», не к столу будь помянут. А пока — отдых, перекус, обмен мнениями и сеанс адаптации на тренажере, имитирующем пребывание на «Дромадере» и полет на «Соме». Сеанс был непременным условием фрахта «Сома», и я с затаенным страхом ожидал от него каких-нибудь сюрпризов вроде вестибулярных тестов. Мне вовсе не улыбалось заранее метать харч, кормить Ихтиандра и совершать прочие действия с экзотическими названиями, суть которых одна — тошнить, рвать и блевать. За кругленькую сумму из моего собственного кармана, между прочим! Но всё обошлось. От полуторачасового полета на пилотируемом грузовике у меня не осталось никаких особенных впечатлений. Большую часть времени мы просидели молча, уныло поглядывая в затылки друг другу и буквально считая минуты. Тряска была терпимая, как на армейском полноприводном вездеходе, который примерно одинаково трясет и на грунтовом бездорожье, и на бетонной трассе. Перегрузка прихватила мой вестибулярный аппарат лишь единожды, когда Бирман заложил чересчур крутой (по моим понятиям) вираж, поудобнее пристраиваясь к «Дромадеру». Зато орбиталка имела вид весьма представительный, а местами даже величественный, и я с удовольствием сделал несколько снимков прямо через иллюминатор — репортажная съемка, однако! Более крупный корабль-мусорщик, который был положен в основу орбитальной станции, оказался довольно большим сооружением. Это не столь удивительно, если вспомнить, что СОР — суда обслуживания орбиты, как официально именуются мусорщики — в числе прочих обязанностей должны уничтожать малые метеориты и другие опасные предметы, например болты и потерянные гаечные ключи. Для подобных целей у них имеются не только дальнобойные ионные и лазерные пушки, но и поисково-прицельные комплексы с весьма высокими характеристиками. Всё это диктует вполне серьезные габаритные требования к СОРам. Три палубы, цилиндрическая рубка, батарея лазерных пушек (так и не понял — боеготовая или законсервированная), огромные люки транспортных терминалов вдоль бортов — всё это было сработано просто и надежно, без изысков. А чуть в стороне обманчиво-недвижно висела над черной бездной временно отстыкованная от «Дромадера» колоссальная платформа топливозаправочного терминала, внутри которой, насколько мне известно, обычно размещается еще и завод по производству различных топливных смесей и элементов. Как дейтерий-тритиевых, так и гидролеумных. Бирман — один из старослужащих госарсенала, на станцию мотается в среднем от четырех до шести раз год, знает все ее три палубы досконально. Поэтому его неизменно включают в состав технической комиссии, которая раз в два года дотошно инспектирует орбиталку, проверяет на соответствие всем нормативам. Возит комиссию тоже Бирман, так что со станцией стыкуется всего за четверть часа, а мог бы, наверное, и быстрее. Переход на ОКС прошел без сучка и задоринки — тубус «Спектра» вошел в стыковочный модуль как нога бывалого пехотинца в разношенный сапог. Три минуты в кессонной камере мне также показались формальностью — перепад давлений между «Спектром» и «Дромадером» был чисто символическим. Бирман проверил, насколько замковые механизмы стыковочного модуля застопорили и надежно зафиксировали все сорок два метра «Спектра». А потом неожиданно обрадовал: — Часов через восемь будем на месте. Это прозвучало как гром среди ясного космоса: Бирман говорил негромко, почти неслышно, но, как это случается в подобных ситуациях, всякая волна смысла очень скоро находила свой берег. Через восемь часов! Так быстро! Вот это да! А мы-то думали, через шестнадцать! Расклад был прост. В течение часа «Сом» основательно заправлялся. Затем набирал скорость и сходил с беллоноцентрической орбиты. Еще два часа двигался по переходной траектории, разгоняясь. Еще три часа тормозился. И, наконец, последний час сближался, выравнивался и всячески прилаживался к ракетоплану. — Правильно ли я понимаю, что наше пребывание на искомом объекте будет ограничено по времени? — Спросил Федор. — Часов девять я вам, полагаю, смогу дать, — пожал плечами Бирман. — Больше не получится. Топлива мы, гоняясь за ракетопланом, сожжем вагон, и, чтобы не улететь от Беллоны совсем уж к диким кабанам, надо будет возвращаться. Мы с Федором переглянулись. Тайна же переводила озадаченный взгляд с Бирмана на нас со Смагиным и, судя по всему, мало что понимала в ситуации. — А если нам не хватит ваших девяти часов? — Язвительно поинтересовалась Тайна, исподлобья глядя на нашего ангела-хранителя. — Пожалуйста, — слегка шевельнул широкими плечами Бирман. — Если на искомом объекте… — Объекте, угу! Всё время нашей совместной работы Бирман упорно именовал ракетоплан не иначе как «искомым объектом», даже в этом соблюдая вежливую, но постоянную дистанцию между собой и своими клиентами. Мол, это всё ваши дела, моя же работа — довезти вас туда и обратно в целости и сохранности, а подробности мне ни к чему. — Так вот, — продолжил траппер, и ухом не поведя, — если ваша высадка пройдет благополучно, и выяснится, что на борту объекта можно поддерживать вашу жизнедеятельность достаточно долгий срок, вы сможете на нем остаться. Работайте, ищите, зачем прилетели, готовьте объект к транспортировке… Я же тем временем вернусь на «Дромадер» — по правилам, нельзя оставлять станцию без «Сома» на срок, превышающий двадцать четыре часа. — Ну и если описанный вами расклад возникнет, то когда нам вас ожидать? — Уточнил Смагин. И, помедлив, твердо добавил: — На ракетоплане. — А почему бы, кстати, вам не вернуться к «Дромадеру» с ракетопланом на борту? — Тайна задала наконец тот самый вопрос, который вертелся и у меня на языке. — Есть еще пара дел, — сухо ответил Бирман. — Ваш… м-м-м… объект весьма тяжел, и я сожгу прорву лишнего топлива в ходе орбитальных эволюций. Или вам некуда девать семьдесят тысяч терро? Тайна возмущенно фыркнула, но промолчала. — Кроме того, у меня ведь начальство, — вздохнул траппер. — Ему может не понравиться эта ситуация: «Сом» летает с каким-то сомнительным, несертифицированным и незарегистрированным объектом на борту. Начальство начнет задавать никому не нужные вопросы… Он испытующе посмотрел на Смагина. — Вам ведь не нужны лишние вопросы, верно? Это походило уже на откровенный шантаж, но выдержка у Федора была железная. Он холодно кивнул, и траппер-делец развел руками. — Думаю, стандартных суток плюс-минус два часа мне хватит, чтобы вернуться за вами. Впрочем, я со своей стороны вовсе не вижу смысла вам долго задерживаться на этом… м-м-м… объекте. По-человечески я Бирмана понимал. Ни строгие служебные инструкции, ни здравый смысл не позволяли трапперу держать в док-камере «Сома» ракетоплан неизвестного происхождения. Док, конечно, герметизирован, изолирован и всячески дополнительно защищен от вредоносных излучений и любой другой заразы, которой космический мусор вполне может поднабраться, летая неизвестно где миллионами лет… Но все-таки правила есть правила. Что ж, в любом случае мы не стояли на месте, а двигались! Все наши мысли сейчас занимала предстоящая встреча с вожделенным ракетопланом. Поэтому предложения Бирмана были приняты, и каждый из нас троих отправился немного передохнуть, пока «Сом» не будет заправлен — благо отдельных кают на пустующем «Дромадере» хватало. Я лично решил умыться, оправиться и хорошенько прогуляться по орбитальной станции. Прогулка по «Дромадеру» уже сама по себе сулила мне при должной ловкости подачи материала занимательный репортаж на полторы сотни строк. А значит первое, пусть и скромное пополнение моего счета, изрядно похудевшего из-за всей этой авантюры с поисками катера. А каким новостным и информационным Клондайком может оказаться высадка на сам ракетоплан, представляете? И я отправился в душ, предвкушая темные отсеки и погасшие экраны терминалов, затянутые романтической паутиной четырехвековой давности. А себя представляя эдаким космическим графом Монте-Кристо и от души надеясь, что ракетоплан окажется моим островом сокровищ, а вовсе не замком Иф. Когда наша троица немного передохнула и привела себя в порядок после путешествия в пахучем «Спектре», Бирман представил нам, как он выразился, «коменданта „Дромадера“». Хотя фактически перед нами был скорее сторож, завхоз и инженер-эксплуатационщик в одном лице. Оказывается, всё время, покуда мы стыковались, высаживались на борт орбиталки и выслушивали ценные указания Бирмана, за нами внимательно следил и контролировал каждый наш шаг на борту станции этот самый «комендант». Он же и дежурил в одиночку на «Дромадере», покуда Бирман решал на Беллоне важные и неотложные дела. Подозреваю, впрочем, что все они заключались в ленивом ожидании грузов на сопровождение, листании глянцевых журналов и просмотре спортивных телетрансляций. Впрочем, по части лени и иных проявлений праздного образа орбитальной жизни этот инженер с чудным именем артиста-куплетиста мог бы дать Бирману убедительную фору. — Минералов Аркадий Борисович, — представился он скучным, тусклым голосом, в котором отчетливо слышались зевающие нотки. — Приятно познакомиться, весьма рад, располагайтесь как дома. — Да собственно уже расположились, — хмуро глядя на нечесаную шевелюру Минералова, сказал Смагин. — Вот как? — Равнодушно пробормотал Минералов. Комплекцией и темпераментом он здорово смахивал на сонного тюленя, весьма упитанного к тому же. — В таком случае что пожелаете? Водка, коньяк, поговорить? — Желаем экскурсию по всем палубам, — весело потребовала Тайна. — Ваш шеф Бирман пообещал, что вы нас проведете тут по всем закоулкам, где только можно. И нельзя — тоже. Она обворожительно улыбнулась этому апатичному лохматому увальню. Со стороны нашей очаровательной компаньонши это было наглое вранье. Особенно насчет «всех закоулков». Но в этой паре Бирман был бесспорным альфа-самцом, носителем непререкаемого авторитета. Поэтому Минералов обреченно вздохнул и поплелся вслед за Тайной, которая уже бодро шагала по направлению к лифту. Девушка весело щебетала, без конца переспрашивала, уточняла, и я понял: эта экскурсия будет стоить рыхлому Минералову немалой толики соков и жизненных сил. Мы обменялись с Федором понимающими взглядами и бодро зашагали следом. В конце концов, не каждый день доводится бывать на ведомственной орбитальной станции! Экскурсия по «Дромадеру», даже с учетом общей вялости Минералова, прошла плодотворно и вполне информативно, насколько вообще можно выжать интересного материала для читателей «Русского аргумента» из нескольких научных модулей, кают-компании, мастерской, центрального поста управления, дейнекс-камеры и краснеющих кое-где люков аварийных шлюзовых камер. Б-р-р, покидать станцию через эти кротовые норы я бы не захотел ни за какие коврижки! И о том что могло бы заставить меня это сделать в случае какого-нибудь рокового ЧП, думать вовсе не хотелось. Из хитрого и подчас загадочного для меня разномастного оборудования, которое на станции было размещено очень компактно и эргономично, мне запомнились огромные медиакамеры, которые были вмонтированы в борта станции на этаких подвижных гиростабилизированных турелях. Поскольку орбиталка принадлежала геологам, они разместили тут всё необходимое для спектрографирования — комплексной съемки планеты из космоса во всех возможных областях спектра, вплоть до радиодиапазона. — Можно даже залегающие породы разглядеть, и не надо никаких СР-сканеров. Только чтоб неглубоко, — пояснил Минералов, и я лишь теперь понял, насколько он со своей фамилией органичен в этой епархии Вулкана и Персефоны. — Жаль, тут урожая не посадить… А когда я в Солнечной работал, мы очень четко отслеживали из космоса рост злаков. Ведь у пшеницы, ржи и ячменя свой особенный спектр отражения. И он постоянно меняется, пока колосок вырастает. — Я так понял — пока не посадить? — уточнил я. — Ведь планета будет терраформирована в самом ближайшем будущем? — Ну вообще-то, — сказал Минералов, — из того факта, что Беллону назначили полигоном для терраформирующих технологий, еще не следует, что ее и в самом деле когда-либо терраформируют. Теперь я смотрел на Минералова уже с гораздо большим интересом. При всей его вялости и апатичности не стоило забывать, что перед нами настоящий профессионал, которому в отсутствие Бирмана доверяли целую орбитальную станцию. И ничего, летает ведь! Или тут они выражаются как мореманы — «ходит»? — Некогда такие штуки как у вас очень своевременно отследили древесную лихорадку в лесах бассейна Ориноко, — произнес доселе молчавший Смагин. — Ведь спектр меняется и у больных растений, верно? — Точно так, — согласился Минералов. — Так вы тоже геолог? — Газетчик, — покачал головой Смагин, упорно не замечая моих изумленно взметнувшихся бровей. — Ну-ну, — равнодушно сказал Минералов. — Кстати, — обратился он ко мне, — к вопросу о терраформировании. Тут недавно тераджоульный лазер HOPAL испытывали… — Мы видели, — ввернула Тайна. — …Так вот, — продолжил Минералов, проигнорировав ее замечание, — если хотите, можете поглядеть чего они там наворотили. Вы-то, — теперь он наконец соизволил повернуться к Тайне, — глядели небось в бинокль, с поверхности планеты. То есть, считайте, ничего вы не видели. Великие вещи, как сказал классик, видятся лишь с орбитального удаления. Мы, конечно, охотно согласились. Минералов задал программу обзора для трех камер, свел их данные в объемное изображение и выдал на громадный голоскопический монитор, развернушийся во всю ширь отсека. Мы ахнули. Мы будто бы превратились в кондоров, парящих над облаками. Эффект присутствия был потрясающим. Где-то у нас в ногах проплыл и утонул под палубой маленький квадратик — база Пятого инженерно-строительного полка. Сто километров унылой снежной равнины Минералов смахнул туда же, под палубу, одним движением пальца. В просвете облаков показались знакомые очертания Афанасьевского кряжа. А вот и она, отметка 326, зимовье роковой девятки с «Восхода»… — Погодите, вы дали какую-то постобработку? — спросил Смагин. — Нет, — ответил Минералов. — В таком случае не понимаю: где снег? — Я же обещал показать вам как работают терраформирующие технологии… Внимание: выключаю облака… Хлоп! — облачный покров исчез полностью. Вот это уже была постобработка. И мы… снова ахнули! Там, куда несколько дней назад бил из космоса сверхмощный лазер, теперь чернело… озеро! Напоминающее очертаниями наш земной Байкал, такое же узкое и длинное, озеро тесно прижималось к Афанасьевскому кряжу. Не верилось, что вот еще совсем недавно где-то там лежал в снегу бездыханный хлад, убитый Шадриным, а теперь — дымящаяся водная толща… — А почему оно не замерзает? — спросил я. — С вертолетов распылили специальный химикат, — пояснил Минералов. — Там сейчас на поверхности воды такая хитрая слоистая пленочка… Дает термоизоляцию что надо… Вот такие наши экспериментальные технологии, — заключил Минералов с какой-то двусмысленной интонацией. — А теперь пора. Наш экскурсовод выключил голоскоп, развернулся и плавно двинулся в сторону помещений, как он выразился ранее, культурно-бытового назначения. Мы все нехотя потащились за ним. Не знаю у кого как, а у меня в голове было не протолпиться от мыслей, нахлынувших после этой удивительной демонстрации… Для культурного и вполне себе бытового времяпровождения на «Дромадере» имелись миникинотеатр, звуковая аппаратура достаточно высокого уровня и библиотека. А также толстая мишень для игры в стрелки с портретом какого-то солидного дядьки в костюме и галстуке — очевидно, изображение местного всеобщего любимца из числа руководящих работников. В плотный край мишени были вшиты крючки. Похоже, многострадального дядьку таскали в качестве мишени для стрелометания по всем обитаемым отсекам станции. Еще на ОКС была оборудована спортивная комната: турник, брусья, шведская стенка, тренажер для верхней и нижней тяги, станок со штангой, римская скамья. Также имелись и какие-то специфично космические спортивные тренажеры — некоторые столь устрашающего вида, что сделали бы честь любому уважающему традиции пыточному кабинету из мрачного прошлого. — Тут у нас дейнекс-камера есть, — сказал Минералов. И продолжил лишь после непропорционально длинной паузы (потерял мысль, а потом нашел?): — Дейнекс-камера, да. Но она то сломается, то в ней дейнекс кончится. Потому неделями приходится жить в невесомости. Вот для того и тренажеры. Мы покивали. Не знаю что на нас нашло, но мы с какой-то избыточной дотошностью продолжили знакомство с инвентарем спорткомнаты. Были там разномастные мячи из кожи и резины. А также шахматы, шашки, домино и еще зачем-то бинокли. А для совсем уж эстетов — шесть колод игральных карт. Колоды были заправлены в специальные держатели, чтобы карты не разлетались в условиях невесомости. Держатели были магнитные и одинаково успешно фиксировали как толстые колоды, так и тонкие пластиковые карты. Вид у них был вполне засаленный, как того и требует этикет азартных игр. Одну карточную колоду я зачем-то прихватил с собой. После чего отправился в свою каюту и задремал в ожидании торжественного момента. Глава 14 Ракетоплан Апрель, 2614 год Спасательно-оперативный модуль «Сом» Окрестности Беллоны, система Вольф 359 Первые полчаса полета на спасательно-оперативном модуле были феерически прекрасны. Мы плавно отошли от «Дромадера». Аккуратно сориентировались в пространстве. Принялись неспешно поднимать орбиту. Как я понял позднее, Бирман в те минуты находился в поле зрения диспетчеров больших терраформирующих станций, которые висели на геостационаре, и не хотел нарушать ни одного параграфа пространных правил гражданского космического судовождения. А потом показались сами станции. Точнее, одна из них — тот самый тераджоульный лазер с названием из латинской аббревиатуры, работу которого мы видели на Беллоне. О, вот это было зрелище! Больше всего станция напоминала ежа. Правда, геометрически безупречного и сияющего, как новогодняя елка. Но только вот каждая игла ежа имела длину в семь километров и представляла собой отдельный тракт прогона квантов накачки. Все тракты сходились к «брюшку» ежа, где в фокусе было помещено некое жутко секретное центральное тело, которое в конце концов под воздействием поступивших потоков энергии и превращалось целиком в плазму, испускающую собственно рабочий луч, уходивший к цели. Все остальные элементы конструкции, которых было немерено и описание коих заняло бы ни один десяток страниц, предназначались для того, чтобы питать квантовые тракты энергией, ориентировать станцию в пространстве и отводить грандиозные избытки тепла. — Никогда не понимал, — сказал Смагин, — почему бы не поставить подобные станции на службу ПКО. — Неэффективно во всех смыслах, — ответил Бирман. — Скорострельность — низкая, себестоимость выстрела — гигантская, но главное — совершенно исключено оперативное наведение. — А против астероидов? — Не сдавался Смагин. — У них-то траектория предсказуемая! Бирман покачал головой. — И против астероидов тоже малоэффективно. Во-первых, у многих из них не настолько предсказуемая траектория, насколько принято думать. А во-вторых — с ними, вы же знаете, могут нормально справляться средства общего назначения. Ракеты ПКО или главный калибр линкоров. Лишь бы головы были термоядерными. А вот уход «Сома» с беллоноцентрической орбиты и погоня за ракетопланом оказались куда более утомительным занятием, чем я полагал. Бирман перестал стесняться диспетчеров — и понеслось! Судно-мусорщик, оказывается, имело динамику, близкую к боевому кораблю — ох, недаром многие из них в военное время подлежат мобилизации в качестве тральщиков! А сроки, в которые трапперу хотелось вписаться во что бы то ни стало, да и сама навигационная задача диктовали Бирману весьма жесткую манеру пилотирования. Так что к тому моменту, когда наш ракетоплан наконец показался на мониторах СИС — судовой информационной системы — мы уже накушались перегрузок по горло; как положительных, так и отрицательных. Пока то да сё, пока синхронизировали траектории, все мы имели возможность вдоволь насладиться зрелищем нашей добычи. Ракетоплан… внушал. Обрамленная серебристым силуэтом контражура темная масса, напоминающая хищную птицу, неподвижно висела слева по курсу от «Сома», лишь изредка покачивая крыльями, будто и впрямь поймав поток восходящего воздуха… Что? Чего это он качал крыльями? Ну хорошо, хорошо… Ни о каком воздухе, разумеется, не могло быть и речи, но я как репортер имею право на художественный вымысел и на образность — двоюродную тетку таланта. К ракетоплану приблизились два зонда, выпущенных Бирманом. Он изучал состояние стыковочных узлов старинного катера на тот случай, если почему-то не удастся принять его в док-камеру. Ну и вообще — осматривался, принюхивался… Разумеется, всё происходящее сейчас между нашим судном и ракетопланом вызывало мой самый живой интерес. — Ну, как идет процесс? Как тормозим? — Солидно поинтересовался я, глядя в спину траппера, не сводившего глаз с мониторов, на которых жили собственной жизнью столбики цифр и пучки графиков. Налицо была тенденция к замедлению процессов и уменьшению величин контрольных цифр — я от природы наблюдательный! Траппер на секунду обернулся ко мне и смерил меня взором с головы до ног. После чего процедил сквозь зубы, недобро сфокусировав при этом взгляд на кончике моего носа: — Нормально тормозим. Еще вопросы будут? Он вновь повернулся к экрану, а я, слегка пристыженный, вынужден был смолкнуть. Но очень скоро в роли назойливой мухи меня сменила любопытная Тайна, а от нее так просто не отбрыкаешься. И траппер отрывочно, капля по капле, но все же начал объяснять нам некоторые свои действия. Разумеется, объяснял он лишь то, что сам считал нужным. Но и эти жалкие толики сложнейшей науки прецизионного маневрирования в открытом космосе я понимал даже не через раз — через десять! Судя по репликам Бирмана, он попытался наладить общение с мозгами ракетоплана. Но ЦПК — центральный полетный компьютер (то есть парсер) — пришельца из прошлого всё так же молчал, как и прежде, не подавая признаков жизни. Работала только автономная аварийная система — та самая, которая откликнулась на наше кодовое слово. Она и сейчас на него исправно откликалась — Бирман пару раз проверил. Но и только. Что ж, пора было действовать. Торможение мы почувствовали легким перегрузом на уровне поджилок и нутра, подобно тому как диафрагма в моей груди всегда реагирует на слишком уж мощные басовые звуки. А вот прецессии, которая зачастую выливается в малоприятную болтанку, не было и в помине: ориентация «Сома» поддерживалась и контролировалась мощными силовыми гироскопами — основой основ системы стабилизации космических кораблей. С нами незримо присутствовал также Минералов — по телеметрии разумеется, с борта «Дромадера». Он помогал Бирману, и притом крепко помогал! Наблюдая за обоими спецами, я пришел к выводу, что, несмотря на четкую субординацию в паре «ведущий-ведомый», Бирман с Минераловым исполняли различные функции. Первый был управленцем с самыми широкими полномочиями, координатором и главным исполнителем в одном лице. Во всяком случае было ясно: на борту ракетоплана мы не сможем сделать и шага иначе как вслед за Бирманом. Минералов же служил прежде всего расчетчиком, определяя все параметры орбиты корабля и пересылая необходимые данные с парсера на парсер. В ту минуту Минералов как раз закончил расчет движения и Бирман дал несколько мощных импульсов, необходимых «Сому» для непосредственного сближения с ракетопланом. — Нашему Минералову цены нет, — хохотнул траппер. — В особенности когда он рассчитывает возможные схемы наших с ним действий при различных нештатных ситуациях. Это не схемы — роман Дюма в трех томах! Вам было бы интересно глянуть, — кивнул он Федору. Я мстительно зыркнул на Смагина-младшего. Будешь в следующий раз присваивать себе чужие профессии, дорогуша! Небось и элементарную информашку на полтора десятка строк не осилишь — употеешь кувыркаться, как говорит один мой знакомый, дед Антип на прииске Ахтырка Магаданской области. — Надеюсь, с вами нам никаких нештатных ситуаций ожидать не приходится? — Фальшивым голосом защебетала Тайна. — Что тут может случиться, на «Соме»? И она легонько пристукнула сапогом гермокостюма о палубу. В тот же миг в недрах «Сома» что-то гулко и тяжело завозилось. Затем послышался отдаленный лязг, напоминающий глухое ворчание зверя, предупреждающего незваного пришельца: только попробуй переступить порог моего дома! Тайна против воли вздрогнула всем телом, да и мы с Федором озадаченно переглянулись. — Случиться может всякое, — пожал плечами Бирман. Невидимый Минералов что-то сказал ему в наушники, и траппер согласно кивнул. — Например, непопадание вашего э-э-э… объекта внутрь дока. А? Он внимательно посмотрел на смешавшуюся Тайну, выдерживая томительную иезуитскую паузу. — Но вам не о чем беспокоиться. На этот случай у «Дромадера» всегда есть стыковочный модуль-метаморф. Это именно он сейчас активировался. Всегда полезно держать «морфа» в боевой готовности. Вслед за тем Бирман продемонстрировал нам на схеме стыковочного модуля где эффективнее установить стяжки стыка, и даже любезно показал, как при помощи метаморфа производится очистка атмосферы внутри аварийного космического аппарата и нагнетание в него дополнительных объемов воздуха. У всех нас троих, понятное дело, вертелся на языке вопрос о противорадиационной защите, но траппер заверил нас, что соответствующие меры будут приняты, если только в них выявится необходимость. В мерном гуле систем охлаждения поначалу нелегко было расслышать интенсивность нашего сближения с ракетопланом. Но очень скоро тон гудения изменился, и по палубе пробежали волны легких вибраций. Восемь створок герметичных ворот док-камеры, присобравшись гармошками, разошлись вверх, вниз, в стороны. «Сом» распахнул свой двухсотметровый зев. Нечто тонкое, суставчатое, паучье выдвигалось из «Сома» навстречу катеру и медленно приближалось к нему, нащупывая лазерными дальномерами оптимальные точки контакта. Страховочные щупы. Как хотите, но сейчас я испытывал настоящее возбуждение, только что ноздри не раздувались. То был даже не охотничий азарт, а истовое волнение самца, какого-нибудь изюбря, неудержимо стремящегося к самке-оленухе. Не берусь судить, что чувствовали в эти минуты мои друзья. Их тела были вдавлены в ложементы, а лица, казалось, полностью утонули в причудливой вязи светотеней рабочего освещения — мерцающего, дышащего, живого. Наконец детекторы зафиксировали касание. Мы радостно переглянулись, глаза наши заблестели. Страхуемый щупами, которые податливо складывались под напором неостановимого движения, в зев «Сома» вползал ракетоплан. Он входил в док-камеру криво и с креном, но щупы, оказавшиеся вдруг невероятно сильными, уверенно развернули его как надо, приведя строительные плоскости наших аппаратов в строгое согласование. Я, конечно, ожидал сильного толчка, подобного тому, что случается при автоматической сцепке старинных железнодорожных вагонов, в одном из которых мне пришлось поездить по музеефицированному БАМу во время рекламно-подписной кампании на наш «Русский аргумент». Но, как оказалось, я недооценил специфику приема космических аппаратов в док-камеру «Сома», а равно и массу покоя нашей добычи. Можно сказать, что ракетоплан… Да чего уж там слова подбирать!.. Он врезался! Прямиком в нас! Мама миа! Несмотря на вполне представительные размеры и стати «Сома», ощущение было таким, будто толпа космических викингов ахнула в мягкое подбрюшье нашего судна массивным тараном. Это произошло на нижней палубе «Сома» — но удар был столь силен, что мне пришлось призвать на выручку всё свое самообладание, чтобы не помчаться туда тотчас же, очертя голову. (Полундра! Бороться за живучесть!) Бирман, экономивший дейнекс всё время нашего полета, теперь наконец включил силовой эмулятор, и на борту «Сома» воцарились приятные ноль пять «же». Тайна заметно нервничала: закусив пухлую губку, она кошкой вцепилась в подлокотники кресла. Федор же невесть когда уже успел добраться до лифта и теперь внимательно следил за ползущим индикатором этажа, точнее палубы. Я, двигаясь по возможности спокойным шагом, присоединился к нему. Спустя полминуты Бирман по внутрикорабельной трансляции позволил нам проследовать вниз. Пока мы ехали, Бирман расконсервировал туннель для перехода в док-камеру. Автоматика скрупулезно проверила герметичность закрывшихся ворот, а также надежность крепления свежепойманного ракетоплана на магнитных и вакуум-замках стапелей. Клапаны баланса давления на переходных люках туннеля — для «абордажной команды», как мы сами назвали свою троицу — ждали только команды Бирмана. Минералов, работая по телеметрии, тем временем уточнял новые коэффициенты для бортовых устройств ориентации и стабилизации, поскольку парсер «Сома» определял состоявшееся изменение балансировки всего судна как существенное, а табличными данными для пойманного ракетоплана не располагал по причине его невероятной архаичности. Увиденное нами сквозь массивные бронестекла смотровых окошек на нижней палубе впечатляло, если не сказать больше — вызывало оторопь. То, что обшивка ракетоплана, некогда покрытая специальным светоотражающим напылением, глянцевая, блестящая, бесповоротно потускнела, было видно еще на мониторах слежения. Но в док-камере ракетоплан выглядел вообще как нечто… неземное. По его тусклой поверхности змеились разводья трудноуловимых оттенков серого и фиолетового. Стекла пилотской кабины и иллюминаторов пассажирского отсека помутнели почти по всей площади, лишь кое-где виднелись небольшие островки первозданной прозрачности. Все надписи, включая главную — название ракетоплана — полностью исчезли. — Вот что делают космическая пыль и корпускулярная бомбардировка, — сказал Смагин. Из ракетоплана как-то неловко, вбок торчал выдвижной тубус стыковочного узла. Более всего он напоминал бронированную гармошку, из «мехов» которой отходили два эластичных на вид раструба диаметром метра полтора каждый. Бирман выдал по ВКТ главную практическую информацию: — Внимание! Детекторы не показали сколько-нибудь заметных радиационных загрязнений обшивки. Также не обнаружены токсичные вещества и микроорганизмы. В то же время, оба моих назначенных ранее рандеву отложены. Это означает, что я могу произвести возвращение в район Беллоны по энергетически оптимальной траектории, то есть без перерасхода топлива. А следовательно, у меня не будет необходимости выбрасывать ракетоплан за борт «Сома» в ближайшие сутки. Всё вместе это значило: теперь мы гарантированно не окажемся одни в пустом ракетоплане. Что, конечно, меня несказанно радовало. Да и не одного меня. Перспектива провести долгие часы, досконально исследуя содержимое посланца из прошлого, но пребывая все-таки на борту «Сома», казалась мне неизмеримо привлекательней, нежели чувствовать себя микробом на песчинке, о которой в большом мире хорошо если знают три человека. Ко всему прочему это означало, что мы будем исследовать ракетоплан при искусственной тяжести, создаваемой дейнекс-камерой «Сома», а не в условиях невесомости. И это тоже было чудо как хорошо! Впереди нас ожидали очередной инструктаж, Бирман, защитные скафандры «Астрон», а самое главное — сводка состояния отсеков ракетоплана по девяноста шести параметрам. Над ней уже работали трудолюбивые зонды-тестеры, внедрявшиеся один за другим во чрево катера. На мой вопрос, как это выглядит со стороны, дабы в будущем посвятить читателей «Русского аргумента» хотя бы в пару тонкостей процесса, Минералов пробурчал что-то невнятное, исключительно себе под нос. Бирман сначала пожал плечами, мол, это же элементарно. Однако сжалился и пояснил с присущей ему откровенностью, граничащей с цинизмом. — Вы ведь, если не ошибаюсь, уроженец Земли? Утопленника в какой-нибудь крупной реке не доводилось видеть? Я кивнул. Есть такой опыт, даже дважды. Журналисты с чем только не сталкиваются за свою жизнь, а репортерство — лучшая профессиональная закалка и хорошее лекарство от брезгливости. — Ну вот, коли там водится такая рыба, под названием стерлядь, — произнес он менторским тоном, — то она весьма охоча до гниющего мясца. И собирается стерлядей на утопленничка видимо-невидимо. Так что иной раз, когда забагришь недельного бедолагу на берег, глядь, а из него повсюду одни хвосты торчат стерляжьи. И извиваются, шельмы… Последнюю фразу Бирман произнес почти ласково. Любит, видать, зверушек. — Вот и зонды-тестеры сейчас в вашем… объекте… что твои стерлядки. Одни хвосты торчат, антенны с проводами. И шевелятся так же, бестии, потому что всё дальше уходят вглубь отсеков. Ничего, скоро телекартинка пойдет, тогда и разглядите, что там да как. Пока одно могу сказать: фон есть, но относительно терпимый. Даже вполне… А что скажет Минералов? — Осталось тридцать восемь тестов. Думаю, через полчаса будет готова полная сводка по ситуации на ракетоплане. — Тогда ждем, — в голосе Бирмана мне послышалось тщательно скрываемое нетерпение. — Если Минералов сказал «полчаса», так тому и быть. Он у нас по части тестов ба-а-альшой дока! Глава 15 Надежин. Ловцы комет Январь, 2145 г. Флагман Четвертой Межзвездной Экспедиции МКК-5 «Звезда» Периферия Солнечной системы, Облако Оорта Огненный столб ударил в жерло «Харибды», точно намереваясь испепелить всю ее жаропрочную начинку и проникнуть в самое сердце корабля. Через десять секунд еще одна мощная плазменная струя с невероятным проворством устремилась к звездолету. А затем — третья, четвертая… Эти потоки огненной материи были дарами огромной автоматической станции АСОП-12 — «ловца комет». «Харибда», умница, трудилась вовсю. Она принимала тысячи килограммов газообразного вещества, состоящего преимущественно из атомарного водорода, углерода и кислорода, охлаждала до приемлемых температур и отправляла на бортовую фабрику топлива. При этом моя «Звезда», чтобы подставить «Харибду» точно под огненный плевок с борта «ловца комет», двигалась сейчас лагом — бортом по направлению движения. Да еще и подрабатывала почти непрерывно вспомогательными двигателями, чтобы доразворачиваться вслед за постепенно отстающим «ловцом комет». Хотя полет столь странным манером в безвоздушном пространстве, где нет сопротивления среды, и не сопряжен с принципиальными сложностями (мы могли бы развернуться хоть на сто восемьдесят градусов, выставив выключенный фотонный двигатель прямо по курсу), задача прецизионного ориентирования нашего длинного звездолета с «Харибдой» на макушке с точностью до малых долей угловой секунды была весьма нетривиальной. Естественно, трудились над ней в первую очередь бортовые компьютеры, но и от полного расчета ходовой рубки (я, два пилота, штурман) требовалась предельная концентрация. Всего «ловцов комет» было семь — автоматических титановых монстров, снабженных на всякий случай и функциями дистанционного управления. При необходимости оператор с борта любого из наших звездолетов мог орудовать ими с легкостью демиурга. Будто передвигал шахматные фигуры на огромном пространстве этого обманчиво пустого сектора космоса, в трех световых месяцах от Солнца. «Звезда» и «Восход» шли сейчас внутри колоссального Облака Оорта, по более чем условной границе между его внутренним диском и внешней сферической мантией, где наличествовал заметный скачок плотности распределения кометного вещества. Оортово Облако представляло достаточно серьезную опасность для нашей экспедиции. Только внешняя его сфера таила несколько триллионов кометных ядер, из них добрых пять сотен миллиардов — весьма внушительных размеров. Расстояния между ними были впечатляющими, миллионы километров, но при нашей скорости они не казались такими уж большими. Адекватно оценить подобные масштабы и насыщение этого космического бульона ледяными пельменями человеческий разум просто не в состоянии. Впрочем, кому бульон с пельменями, а кому и что поизысканней. — Необозримый шейкер, набитый колотым льдом, — сказал однажды о кометном облаке Гена — капитан «Восхода» Панкратов, — когда мы с ним, пилотами и штурманами в десятый раз изучали лоции предстоящего маршрута. Фраза тут же пошла в народ. Во всяком случае, в экипаже «Звезды» это дикое, первобытное облако обломков отныне стали в шутку называть не иначе как «коктейлем Оорта-Панкратова». Что ж, если это и впрямь коктейль, то мы, земляне, со своими звездолетами тогда — крохотные лилипуты, разумные песчинки, дерзающие пригубить его тонкими соломинками-«ловцами», дабы лишний раз подзаправиться рабочим телом. «Ловец» с номером 12 тем временем в который уже раз отстрелялся по «Звезде» и теперь готовил плазмогенератор к последней перекачке рабочего тела. Дождавшись его последнего выстрела, «Звезда» отвернется от него и переориентируется на два десятка градусов, подставляя свою «Харибду» следующей станции, АСОП-10, в ожидании череды новых плазменных выстрелов… Главная особенность работы автоматических станций обеспечения пролета объяснялась тем, что наши звездолеты за орбитой Сатурна приобрели весьма приличную скорость. «Ловцы комет» выжать столь же впечатляющие скорости не могли. То есть они, конечно, тоже имели фотонные двигатели и в преддверии встречи разогнались изрядно. Но всё же выровнять скорость с нами полностью они были не в состоянии. Поэтому и не была возможна классическая передача вещества с борта «ловцов комет» на наши корабли — посредством стыковки и прокладки временного трубопровода, например. Действия АСОПов были весьма экзотичны и выглядели следующим образом. Они заранее заняли позиции по маршруту нашего движения, растянувшись редкой цепью. Затем один за другим «ловцы комет», точно истребители, выходили на перехват «Звезды» и «Восхода». И в строго назначенный момент, получив сигнал синхронизации от наших бортовых «Олимпиков», приводили в действие свои громадные пушки-плазмогенераторы. А вот уже эти плазмогенераторы придавали материи рабочего тела дополнительную скорость, которой хватало, чтобы догнать наши корабли и быть сцапанной нашими «Харибдами». Но каждый АСОП отнюдь не был тупым самонаводящимся автоматом, эдакой космической пушкой. Нет, по совокупности конструктивных элементов АСОП представлял собой вполне полноправный автоматический корабль звездолетного класса — хотя и не предназначенный для реальных межзвездных перелетов, но способный проводить целые годы за орбитами плутоидов, в Облаке Оорта. При этом АСОП был оснащен средствами поиска и утилизации кометных ядер, а также двумя весьма технологичными пушками-плазмогенераторами. Земле каждый такой «ловец» обходится в кругленькую сумму, сопоставимую со стоимостью моей «Звезды». А стоимость та была воистину космической! Ради постройки фотонного корабля Германии или Франции пришлось бы как бешеным крутить все шкивы своей экономики и в итоге отдать… весь годовой ВВП! А это, напомню, все без исключения товары и услуги, которые произвели бы у себя за год заядлые любители пива или лягушачьих ножек во всех отраслях для потребления, экспорта и накопления. Да притом еще и по рыночной стоимости! И не забыть сюда подгрести все иностранные инвестиции. Вынь всё это да положь, если хочешь фотонник! У меня от такой экономики порой волосы шевелятся на голове, но зато и чувство гордости переполняет за Россию. Кто бы мог представить в той же Европе еще каких-то сто лет назад, что мы будем летать в космос на кораблях стоимостью в годовое благосостояние Германии! В Облаке Оорта, в непосредственной близости от двух наших звездолетов, сейчас работали семь ловцов комет. Семь наших топливных ангелов-хранителей, выдвинутых за орбиты плутоидов заблаговременно и уже которую неделю ожидавших нас здесь, на дальних закраинах Солнечной системы, чтобы защитить, накормить и передать последний привет с Земли. Долгие недели до сегодняшнего дня тут шли яростные, ожесточенные бои. «Ловцы» запасали нам пищу и обеспечивали беспрепятственный проход, фигурально выражаясь, в заоблачные дали. В Центре Подготовки я вызубрил назубок особо заинтересовавший меня параграф инструкции «Основные задачи автоматической станции обеспечения пролета (АСОП)»: «АСОП призвана гарантировать, что межзвездный космический корабль (МКК) по достижении границ Облака Оорта не встретит на траектории согласно полетзадания непредвиденных препятствий в виде кометы, кометного ядра, астероида или иного небесного тела. АСОП должна путем демонтажа добытых кометных ядер и других небесных тел и их фрагментов оперативно наработать дополнительное рабочее тело для космического корабля взамен истраченного им. После чего своими средствами транспортировать топливные, газовые, минеральные, водные ресурсы на приемник(и) МКК в зависимости от его конструкции». Транспортировать — красивое слово, мирное такое. На деле же оно означало: бить в мою «Звезду» сверхскоростными плазменными струями. А я, будь добр, сумей расторопно подставить под эти смертоносные столпы огня раструб «Харибды»! Конечно, решить эту задачу было невозможно без «Олимпиков», которые ежесекундно высчитывали все необходимые импульсы для ориентирования наших кораблей в пространстве. И уж принципиально невозможно было бы получать рабочее тело с борта «ловцов» в случае отклонения от графика встреч с АСОПами. Стоит, например, «Звезде» изменить скорость на какие-то несчастные метры в секунду — и почти наверняка всё рабочее тело с борта оставшихся «ловцов» будет потеряно. Почему? Потому что решение задач встречи с «ловцами» и расчет углов разворота корабля для точного приема в «Харибду» (а не мимо нее, что смерти подобно) тысячекилограммового заряда плазмы настолько сложно в математическом отношении, что в реальном времени с ним может не справиться и «Олимпик»! «Олимпики» имеют в памяти некоторые предрасчитанные шаблоны — которые опираются на заранее составленный график движения — и только в пределах этих шаблонов могут управлять нашими кораблями при заборе рабочего тела от АСОПов. А за их пределами — извините. Если вы сумасшедший — ну попробуйте крутить «Звездой» туда-сюда самостоятельно, на ручном управлении. — Нет плазмы, — доложил второй пилот. — Что? — переспросил я, сбрасывая с себя оковы задумчивости. — АСОП-12 не выдал последнюю порцию рабочего тела. — Причины? — Опрашиваем телеметрию, — подал голос первый пилот. — В любом случае момент упущен, — проворчал штурман, он же астрогатор. — Через пятнадцать секунд начинается маневр на согласование с АСОП-10. Плохо… Очень плохо! Кто знает по какой причине на борту «ловца комет» случилась осечка с выдачей рабочего тела? Кто знает, сбой какой именно подсистемы привел к этому? А если мы имеем дело с чем-то вроде «отложенного выстрела» в артиллерии? Вдруг плазма не пошла сейчас, но пойдет через тридцать секунд? Когда мы уже отвернемся от «ловца комет», разворачиваясь на следующее рандеву, и подставим под плазму беззащитный борт?! О таком не хотелось и думать… А решение требовалось принимать незамедлительно! Оставаться ли в автоматическом режиме, предоставив «Олимпику» разворачивать нас на АСОП-10 согласно графику, или взять управление на себя и первым делом увести корабль с линии возможного плазменного выстрела с борта АСОП-12? О моем решении не преминул осведомиться Панкратов, вызвав меня по комбинированному радио-лазерному каналу связи. (Основные функции координатора «ловцов» сейчас были возложены на «Восход», потому что принимали плазму мы; до этого всё было наоборот: «Восход» заправлялся, а мы контролировали «ловцов» в готовности перевести любого из них на ручное телеуправление.) — Проблему вижу, — сказал Панкратов. — Ручная команда на выдачу плазмы тоже не прошла. И команды на маневр не проходят. — Плохо, но и черт с ним. — Доложите свое решение. Готовы вести прием плазмы от АСОП-10? — Да, мы готовы, Геннадий Андреевич, — ответил я. И, не удержавшись, браво гаркнул: — Вызываем огонь на себя! — Ш-ш-шутник, — немного заикаясь в минуты апофеоза своей персональной ответственности, отозвался Панкратов и прервал связь. Что ж… Такая наша работа. Забываем про АСОП-12 и ждем, когда «Олимпик» развернет нас на правого «ловца», АСОП-10. АСОП-10 выдал порцию плазмы. Мы ее благополучно приняли (я удовлетворенно отметил, что тем самым общая масса благоприобретенной материи составила семьдесят одну тонну). А я какой-то периферийной частью сознания в который уже раз недоумевал, как это Панкратов сумел в свое время утаить от въедливой и педантичной медкомиссии эти свои странные заикания. Тем более что прежде, до Центра Подготовки, за ним этого греха вроде бы не водилось… Я вновь предался воспоминаниям — совсем некстати. Просто вспомнил древний мультик, который смотрел еще в пору детского увлечения космосом. Тогда я, восьмилетний пацан, глотал, что называется, не жуя, всё, связанное с устройством космических кораблей, полетными технологиями, и любил, чтоб из ракетных дюз непременно вырывались хвосты пламени похлеще кометных шлейфов. Тогда у меня был любимый мультфильм, в котором двое ребят вместе со старым учителем-профессором храбро путешествовали по разным галактикам на специальном космическом дирижабле. И это их экзотическое сооружение для межзвездных сообщений подобно каравеллам и галеотам украшала фигура — только не морской девы, а самого настоящего робота, вооруженного мечом и щитом, что мне, разумеется, нравилось больше всяких там деревянных наяд. Как только ребята попадали в опасный поток астероидов, робот принимался очень ловко отбивать смертельно опасные для дирижабля удары щитом. А когда этот железный вратарь однажды сплоховал и зевнул удар, неунывающие ребята вручную зашили проволокой прореху в огромном баллоне и как ни в чем не бывало отправились дальше, к новым звездам. И хотя в нашем случае роль такого робота с успехом играли носовые щиты, я бы не отказался, если бы на «Звезде» стояли плазменные пушки уровня тех, которыми оснащены «ловцы»… Чёр-р-р-рт! Плазменный выстрел АСОП-12 прогремел бы как гром среди ясного неба, если бы вокруг «Звезды» имелось хоть какое-то подобие неба — чтобы было, где зародиться и распространяться звуковой волне. Исторгнутая «ловцом» плазма застала «Звезду» врасплох. Ведь мы уже сориентировали корабль на АСОП-10! Теперь и «Харибда», и размещенные за ней щиты были отвернуты прочь! Пока я как в замедленной съемке мучительно разевал рот, чтобы отдать первую из аварийных команд, огненный столб уже перерубил мой звездолет по правой стыковочной ферме для ракетоплана. «Звезда» задрожала всем огромным корпусом, каждым модулем, отсеком и переборкой, страшно и безнадежно. Звездолет, казалось, застыл, точно раненый зверь, в последний раз вздрогнул и… начал разваливаться на части! Всё случилось так стремительно, что я даже не успел подумать в эти последние мгновения своей жизни ровным счетом ни о чем. А ведь классики литературы в своих умных книжках нередко писали, что, де, самое быстрое на свете есть мысль. Линия разлома прошла через мое тело ледяной сверкающей плоскостью, развалив меня на мириады кусочков — быстро, бескровно, деловито. Я последовательно утратил власть над каждым из них, уже в который раз лишившись своей плоти, но всё же не утратив разума. Но странное дело: это последнее обстоятельство ничуть не радовало меня. Напротив, в глубине души, помня о том, как всё это уже происходило со мной, и не один раз, я сейчас мечтал сжаться маленьким теплым комочком, стать пушистым грызуном и навеки смириться со своей новой участью. А век твой, к счастью, не так уж и долог, если ты — суслик. Пусть даже и замаскированный под сверхчеловека. А потом всё встало на свои места. Рывком. Картина катастрофы растаяла и будничные голоса радиопереговоров вкупе с уютно тлеющими светлячками индикаторов возвратили меня в реальность. Реальность вполне штатную, безо всяких катаклизмов и ЧП. Реальность привычной, по-домашнему комфортной рабочей обстановки на звездолете. Минуту назад я настолько отчетливо представил себе картину разрушения «Звезды», что усомнился: а не грежу ли я сейчас? Не умираю ли я сейчас? Я слышал о секретах психики, способной в кратчайшее время, иной раз чуть ли не за доли секунды, прокрутить перед твоими глазами внушительный отрезок жизни. Мне и самому не раз доводилось увидеть, как я его называю, «утренний архивированный сон», где в жестких рамках полутора-двух часов мирового времени я становился полноправным участником множества событий, которые в реальности тянулись бы днями, а может и неделями. Но этот, конкретно этот сон с отложенным выстрелом плазмы с борта АСОП-12 в последнее время снился мне уже трижды! Вот в чем загвоздка! А впервые я увидел эту ужасающую в своей реалистичности картину, еще когда лежал в первой, тестовой гибернации между точкой невозврата в окрестностях Сатурна и Облаком Оорта. В ней так же, как сейчас, моя «Звезда» деловито принимала в объятия своей «Харибды» рабочее тело от этого же «ловца комет». После того как АСОП-12 не смогла выплюнуть последнюю порцию материи, «Звезда» повернулась вокруг своего центра масс на двадцать градусов, готовясь принимать рабочее тело от следующего «ловца», АСОП-10. И вдруг «двенадцатый» оживал вновь и все-таки выстреливал несколько тонн раскаленной плазмы прямо в мою «Звезду». В итоге звездолет разваливался на куски, и все члены экипажа неминуемо погибали. Последнее, что было в этом кошмаре — до боли стиснутые, побелевшие губы моей жены, невесть каким образом оказавшейся тут же, рядом, и ее огромные, округлившиеся до размеров двух сияющих галактик глаза. В каждом кошмарном видении, как учат нас военные психологи, последняя картинка — зачастую ключ к пониманию всего морока. И сейчас я думал, что все эти сны, злые сюрпризы подсознания, на самом деле — всего лишь моя реакция, пусть и извращенная, на то чувство вины перед женой, которое всё сильнее одолевало меня с каждым днем полета. И из-за того, что я уже не мог ничего изменить или исправить, мое отчаяние лишь множилось стократно. Я в думах раз за разом возвращался в ту жаркую и хмельную майскую ночь. Мою последнюю ночь с Аленкой. Горькая, болезненная мысль о том, что, навестив жену в наш самый последний раз, я, быть может, совершил чудовищную и непростительную ошибку, теперь всё чаще возвращалась ко мне уже привычным холодком сердца. Мы оба понимали, что это, скорее всего, наша последняя встреча. Только она отчаянно пыталась играть роль наивной дурехи, а я, обнимая и целуя ее, старался не думать больше ни о чем. И тогда, в ту короткую ночь, у меня это неплохо получилось. Сейчас, на борту «Звезды», я размышлял об опасности, которая может грозить Аленке, и только ей, если наша последняя с ней ночь не останется без последствий. Я придумал для себя такую казенную, со всех сторон обтекаемую формулировку «ночь без последствий» и страшился выходить, пусть и только в мыслях, за ее пределы. Я юлил, постоянно отвлекался на сторонние размышления вместо того, чтобы сказать себе: «Отдаешь ли ты отчет, Петр свет Алексеич, насколько глубоко способны были изменить тебя, твою человеческую природу все те пункты программы генно-соматического модифицирования „Амфибия“, которым ты добровольно отдал себя ради того, чтобы полететь к звездам?» Конечно, я мог ответить себе: «Да, отдаю. Потому что иначе я бы давно уже умер в гибернации. Обычный, не модифицированный человек ее выдержать не способен.» Это аксиома, подтвержденная пятнадцатилетними неустанными поисками и экспериментами наших гибернологов и физиологов. А до этих пятнадцати были еще десять, и двадцать, и тридцать лет других исследований. Но я не мог самому себе ответить что станет с Аленкой, если у нее родится ребенок, и этот ребенок окажется не от человека. Так я мысленно называл себя уже всё чаще, словно приучал свой разум к этой, в сущности, простой и логичной мысли. Но я-то ладно, а вот к мысли об Аленке и ее будущем я привыкнуть совсем не мог. Просто мое сознание наотрез отказывалось это принимать за следующую аксиому и, как выяснилось теперь, эта внутренняя борьба продолжалась во мне даже в состоянии гибернации. А ведь в идеале состояние гибернированного космонавта должно соответствовать процессу долгоожидания в глубокой дремоте, пограничной с крепким сном, в ходе которого человек не ощущает себя ни физически, ни духовно. Роберт говорил, что в ходе экспериментов генетики более всего опасались именно «синдрома суслика»: у зверька, способного впасть в спячку на шесть месяцев, во время сна отчего-то исчезает почти полностью чутье. Поэтому в момент весеннего пробуждения суслик испытывает сильнейший стресс: первое время он совершенно не может понять, кто он и где находится. То есть обалдевает начисто! Это запало мне в голову. И когда я впервые очнулся посреди гибернации и с ужасом почувствовал, что не могу пошевелить ни одной частью тела, то думал, что очень скоро элементарно сойду с ума, не в силах позвать на помощь. Я думал, что даже просто лежать в гиберкапсуле и предаваться воспоминаниям за неимением лучших занятий окажется выше моих сил. Нет, уж лучше спать беспробудно, а наутро — если можно так выразиться, когда наступит Большое Утро — уже не помнить ни о себе, ни об Аленке, ни о том, что может с ней случиться, и наверняка уже случилось. Такие мысли были постыдным малодушием, я знаю. Но я не мог перекинуть мостик от малодушия к великодушию, потому что это почему-то — разные континенты моей души. Мне не было известно, сколько дней или недель прошло с момента моей очередной отключки. Это невозможно ни рассчитать, ни предвидеть на следующий раз. А всё время, оставшееся помимо неподвижного бодрствования в плену ледяного тела, я пребывал в полном ауте. На всем протяжении первой вахты я, сам не знаю зачем, несколько раз посещал гибернационный зал. И там подолгу стоял у капсул, вглядываясь в неподвижные, словно окаменевшие навеки, лица своих товарищей. Иногда я пытался вообразить что может сниться людям в таком состоянии. Иногда просто молчал даже внутренне, с каждым днем всё сильнее ощущая пустоту в душе и долгое, раскатистое эхо от каких-то, мне пока что и самому неясных мыслей, копошившихся под черепом настойчиво, почти физически ощутимо, точно клубки дождевых червей-выползков. Теперь же я думал, видели ли они меня — пилоты, инженеры, ученые — так же, как я видел их сквозь прозрачный пластик козырька. Для меня они выглядели как нависающие над моей капсулой огромные темные массы, рыхлые и ноздреватые. Словно передовые отряды свинцового грозового фронта, прогибающего собственной тяжестью небесный свод и гнущего столпы облаков. Мои коллеги, бодрствующие на этой очередной вахте, почему-то всегда молчали. И спустя некоторое время исчезали, истаивая дымными облачками буквально на моих закрытых глазах. Открыть их мне мешала холодная и колкая пленка, давившая на веки, словно тонкие пластинки льда. Порой мне казалось, что это не лед, а монеты, медные пятаки, и значит я уже давно умер; причем случилось это еще в древние времена людской дикости. Но при этом я испытывал и другие, совершенно новые и непривычные ощущения, для описания которых у меня никогда не найдется подходящих слов. Одно могу утверждать с уверенностью: с какого-то никак не определимого мною момента я вновь стал ощущать себя, свое «Я», почти полностью, за исключением разве что физических ощущений тела. Его я не чувствовал совершенно, управлять им не мог, даже просто шевельнуть пальцем у меня не получалось. Но при этом картинки прошлого были поразительно реальны, и в них я мог совершить любое действие, самое прихотливое телодвижение, притом что был не в силах раскрыть рта, чтобы элементарно позвать на помощь врача или Васильева. И сейчас я вновь и вновь мысленно возвращался в то утро 19 мая, когда мы с Панкратовым сидели за деревянным шахматным столиком друг напротив друга во дворе медкорпуса и решали, а точнее, решались. В нас кипело безрассудство. Оно пылало яростным огнем, лишая разума и воли, и лишь свежий ветерок кое-как обдувал виски, даря иллюзию хоть какой-то здравости. Двумя часами ранее мы узнали, что с восьми утра завтрашнего дня на всей территории Центра Подготовки вводится спецрежим № 2. Вводится досрочно, по каким-то неизвестным ни мне, ни Панкратычу высшим соображениям. Это означало, что свиданий с близкими и родными у нас больше не будет. По всей видимости — уже никогда. Потому что возвратиться из нашей экспедиции мог мечтать лишь круглый идиот. Идея самоволки была его. Вдобавок сегодня вечером обстоятельства складывались так, что у нас двоих оставался, наверное, последний шанс навестить жен, детей; в конце концов, просто выйти за эти опостылевшие ворота и побродить немного по весеннему городу, насквозь пропахшему клейкой тополиной листвой. Май дурманил нам головы… конечно, то был всего лишь сладкий весенний морок, обычное безумие крови, и мы это прекрасно понимали. Но почему никто в целом свете не хотел понять и нас, молодых и здоровых мужчин? — Сегодня на третий пропускной вечером заступает Шурик Емельянов. Ну, этот твой, Великий, — веско выложил свой главный аргумент Панкратов. — Старик, учти, это такой шанс, которого больше не жди. Не мне тебе объяснять, что такое спецрежим № 2. На каждом КПП будет день-деньской торчать по особисту, а с этими не договоришься. Скорее из отряда вылетишь как пробка. Он оттянул крючковатым пальцем щеку и издал громкий шампанский хлопок. Вот гусар! Ни одни стены не бывают полностью глухими, ни одна тюрьма не обходится без выходов, а в нашем ЦП — Центре Подготовки — где мы безвыходно торчали уже четвертый месяц, можно было отыскать лишь одну реальную прореху. Это контрольно-пропускной пункт № 3, выходивший к старой заброшенной узкоколейке и пустырям, поросшим замечательно глухим бурьяном. Сегодня там как раз дежурил Шура Емельянов, отличный парень, старлей войск химзащиты, сидевший в своем лабораторном комплексе на какой-то хитрой и редкой должности, которую никто кроме него не был способен отправлять как полагается. Даже запомнить ее точное название не могли дальше четвертого слова. Поэтому Емельянова за глаза все здешнее офицерство величало просто «младший специалист». А мне так называть Шурика всегда претило. Специалист — он и на Орионе специалист, и младшим быть не может по определению. Поэтому я звал его, как он того заслуживал — Александр Великий. Он жутко смущался, краснел, тут же начинал яростно протирать толстенные очки какой-то специальной бархоткой, которую вечно терял по карманам. И сразу превращался в того самого Шурика, — рассеянного нескладеху, даром что светлая голова — каким его знал весь наш Центр и сдержанно любил. Так было и в тот день, 19-го мая, когда я вытащил его из постели, где Великий кемарил перед суточным дежурством, и без обиняков выложил ему как на духу весь наш план самохода. План был прост. В общежитии (строгий устав Центра запрещал именовать нашу обычную казарму повышенной комфортности для офицерского состава любыми другими словами) нас прикроют в случае чего Каплан с Изюмцевым. Эти друзья не разлей вода в силу своих профессий отличаются ясным умом и оперативной сообразительностью, так что, случись проверка или другой аврал, всегда найдут как соврать поубедительней. Поэтому за тылы можно было особо не беспокоиться. Оставался Саша. Согласно коварной идее Панкратова он должен был первым делом беспрепятственно пропустить нас через КПП, что уже, согласитесь, неплохо. После чего зайти на сервер службы охраны, аккуратно взломать свой сектор камер наблюдения и заменить фрагмент нашего побега мимо вертушки на аналогичный, только минутой ранее — картинка-то статичная! Затем осторожно выйти, замести на сервере все следы своего пребывания, но сохранить за собой пароль-коридорчик для видео. Должны же мы утром обратно проникнуть в Центр, так чтобы ни одна штабная собака не разнюхала! — Мы вернемся в шесть утра, и у тебя будет целый час, чтобы заменить видео еще раз, — с жаром убеждал его Панкратов. Я молча стоял в сторонке и, хотя всем своим видом демонстрировал безоговорочную поддержку товарища, на душе у меня скребли кошки. Так неохота было подводить Сашку, случись что. — Никакого «случись что» нет и быть не должно! Ка-те-го-ри-чес-ки! — Генка решительно рубил воздух. — Камеры фиксируют звук, я знаю. Поэтому ровно в шесть утра ты просто откроешь дверь, вроде как проветрить помещение, и мы будем уже стоять на пороге — немы как рыбы и на цыпочках. Так юркнем мимо вертушки — никакая камера не успеет зафиксировать! Просто подстрахуешь и всё. Шу-у-урик! Ну честное капитанское! — Конечно, — хриплым и оттого не слишком убедительным голосом подтвердил я. — Не просто юркнем, а эта… Порскнем, вот! Для пущей убедительности я показал Саше, лавируя рукой, как мы просочимся мимо него завтра поутру. Однако получилась не юркая уклейка, а какая-то вихляющая плотва, тяжелая и неповоротливая. А все из-за упражнений на брусьях! Так недолго и кисть потянуть, и тогда ближайший трехдневный план подготовки к полетам коту под хвост. — Ну, если порскнете, тогда ладно, — подумав, кивнул наконец Саша, и я вновь ощутил холодный прилив раскаяния. Надо будет Генке строго-настрого велеть, чтобы не опаздывал. Это мне с нашей Циолковской полчаса пешедралом за глаза хватит. Панкратычу же сначала через весь пустой город переться, а они с Надькой недавно расписались. Почитай, совсем еще молодожены, так что сразу и не расстанешься. Тут мои мысли приобрели совсем иной оборот. Мысленно я видел перед собой одну лишь мою Аленушку, и только где-то глубоко, на самом донце сознания, я без конца напоминал себе, что нужно будет поставить пару будильников, а лучше три. Мы хоть уже и не молодожены, но двух может не хватить, в этом я сейчас почему-то был абсолютно уверен. Когда нас с Генкой утвердили в качестве главных кандидатов на должности командиров «Звезды» и «Восхода», Панкратыч в первое же увольнение потащил свою Надежду сначала венчаться, а потом в загс. Из-за этого впоследствии у него возникло немало проблем, главным образом из-за того, что пришлось подписывать кучу бумаг, что супруга не будет иметь претензий «в случае чего». Само собой, все эти документы были составлены строгим канцелярским языком, подробно и досконально, покруче контракта военного найма, и комар носа не подточит. Но суть их как раз и сводилась к этому зловещему «случаю чего». Все кандидаты в экспедицию давно уже сдали подробнейшие подписки и исчерпывающие обязательства, хотя втайне каждый из нас надеялся когда-нибудь вернуться на Землю живым и здоровым. Гена с Надей расписались, а я передумал, хотя поначалу мы с Панкратычем дружно решили идти в загс вместе. В итоге всё же заявились туда, только мы с Аленкой — их свидетелями. И все равно особого веселья не получилось, как и шумного застолья. Предстоящий отлет тяжело довлел над всем земным в наших судьбах, и уже наутро мы должны были возвратиться из увольнения в ЦП. Наверное, именно тогда, в загсе, и пробежала между мной и Панкратычем первая черная кошка недопонимания. И как-то незаметно он перестал быть для меня и Панкратычем, и даже просто Генкой. Панкратов — и точка. Лишь иногда, для разнообразия служебного словаря — Геннадий Андреевич. А нам еще было лететь вместе. Или, точнее, лететь борт о борт, постоянно имея друг друга в виду, непосредственно и визуально… Саша Емельянов для порядку помялся, повздыхал немного, но очень скоро его оборона пала под натиском двух решительных и напористых гусаров, твердо решивших встретить сегодняшний вечер в уже изрядно подзабытом семейном кругу. Он много чего понимал в жизни, этот Саша, Александр Великий. И сейчас, вновь и вновь прокручивая в своей памяти ту давнюю сцену, я мысленно кусал губы. Но это было только внутри моего «я», где-то очень глубоко, потому что тело, включая челюсти и прочие органы, мне уже давно не подчинялось. Я и сейчас помнил то состояние жуткой паники, прямо-таки животного ужаса, когда очнулся посреди криосна, не имея никакого представления о времени и окружающем меня пространстве. Это очень странно, страшно и нелепо — видеть себя словно со стороны, находясь при этом сугубо внутри. Так глубоко внутри, что оттуда до поверхности толстого, непроницаемого льда, именуемого моим телом, погруженным в гибернацию, не доходила ни одна из мысленных команд, которые первое время в страхе пакетами посылал мой мозг, тщетно надеясь достучаться хотя бы до одной частицы своего тела и получить над нею управление и власть. Тогда я снова вспомнил свои кошмарные сны, приходившие ко мне уже на «Звезде». В них я был лягушкой, точнее, серой бородавчатой жабой, заключенной внутри массивного камня. Казалось, я существовал в нем уже долгие годы, погруженный в странный, вязкий анабиоз, из которого выходил только изредка и лишь для того, чтобы вновь и вновь удивиться своему отчаянному положению. Это было безумие, темный морок, и сейчас он возвратился и поймал меня окончательно. Умом я понимал, что просто лежу в криосне и буду лежать так, пока на «Звезде» длится вторая полетная вахта. Порою снова впадал в забытье, а когда возвращался, не мог даже приблизительно представить, сколько прошло дней, часов или минут с момента моей последней отключки. Я не ощущал телесных неудобств, я вообще не испытывал никаких физических чувств, со мной пребывали лишь мысли и воспоминания. И еще надежда, что когда-то, к концу этой вахты, всё закончится. А тогда я спрошу каждого, пришлось ли ему испытать нечто подобное тому, что сейчас происходило со мной. Или всё же промолчу. Об этом тоже следовало крепко подумать. Но одно я знал твердо: следующую вахту я вновь буду на капитанском мостике, как все на «Звезде» уважительно величали ходовую рубку. И все последующие, сколько бы их ни оставалось на моем веку. Одна лишь мысль о возможности повторения этого кошмара приводила меня сейчас в оторопь. Решение было принято. Никто и ничто не заставит меня отступиться. Наутро мы встретились с Панкратовым в заранее условленном месте. Глубокая балка так густо и удачно поросла ивняком, часто перемежаясь кустами роскошной, благоухающей с ночи черемухи, что лучшего места затаиться в «секрете» для двух нашкодивших капитанов фотонных звездолетов в округе было не сыскать. В течение нескольких минут до времени «Ч» мы обменивались впечатлениями о минувшей ночи, опуская, разумеется, интимные подробности. Наконец стрелка моего любимого хронометра замерла в двух минутах до шести — время решительного броска от нашей черемуховой балки до высокой стальной лестницы и тяжелой металлической двери КПП-3. — Ну, пора, — шепнул Панкратов. — Вот именно, — неожиданно откуда-то сверху, с самого бруствера оврага раздался чей-то негромкий, но вполне командирский голос. И тут же на нас с Генкой навалились солдаты. Сопротивляться было бесполезно, хотя Генка дрался как лев и поначалу расшвырял трех нападавших. Я же умудрился вывернуться из солдатских рук и рванулся, ужом ввинтился вверх, почти добравшись до края оврага — туда, где меня ждала свобода. Даже лягнул кого-то каблуком, угодив во что-то твердое и пружинистое. А потом меня ухватили за обе ноги и попросту стянули вниз, как сосиску. Снова навалились кучей, умело заломили руки, заткнули рот. Я с трудом повернул голову, хрипя и отплевываясь в еще мокрый от росы дёрн, и сразу увидел Панкратова, лежавшего в таком же беспомощном положении. Вдобавок его правый глаз был подбит и теперь стремительно заплывал. А наверху уже деловито фырчала мотором дежурная машина, готовясь принять нас с Панкратовым в свои гостеприимные недра. Однако в итоге всё обернулось совсем не так, как подсказывали мои наихудшие предчувствия. Допрашивал нас майор-особист, которого я прежде видел на территории Центра от силы пару раз. Ему отвели в личное распоряжение отдельный белый флигель в самом дальнем углу территории. Большую часть флигеля занимал вполне уютный кабинет, отделанный темными деревянными панелями. — Мореный дуб. Вот и нас тут сейчас будут морить, — шепнул мне украдкой Панкратов перед тем, как нас разделили и по очереди стали приводить к майору. Генка был первым. Ждать пришлось изрядно. За это время я и сам почти уподобился этому мореному дубу — хуже нет ожидания смерти, в особенности когда сам же и протупил как дубина стоеросовая. Они проговорили минут сорок, и это с одной стороны внушало мне надежду, с каждой секундой все крепче. Уж если бы собрались выгнать взашей, на эту процедуру с лихвой хватило бы и четверти часа. С другой стороны, давно объявили подъем, кандидаты в полетные экипажи двумя стройными колоннами уже отправились на пробежку вокруг стадиона в спортгородке, и близились восемь утра — час общего построения и развода. Наконец вызвали и меня. Панкратова после окончания головомойной беседы с особистом вывели через другую дверь, и теперь я терялся в догадках относительно исхода их общения. Майор Воронин оказался спокойным, вдумчивым человеком с меланхоличным взглядом и привычкой изредка прищуривать глаза, точно страдал прогрессирующей близорукостью. Меня он расспрашивал на удивление мало и всякий раз после моего ответа согласно кивал маленькой головой с аккуратным пробором. Видимо, всё интересовавшее его особист уже вызнал у Панкратова, от меня же требовались только подтверждения или мелкие детали. Притом я немало удивился тому загадочному обстоятельству, что майор был посвящен, кажется, во все подробности и детали нашей предполетной подготовки, включая даже давние медицинские эксперименты, связанные с генным тестированием, которые мы прошли еще в первый месяц и уже благополучно забыли о них. Итог душеспасительной беседы был удивителен и, признаться, поверг меня буквально в смятение. Майор взял с меня твердое обещание впредь не покидать территории Центра без письменного распоряжения моего начальства или его, майора Воронина, личного предписания. Обещать это теперь было легче легкого: попробуй побегать в самоход, когда ввели второй спецрежим, который даже бытовые служащие Центра из числа вольноопределяющихся иначе как драконовским не называли. Потом я подписал пару бумаг, которые Воронин важно назвал «опросный лист», и был отпущен восвояси. И вовремя — из корпусов общежитий, поправляя на ходу обмундирование, на утреннее построение уже выходили офицеры. Панкратов терпеливо ожидал меня у фонтанчика возле бывшей курилки — спецрежим № 2 с сегодняшнего дня отменял на корню всякое курение в присутственных, санитарных и даже «особо отведенных для этого» местах. Мы накоротке обменялись впечатлениями и, весело расхохотавшись, бодро зашагали на развод. В душе с каждой минутой крепла уверенность, что этот странный, чудаковатый майор, скорее всего, не заложит нас начальству, и весь инцидент мирно канет в Лету без всяких видимых последствий. Однако нас ожидало горькое разочарование. Воронин, кажется, и вправду не сообщил о нас начальству. Полковник Бедров, командир нашего отряда предподготовки, лишь недовольно покосился в мою сторону, когда я занял место в строю одним из последних. Панкратов же успел перекинуться парой слов со своим подполканом и, поймав мой взгляд, украдкой показал кулак с поднятым большим пальцем, мол, все в порядке, старик, никто не в курсе нашего с тобой тайного ночного самохода. Однако спустя десять минут, в перечне сводок и распоряжений, был оглашен приказ о переводе старшего лейтенанта Емельянова на новое место службы. И я округлившимися от изумления глазами смотрел, как наш Шурик выходит из строя, уже с «тревожным» чемоданчиком в руках. Как он идет с опущенными плечами, медленной, чуть запинающейся и совсем не армейской походкой, и потом заворачивает к первому КПП. Туда, где обычно за воротами всегда стояла дежурная машина в ожидании только лишь заверенного начальством служебного предписания, чтобы увезти тебя отсюда, из закрытого от всех посторонних лиц Центра, навсегда. Потому что каждый кандидат, от боевого офицера до последнего курсанта из числа гражданских специалистов, твердо знал: единожды покинув наш Центр, никто сюда еще не вернулся. Я видел, как Панкратов тоже неотрывно смотрел вслед Емельянову. Но когда я попытался поймать его взгляд, Генка всякий раз отводил глаза. Потом был день, а с ним опять занятия, техучеба, тренажеры, спортивные упражнения в зале и много чего еще. Спецрежим принес с собой и новые ужесточения в тренировочном и дисциплинарном графике, так что у нас с Панкратовым не оставалось ни минутки свободного времени, чтобы перекинуться хоть парой слов о несчастном Шурике. А ночью мне впервые приснился странный, подозрительно похожий на реальность сон. И, проснувшись затемно, точно от резкого толчка, я пожалел, что этого не случилось раньше. В реальности, подобной той, что существовала в моем сне, мне не хотелось бы очутиться ни за какие коврижки. До подъема было еще далеко, но я так и провалялся в постели, не сомкнув глаз. А во сне, том самом, глаза мои были плотно закрыты. Мне и сейчас нелегко было их открыть. Там, снаружи, за непроницаемыми стенами моих воспаленных век шел нормальный, рабочий процесс. Огромный космический корабль, вверенный мне вместе с судьбами его экипажа, сейчас резво разворачивался к «десятке». Та уже была готова выстрелить в «Харибду» моего звездолета первой порцией рабочего тела из переработанного кометного ядра. А прошлое всё еще таилось во тьме, в замкнутом пространстве перед моими закрытыми глазами, безмолвным укором глядя на меня. Я вздохнул, отбросил забрало скафандра (нарушил инструкцию!), тщательно вытер платком лицо и покосился на АСОП-12. Тот равнодушно стыл на экране поодаль от нас — огромная титановая черепаха, совсем не похожая на мою стройную, вытянутую «Звезду» — и, как положено бездушной махине, не испытывал ровным счетом ни капли вины по поводу своего несостоявшегося плазменного залпа. Интересно, а что сейчас думает об этом его оператор на борту «Восхода»? Впрочем, мой вопрос был чисто риторическим… Я никак не мог оторвать взор от «двенадцатого». Проштрафившийся «ловец» точно гипнотизировал меня. В равнодушии неподвижного корабля, этого огромного летающего завода, мне вдруг почудилось что-то осмысленное. Осмысленное и тревожное. Будто «ловец» порывался что-то мне сказать. О чем-то предупредить. Казалось бы, ну что такого экстраординарного? У этого АСОПа произошел чисто механический сбой, он не сумел выстрелить последнюю порцию материи. Такая ситуация возможна, и на этот случай существует определенный регламент. К тому же оператор уже дал «Звезде» отбой по «двенадцатому», переключившись на подготовку отстрела плазмы своим следующим подопечным. Долгую минуту, шесть десятков земных секунд, я пялился на «двенадцатого», как последний идиот пытаясь прочесть в рельефах его тяжеловесных конструкций суть тревожного послания, которое только что почудилось моему вконец разболтанному воображению. А потом… — Экипаж, внимание, говорит капитан! — Я сказал «капитан» вместо уставного «командир корабля» потому что очень спешил и экономил каждое слово. — Беру управление на себя. Еще только начав фразу, я решительно активировал ручной режим управления. Ко мне из соседних ложементов метнулись встревоженные взгляды двух пилотов. Но несмотря на них, несмотря на протесты «Олимпика», отреагировавшего на столь резкое лишение его полномочий серией тревожных сигналов, я остался непреклонен. «Звезда» уже завершала разворот, нацелившись хищным зевом своей вечно голодной «Харибды» на АСОП-10. Успеть я мог совсем немногое: в ручном режиме дал один-единственный импульс на кормовые дюзы второй группы вспомогательных двигателей «Звезды». Этого оказалось вполне достаточно, чтобы мы со скоростью сорок метров в секунду начали двигаться к «десятому», смещаясь поперек нашего основного направления поступательного движения (ведь, напомню, мы по-прежнему продолжали полет лагом). Вообще-то ситуация, когда командир корабля неожиданно теряет рассудок, находясь в ходовой рубке, да еще и сосредоточив в руках все бразды правления звездолетом, хоть и не имеет прецедентов, но вполне обстоятельно проанализирована в приложениях к Уставу Экспедиции. В таких случаях центральный полетный компьютер мгновенно анализирует содержание и возможные последствия команд, исходящих от неадекватного кормчего. После чего ЦПК, как правило, не составляет труда блокировать их и застопорить все опасные процессы, запущенные без его ведома этим жалким существом из плоти и крови, да к тому же еще и со столь хрупкой психикой. То, что компьютер сразу не блокировал мои действия, объяснялось лишь тем, что я дал команду всего лишь одной группе двигателей, да и то — вспомогательных. Но я был уверен: очень скоро он разберется в ситуации, и тогда… Впрочем, «Олимпик» хотя бы помалкивал. Но вот люди! — Петр, что там у тебя? — тревожно спросил по рации Панкратов. — Меня ЦПК предупреждает, что «Звезда» переведена в режим ручного управления командиром корабля. Объяснись. — Товарищ командир, прокомментируйте ваши действия, — сухо попросил первый пилот, вторя Панкратову. — Петр Алексеевич, вы чего это? — озаботился штурман. О да, я их всех понимаю! Всё происходящее выглядело так, что я свихнулся и решил протаранить «десятку», благо до «ловца комет» АСОП-10 оставалось по навигационным понятиям всего ничего… Теперь, когда я сделал всё, от меня зависящее, я мог перевести взгляд на экраны бокового обзора. Туда, в засеянную Млечным Путем черноту, на «двенадцатого». Холодная испарина вновь выступила на моем лбу. «Ловец» всё так же неподвижно, безжизненно висел поодаль. В конце концов, сон — это всего лишь сон… Доверять надо электронике и автоматике, а не чувственному бреду, данному нам в смутных ощущениях. «Эта чертова мистика скоро окончательно сведет меня с ума», — с горечью подумал я. А в следующую секунду экран озарился ослепительной вспышкой. Плазма! «Ловец»! Прямо в нас… АСОП-12 все-таки выстрелил. Силясь, пусть и с запозданием, честно возвратить нам последнюю порцию заботливо запасенной материи. Мой кошмар сбылся. Но… Но теперь, сместившись немного в сторону, совсем немного, километра на два под действием выданного двигателями по моей воле импульса, «Звезда» сошла с директрисы огня. Конечно, запись потом подробно, в деталях и ракурсах покажет нам все нюансы, но я уже и так знал самое главное: несколько тонн раскаленной плазмы только что прошли за кормой «Звезды». Возможно даже, в считаных метрах. Где-то аккурат за зеркалом-отражателем маршевого фотонного двигателя! Жив! Я вздохнул, точней, попытался выдохнуть из себя всё безумие последних минут. И только теперь я заметил, как стало тихо. Никто не спрашивал меня ни о чем. Не требовал отчета. Не взывал к моему благоразумию. На «Звезде» воцарилась кромешная, прямо-таки космическая тишина. — Главное, что не мертвая, — сказал я вслух. — Ну ты дал… — выдавил из себя Панкратов. — Всегда пожалуйста, — хмыкнул я, возвращая «Олимпику» его управленческие функции. Для дальнейших операций по забору рабочего тела от «десятого» всем нам понадобится его железное, поистине олимпийское спокойствие. А я сейчас мечтал об одном: хорошенько умыться, соскоблить с каждого мускула на лице напряжение и тревогу. Как жаль, что изгнать их из глубин души мне пока что было не под силу… Глава 16 Кикимора Апрель, 2614 год Спасательно-оперативный модуль «Сом» Окрестности Беллоны, система Вольф 359 Мертвые тела я увидел почти сразу, когда перешагнул высокий порог четвертого отсека по правому борту, более всего походившего на кладовку с холодильным отделением. Уверен, что даже видавший виды Бирман с первого взгляда не распознал бы что предстало перед нами. Но я был один и мог осветить помещение единственным мощным фонарем. А потом всё прочее, увиденное на ракетоплане прежде, тотчас ушло из головы, отступило на задний план и затаилось там в скорбном ожидании. Будто я находился на «Соме», а потом р-р-раз — и по мановению руки переместился на катер. Хотя легкость действия и чересчур явное непротивление обстоятельств все-таки должны были вызвать у меня хотя бы легкий холодок подозрения: что-то здесь не то, слишком уж гладко, совсем уж масляно мы проникли внутрь ракетоплана. А начиналось… Начиналось всё просто прекрасно. Я еще ни разу не бывал в док-камерах космических кораблей. Тем более в таких специфических, через которые прошли миллионы тонн космического мусора, отработанных одноразовых ускорителей, сброшенных топливных баков, отстреленных теплозащитных экранов… И вот побывал. Весьма нестандартным образом — в миниатюрном четырехместном гусеничном боте, забронированном свинцовыми плитами по самое не могу. По словам Бирмана, привычно подтягивающего винты водительского кресла, бот был создан специально для таких ситуаций: когда требовалось осмотреть подобранный в док-камеру опасный космический объект или провести спасательные работы на радиоактивном аппарате. Минералов тем временем переслал шефу по телеметрии обобщенную сводку данных, поступивших от автоматов-«стерлядей». — Проект «Барк-2», — сухо сказал Бирман, внимательно изучая на экране силуэт ракетоплана, постепенно заполнявшийся разноцветными квадратиками, фигурками, условными значками. — Первый опытный образец полетел в 2135 году, первое использование — 2138 год, грузопассажирские перевозки в системе спутников Юпитера. После ряда доработок и адаптаций введен в состав Третьей Межзвездной как штатная воздушно-космическая транспортная система… Как видим, в состав Четвертой Межзвездной тоже… Док-камера сейчас играла роль карантина, пока Минералов с Бирманом доуточняли степень радиационной и биологической опасности. Ракетоплан определенно фонил, хотя и в достаточно терпимых пределах. А вот что касается вирусов и бактерий, разобраться с ними было сложнее. Обшивка ракетоплана уже была омыта дезинфицирующим составом из специальных форсунок, но наши партнеры не хотели рисковать, и потому мы оставались в герметичном боте. А там видно будет. — На эти катера ставили газофазные ядерные двигатели, — продолжал траппер. — Запасы рабочего тела и топлива для катеров экспедиция могла частично восполнить, организовав небольшое ядерное производство вокруг штатных реакторов модульного городка… Во всяком случае, так считали разработчики! Даже хилая полоса пропускания динамика не укрыла от нас презрительный смешок. По всему видать, наш Вергилий весьма скептически относился к такого рода технологиям четырехвековой давности. — Что за топливо? — Уточнил Смагин. — Америций, газофазные топливные элементы. Ну, это на реакторе, и плюс ксенон основным рабочим телом. Хотя может пользовать и водород, и гелий. Не могу сказать, что такие разговоры добавили мне оптимизма. По всему видать, движок ракетоплана в плане радиоактивности — довольно-таки «грязный» агрегат. А ну как если там все переборки заляпаны долгоживущими изотопами? — Ну что, готовы? Бирман ловко втиснулся на водительское место, и легкая стесненность мигом превратилась в порядочную тесноту. Мы ведь уже давно облачились в казенные «Астроны» — вакуум-скафандры гражданской модели с усиленной радиационной защитой. — Тогда — с Богом! Минералов, я тебе сейчас передал полное телеуправление «Сомом», а значит — ты его прямой наместник, учти, — хохотнул траппер. — Вверяю в твои руки жизни и здоровье этих трех любознательных товарищей, а заодно и свою собственную. Ты слышишь, наместник? — Не наместник. Только дублер, — лениво отозвался динамик. — Ни пуха! Наше дружное ответное рявканье «К черту!» заглушил пронзительный свист. Это за нами герметизировался люк туннеля. Наш бот, медленно ползущий по док-камере, миновал щиты с датчиками электрораспределительной системы. Мерно пульсировал синюшным, покойницким светом крохотный дисплей последнего на нашем пути терминала ручного управления воротами дока. Еще через десять метров, на специальной ферме, были закреплены несколько гермокостюмов и баллоны наподобие акваланговых. — Эликсир жизни, — пояснил Бирман, перехватив мой взгляд. — Газовая смесь кислорода с азотом. Там давления — выше крыши. Последний оплот жизнеобеспечения, если что. Он дурашливо выпучил глаза, выкатил из орбит так, будто невидимая сила распирала его изнутри. И подмигнул Тайне. Та зябко поежилась, хотя в «Астроне» было жарковато. Мы неспешно объехали ракетоплан по периметру, рассматривая его со всех сторон. Нам с Тайной не терпелось попасть внутрь, но Бирман настоял на выполнении стандартной процедуры. Процедуры чего именно и каким стандартам она отвечает — траппер не уточнил. В итоге Бирман подогнал наш гусеничный бот к корме катера и остановился ровно под срезом маршевых дюз. — Внешним осмотром удовлетворен, — сказал он. — Постановляю. Первое: из бота без моего приказа не выходим. Второе: на катер проникаем вместе с ботом. Третье: никаких вопросов! «Вместе с ботом? Как он себе это представляет?!» — промолчал я. Бирман был ловкач и умница, ничего не скажешь. Приняв дистанционное управление зондами на себя, он провел двух механических «стерлядей» к сервоприводам кормовой аппарели катера. Сервоприводы эти, что и не удивительно, пребывали в полной сохранности. Затем траппер вышел из бота, дошел до электрощита, размотал два кабеля питания. Он передал концы кабелей своим зондам, а потом, вернувшись к дистанционному управлению, заставил их подключить внешнее питание к сервоприводам. И в итоге электромоторы ожили! С легким хрустом аппарель опустилась прямо перед носом нашего бота. Разве что транспарант «Добро пожаловать» не зажегся! — Я впечатлена, — сказала Тайна. За аппарелью находились еще одни герметичные ворота, и вот уже их сервоприводы оживать не захотели. Выяснилось, однако, что у нашего бота достаточно силенок, чтобы промять створки и, издавая душераздирающий скрежет, втиснуться в образовавшийся зазор. Можно было констатировать, что в ракетоплан мы заползли без особых проблем, как депрессивный жук в покинутый муравейник. Итак, мы находились в сорокаметровом грузовом отсеке. Вокруг царила непроглядная темень, хоть глаз выколи. Но мне показалось, что вдали на мгновение мигнул красный огонек. Было приятно думать, что бот поприветствовала «аварийка» — единственный наш здешний союзник, открывшая-таки нам параметры орбиты ракетоплана. Сразу при въезде в грузовой отсек луч поискового прожектора уперся в… план эвакуации личного состава воздушно-космического катера «Казарка»! Сохранилась нижняя часть с ФИО командира корабля и ответственного за выполнение плана в случае возникновения нештатной ситуации. Из функций ответственного, некоего Горошко Игоря Дмитриевича, мы узнали название катера. А принадлежал он кораблю «Восход», которым командовал Панкратов Геннадий Андреевич. — А вы вроде сказали «Барк», — подал голос Смагин. — «Барк-2» это название проекта ракетоплана. А конкретно этот борт они, как видите, называли «Казаркой». Это такая дикая утка. — Да я знаю, — отмахнулся Смагин. Я украдкой глянул на Тайну. Даже в полутьме кабины, за забралом скафандра было видно, как она расстроена. Еще бы! С той минуты, как мы засекли ракетоплан, Тайна спала и видела, что он должен оказаться с борта «Звезды». И, значит, просто обязан содержать вещи, так или иначе связанные с ее далеким предком, Петром Надежиным. И вот такое разочарование уже в первую минуту! Я осторожно протянул руку, тем самым слегка вдавив Федора затылком в жесткую обшивку потолка тесного бота, и взял ладонь девушки в свою лапищу. Левые рукавицы скафандров были оборудованы развесистой гроздью датчиков универсального анализатора и потому отчасти напоминали «перчатки смерти» имени полковника Гусева. — Ладно, чего там, — пробормотала она. И хотя радионаушник пропускал практически одни лишь средние частоты, в диапазоне которых в основном и лежит человеческая речь, я отчетливо услышал в голосе Тайны и обиду, и горькое разочарование. — В сущности, это мало что меняет, — подал голос прежде молчавший Федор. — Где побывал «Восход», туда же летала и «Звезда». Это было стратегической ошибкой. Тайна зло покосилась на Смагина и принялась о чем-то подробно расспрашивать Бирмана. Причем избрала для этого почему-то аварийный режим закрытой связи, который используется в крайних и особо неприятных случаях. Например, когда один из членов экипажа неожиданно рехнулся и выказал явную агрессию в отношении остальных. А что, такое случается? Увы, да. Нечто подобное, как мне под строжайшим секретом рассказал мой шеф Герман Сулимов, да и то лишь через три года после инцидента, произошло по окончании миссии чоругов в Гонолулу, где я тащил на себе всю группу информационного обеспечения нашего органа. Когда чоруги взлетели, один из земных дипломатов неожиданно вытащил оружие. Потом захватил заложника, положил всех остальных мордами в гальюн, а экипажу продиктовал такие координаты нового полетзадания, что пришлось экстренно стыковать к звездолету осназ. Хорошо еще, что те летели следом, сопровождая все транспорты миссии на быстрых и юрких флуггерах. О чем поговорили Тайна с Бирманом, мы так и не узнали. Да и прошло всего минуты полторы. Бот, до того по-жучиному медленно и осторожно пробиравшийся по грузовому отсеку, неожиданно притормозил, нервно дернулся всем корпусом и застыл. Та-а-к, кажется наша примадонна в сердцах успела надерзить трапперу? Но причина остановки была гораздо прозаичней. Бирман обернулся к нам и объявил: — Вы, может, и не заметили, но мы сейчас находимся почти посередине этой вашей штуки. Метеоцентр сообщает: средняя температура по объекту сравнима с беллонской, радиационный фон в пределах нормы. Не шибко смертельно, в общем. Жить можно. — А выжить? — Хмыкнул я. — Время покажет, — пожал плечами траппер. Я репортер, а значит не стесняюсь утомлять людей вопросами. — Послушайте, а как это понимать, что «температура сравнима с беллонской»? В смысле, минус тридцать? А почему не минус двести семьдесят по Цельсию, то есть вблизи абсолютного нуля по Кельвину? Катер же кружится в космосе уже несколько веков! Вам не кажется это странным? — Не кажется, — ответил Бирман коротко и, не вдаваясь в объяснения, покинул бот. — Да, забыл сказать. Можете выходить. Теперь очередь была за нами. Выход для пассажиров в ботах оборудован как в каком-то старинном романе о быте и нравах Москвы еще докосмической эры — только через переднюю дверь. А точнее люк. И я был первым. Тут всякий уважающий себя репортер просто обязан дать в материале вводную — так сказать, ситуация глазами непосредственного участника событий. Овального идиота, как правило! Если кому-то кажется, что он может вот так просто, с легкостью сходящего на твердую землю респектабельного пассажира океанского лайнера, ступить прямо в недра древнего ракетоплана — пусть попробует, а я посмотрю. Лично мне понадобилось дважды глубоко вдохнуть и попытаться выдохнуть свой страх, чтобы унять бешено колотившееся сердце. — Ну, что? Давай, капитан, вперед? Это Тайна поддержала меня в самый важный миг. Я благодарно улыбнулся ей, и Федор тоже сказал что-то ободряющее, но только беззвучно, одними губами. Я кивнул ему и решительно шагнул из люка. То было странное ощущение. Оно исподволь овладевало тобой и вовсе не спешило отпускать. Казалось, ты находишься в месте, которого нет и не может быть на свете. Все мои прежние мысли, как сговорившись, тут же бросились наутек, едва я вышел из бота. Первым делом я принялся озираться по сторонам, в то время как меня уже теснили вылезавшие следом Федор с Тайной. А я, едва ступив на «Казарку», точно прирос к палубе, и мне почему-то совсем не хотелось двигаться дальше. Вдобавок забарахлила связь, и я видел лишь беззвучно шевелящиеся губы своих товарищей за прозрачными забралами шлемов. Какая-то неуместная апатия овладела мной. Хотелось сесть, отдышаться, перекурить в конце концов… Конечно, то была реакция возбужденного организма, запоздалый бумеранг стресса. И всё же на борту «Казарки» было очень депрессивно, как в доме с привидениями. Это чувствовал не только я один. — Как-то душно здесь, — прошептала Тайна так тихо, что я ее еле расслышал. — У меня прабабушка Оксана в таких случаях говорила: будто кикимора завелась… Федор в ответ опять пожевал губами, но так и не издал ни звука. — Что? — Чуть не выкрикнул я, чувствуя как нервы начинают стремительно растягиваться, точно нити жевательной резинки. — Что-о-о?! — По-моему, у нас связи нет, — вдруг ясно и отчетливо произнес Смагин. У меня на контрасте аж в ухе засвербило. — Моя вина. Забыл переключить кое-что на коммутаторе, — глухо пояснил Бирман. — Сейчас нормально? Прошу доклад от каждого. — Нормально, — сказал Смагин. — Вроде бы, — это была Тайна. — Теперь да, — доложился я. — Ну, пошли, что ли? Только теперь я заметил у Бирмана на поясе кобуру пистолета, а за плечом — карабин. Кажется, автоматический. И когда, спрашивается, он успел вооружиться? Нашлемные лампы давали достаточно яркое освещение на пять-шесть метров по вектору движения, и рассеянный свет — на добрую дюжину. Несмотря на то, что климат-контроль дока стремился к поддержанию строжайшего влажностного режима (проще говоря, сушил воздух как мог), на палубе ракетоплана призрачно серебрилась изморозь. То ли мы занесли некоторое количество контрабандной влаги вместе с ботом, то ли (и скорее всего) всё объяснялось почтенным возрастом нашего «Сома» — на таких посудинах вечно барахлят вспомогательные системы. Почему-то в ту минуту мне не пришло в голову, что изморози этой может быть уже четыреста пятьдесят лет… Осторожно шагая следом за нашим проводником, я мало-помалу вновь проникался охотничьим азартом исследователя и мысленно катал на губах, пробуя на вкус, запев для будущего репортажа: «Здесь навеки поселились четыре с половиной века лютой космической стужи. Даже сквозь скафандры мы постоянно чувствовали, как кожу щиплет мороз и остро покалывает радиацией.» Остро покалывает, ага! Господи, и почему я зарабатываю себе на хлеб насущный таким вот щелкоперством? Отчего я не обычный трудяга, не простой предприниматель как Федор?! Никаких особенных сюрпризов нам поначалу не встретилось. Просто остро ощущались холод и космическое одиночество огромной железной коробки с дюзами и крыльями, одиноко плывущей в межпланетной пустоте. Как майн-ридовский Всадник без головы, сам по себе, по воле не волн, но элементарной физики. Зато техники нашлось предостаточно. За полчаса мы обнаружили последовательно: — двухместный легкий автожир (гибрид самолета и вертолета), в целости и сохранности, хоть сейчас заправляй и в путь; — два открытых и негерметичных, а попросту говоря, чисто каркасных автомобиля-багги на четырех человек каждый; — и, напоследок: тяжелый, герметичный гусеничный вездеход, основательный и солидный. — Большой, — уважительно сказал я. — Большой-то большой, а по нормативам возьмет на борт тех же четырех человек. А в перегруз, думаю, не больше семерых, — с ходу оценил его Бирман. Пилотскую кабину мы пока решили оставить на сладкое. Бегло осмотрев транспортный парк, мы заглянули в жилой отсек. Несколько поднятых к стенам и по-походному принайтованных коек свидетельствовали о том, что «Казарка» вплоть до катастрофы использовалась исключительно как разъездной катер, но отнюдь не как автономный космический корабль. Она моталась туда-сюда, совершала рейсы от «Восхода» к Беллоне, что-то выгружала, что-то возвращала на звездолет, в итоге вот отвезла космонавтов на зимовку… Но для чего нужна была эта зимовка, что случилось с людьми на Беллоне, и куда в итоге делись оставшиеся «восходовцы» заодно со «Звездой» — мы пока терялись в догадках. «Эх, очутиться бы сейчас году эдак в 2165, — фантазировал я, рассеянно оглядывая спартанскую космическую мебель ракетоплана. — Ведь нашел же тогда Х-звездолет „Афанасий Никитин“ фотонный „Восход“! Пусть и брошенный, без космонавтов…» Да разве сейчас можно хотя бы представить, какие несметные информационные сокровища могли содержаться на его борту?! И где всё это теперь? Легло под спуд, погрязло в бездонных хранилищах под грифом «Секретно» и в конечном итоге списано в утиль? Да под пластами такого делопроизводства можно Юпитер похоронить, завалить доверху выписками и формулярами! Увлеченный своими инвективами в адрес бюрократии, я чуть ли не скрежетал зубами и, кажется, что-то озлобленно бормотал, вовсе не замечая озадаченных взглядов, которые теперь всё чаще бросали в мою сторону Тайна с Федором. Бирман же вообще предпочитал держаться в стороне и не принимал никакого участия в нашем пока еще поверхностном осмотре внутренностей катера. По коридорам, лестницам и прочим лазам он по-прежнему шел первым, внутри же отсеков предоставлял нам полную свободу действий. Всерьез Бирмана заинтересовал, кажется, только вездеход, и он даже задержался на несколько минут в его кабине, внимательно изучая управление и электрооборудование. К тому времени мы уже вполне освоились и ходили по катеру гораздо уверенней, нежели в первые минуты высадки. Но вот какой-то иррациональный фактор среды там все-таки присутствовал, даже не знаю как его назвать… По моему наблюдению, самочувствие у меня слегка улучшалось, когда мы удалялись от реакторного отсека ракетоплана, словно там-то и обреталась пресловутая кикимора. На самом деле причина, скорее всего, заключалась именно в газофазных ядерных двигателях. Ядерные реакции — дело тонкое. И если мы уже научились управлять ими более-менее направленно, то до полного выявления всех возможных побочных воздействий субатомных процессов нам по-прежнему как до Большого Магелланова Облака. «У меня, наверное, просто аллергия на древние ядерные реакции, — мысленно поздравил я себя и усмехнулся. — Как на Х-матрицу.» Что ж, тогда вперед, Капитан, нас ждут великие дела! Тем более что капитанов, исключая четырехпалого траппера, у нас целых три. Я — капитан-репортер, Федор — капитан-предприниматель, ну а Тайна — сестра-капитанша, и этим все сказано. Ну разве что с ма-а-аленькой такой оговоркой: в роли сугубо сестры эта симпатичная, обаятельная и гиперэнергичная девица меня почему-то мало интересовала. А вот в некоторых других ролях — гораздо больше. Может быть, у меня аллергия еще и на сестер? Однако мое хорошее настроение очень скоро улетучилось… Мы осматривали подсобные помещения. Дошли до четвертого отсека по правому борту, запиравшегося стальной дверью на гидравлический замок. Я покачал тугую, поминутно заедающую рукоять. Дверь плавно сдвинулась. Я вошел, предварительно осветив помещение. Из-за поднявшейся в воздух пыли свет фонаря здесь был обманчив и даже призрачен, поэтому я не сразу разглядел то, что находилось внутри… Еще с первых минут высадки на ракетоплан и я, и Тайна с Федором сразу обратили внимание, насколько хорошо сохранились здесь самые разные предметы. Ничто на «Казарке» пока не сломалось от первого прикосновения и не рассыпалось прахом в наших руках. Может быть, оттого, что всё, способное сгнить или истлеть, давно уже разложилось, рассохлось и в конечном итоге превратилось в пыль. Но четвертый отсек показал, что мы ошибались… …Они лежали рядом: три мертвеца, облаченные в одинаковые скафандры (те имели странный зеленоватый оттенок… какой-то налет, что ли?), более подходящие для выхода в открытый космос, нежели для постоянного пребывания в замкнутой, стабильной и, должно быть, вполне комфортной среде искусственного климата. Я не из породы криминальных репортеров. Не люблю всматриваться в лица покойников и, тем паче, светить в их мертвые глаза фонариком. Но мне показалось, что они полностью мумифицировались. Во всяком случае, разложение совсем не разрушило лиц, казавшихся вырезанными из старой желтой кости. Бирман внимательно оглядел каждого космонавта с ног до головы, покачал головой и отошел в сторонку, всем своим видом говоря: эти трое — мертвее не бывает, так что это уже ваша епархия, ребята. Сами решайте что с ними делать. — Судя по косвенным данным из отчета госкомиссии, экипаж «Восхода» изначально состоял из пятнадцати человек, — сказал Смагин. — Девятерых нашли на Беллоне. Трое перед нами. Коль скоро «Восход» был оставлен на орбите, что вполне логично, и впоследствии найден без обоих катеров, налицо дефицит ракетоплана и еще трех тел. Если только… Смагин замолчал. Естественно, он хотел сказать «Если только эти трое не лежат где-то по соседству.» — Но когда во время зимовки там стряслась какая-то беда, они почему-то «Казаркой» пренебрегли, — нахмурилась Тайна. — Ведь не веришь же ты, что эти трое, — она покосилась на неподвижные тела, — сбежали на ракетоплане и бросили остальных на произвол судьбы? — Ты права, — кивнул Смагин. — С другой стороны представь ситуацию, когда… Они принялись наперебой выдвигать гипотезы одна другой фантастичнее, нисколько не обращая внимания на Бирмана и постоянно слушавшего всех нас по телеметрии Минералова. Мне же казалось, что причины трагедии на зимовке так с ходу не отыскать, коль скоро ее не сумела найти авторитетная госкомиссия. А в комиссии уж конечно такие спецы беллонские снега носом рыли, что мы им не чета… Вдруг я вновь ощутил слабость — на сей раз такой силы, что голова закружилась, завелась с полуоборота, и меня повело. Надо было выбираться из этого склепа, потому что если на миру смерть и красна, то недомогать я предпочитаю в одиночестве. Праздные зеваки вкупе с сердобольными помощниками в таких ситуациях не милы мне категорически. Как ни странно, на этот раз слабость и не думала проходить. И раньше уже ясно было, что эпицентр проблем находится в хвосте ракетоплана, внутри двигательного или реакторного отсеков. Куда, к слову сказать, Бирман запретил нам заходить категорически. Но я вдруг понял, что либо я сейчас, немедленно предстану лицом к лицу с проблемой, либо мне придет карачун. И я словно лунатик побрел в корму, тяжело покачиваясь. На массивной двери сохранились запретительные надписи, но я смело открыл ее, повернув два тяжелых штурвала. За этой дверью и непосредственно перед реакторным отсеком располагался еще один, уже который по счету закуток. Тревожно щелкнул встроенный в «Астрон» счетчик Гейгера, но я полностью проигнорировал его. Помещение представляло собой бытовку со шкафами для скафандров рациационной защиты, вешалкой для переодевания, душем и умывальником. Повсюду лежал тонкий серый налет, консистенцией напоминавший мягкую пыль, и я подумал, что, наверное, вот так выглядит само Время в своей физической ипостаси. А когда глянул в ее дальний конец, я заодно понял, как выглядят и привидения тоже. Оказалось, точь-в-точь как я! Увидеть себя самого на борту древнего ракетоплана, веками болтавшегося по орбите далекой планеты — стопроцентно гарантированный шок. Я и был шокирован. Над грудой какой-то морщинистой серой рухляди, невесть как сохранившейся, чудом не сгнившей за четыре с лишним столетия, висело… мое лицо. Висело и даже, можно сказать, пламенело. Глава 17 Некто Апрель, 2614 год Спасательно-оперативный модуль «Сом» Окрестности Беллоны, система Вольф 359 Когда прошла первая оторопь и ко мне вернулась способность трезво мыслить, я решил, что передо мной, наверное, некое подобие зеркала. Да! В самом деле! Почему бы и не висеть выпуклому светящемуся зеркалу в подсобке реакторного отсека ракетоплана? Всё для вящего уюта и пущего удобства смотрителя пламенных сердец крылатой машины! Хотя, конечно, это странное зеркало обладало подозрительной самостоятельностью, а равно почти ницшеанской волей и свободой выбора. Потому что секунду назад оно по собственному усмотрению обрамило мое отражение веселеньким золотым ободком. Так что теперь изумленная физиономия вашего покорного слуги помимо гермошлема была окружена еще и неким подобием сияющего нимба. Мама миа! Впрочем, до святости мне как от Беллоны до Луны. И зеркало, видимо, само понимая это, прямо на глазах медленно трансформировалось. Сияющий нимб угас, и вместо него мое отражение теперь предстало в светло-голубом, будто бы ледяном обрамлении. И лед этот тускло поблескивал светящимися точками-хроматофорами. Да-да, именно хроматофорами. Экран, на который я уставился как центральноафриканский варан на новые ворота, был стопроцентно органическим. Оказалось, нужно было просто хорошо осветить и его, и кожаную рухлядь, служившую экрану своеобразным пьедесталом, чтобы безошибочно определить: передо мной… существо! Без башки и плеч, но зато с действующим зеркальным визором на верхушке тела. И слава Богу, что оно при этом еще и дохлое! Потому что с такими-то размерами существо могло представлять серьезную опасность! Не сводя глаз с экрана, я бесстрашно приблизился вплотную и осторожно протянул — нет, не руку, разумеется, я же не круглый идиот! — а тонкий щуп из перчатки с манипулятором на конце, способным своими стальными пальцами и динозавру нос прищемить, и пыльцу отряхнуть с нежного цветка персика. Протянул, пощупал — и озадаченно крякнул. То, что выглядело как фосфоресцирующий экран, на самом деле представляло собой перепонку между растопыренными пальцами невероятно развитой конечности! Структура пальцев каковой конечности здорово напоминала крыло земной летучей мыши. — Эге, — хмыкнул я, — уж не родственник ли ты древнего бандита-сенатора Бэтмена, защитника североамериканской плутократии? Увы, в тот знаменательный миг я не мог и представить, насколько ирония моя была близка к парадоксальной истине! Острее сфокусировав фонарь, я внимательно рассматривал складки мантии-перепонки, стараясь, впрочем, лишний раз не касаться длиннющих тонких пальцев. Да-да! Именно пальцы проницали широченную мантию почти так же, как это присуще нашим летучим мышам, всем этим крыланам и подковоносам: сверхдлинные кости и между ними тонкая кожистая перепонка. Только больно уж здоровенная она была, коль скоро заменяла этому беллонскому бескрылану-мутанту его башку! Да при этом еще непостижимым образом отражала мою физиономию, хотя и в странном свете, а тем паче — обрамлении! — Хорош ангелочек, — иронически фыркнул кто-то в моем ухе. Я от неожиданности едва не подскочил до подволока. Сукин сын Минералов! Я забыл, что он всю дорогу нагло подсматривает за нами. — Ты всё видишь? — Тем не менее уточнил я, чтобы хоть как-то прийти в себя. — Яко днем, — заверил он через семь секунд, которые требовались радиоволнам, чтобы смотаться до «Дромадера» и вернуться обратно. — У тебя в шлеме камера, и я уже давно подобрал нужные светофильтры. Видеозапись тоже ведется — на всякий случай, чтобы родственники потом претензий не предъявляли. — И что ты об этом думаешь? — Буркнул я. — В смысле — о такой вот животине? …Семь секунд… — Животина занятная, — ответил Минералов. — Я уже передал картинку всем остальным. Сейчас они подойдут к тебе, и вы сможете всласть подискутировать. — А у тебя, значит, никаких мыслей? Это ж, небось, какая-то ваша беллонская тварь, а? Или у нее другая прописка? …Семь секунд (до чего же длинные!)… — Пока что у нее единственная прописка — ваш ракетоплан, — сказал Минералов. — На Беллоне таких существ сроду не бывало… Хотя мысль у меня имеется… Но для начала ответь мне на один вопрос. Вы говорите, этому катеру четыре века? И всё это время он болтается тут, на орбите Вольфа 359? — Четыре с половиной, если точнее, — кивнул я. — Тогда почему во-он та штуковина у этого мертвого существа светилась? Я уж было собрался раскрыть рот, чтобы популярно объяснить ему особенности своей профессии и работы, из которых вытекает, что в мои должностные обязанности вовсе не входит умение разбираться в физиологии дохлых инопланетных крыланов-мутантов… Но тут же захлопнул пасть, да так что аж зубы клацнули. Я вдруг отчетливо понял возможную причину столь внезапно охватившей меня в последний час слабости и внезапного упадка сил, что со мною бывает крайне редко. Хотя ощущения магнитозависимого от солнечных бурь человека мне в общем и целом известны. А что если эта штука может питаться каким-то из моих физических полей?! «Экран», или что там он есть на самом деле, долгие годы пребывал в состоянии глухой спячки. Но вот он в кои-то веки учуял возмущения на борту катера. Какие? Да хоть бы вот в электрических потенциалах возмущения! После чего немедленно принялся нагло выкачивать дистанционно всю энергию. Причем выбрал из четырех возможных энергосущностей самую разумную, по-мужски симпатичную и вдобавок обладающую тончайшей душевной организацией. Получается, что с неделимостью этого бескрылана я малость поторопился. По всем статьям пред моими очами и объективом камеры Минералова сейчас предстал симбионт. Существо, основная часть организма которого давно умерла… Зато вторая, меньшая, прицепившаяся к его телу мосластой коленчатой ходулей, знай себе собирает энергию отовсюду, докуда способна дотянуться! А коли не дотянется — не ровен час спрыгнет и поскачет за мной на этой своей ходуле высасывать последние капли репортерской кровушки, чтобы потом спроецировать на свой экран-опахало новый телешедевр «Репортер в сухом остатке»! Смейся, читатель! Смейся… А мне в тот миг вдруг стало не до смеха. Я на всякий случай отошел от «экрана» подальше и поделился своими опасениями с Минераловым. — Не ходуля. Мезопода, — лениво поправил он. — Чего-о?! …Семь секунд… — Среднюю или центральную конечность этого существа предлагаю именовать «мезоподой», — терпеливо пояснил Минералов. — Я всякие мудреные слова, конечно, люблю. В рамках профессии, — осторожно заметил я. — Но учти: если это просто коварный розыгрыш, и «мезопода» на вашем беллонском арго означает какое-нибудь непотребство в особо крупных размерах… …Семь секунд… — Никакого непотребства. «Мезопода» дословно значит «средняя нога». Хотя функционально то, что ты видишь перед собой — скорее все-таки «нижняя рука». — Тон Минералова был само равнодушие. — Но «мезопода» звучит красивее, согласен? Мне было, если честно, всё равно. Но вот то, что Минералов смог проанализировать изображение и установить, что передо мной не два существа, а одно, меня успокоило. — Вот и отлично. А сейчас, пожалуйста, подойди к нему поближе и давай его осмотрим повнимательнее. Ростом существо было под два метра, но за счет худобы казалось еще выше. Я специально употребил здесь понятие «рост» вместо «длины» — по всем статям монстр явно был прямоходящим. Да-да, именно монстр, потому что иначе и не назвать мосластого трехногого урода с почти человеческим всем, что пониже живота и, как известно, придумано самим сатаной, но совершенно негуманоидными особенностями тела выше пояса. Да-да, ног у него было три. Две боковых выглядели сравнительно стандартными ногами, а вот третья, так сказать, задняя, имела обратный изгиб колена. Как у кузнечика. На этом фоне то, что висело у монстра меж ног, несмотря на внушительные размеры и замысловатые нюансы вроде подкожных колец, следовало понимать вполне традиционно. Как это принято иметь нашему брату-млекопитающему. Однако там, где у меня висит живот, и с этим, наверное, уже ничего не поделать, существо было оснащено костным образованием, туго обтянутым серой кожей. Более всего оно напоминало сращенный с мертвой плотью монстра и прикрытый складчатым кожистым клапаном старинный автомобильный руль. Из-под этого клапана и выходила единственная средняя конечность существа — «мезопода» как назвал ее Минералов. Торс — крепкий и округлый, что нередко встречается и у земных высших приматов. Руки — тоже по-обезьяньи длинные. Каждая ладонь имела по шесть пальцев в несколько узловатых фаланг. Считай, суммарно три очка форы нашему четырехпалому трапперу. А что, неплохой партнер для Бирмана: вдвоем они нахапали бы втрое больше клиентуры и выгодных подрядов. Ткани существа выглядели странно. Прежде ничего подобного не видел. Его мышцы, кожа и даже перепонки мезоподы были густо насыщены выступающими сосудиками, более всего смахивающими на жилки проводов. И я почему-то решил, что это имплантаты, причем скорее всего — электропроводящие. Его ткани, предположил я, должны хорошо запасать электричество, а при необходимости выдавать его любыми порциями. Если же долго копят, то выброс может быть спонтанным. Иначе чем еще объяснить, что мантия существа учуяла мое тепло, дистанционно высосала из меня толику энергии для подкачки и засветила экран, видимо, просто избавляясь от излишков, нежелательных к аккумуляции?! Из-за обилия этих прозрачных жилок, многие из которых вдобавок отливали рыбьим серебром, некоторые участки тела и в особенности конечности существа визуально очень походили на лед. Обычный водяной лед. К этому стоит добавить еще биохимию целых россыпей люминофорных клеток, временами тускло вспыхивающих по всей поверхности этого невероятного тела разноцветными пятнами, но главным образом группировавшихся на груди и ходильных конечностях существа. В целом получался уже целый сонм наук и все они были заключены в моей поразительной находке, как в сосуде тускло мерцающих секретов. Представляете, какую ценность он мог представлять для тогдашней земной ксенобиологии? А для нынешней? Гигантскую! Как заядлый любитель пофантазировать, я тут же быстро прикинул в уме варианты возможного развития событий, разыгравшихся вокруг «Казарки» четыре с лишним столетия назад… Оставшись на зимовку, экипаж «Восхода» встречает на Беллоне существо, представшее передо мною во всей своей отталкивающей красе. Или аккуратнее сказать: не встречают, а находят. Поскольку не факт, что существо было живо. Сочтя его весьма ценным промежуточным результатом всей экспедиции, земляне сажают (или грузят) существо на ракетоплан. В сопровождение выделяют трех человек. Их задача: транспортировать монстра в одном из двух возможных направлений. Первое: на «Восход» или следующую с ним параллельным курсом «Звезду». Второе: наудачу, докуда смогут долететь. Это, само собой, только в том случае, если они принимают, что Четвертая Межзвездная потерпела фиаско. (Почему? Это еще предстоит выяснить, но в качестве рабочей гипотезы я тогда принял эпидемию неизвестной болезни.) Ну а куда можно долететь на ракетоплане? Не до Солнечной же системы? В принципе, можно и до Солнечной, поскольку ракетоплан смог бы набрать скорость порядка сотни километров в секунду. Этого более чем достаточно для того, чтобы покинуть систему Вольф 359 и полететь куда-то в направлении Солнца. Приблизительно. С точностью до миллиардов, если не триллионов километров. Причем летел бы он какие-то несчетные тысячи лет. То есть глупость, конечно… А что не глупость? Выход на стационарную астроцентрическую орбиту вокруг Вольф 359. То есть именно туда, где мы ракетоплан и нашли… Ну хорошо. То есть они, как бы это сказать, законсервировали самый ценный по их мнению результат экспедиции в самом надежном месте — на астроцентрической орбите? Так, что ли? После чего все три космонавта умерли, да?.. А что мы можем сказать относительно того, нашли наши космонавты в 2161 году существо мертвым или живым? Ничего определенного. А что мы можем сказать относительно происхождения существа? Откуда оно? Труднее всего допустить возможность тайного существования на Беллоне расы крупных однорукокрылов — этот вариант названия для двухметровой мосластой образины показался мне наименее благозвучным, а потому наиболее удачным. Следовательно, существо так же забрело сюда, как и земляне, из какого-то другого обжитого мира Галактики… Возможно, если оно и впрямь разумно, существо прилетело сюда сознательно, на своем звездолете? Причем его корабль потерпел крушение на Беллоне? И его история развивалась параллельно с эпопеей космонавтов «Восхода»? В таком случае получается, что Беллона — место исторической встречи двух цивилизаций, доселе и не подозревавших о существовании друг друга! Исторической встречи. Хорошо бы, если б мирной встречи. Меня вдруг начали снедать сомнения насчет того, что земляне в этой паре — сторона доминирующая или хотя бы равноправная. Почему, собственно, мы должны полагать, что перед нами тело мирного ученого или пилота космического научно-исследовательского аппарата? А если это кровожадный боец внеземного элитного осназа? Каковой осназ высадился на Беллоне в 2161 году, порешил всю экспедицию, а напоследок завладел их ракетопланом? Чем не версия? У меня тут же возникло естественное желание оказаться от однорукокрыла как можно дальше — как минимум на борту «Дромадера». А еще лучше на каком-нибудь «Гросвальде», летящем домой, на Землю. Но, конечно, удрать не получилось. Даже просто заступить за высокий комингс люка реакторного отсека — и то не вышло. Рядом со мной неслышно опустилась на колени Тайна. С бесцеремонностью опытного врача-уролога она без всякого видимого страха перед инопланетянином запустила руку глубоко в складки кожи существа. Туда, откуда как раз и росла эта его уродская рука-клешня с экраном-опахалом. Я в панике обернулся, ожидая поддержки или хотя бы мужской солидарности. А если меня сейчас ненароком вырвет, да прямо в полость скафандра? Федор стоял за моей спиной. Нахмурившись, он медленно переводил взгляд с существа на Тайну. Бирман же, верный своим принципам, так и вовсе застыл у порога в позе статуи Активного Нейтралитета. А потом кое-что произошло. Видимо, Тайна нашла какую-то точку, некий мускульный рычаг, управляющий этим сложнейшим механизмом под названием «мезопода». И мускул тот рефлекторно сократился, отодвинул мезоподу с мантией в сторону, точно шторку. Под кожистой мантией обнаружилось много чего такого, что моим разумом сразу и не объять. Под мантией мезоподы скрывалось продолжение тела существа: голова. Именно! Голова, которой с самого начала не хватало. И какой же отвратительной она показалась с первого взгляда! Если на время отбросить в сторону чудесные оптические свойства мантии, — этот жирный ученый кот Минералов квалифицировал их совокупность как «высокотехнологичный наноэкран динамического морфинга, являющийся по своей природе не имплантатом, но сугубо биологическим органом, обладающим притом определенной автономией от остального организма» — получалось, что служит мезопода своему хозяину в первую очередь для… теплорегуляции тела! — Видите, как в эту свою мезоподу он сумел закутать всю верхнюю часть торса?! — с жаром поясняла Тайна, только что не приплясывая вокруг ксеноорганизма. — Он так грелся, понимаете?! А ведь мог и наоборот: обмахиваться этой самой мезоподой в жару, точь-в-точь как светская дама веером! Она скорчила жеманную гримаску и лениво обмахнула шею воображаемым опахальцем. — К тому же готова биться об заклад, что свою лепту вносили эти вот частые кровеносные сосуды. Или что там у них вместо крови — какая-то другая жидкость? Добавьте к ним выводы наружу потовых желез, и мы получаем очень даже эффективный аппарат для интенсивной передачи тепла из организма во внешнюю среду. Костя, ты собачку изобразить можешь, как она дышит, высунув язык? Вместо языка я изобразил интенсивное верчение указательного пальца моей перчатки возле виска. Между тем голова рукокрыла повергала всякого, даже мельком взглянувшего на нее, в благоговейный трепет пополам с отвращением. Какая фактура, какой богатый материал! Вместе с шеей голова существа производила впечатление очень подвижной. Наверное, могла крутиться как у полярной совы, хоть за спину заглядывай. Впрочем, и без вращения головы три больших глаза давали их обладателю возможность кругового обзора на добрых триста градусов. Средний глаз существа, сразу притягивающий к себе все взоры, располагался точнехонько по центру лба. Два других были раздвинуты подальше, к маленьким закругленным ушам. Романтик скажет: трехглазый Шива или постигающий своим третьим глазом поднебесные откровения адепт гималайских культов. Реалист же подумает: да ладно, ничего особенного, обычный трехглазый лемур-переросток. Зато слегка курносый нос инопланетянина в виде крупной кожаной нашлепки причудливой формы стопроцентно играл на мою версию летучей мыши-мутанта. В памяти тут же всплыла из недр школьного учебника зоологии отвратная морда подковоноса — сей летучий мышак, злобный и уродливый, как раз весьма соответствовал моменту. Разве что всесильная смерть разгладила отталкивающие черты монстра и наложила на его морду маску вселенского покоя — именно так я напишу в репортаже о высадке на «Казарку». Уши мышиные, рот — тоже небольшой, вполне под стать насекомоядному существу. Подбородок скошен почти начисто, видать, за ненадобностью. Это обстоятельство вновь навело меня на нехорошие предположения относительно образа жизни нашего рукокрыла и, в особенности, его способа питания. Для полноты картины не хватало лишь вампирьих клыков и какого-нибудь раздвоенного по-змеиному языка. Ведь не случайно трое космонавтов с «Восхода» уложены в кладовке-морозильнике ракетоплана аккуратно, рядком! Точно заранее заготовленные продукты быстрого приготовления. Как в детской песенке: те двое — на второе, а третий на компот. — Ну, положим, вампиризм — лишь твои личные домыслы, — наставительным тоном заметила Тайна. — Полагаю, эти короли стояли на более высокой ступени общественной организации, нежели банальная стая кровососов. — Как ты их назвала? — Нахмурился Смагин. — Кроли? В смысле, кролики? — Короли! — Почему? — Потому! — Недоуменно пожала плечами девушка. — Это же и так ясно, с такой-то штукой… И она кивнула на деталь анатомии рукокрыла, описание которой я собирался приберечь для подписчиков «Русского аргумента» на роскошный и изысканный десерт. Голову существа, которую прежде скрывала от меня перепонка мезоподы, венчала корона. Или по крайней мере нечто очень похожее на этот знак власти и могущества средневековых земных владык. Ее составляли несколько острых зубцов-выростов из ороговевшей ткани высотой от шести сантиметров до пятнадцати. — Ну, короли так короли, — кивнул я. — Судя по половым причиндалам этой образины — уж точно не королевы. — Сравнительный анализатор видов, — неожиданно встрял в дискуссию Минералов, — предполагает назначение «короны» этого существа неоднозначным и вызывающим бесспорный научно-исследовательский интерес. — Кудряво сказано, — одобрил я, — а проще нельзя ли? — Можно, — согласился наш координатор спустя семь секунд. — С большой степенью вероятности эта «корона» — хитроумно реализованный комплекс органов, предназначенных для фиксации физических полей окружающих живых существ. А также и ультразвуковой локации, как у земных летучих мышей или китообразных. — Нечто подобное я и предполагал, — сказал Смагин. — Налицо весьма развитое, высокоорганизованное и потому опасное для землянина существо. Судите сами. Все органы чувств доведены до совершенства. Слух и зрение, надо думать, острейшие. Наконец, мозг его представляется весьма крупным по сравнению с хомо сапиенсом… — Мне он тоже не нравится, — согласился я. — Какой-то дьявольский генетический коктейль из летучей мыши-вампира и лемура, да еще с короной на голове. Плюс еще мезопода эта… А уж что у него в свое время было на уме, я не знаю и, честно говоря, даже знать не хочу. Я помолчал немного и с достоинством, предоставляя своим мудрым словам улечься на благодатную почву. После чего изрек саму суть проблемы под названием «королевский вампиро-лемур»: — Признаться, меня гораздо больше интересует что это существо делало на ракетоплане, принадлежащем планете Земля и государству Россия. Ась? — Насчет сегодняшнего дня сказать не берусь, — неожиданно заговорил доселе молчавший Бирман. — Но вот некоторые его действия на борту ракетоплана можно реконструировать с довольно большой степенью надежности. Мы как по команде развернулись на сто восемьдесят градусов и воззрились на траппера так, как если бы вместо Бирмана вдруг неожиданно заговорил сам рукокрыл. — Достаточно одного взгляда на экипаж, чтобы понять: не сами они так улеглись, чтобы помирать. Уж больно ладно лежат, рядышком. Кто-то их уложил, верно? — Это мог сделать последний оставшийся в живых космонавт, — сказал Федор, хотя по его тону было ясно, что он и сам не слишком-то верит в эту версию. — Мог, — согласился траппер. — Тогда почему он оставил это существо в таком состоянии? Бирман кивнул на инопланетянина. В самом деле, более всего напоминал он пьяного забулдыгу, которого сморил хмель по дороге домой, и тот за неимением лучшего притулился к забору в ближайшей подворотне. — Оно может оказаться слишком ценным… Бирман сделал многозначительную паузу. — …Слишком ценным, чтобы оставлять его вот так… в беспорядке. Я посмотрел на траппера с уважением. Пожалуй, слово «беспорядок» было ключевым во всей этой абсурдной ситуации: три мумии космонавтов-землян в компании мертвого монстра. Я, часом, ничего не упустил? В беспорядке находился не только ракетоплан «Казарка». В беспорядке были мысли каждого из нас. Мы ведь не просто стояли на пороге величайшего открытия в области ксеноконтактов, мы вляпались в него уже по самые уши. До находки «короля», как его с ходу окрестила Тайна, ни она, ни мы с Федором и минуты в мыслях не держали, что экспедиция «Звезды» и «Восхода» могла вступить в контакт с инопланетной цивилизацией. И вот, пожалуйте: не просто контакт, а нечто гораздо более существенное. Реальное тело реального инопланетянина! И никакое это не экзотическое животное с Беллоны, тут я Минералову доверял на все сто. Да и проверить столь скучную гипотезу легче легкого. Достаточно связаться с Николаем, а уж лучше Шадрина тамошнюю живность вряд ли кто знает. Что-то прежде он ни о каких беллонских монстрах с биовизором на клешне нам не рассказывал! А еще с нашей находкой нужно было что-то делать. Значит, к проблеме поиска пропавших звездолетов прибавилась еще одна, гораздо более существенная. Нам предстояло вместе с погибшими космонавтами транспортировать неизвестное науке существо инопланетного происхождения. Цивилизация, к которой принадлежал этот «король», Объединенным Нациям абсолютно неизвестна, если только эти в высшей степени занятные сведения не раскопала в свое время госкомиссия, расследовавшая трагедию на Беллоне. В любом случае, даже если раскопала, то не предала огласке. Поскольку список всех официально обнаруженных и существующих на сегодняшний день (а не ставших достоянием ксеноархеологии) внеземных разумных рас, владеющих космическими технологиями, состоит всего-то из десяти-двенадцати позиций. И даже мне, неспециалисту в вопросе, совершенно точно известно, что двухметровых верзил с мезоподой в этом списке нет. Ну а вот, скажем, если все-таки госкомиссия чего-то раскопала… Какие они там, в конце концов, нашли основания к тому, чтобы скрыть факт встречи с разумными инопланетянами в 2161 году, отодвинув желанный первый контакт аж до 2295 года, когда мы, как знает каждый, столкнулись с чоругами? Хм… При мысли о том, что же это могут быть за основания, волосы мои сами собой начинали шевелиться. Я вдруг уже вторично понял, что чувствую себя очень неуютно рядом с этим существом. Но уже совсем по другим причинам. Я его боялся. Боялся так, как не боялся еще ничего в своей жизни. И был уверен: мои товарищи испытывают сходные чувства. Потому что Федор предостерегающе поднял руку, призывая ко всеобщему вниманию. — Кажется, мы основательно вляпались. Вы, надеюсь, не забыли, какой статус присвоен планете Беллона? Он быстро мотнул головой, так что любому другому, не знающему характера этого корректного и выдержанного молодого господина, могло показаться, что это жест раздражения или досады. — Планете Беллона системы звезды Вольф 359 присвоен особый юридический статус ЗАВТОН, — скучным голосом изрек наконец я. — Огромное спасибо, — без тени яда в голосе поблагодарил Смагин и тут же уточнил. — А в каком году конкретно, не подскажете? Тут я вынужден был капитулировать. — Не знаю, — сказал я. Не знала и Тайна. — В 2170, — ответил сквозь миллион километров Минералов. — Ну что же. Нечто подобное я и предполагал, — кивнул Федор. — Надеюсь, эту дату комментировать никому не надо? Я вперил очи в палубу и тупо молчал, слушая лишь как в голове с ржавым визгом и скрежетом медленно проворачиваются колесики и подшипники, шарики да ролики. Я чувствовал на себе пристальный взгляд, но даже не поднял головы. И так было ясно: это Тайна в очередной раз прочла мои мысли. Но сейчас в них были сплошные вопросы. Вопросы и еще стылый, промозглый холодок предчувствия беды… Кстати, интересно, пахнет ли от этого «короля» разложением или хотя бы тленом? Не знаю отчего, но мне это почему-то вдруг показалось очень важным. Глава 18 Кричащий Крест Апрель, 2614 год Спасательно-оперативный модуль «Сом» Окрестности Беллоны, система Вольф 359 В тот же вечер — хотя понятие вечера на космическом корабле достаточно условно — мы устроили по горячим следам всех наших находок настоящее производственное совещание. Тайна постоянно выдвигала предложения, одно безумней другого. Между прочим, совершенно забывая при этом, что уже объявлена в розыск. — Есть еще одна новость, которую мне прежде не хотелось вам сообщать, — первым делом сказал Федор, едва мы, обеззараженные и проветренные, расположились со всем возможным комфортом в кают-компании «Сома». — Уже четвертый сеанс подряд Николай не выходит на связь. И я почему-то связываю это прискорбное обстоятельство с нашей тайной. В смысле, Тайной. Он подмигнул девушке, но та в ответ лишь фыркнула, вложив в этот звук всё свое презрение к «жандармам и сатрапам», как она в последнее время именовала инспектора Сазонова и прочих правительственных сыщиков, претендующих на ее геростратову душу. — Когда мы предъявим миру нашего «короля», все мои шалости будут квалифицрованы адекватно! Их объявят именно тем, чем они и являлись: борьбой за справедливость в истории приоритетов российских космических открытий! — выпалила она. — Не сомневаюсь, так оно и будет, — заверил я. Но получилось слишком бодро, а значит — фальшиво. — Как бы там ни было, на Беллоне нас может ожидать горячий прием, — дабы прекратить обмен пустыми любезностями, подытожил Федор. — Я переговорил с Бирманом по поводу действия нашего контракта, и он подтвердил наши права на «Сом» в течение ближайших дней в рамках условий найма. Поэтому есть предложение. Мы передадим погибших космонавтов и… «короля»… да, пусть будет «король»… В ту минуту Тайна даже покраснела от удовольствия. Добиться смагинского одобрения даже просто на уровне голого термина, по всему видать, дорогого стоило. — …Передадим нашей администрации на Беллоне. Но, — продолжал Федор, — совершить это мы всё равно сможем лишь после того как наш «Сом» достигнет «Дромадера» и состыкуется с ним. А у «Сома», — Федор округлил глаза и сделал нарочито простое лицо, чтобы каждый из нас понял: сейчас будет предложена какая-то особенная иезуитская хитрость, — представьте себе, ведь может и кое-что сломаться. Такое, из-за чего наше возвращение на «Дромадер» затянется на сутки… другие-третьи… Понимаете? — Да, — коротко сказала Тайна. — Как не понять. Чего только не ломается на этих старых мусорщиках, — покивал я. — Отлично, — сказал Федор. — Пока же предлагаю их всех оставить на ракетоплане. И космонавтов, и «короля». И вообще по возможности оставить там всё как есть… Всё — за исключением инфоносителей. Их необходимо изъять, скопировать, после чего изучить самым скрупулезным образом. На забор данных и общую их систематизацию я бы положил двадцать четыре часа, считая с близящейся полуночи. Следующие двое суток — анализ. Есть еще идеи? — Весь архив скопированной информации надо бы закинуть на какой-нибудь неприметный, весьма удаленный носитель, — предложил я. — О существовании которого известно лишь ограниченному кругу лиц. — Я думала об этом, — сказала Тайна. — Если только наш Николай, не дай Бог, угодил в ощип, или даже просто пока зафигурировал, надо действовать в длинный объезд его каналов — они, скорее всего, уже под надзором… — И? — Вопрос Смагина прозвучал скорее риторически. — У меня есть такой адресок на Беллоне. Один странный человечек, с острым носом и таким же умом. — Хм… Он не из Экипажа? У него нет Родственников? — Уточнил Федор. — Ни в коем случае, — заверила Тайна. — Заядлый астрофизик, узкий спец, но гений в своем роде. Абсолютно безумный человек во всем и особенно в быту и обиходе. Зато когда речь заходит об этой его астрофизике — просто маршал Жуков какой-то! Всех оппонентов рвет и крушит на своем пути. Светило! Обеими руками она изобразила воображаемый венчик сияния над головой. Симпатичный жест и, на мой мужской вкус, для дамы очень даже привлекательный. — В свое время я оказала ему одну услугу. Надеюсь, у него хорошая память. А ежели испортилась, я напомню, — нехорошим голосом подытожила Тайна. — Отлично, — кивнул Федор. — Тогда давайте распределим обязанности. Информация ждет и грозит простыть. На себя наш капитан-предприниматель возложил, как и следовало ожидать, наиболее сложные, громоздкие и заковыристые работы. А именно: запуск всех компьютеров «Казарки». В случае же отказов — изъятие всех информационных носителей и вообще любых устройств, способных предоставить хоть какие-то сведения об экспедиции и ее участниках, включая мертвого пришельца. Ну или, выражаясь осторожнее, мертвое внеземное существо. Я как журналист, привыкший компоновать и систематизировать большие потоки информации, готовя обзоры и дайджесты еще в пору былых дежурств по нашему новостному порталу, вызвался заняться поиском нужных нам зерен, отделением плевел и пустого информационного шлака. Но к моему удивлению на этот же сектор работ претендовала и Тайна. — Костя, — мягко сказал Федор. — Ты, конечно, профи, и умеешь работать с текстами как никто другой. Но у нашей Тайны есть к этому особенная склонность. Многолетняя. — Просто я с самого детства роюсь по архивам и музейным запасникам в поисках любых сведений о «Звезде», — улыбнулась девушка. — А теперь, получается, и по «Восходу». У меня глаз так навострился, что мгновенно выхватывает нужное слово из целой страницы. Хорошая у нее все-таки улыбка. Теплая… Милая… Светлая… В общем, возложили на меня непосредственный сбор файлов и первую, самую грубую их фильтрацию. И стал я фильтром, грубым и первичным. А всё остальное мы договорились решить в рабочем порядке, по ходу дела. Оставалось оборудовать место для работы. Тайна в два счета договорилась с Бирманом насчет помещения и недостающей техники, и мы за три часа переоборудовали добрую половину кают-компании под оперативный штаб. К тому времени в дальнем углу Федора уже дожидались первые компьютеры из числа наименее громоздких, доставленные Бирманом с борта ракетоплана на забавном прицепе, имеющем форму почти идеальной сферы, водруженной на колесную платформу. — Это что, дом будущего? — Полюбопытствовал я, наблюдая за тем, как открывается трехметровый шар цвета голубого майского неба. При желании в нем вполне могли поместиться и некоторое время довольно сносно жизнедеятельствовать человека три стройного телосложения. Но только — некоторое. — Это гробница прошлого, — в ответ мрачно буркнул траппер и ловко откинул крышку, оказавшуюся на удивление легкой. — Доставать будете сами, я уже и так все руки отмотал, пока такелажил на этой вашей ракетопланке. Там, кстати, вас еще центральный полетный дожидается. Небось, тяжеленный, как голова наутро после попойки. Его уж вы сами как-нибудь. Замечание насчет «тяжеленного» я поначалу принял было за шутку — ведь Бирман несколько раз отключал гравитацию на борту «Сома». Но потом вспомнил, что законы инерции невесомость не отменяет… Внутри гробницы прошлого и вправду покоились заслуженные трупы: восемь бортовых компьютеров «Казарки», в одном из которых я узнал «Олимпик» — брат того, который видел у Смагина. Федор тоже признал старого курилку. Он ласково погладил корпус и улыбнулся: — Ну, теперь дело пойдет. Мы из него всё выудим. Я, брат Костя, на «Олимпике» каждую микросхему знаю… И он скорее потащил старого железного знакомца на приборный стол, где «Олимпика» уже дожидался его далекий потомок — парсер «Алдан». Работа спорилась, и это радовало. Большинство инфоносителей Смагину удалось завести, что называется, с пол-оборота. Он сам тщательно копировал всю информацию, скрупулезно проверял и перепроверял, памятуя историю с флэшкой своего знаменитого предка, после чего отправлял мне по корабельной сети, и я начинал рыться в этих огромных массивах, выискивая, вытаскивая, собирая и фильтруя. А затем пересылал всю золотоносную породу, где оставался хотя бы шанс, что вот-вот блеснет вожделенная крупинка драгоценного песка, на третий парсер в дальний конец нашего импровизированного машинного зала, где священнодействовала Тайна. В массивных наушниках с полной изоляцией от внешнего мира она часами пялилась на экран сквозь какие-то диковинные огромные очки, которых я прежде на ней никогда не видел. — Ты похожа на пчелу, — заметил я, просто чтобы поддержать разговор. Не скрою, мне было приятно ее общество, особенно когда она не давала воли своему характеру, взрывному и импульсивному, точно темперамент канделианской носорожихи. — Рабочую или трутня? — Осведомилась она, не сводя глаз с экрана, через который, я уже знал, бодро тянулась нескончаемая лента текстов и графики. Эх, вот если бы она так же внимательно смотрела на меня, ну хотя бы изредка! — Ка-ра-леву! — нараспев произнес я и добился таки, что она прыснула в кулачок. Значит, услышала. — Ну уж нет. Хватит с нас и одного «ка-ра-ля», — заявила она, явно смягчившись. После чего прибавила вполне доверительно. — Знаешь, Костик, если честно, я его здорово побаиваюсь. Ну, того, который в реакторном отсеке. Мне почему-то кажется, что в один прекрасный момент, когда я отвернусь, он вдруг встанет за моей спиной. Нависнет и ка-а-ак… Она показала обеими руками, как ее душит кто-то, стоящий позади. От этого движения ее грудь тут же приподнялась и задорно уставилась на меня остро выпирающими приятными конусами, как если бы была самостоятельной и действовала по собственному усмотрению, не слушая хозяйку. Черт, чер-р-рт, с этим инопланетянином мы все тут просто с ума сойдем! А между тем, рядом такая симпатичная, умная, и самое главное — вполне расположенная ко мне девушка. Я же вынужден день-деньской пялиться в монитор, чахнуть над каждым файлом как Кащей над своим златом-серебром и даже отвлечься на секунду не могу. Потому что мой язык сам собой вдруг принялся нанизывать слова на шампурчики фраз, причем слова, произносить которые у меня и в мыслях не было! — А все-таки здорово ты придумала ему имечко. Вот уж точно — король, — заявил мой язык, заставив меня прислушиваться к бреду, который нес мой собственный рот. — Знаешь, в моей профессии порой очень важно найти единственно правильное, точное слово. Интересно, а как его называли те, которые… которые… эээ… сейчас в холодильной камере? Космонавты, в общем. — Думаю, скоро мы это узнаем, — предположила она, поправляя прическу. И в этом движении тоже было море обаяния и бездна грации. «Так птицы по утрам отряхиваются от росы» — немедленно возникла в моем воспаленном мозгу эта дурацкая банальщина и крепко застряла там, наотрез отказываясь уходить. — Уверена, мы обязательно найдем какие-то материалы, связанные с «королем», — кивнула она. — Если же он был говорящий, то непременно должен был наговорить им, наверное, такого… Она продемонстрировала, как ее красивая головка с аккуратной стрижкой идет кругом от свалившегося прямо с небес Сияющего Откровения Истины вперемешку с Величайшими тайнами и загадками Вселенной, часть третья — так называлась книжка, которой я зачитывался до умопомрачения на протяжении всего пятого класса. Именно тогда я твердо решил стать звездным пилотом и водить по космической целине огромный рейдер Главдальразведки, никак не меньше. Теперь годы прошли, все возможные перспективы позорно упущены, а детские мечты сбылись исключительно по принципу «от противного»… — Что же до названия, то можешь мне не верить, но я его вовсе не придумывала. — В смысле? — Промычал я, с трудом возвращаясь к реальности из соблазнительной виртуальности любовных планов и прогнозов. — Тут какая-то странная штука, Костя. Тайна наморщила носик, словно собиралась чихнуть, но передумала. Тогда я еще не знал, что эта гримаска означает у нее крайнее недовольство собой. — Это слово — «король» — как будто само в моей голове возникло. Точно всплыло со дна. А раньше тоже там было, только где-то жутко глубоко и придавлено чем-то. Мистика какая-то… Она всплеснула руками и засмеялась. Я вежливо поддержал, и так мы пополняли организмы витаминами с полминуты. После чего наша очаровательная Капитанша вздохнула и жестом указала на экран своего компьютера — мол, ничего не поделаешь, поехали дальше фильтровать-просеивать. Но напоследок вдруг попросила: — Кость, а Кость? Пообещай, пожалуйста, что никогда не отпустишь меня одну туда… на «Казарку», ладно? Если честно, я всерьез побаиваюсь этого, в короне. Голосок у нее сейчас был нарочито жалобный, а губки она состроила таким бантиком, что просто ах. И какой же Костян не мечтает хотя бы раз в жизни стать благородным сэром Константэном-рыцарем? Конечно, согласился. У монитора я еще пару минут прокручивал в голове все приятные впечатления от нашего маленького тет-а-тета. А потом работа вновь захлестнула меня с головой, и стало совсем не до сантиментов. Весь материал, который нам удалось собрать на «Казарке» в единый информационный массив, мы стали называть «Архив В». Очевидно, в тайной надежде со временем создать и «Архив З». А с учетом появления во всей этой захватывающей, хотя и чрезвычайно мутной истории, еще и инопланетного существа, которое я теперь называл не иначе как «голым королем», количество наших архивов обещало увеличиться в непредсказуемой прогрессии. Работать же с «Архивом В» было одно удовольствие. — Всё датировано и адаптировано, — задумчиво изрек Федор, едва лишь просмотрел первую пару десятков файлов из каталогов открытого доступа с твердотельных хранителей информации ЦПК «Казарки». Главный «полётник» ракетоплана мы подключили к питанию сразу по окончании основательной биологической и химической чистки. Эту длительную и скрупулезную процедуру томившаяся от ожидания Тайна в сердцах обозвала «дебеллоизацией». Надо сказать, из всех троих Капитанов Мечты, как виделось мне огромным заголовком в одном из моих ближайших лучезарных репортажей-сенсаций о результатах нашего невероятного расследования, лишь Тайна пылала поистине религиозным фанатизмом в отношении «архивов „Казарки“». Она была готова любую секунду безо всяких там чисток и даже без скафандра ринуться в горнило всех секретов и загадок ракетоплана. — И сгореть там как птица-феникс, — мрачно предположил я. — А пеплом развеяться по всей «Казарке», — поддакнул Смагин. В ответ наша амазонка лишь проворчала что-то под нос. Но я мог побиться об заклад, что таких страшных угроз и проклятий нам с Федором на своем безмятежном веку еще не доводилось загружать в карму. Так продолжалось до полудня следующих суток. Рассортировав очередной терабайт расшифровок радиопереговоров, плюс зачем-то затесавшиеся к ним вводные по штурманскому делу в кучу папок ветвистого каталога «Архива В», я перекинул еще один куцый текстовый файл в папку, лежавшую особняком — «Временное». К тому времени там находились несколько файлов, в основном маленькие, в несколько строк. Сведя их воедино, я открыл документ, быстро пробежал глазами… И почувствовал, как во мне, откуда-то из самой глубины души, медленно поднимается горячая, душная волна. — Костик, ты чего? Тебе плохо? Тайна тревожно смотрела на меня из своего уголка, почти полностью скрытая монитором. Ее стильные очки сейчас сползли на носик и глаза девушки блестели от волнения. — Не-а… — пробормотал я, возвращаясь к реальности. Бросил напоследок еще один косой взгляд — как контрольный выстрел! — на заполнявшие экран строки и рассеянно пробарабанил пальцами на столешнице короткую дробь. — А что, други и сестры? Не всё у нас плохо, а? — Всё у нас неплохо, — довольно хохотнул за массивным блоком главного «полетника» Федор. Это была наша общая прибаутка, просто для эмоциональной разрядки. И заодно чтобы разбудить товарища, уснувшего за монитором. — Всё плохо не у нас, — кивнула Тайна и строго посмотрела из-под нахмуренных тонких бровок. — Ты нарыл чего-то? Ну так колись, Константинище! — Ага, — кивнул я. — Ловите файлик, высылаю. Только предупреждаю: крепче держитесь за стулья. Просекаете? — Просека-аем… — противными голосами нестройно загундели оба. И тут же кинулись чуть ли не наперегонки, каждый за своим планшетом, вскрывать мою посылочку. Файл состоял из отрывков и выписок, которые я принялся собирать сразу после того, как прочел первую: «…сравнительно с „Восходом“, в экипаж фотонного звездолета „Звезда“ введены дополнительные специалисты: пилот-оператор, геолог, историк, лингвист, физик-ядерщик, радиофизик, кибернетик, химик и генетик… …Обоснование для ввода штатной единицы № 21 „радиофизик“: исследование неизвестного радиообъекта предположительно искусственного происхождения „Кричащий Крест“, расположенного в системе звезды Вольф 359. Дополнительное обоснование: наличие второй, инженерной специальности, ремонт устройств связи широкого профиля и проч.» Далее я поместил фрагменты какого-то обзора. «Памятки участника экспедиции», что ли? «МКК-4 „Восход“ и МКК-5 „Звезда“ представляют собой наиболее совершенные, скоростные и крупные фотонные звездолеты, когда-либо построенные в России и на Земле. „Восход“ и „Звезда“ сведены в Четвертую Межзвездную Экспедицию. С соблюдением мер секретности экспедиция отправлена к наиболее интересному радиообъекту из всех, когда-либо обнаруженных земной наукой: Кричащему Кресту, который находится на удалении порядка 8 световых лет от Солнца…» «Кричащий Крест — условное название крупного и очень контрастного радиообъекта, который был впервые обнаружен в 2139 году. После необходимых вычислений его отнесли к системе звезды Вольф 359, расположенной на удалении 8 световых лет от Земли, а также приписали ему предположительно искусственное происхождение». Этот фрагмент показался мне более поздним, поскольку производил впечатление написанного человеком, весьма скептически относящимся и к самому объекту, и к его параметрам, как то: месторасположение и возможное происхождение. «Фотонные звездолеты „Восход“ и „Звезда“ достигли окрестностей звезды Вольф 359 в 2161 г.» Прочтя эту уже известную мне информацию, я довольно потер руки. Вот и прямое подтверждение сведений о полете «Восхода» со «Звездой», приведенных в «Первом веке межзвездных сообщений»! Я обвел друзей самодовольным взглядом, исполненным триумфа. — Ну, как? Впечатляет? Вместо ответа Тайна поманила пальчиком к своему монитору, но почему-то вовсе не меня, а Федора. Они вдвоем быстро проглядели файл и обменялись негромкими репликами. После чего Смагин прочертил в воздухе пальцем какой-то знак и поочередно наметил в нем невидимые точки. Они опять пошептались о чем-то и вновь углубились в чтение. Глядя на них, я почувствовал себя цирковым иллюзионистом, чей престиж зевнул весь зал, так как в эту минуту все зрители дружно задрали голову под самый купол, где софиты только что осветили полностью обнаженную эквилибристку. — Эй-эй, я так не играю, — возмущенно заявил я. — Где положенная мне порция аплодисментов, где ликование народа, я вас спрашиваю? — Иди уж лучше сам в народ, Шерлок Бекетов, — насмешливо хихикнула Тайна. — Или ты больше предпочитаешь фамилию Полишинелев? Дважды упрашивать меня не пришлось. На ее мониторе висел все тот же файл, мой да не мой — я понял это по совершенно отличному от моего форматированию. Кроме того, фрагменты были скомпонованы в иной последовательности. А главное — там имелось продолжение! — Читай, горе мое, — в глазах Тайны весело светились и поигрывали озорные искорки. И я прочел: «…Название радиообъекта „Кричащий Крест“ связано с тем, что на Земле средствами радиоастрономии были зафиксированы в общей сложности девять идентичных между собой источников радиосигналов, расположенных в виде креста правильной симметричной формы: * * * * * Радиоисточник обладает внушительными параметрами, что и позволило разрешить его строение более детально. Каждая перекладина креста имеет длину, равную почти 60 (шестидесяти) астрономическим единицам, то есть сопоставима с диаметром Солнечной системы. Иными словами, если Солнце принять за центральный радиоисточник, то все четыре крайних источника Кричащего Креста окажутся от него примерно на удалении перигелия орбиты планеты Плутон. Четыре промежуточных источника радиосигнала, в свою очередь, окажутся в районе, лежащем между орбитами планет Уран и Нептун. Таким образом, радиообъект Кричащий Крест имеет грандиозные масштабы. Правильная геометрическая форма расположения радиоисточников в сочетании с впечатляющими размерами объекта дает веские основания считать Кричащий Крест образованием искусственного происхождения.» — Ну как? — Лукаво подмигнула Тайна. — Термоядерно… — только и выдохнул я. — Но откуда ты это взяла? Где раскопала?! — Думаешь, один ты мышей ловишь? — Усмехнулась она. — Но это еще не всё, Костик. Теперь приготовься к настоящему сюрпризу. Как ты там говорил: крепче держитесь за стулья? В таком случае советую еще и пристегнуть ремни безопасности. А теперь слушайте оба. Это был звуковой файл, точнее, его обрывок. Голос неизвестного нам члена экипажа «Восхода» звучал ясно и отчетливо, с легким эхом металлического оттенка. Скорее всего, сказывалась естественная реверберация помещения, так называемый «холл». Еще пару раз в запись вкрадывалось тихое монотонное гудение, очевидно, включался какой-то прибор. Но все было хорошо различимо: и каждое слово, и спокойное, размеренное дыхание говорившего в промежутках между фразами — то, на что мы никогда не обращаем внимания, слушая, к примеру, какой-нибудь вокал, но тут же принимается настойчиво лезть в уши, стоит лишь единожды обратить на него внимание. «— …Планеты! Добавьте сюда еще остатки газопылевого протопланетного диска, да-да, добавьте. Вокруг нашего родного Солнца такого образования нет. У нас всё вещество протопланетного диска либо собралось в известные нам твердые объекты, понимая под таковыми и объекты Облака Оорта, либо безвозвратно кануло в межзвездную среду. Так что, даже находясь по галактическим меркам в непосредственной близости от звезды Вольф 359, в ста астрономических единицах, мы часть ее окрестностей не можем увидеть принципиально. Вот ведь незадача! Протопланетный диск, имеющий в данном случае форму сплюснутого бублика, обращен к нам почти идеально точно своей главной плоскостью. Толщина непрозрачного бублика составляет порядка 25 тысяч километров. То есть получается, что обзор в направлении строго на центр звезды нам застилают огромные скопления пыли. И хоть ты кол на голове теши! Или сооружай пылесос вселенского масштаба… Это я, разумеется, шучу. У нас всех нервы напряжены, у некоторых, по-моему, даже перенапряжены. Но не стоит из этого делать трагедию, ведь каждую планету системы мы все-таки видим! Это благодаря тому, что плоскости их обращения и плоскость протопланетного диска развернуты друг относительно друга на величины от девяти с половиной до девятнадцати с небольшим градусов… Таким образом, протопланетный диск воспрещает наблюдение этих планет лишь считаные часы или дни.» — Далее график звуковой волны прерывается и исчезает на две с половиной минуты, — пояснила Тайна, в то время как мы послушно внимали тишине в динамиках планшета. — И, наконец, вот она, заключительная часть записи. Ползунок воспроизведения дополз до очередного волнового возмущения на горизонтальной оси, и динамики вновь ожили. — Приходится признать очевидное: все наши попытки хоть что-то разглядеть в точках, которые составляли Кричащий Крест, и даже в достаточно широких окрестностях этих точек, результатов нам не принесли. Так сказать, нет креста — нет проблемы, как ни горько это осознавать сейчас, когда с начала экспедиции прошло уже столько лет. Я видел, как на этих словах неизвестного нам человека Тайна побледнела и принялась нервно покусывать губу. «— Ваши попытки что-либо засечь в известном радиодиапазоне принесли хоть какой-то результат?» Я тут же навострил уши. Задавал вопрос уже кто-то другой: голос ниже, звучней, в нем чувствовалась скрытая, сдержанная сила — полнокровный такой мужик. И нотки эдакие командирские, по всему видать, соответствующий тон наработан уже давно. «— К сожалению, до сих пор ничего существенного. Мы проверили несколько подозрительных цепочек, но они оказались банальными помехами, по всей видимости, вполне естественного происхождения». — А Земля по-прежнему молчит? — Земля-то как раз не молчит. Но, сами понимаете, последние поступившие оттуда данные по обсуждаемой теме — почти восьмилетней давности. Из чего путем несложных арифметических подсчетов заключаем: Кричащий Крест замолчал еще пятнадцать лет назад. Вскоре после того, как наша экспедиция покинула орбиту Луны. А коль скоро мы его не обнаружили, и он не проявляет себя, как это было поначалу, вывод напрашивается неутешительный. — Хорошо. Позвольте выводы сделать мне самому. Вас же благодарю, и давайте пока что поступим вот как. Для начала прове… На этом запись предательски оборвалась. Продолжения у нее не было. Во всяком случае, пока никто не нашел. Но мы еще пару минут хранили восхищенное молчание, зачарованно уставившись на безмолвные динамики. — М-да… На самом, можно сказать, интересном месте, — проговорил Федор, с сожалением разглядывая на экране тупик звуковой волны. Она обрывалась резко, словно кто-то внезапно прекратил запись на полуслове, застигнутый врасплох. — Что ж, теперь, полагаю, для нас окончательно определилась магистральная тема поиска, — солидно начал я. — Загадочный Кричащий Крест плюс всё подряд, так или иначе связанное с этим радиообъектом. По всему видать, за этим Крестом и были снаряжены звездолеты. Дорогое удовольствие в пересчете на те технологии, если честно. — Исключительно дорогое удовольствие, — кивнул Федор. — Но давайте продолжим. Признаться, я тоже кой-чего нарыл, пока копировались диски. — И я, — заметила Тайна. — Кое-чего кое о чем. Я смотрел на них с возрастающим недоумением. Получалось, что вовсе никакой я не герой дня, а так, обычный рутинер, копающийся в паутине старых инфоблоков. — Тогда предлагаю соревнование! — Выпалил я, нимало не думая о последствиях. Просто взял и ухнул в омут. — Ровно через сутки суммируем всю полезную информацию о Кричащем Кресте и моделируем общую картину экспедиции. И тогда посмотрим, кто нарыл глубже. — И чей нос лучше! Тайна шутовски отдала мне честь, приложив два сложенных пальца к кончику носа. Это уже был открытый вызов, но я не подал виду, даже зубами не скрипнул. Посмотрим, чья возьмет. — Только одно дополнение, — попросил Смагин. — Информация — не об одном лишь Кричащем Кресте, лады? — Конечно. Значит, он нарыл еще нечто новенькое, на что и намекал. И меня вдруг неодолимо потянуло за планшет: работать, работать! Все-таки соревнование — великая вещь, тем более, когда главный приз уже выигран. Я не сомневался, что, открыв для большой науки инопланетного «короля», мы себе уже обеспечили как минимум Госпремию. Трое первооткрывателей нового разума во Вселенной, способного отражать окружающую действительность даже спустя века после своей физической смерти при помощи мезоподы — каково звучит, а? Мурлыча под нос всякие легкомысленные мотивчики, я отправился на свое рабочее место — за планшет с тремя мониторами. Интуиция настойчиво шептала мне, что там непременно найдется нечто интересное! Глава 19 Реконструкция Апрель, 2614 год Спасательно-оперативный модуль «Сом» Окрестности Беллоны, система Вольф 359 Некий высокий чин из одного малоафишируемого ведомства в порыве бахвальства как-то заявил мне, что квалифицированный шпион способен на основе содержимого мусорной корзины планшета из любой канцелярии любого министерства сваять тридцатистраничный отчет об экономическом и социальном положении государства. Мы, конечно, не шпионы, но поэтапная реконструкция событий экспедиции «Звезды» и «Восхода» в районе звезды Вольф 359, сработанная всего лишь за двое суток напряженной работы, думаю, сделала бы честь любому из героев Святозарова — короля российских космодетективов. Итак, что же мы узнали? К середине 2160 года «Звезда» с «Восходом» покрыли грандиозное, не укладывающееся в голове расстояние в 67 триллионов километров и вполне благополучно приближались к цели. До звезды Вольф 359 оставалось пятьдесят миллиардов километров и примерно две с половиной сотни суток лёта (это из-за постоянного торможения; на крейсерской скорости, конечно, 50 миллиардов кэмэ звездолеты прошли бы значительно шустрее), когда команды были выведены из гибернации в полном составе. В том числе пробудился и весь научно-исследовательский персонал. Чем они занимались? Выражаясь сухим языком отчета: интенсивными инструментальными исследованиями звезды Вольф 359 и ее окрестностей. А по-русски? Радиолокацией. Замерами корпускулярных потоков. Гравиметрией. Болометрией. Прослушиванием эфира во всех мыслимых радиодиапазонах. Спектрометрией. Магнитометрией. Астрономическими наблюдениями в оптическом спектре. Астрономическими наблюдениями в инфракрасном спектре. Астрономическими наблюдениями в ультрафиолетовом спектре. А все-таки по-русски? Ну конечно же поисками Кричащего Креста! Хоть каких-то намеков на объекты искусственного происхождения, входящие в Кричащий Крест! Ну и, заодно, поисками естественных спутников Вольф 359, то есть, проще говоря, планет. А еще? А еще — ремонтом, ремонтом, ремонтом… За пятнадцать лет оба корабля успели изрядно обветшать. Хотя и находились они под непрестанным надзором дежурных полетных вахт, которые осуществляли текущую починку самых разных поломок (в критических случаях к работам привлекали одного-двух спецов, временно выводимых ради этого из гибернации), но все-таки нехватка рабочих рук сказывалась самым фатальным образом. Так, например, «Восход» подошел к окрестностям Вольф 359 с, цитирую, «износом первого щита на 32 % и окончательным выходом из строя двух спекуляр-насосов, что, в свою очередь, влекло за собой ускоренный прогар еще 15 % площади щита», а также «остановленным по причине аварийного состояния вторым жилым модулем». Поломки эти, как я понял, еще не были чем-то в прямом смысле слова смертельным, но и систему охлаждения щита, и искусственную тяжесть в жилом модуле капитан Панкратов, само собой, хотел восстановить. Поэтому большинство пробужденных космонавтов были брошены именно на этот фронт работ. Так что вскоре насосы заработали. Кто бы сомневался… Но и «интенсивные инструментальные исследования» дали свои плоды. Звездолетами были открыты три новых небесных тела. Три планеты. Одна из них, ближайшая к светилу, разумеется, и была нашей студеной Беллоной. Причем Беллона, как установили довольно быстро (благо такие вещи астрофизикам видны издалека), имела атмосферу с достаточно высоким содержанием кислорода, да вдобавок еще и находилась в зоне обитаемости! То есть на оптимальном удалении от центрального светила системы. Не настолько далеко, чтобы вся ее атмосфера сжижилась и смерзлась (как частенько бывает на невезучих планетах), но и не настолько близко, чтобы вся жидкость на ее поверхности, испарившись, перешла в газообразное состояние и сформировала толстую, непроглядную, «войлочную» атмосферу (как это произошло с нашей родной Венерой). Если быть точным, средний радиус орбиты Беллоны составлял 1,2 миллиона километров. Поразительно мало по меркам Солнечной системы! Ведь у нас даже Меркурий, ближайшая к Солнцу планета, держится от светила на почтительном удалении и никогда не приближается к нему меньше чем на 46 миллионов километров! И притом на поверхности Меркурия так жарко, что там серебрятся озера жидкого олова! Куда уж сохраниться воде в жидком состоянии! А вот Беллона, получается, находится к своему красному солнцу в 38 раз ближе, и ничего — остается в «зоне обитаемости»! А всё потому, что светимость Вольфа 359 в тысячи раз ниже, чем у Солнца; вот и зона обитаемости в сотни раз уже солнечной. Вот за такие парадоксы я в отрочестве и любил физику космоса, потому и мечтал стать капитаном Главдальразведки… Ну а нахождение небесного тела в зоне обитаемости — это всегда повышенные шансы разжиться водичкой в жидком состоянии. Поэтому астрономы, в первую очередь, рекомендовали командованию экспедиции прозондировать именно свежеоткрытую Беллону. (Кстати, название ей тогда еще не присвоили, она проходила в документах экспедиции того периода под безликим шифром «Вольф 359-a».) Для каковых целей было решено использовать и все мощности корабельных обсерваторий, и зонды «Феникс»… А я тут же припомнил знаменательные слова одного случайного знакомца по моему единственному в жизни среднеазиатскому вояжу, туркменского аксакала Ахмеда, который в двадцать седьмом веке по-прежнему расхаживает по своим родным пескам, облаченный в засаленную меховую шапку, широкие шаровары и толстый стеганый халат. А в карманах халата отлично соседствуют планшет и кресало для розжига костра из верблюжьего навоза-кизяка — по ночам в жарких пустыням зверски холодно. — На Востоке говорят: вода — это жизнь, джигит Костя. Пей больше воды, Костя, и всегда будешь живой. Кстати, именно после той редакционной поездки у меня появилась привычка всегда держать в холодильнике лишний баллон минералки. А вот прихлебывать в жару обжигающе горячий чай я, увы, так и не выучился, хотя перепробовал все варианты: от зеленого копченого до парагвайского мате. Что ж, воду на Беллоне увидели еще издалека, средствами корабельных обсерваторий. Спектральный анализ убедительно свидетельствовал: на вновь открытой планете в атмосфере присутствуют водяные пары. Стало быть, там и на поверхности определенно может быть вода, а значит, будем жить, ура! Это ли не радость ученого, не эйфория исследователя? Ну а чтобы поскорее посмотреть на Беллону вблизи, были высланы зонды «Феникс». Две штуки. Один — «Восходом», другой — «Звездой». А что такое «Фениксы»? О, поскольку они использовались и предшествующими межзвездными экспедициями, «Первый век» повествовал о них достаточно пространно. Эти зонды (кашалоты в сравнении с той искореженной малюткой, которую мы извлекли из вечной мерзлоты в районе Афанасьевского кряжа) относились к классу БМС — больших межпланетных станций. Подобно транспортно-пассажирским ракетопланам, они располагали собственными газофазными ядерными двигателями, но были беспилотными и не предназначались для многоразового входа в атмосферу планет. В лучшем случае, если удовлетворялся ряд условий по гравитации и плотности атмосферы, БМС могла, используя тепловой щит, парашютную систему и тормозные двигатели, один раз шмякнуться на поверхность планеты, ведя при этом непрерывную трансляцию данных. В этом плане БМС стояли близко к межпланетным станциям еще первых десятилетий исследования космоса — «Лунам», «Марсам», «Венерам», «Маринерам», «Кассини». Хотя и были они, конечно, куда более совершенны во многих отношениях. Так вот, две БМС «Феникс» были выпущены прямиком к Беллоне. Одна станция должна была пройти от планеты на расстоянии в пятьсот километров, передав детальные снимки и информацию от различных датчиков. Другой предстояло на огромной скорости врезаться в атмосферу планеты и сгореть в ней. Но зато передаваемые станцией в последние минуты данные обещали идти с высот до двадцати километров. В частности, ожидались заметно более детальные фотографии, чем от первого «Феникса». Я какое-то время скрипел мозгами, не мог понять — зачем вперед себя высылать ценные «Фениксы», да притом так быстро гробить оба: один пролетит мимо Беллоны и унесется в галактические дали, потому что из-за слишком большой скорости не сможет стать искусственным спутником планеты, а другой сгорит к чертовой бабушке? Но смысл имелся. Смысл был в том, что «Фениксы» обещали заметно — суток на сто тридцать — опередить звездолеты в гонках к Беллоне. Потому что звездолеты, согласно плану, в итоге как раз тормозились до мизерной скорости порядка семи километров в секунду — чтобы оказаться на орбите Беллоны. А вот от «Фениксов» этого не требовалось! Зато полученная от них по телеметрии информация могла оказать кардинальное влияние на дальнейшие планы экспедиции. (Да чего уж там! Уверен, что все космонавты не теряли надежды встретить в системе Вольф 359 инопланетный разум и каждый в глубине души ждал, что на фотографии, переданной с борта «Феникса», будет улыбаться им зеленый человечек с букетом зеленых роз.) В общем, «Фениксы» полетели. Вроде бы искать на Беллоне воду, а на самом деле — зеленых человечков. Кстати, тут я завязал себе памятный узелок на будущее — посмотреть. Дело в том, что с момента отлета этой экспедиции ее участникам уже не поступало никаких сведений об актуальном состоянии прикладной экстрасолярной планетографии. А ведь в те же годы в соседних звездных системах Млечного Пути их коллеги, бессловесные и рукотворные, вписывали в эту самую планетографию страницу за страницей. Если мне память не изменяет, где-то в 2145 году или около того, очень близко ко времени отправки «Восхода» и «Звезды», посланный к ближайшей нам тройной звезде Альфа Центавра беспилотный МАК обнаружил планету, почти полностью покрытую океаном. И в этом Великом Океане автомат умудрился отыскать живых и даже многоклеточных обитателей! Вот только планета-океан оказалась вовсе не землеподобной, условия существования — никак не пригодными для землянина, а существа — ну совершенно безмозглыми! «То есть, — эту мысль надо как следует скрыть от Тайны… Вперед, капитан! — хотя и возникает соблазн приписать приоритет открытия первой экстрасолярной планеты с большими запасами воды в жидком состоянии Четвертой Межзвездной, фактически это не так. МАК, прилетевший к Альфа Центавра, Панкратова с Надежиным опередил.» Так или иначе, Беллона надежды оправдала. Хотя и была она холоднее, чем хотелось бы. Ну а две другие планеты в окрестностях звезды Вольф 359 оказались, увы, совершенно унылыми объектами без атмосферы и прочих интересностей. Они неспешно плыли в пространстве за пределами зоны обитаемости и представляли собой крупные сферические булыжники, на шкале размеров находясь где-то в промежутке между Меркурием и Марсом. Одну из планет в итоге назвали Паллором, а другую — Павором, так что даже в именах эти каменные болваны далеко друг от друга не ушли. Тайна заинтересовалась происхождением названий, и тут уже я был во всеоружии: так распустил хвост, что сам диву давался. Доброй памяти Любовь Алексеевна Савельева, преподавательница университетского курса античной литературы, одарила нас твердыми знаниями по своей дисциплине! Недаром же ее коронкой на экзамене был вопрос «Какой фразой начинается „Илиада“, и какой — „Одиссея“?» Для особо же продвинутых студиозусов вроде меня: «А какими заканчиваются?» Что до скучных безжизненных планет, то их окрестили в честь сопровождавших бога войны Марса божеств-спутников Паллора и Павора, чьи имена означают соответственно «Бледность» и «Ужас». Их даже изображали на монетах: Павора — перепуганным человеком с бороденкой клочками и волосами дыбом, а Паллора — почему-то в детской одежде, шалуна эдакого, тоже изрядно напуганным и с волосами как ветки плакучей ивы. — А кто же такие тогда Фобос с Деймосом? — Недоверчиво спросила Тайна. — Те же самые боги, только греческого засола, — объяснил я. — Просто Павор — он как бы бог состояния, качество в чистом виде, а дружок — его внешнее проявление. Уразумела? — Угу, — кивнула Тайна. — Костя, ты умный — это что-то! — А то! — самодовольно ухмыльнулся я и попытался сорвать звонкий поцелуйчик, в награду за высшее образование. Но был вознагражден только шлепком по губам, не менее звучным… Хорошо еще, если губа не распухнет! А Смагин присовокупил к этому акту насилия скупой, исполненный достоинства аплодисмент. — Эх вы, двоечники, — пристыдил я обоих. — Кстати, Беллона тоже спутница бога Марса, потому они так планету в итоге и назвали, за ее марсоподобие. Дочь она или сестра Марсу Юпитерычу — точно уже не помню, но однозначно тоже богиня войны. Ведь «Беллона» происходит от латинского слова «беллум», что и есть «война». После такого исчерпывающего объяснения я с достоинством вернулся за свой стол, к структурной блок-схеме событий экспедиции, которую мы сейчас сообща, на троих, шаг за шагом разворачивали на смагинском широченном мониторе. — А я эту сладкую парочку, Паллора с Павором, тогда назвала бы Пара Беллум, — мечтательно произнесла Тайна. — По крайней мере, уж точно не забудешь. Это ведь, кажется, карабин такой был? — Почти, только очень маленький, — как всегда без тени улыбки ответил Федор. — Так что заруби себе на носу, Костик: не один ты такой у нас эрудит, ясно? — Посоветовала она с видом полного превосходства и в технике, и в живой силе. Порой Тайне одного взгляда было достаточно, чтобы разжечь в моем сердце огонь чего-то такого древнего и заповедного, что называть его банальным половым влечением было бы чудовищной неточностью. — Ну уж если заговорили о вооружениях, могу представить, какие чувства испытывали во время полета к Вольфу 359 некоторые члены экипажа, — сказал Федор. — Коль скоро целью экспедиции был контакт как наиболее желаемый итог встречи с этим загадочным Крестом, естественно, что звездолеты должны были выйти на него во всеоружии. Если судить по найденным схемам комплектации и загрузки кораблей, они вполне были способны постоять за себя. Я помнил эти схемы. Как, впрочем, и лишенные консервирующей полимерной смазки узлы ракетных подвесок на том зонде, что мы вытащили из вечной мерзлоты. Конечно «Восход» и «Звезда» не были боевыми кораблями в прямом смысле слова. Однако многоцелевой пилотируемый ракетоплан проекта «Барк-2» (на каждом звездолете имелась пара таких, напомню) вполне мог использоваться в качестве тяжелой боевой машины, поскольку располагал для этого всеми необходимыми средствами обнаружения и сопровождения целей. Правда, на нем не было ни пушек, ни ракет, но — но! — в космосе «Барк-2» мог нести на внешней подвеске до восьми зондов-беспилотников. А вот уже зонды могли получить и пушки, и ракеты, заскладированные до поры до времени среди прочих грузов в огромных транспортных отсеках звездолета. — И вот представьте, какое горькое разочарование должны испытывать в первую очередь те члены экипажа, для которых ожидаемый контакт — суть их профессии. По штатному расписанию это в первую очередь лингвист, скорее всего историк и уж точно кибернетик. А пилот-оператор? Он вообще человек сугубо военный, а каждый профессиональный милитарист спит и видит, как бы повоевать, где поискать удобный случай… А может, имеет смысл слегка подстегнуть ход событий? Если есть пистолетики, как удержаться от соблазна хоть пару раз пальнуть в Черное Небо? Что ж, Федор был прав в своих предположениях, и, на мой взгляд, довольно точно моделировал психологическую ситуацию на обоих звездолетах в условиях отсутствия цели. Как там говорил бывалый космоволк Вранов, неубиваемый герой боевиков плодовитого Святозарова? «Замечательнейшая это вещь — беспилотник двойного назначения, я вам скажу! Когда он с научным подвесным контейнером — это птичка исследовательская, для ученых. А вот с ракетной подвеской — очень даже боевая, аккурат для нашего брата, колонизатора звездных земель!» Последнюю фразу, насчет колонизатора, я даже как-то использовал в статье про старинную марсианскую экспедицию, одну из первых и потому благополучно проваленную. Но вернемся в 2160 год. Оба звездолета уже давно начали медленное торможение. Каждый очередной миллиард километров «Восход» и «Звезда» проходили медленней предыдущего. До Вольфа 359 было еще далеко, а вожделенные радиоисточники более так себя и не обнаружили. Я был бы, наверное, просто подавлен такой ситуацией, поскольку депрессия и меланхолия — мои главные эмоциональные бичи, основательно предаться флагеллации коими я собираюсь, однажды выйдя-таки на пенсию. — А ты представь себя на борту «Звезды», — предложила Тайна. — Вот тебе вводная. С момента пробуждения прошло сто дней, а вы, в смысле экипаж звездолета, уже почти разуверились, что вам вообще суждено доползти хотя бы до внутренней границы тамошнего древнего, протопланетного диска… — Погоди «до внутренней», — прервал ее я. — А как они вообще газопылевой диск прошли? Ведь там задачка еще та! При их скоростях пылинки обретают могущество артиллерийских снарядов. И хотя щиты у кораблей есть, но они ведь не от пылинок, а от молекул и элементарных частиц. Корабли разве не прошли над пылевым диском? Кто понял? Я был уверен, что на мой вопрос ответит Смагин и не ошибся. — Ты, Константин, не учитываешь того факта, что звездолеты всё время сбрасывали скорость. — Ну и что? — А то, что в требуемых им масштабах гашение скорости могло быть осуществлено только маршевым фотонным двигателем. Тут маневровым движочкам, питаемым реакторами ТЯР-1 и ТЯР-2, не хватит ни мощности, ни ресурса. Соответственно, перед началом торможения они развернули звездолеты на сто восемьдесят градусов и летели фотонными двигателями вперед. — Неужели ты хочешь сказать, что они прожигали газопылевой диск перед собой фотонным излучением маршевых? — Именно так. Я даже раскопал пару фотографий того, как это выглядело. Феерия! Я с трудом переборол соблазн отвлечься на эти фотографии, но Тайна нетерпеливо покусывала губу. — Извини, что перебили, — сказал я ей. — Ты что-то говорила. — Да я к тому, что летели они долго. А делать-то особо нечего! Депрессуха еще та. Что делать помимо своих штатных обязанностей, чем себя занять? Я пожал плечами. Говорить, что в первую очередь я бы немедленно предался своему излюбленному занятию в таких случаях — активной зевоте с постепенным усилением амплитуды разведения челюстей, было как-то несолидно. Поэтому пришлось сказать вторую правду, которая в моем случае — тоже самая что ни на есть истинная. — Пожалуй, я начал бы активно интересоваться слабым полом, — честно заявил я, нагло глядя прямо в зеленые Тайнины глазищи. — Ведь были там на борту женщины, верно? На этот час мы еще не обнаружили поименных списков экипажей звездолетов, только — перечни должностей согласно штатному расписанию. Но женщины должны быть в каждом межзвездном полете, в этом я свято убежден. Иначе звездолет превратится в казарму. А кроме того, ведь существовал еще и космический гандбол! Этот вид спорта пользовался на обоих звездолетах просто сумасшедшей популярностью, особенно в период пересменки. (Так прозаично мы с Тайной и Смагиным, не сговариваясь, стали называть период от пробуждения одной смены до отправки в гиберкапсулы следующей.) В гандбол увлеченно играли и на «Восходе», и на «Звезде». Жалко лишь, что по понятным причинам в этих импровизированных чемпионатах не было возможности проводить выездные матчи между двумя экипажами. Иначе у нас появился бы шанс заглянуть внутрь «Звезды». А если бы повезло, может быть даже и увидеть воочию самого Петра Алексеевича Надежина, командира корабля, из-за которого и началась наша великая авантюра. Несколько минут мы с замиранием сердца смотрели видео, где незнакомые лично, но теперь такие близкие нам люди кувыркались в невесомости в погоне за мячом. Матч проходил в специально оборудованном спортивном зале, где имелись электромагнитные эмуляторы гравитации. Каждый игрок был оплетен системой ремней с магнитными модулями. Конечно, игроки большей частью свободно парили по всему объему помещения. Но благодаря технологической «сбруе» они имели возможность использовать для различных хитрых эволюций электромагнитное поле. Космические гандболисты носились в воздухе по весьма замысловатым траекториям, крутясь в изящных пируэтах и выполняя фигуры, сделавшие бы честь любому спортивному авиапилотажу. — Смотрите, а защитники-то, защитники! — Со смехом тыкала пальчиком в экран Тайна. — Прямо приклеились к потолку, а вон тот, низенький крепыш, натурально на стене сидит, в самом углу… — Точно! Но пасаран! — Неожиданно выкрикнул Федор и потряс крепко сжатыми кулаками, когда защита ловко зацепила нападавшего (впрочем, судя по реакции судьи, это было против правил). Но какие могут быть правила в невесомости?! Ведь ты ежесекундно уже одним своим существованием в подвешенном состоянии нарушаешь все возможные правила, которые только существуют в мире землян! Мы с Тайной даже переглянулись украдкой и укоризненно покачали головами: прежде за Смагиным такого азарта не наблюдалось. А что если он — тайный игроман или даже бывший спортсмен? — Интересно было бы с ними вместе сыграть, — вздохнула Тайна. — Но сколько уже веков человечество мечтает о машине времени, а до сих пор так ничего и не изобрели… — Ладно, хватит о спорте, — подытожил Федор. — У нас схема простывает, разве не видите? — В принципе, к этому участку схемы остается добавить немногое, — пожал я плечами. — Но это как раз и есть самое главное, что произошло с нашими кораблями с момента старта, — настаивал Федор. — Ой, тогда можно я? — Затрясла поднятой рукой как заправская ученица-отличница наша очаровательная капитанша. — Конечно! — Громогласно рявкнули мы с Федором. — Ну так, — мечтательно задрала подбородок Тайна. — Летят они, значит, летят… И вот в один прекрасный корабельный полдень… — Строго по московскому времени! — Всё же вставил я свои пять стилистических копеек. — Угу. Так вот, в один прекрасный день, когда на корабле — полдень… — Из противолежащей области протопланетного диска!.. — Не стерпел Федор. — Из его мутных пучин!.. — Тут же подхватил я. — Класс! — Тайна даже облизнулась, так что мелькнул остренький кончик ее опасного язычка. — Выплывает расписная… — медленно проговорил Смагин, точно учитель, решивший во что бы то ни стало вытянуть самую нерадивую школьницу класса на тройку с минусом. — Четвертая планета! — радостно заорала Тайна и в восторге от получившегося финала звонко захлопала в ладоши. Мы небрежно присовокупили к ее успеху свои жидкие хлопки. — Примерно так, но наверняка погромче аплодировали Четвертой Планете оба экипажа, — убежденно произнес Федор. — А сначала, думаю, была немая сцена. — Угу, — подтвердил я, будто и впрямь был очевидцем этого знаменательного события. — Астроном отрывается от окуляра своей длиннющей и абсолютно объективной трубы, после чего торжественно провозглашает: «Я пригласил вас, товарищи космонавты, чтобы сообщить вам преприятнейшее известие. К нам летит еще одна, неизвестная, планета.» — А пилот-оператор, хищно потирая руки, бежит стремглав совершать последний техосмотр своим боевым птичкам и докручивать последние винты на ракетных подвесках, — предположил Смагин. — Новая планета — это же здорово! Может, ему еще и пострелять доведется. — Все вы мужчины — просто атавистические хищники, — безапелляционно произнесла Тайна. — Ага, а вот и еще один, самый хищный из всех на этом корабле… Мы все обернулись. Глава 20 Надежин. Только вперед Апрель, 2145 г. Флагман Четвертой Межзвездной Экспедиции МКК-5 «Звезда» Район планеты Павор, система звезды Вольф 359 Лаас сидел в кресле спиной к двери и смотрел какой-то старый фильм. В наушниках. На экране Земля очень-очень медленно врезалась в огромную планету. — «Меланхолия», — резкие металлические звуки, которые издавал речевой синтезатор Хассо Лааса, всякий раз заставляли меня вздрогнуть. Но главное: он же в наушниках! Он не мог слышать, как я вошел! — Был такой европейский режиссер в начале двадцать первого века, Ларс фон Триер, — продолжал Хассо, не оборачиваясь. — Он снял фильм о том, как Земля намерена врезаться в планету под названием Меланхолия. — Но, конечно же, герою это лишь снится? — Предположил я. — Или не снится, но европейцы просят русских одолжить им Царь-Бомбу, оставшуюся на складе после «холодной войны», строят огромную ракету, герой летит и взрывает Меланхолию, обломки которой проносятся мимо Земли? Лаас крутнулся в кресле. — Нет, — коротко ответил он. На меня смотрели два круглых черных стекла вместо глаз и хромированная металлическая личина, похожая на хоккейную. Я уже давно привык к тому, что химику приходится носить изготовленную специально для него железную маску. Ее сделали еще тогда, в первый год полета. Успел привыкнуть не думать о том, что под ней. Пусть этим занимаются врач и генетик. Но к своеобразной манере Хассо Лааса вести беседу привыкнуть было нелегко. — Неужели у фильма нет счастливого конца? — Нет. Мне кажется, не будет его и у нашей экспедиции. Меланхолия владеет нами. Мы тонем в ней, как тонет наша планета, — химик, не оборачиваясь, ткнул указательным пальцем в экран, где нестерпимо медленно Земля въезжала в синее брюхо планеты-убийцы. Я нахмурился. — Вы сгущаете краски. — Ничуть. Вы же знаете результаты обработки информации от «Фениксов». На первой планете нет разумной жизни. По крайней мере, там точно нет технологической цивилизации, которая могла бы создать радиоизлучающие объекты такой мощности, какие составляли Кричащий Крест. И весь экипаж уже это знает. А ведь каждый… каждый из нас, пошел на жертвы… и на эти жертвы в том числе, — Хассо постучал пальцем по своей маске, — только потому, что верил: мы встретим других. Других, таких же как мы. — От первой планеты нас все еще отделяют миллиарды километров. Я не понимаю, как можно столь категорически отвергать присутствие там цивилизации. — Петр, вы умный человек, всё вы прекрасно понимаете. А нет — так перечитайте мой отчет! Цивилизация, которая имеет развитую индустрию, обязательно выбрасывает в атмосферу ряд веществ, которые мы, химики-ксенологи, называем «маркерами разума». В атмосфере первой планеты станция «Феникс» не обнаружила ни одного такого маркера. Это также прекрасно согласуется с тысячами фотографий, переданных станциями. Нет городов. Нет автострад. В океанах нет кораблей. В небесах нет реактивных самолетов с их характерными горячими следами в инфракрасном спектре. А на ночной стороне планеты нет светящейся паутины освещенных дорог. Пессимизм химика вконец меня измотал. И я, чего уж там, рассердился не на шутку. — Товарищ Лаас, — сказал я официальным тоном. — Я понимаю, что вам, как и всем нам, тяжело далась наша шестнадцатилетняя экспедиция. И готов согласиться, что вам она далась куда сложнее, чем остальным… исключая, возможно, Багрия… Но даже ваша… кхм, болезнь… не дает вам права!.. Честно говоря, я не знал, как продолжить. И чувствовал себя довольно глупо. Тем более, что моя гневная речь звучала перед бесстрастной маской и двумя черными, непроницаемыми для сторонних взоров стеклами. К счастью, у меня на поясе тренькнула трубка интеркома. — Надежин слушает. — Товарищ командир, это Вершинин. То, что это Федор Вершинин, наш штатный корабельный космонавт-астроном (не путать с астрофизиком), мне сообщил интерком надписью на дисплее. Но, уж не знаю почему, все мы при пользовании внутрикорабельной личной связью всегда предпочитали в начале разговора называть себя. — Да, Федор. — У меня для вас экстренное сообщение. — Слушаю. — Я прошу вас как можно скорее зайти ко мне в обсерваторию. Я бы хотел говорить с вами лично. Голос у Вершинина был настолько странным — смесь настороженности, почти испуга, с какой-то затаенной эмоцией (радостью?) — что я не отважился перечить. — Хорошо, Федор. Буду у тебя через двадцать минут. Отбой. Только теперь, собравшись покинуть каюту химика, я вспомнил, зачем вообще к нему заходил. Продолжать свою гневную филиппику мне расхотелось, я сказал просто: — Да, Хассо… Я сегодня сварил свой фирменный борщ. Вот, занес вам. И отдельно креветки, как вы любите. Я сделал пару шагов по каюте и поставил два пластиковых бачка, плотно закрытых крышками, на столик каюты. — Спасибо, Петр Алексеевич. — Химик не называл меня «Алексеевичем» уже несколько лет! — Такая трогательная забота. Речевой синтезатор Хассо не выражал никаких эмоций. На борту «Звезды» расположены три обсерватории. Каждая оснащена первоклассным оборудованием, и уж конечно оптическими телескопами. Сейчас, когда «Звезда» регулярно включала маршевый двигатель, используя его для торможения, огромный фотонный отражатель заслонял обзор прямо по курсу для двух основных обсерваторий. Поэтому, когда мы хотели поглядеть строго вперед, мы проводили весьма своеобразную процедуру. Мы останавливали вращение второго жилого модуля. После этого в нашу третью, малую обсерваторию, прилепленную сбоку от оранжереи, переходили один-два космонавта. Затем механизированная раздвижная штанга, сложенная по-походному вчетверо, приходила в движение, раскладывалась и выносила малую обсерваторию на двести метров прочь от жилого модуля. Благодаря этому обсерватория выходила за габарит отражателя фотонного двигателя и делалось возможным наблюдение строго по курсу корабля. Возможно, ради удовлетворения одних только прихотей астрономов инженеры не стали бы так усложнять конструкцию звездолета. Но возможность глядеть прямо по курсу при движении отражателем вперед не только при помощи сравнительно легких камер и радаров, расположенных на законцовках хвостовой группы радиаторов, но и посредством мощной астрономической оптики имеет огромное значение для безопасности навигации. Но усложнение не могло быть бесконечным и, конечно же, комфортабельность пользования малой обсерваторией пострадала первой. Штанга, на которой крепится обсерватория, не настолько толстая, чтобы внутри нее мог разместиться лифт. Поэтому лифт в итоге смонтировали не внутри, а… снаружи. Да-да, каретка легкого лифта, представляющего собой тесную герметичную капсулу с парой иллюминаторов, ездит туда-сюда по штанге вдоль направляющих тросов. И если вы почему-то хотите присоединиться к наблюдателям, засевшим в малой обсерватории, уже приведенной в рабочее положение, вам приходится проехать двести метров по космосу. Да, в герметичной капсуле. Но все-таки — по космосу. Мне, впрочем, нравилось. Ну да я космонавт от Бога, давно уже привык признавать этот факт без ложной скромности. А теперь представьте себе: выйти из каюты Хассо Лааса; дойти до центрального холла первого модуля; сесть в лифт; доехать до Осевого Коридора; сесть в скоростной лифт; доехать до крепления второго модуля; сесть в лифт; доехать до центрального холла второго модуля; надеть полный скафандр; сесть в легкий лифт; доехать до малой обсерватории. Сколько получается? Двадцать две минуты — при всей моей квалификации, ловкости, отработанности движений. Когда я наконец вплыл в обсерваторию, где меня поджидал Вершинин, первым, что сказал мне астроном, было: — Ну сколько можно вас ждать, Петр Алексеевич! Он едва не плакал. — Я же сказал: двадцать минут. — Да я вас уже час жду! — Двадцать две минуты. Вершинин посмотрел на часы с таким изумлением, будто видел их первый раз в жизни. — Хм… Да… Вы правы… Извините. — Забыли. Выкладывай, зачем звал. И учти: если оно того не стоит… — Обнаружен d-компонент! — Выпалил астроном. После чего уставился на меня с видом: «Ну же! Ну! Падай в обморок!» — Федор, конкретнее, — сухо сказал я. — Компонент чего? — Системы! Я обнаружил четвертую планету! Тут только до меня дошло, что эти его «компоненты» — профессиональный жаргон астрономов. Первую планету они обозначили Вольф 359-a, вторую — Вольф 359-b, третью — Вольф 359-c. Стало быть, обнаружен Вольф 359-d? Примечательно — в холодном высшем смысле. Но, учитывая, что вторая и третья планеты оказались скучными, невероятно холодными копиями нашего Плутона, отчего следует испытывать какой-либо особенный энтузиазм в связи с открытием еще одного каменного, безжизненного мира? — И всё? — Спросил я. — Это всё? Тут астроном наконец сообразил, что мы с ним сейчас явно не на одной волне. — Петр Алексеевич, по порядку. Четвертая планета определенно крупнее третьей и второй. И у нее внушительное альбедо, что нехарактерно для каменных небесных тел без атмосферы. Раньше мы ее не видели, потому что шли через толщу протопланетного облака-диска. А четвертая планета, по всей вероятности, обращается как раз в плоскости облака, а не как остальные планеты системы. — Федор, это всё прекрасно. Особенно альбедо. Но скажи главное: она же, эта твоя планета, не находится в зоне обитаемости, как первая, как a-компонент, верно? Иначе вы, ученые, ее бы уже давно открыли? Хотя бы по гравитационным возмущениям орбиты a-компонента? Я, по мнению Федора, наконец проявил достаточно заинтересованности, и астроном заметно повеселел. — С зоной обитаемости не всё так просто, Петр Алексеевич! Да, сейчас d-компонент находится от центрального светила дальше, чем с-компонент, третья планета. Но даже если судить по первой серии наблюдений, планета движется не по эллиптической орбите с малым эксцентриситетом, как вторая и третья планеты системы. Напротив, у нее, судя по всему, огромный эксцентриситет. Больше, чем, например, у Плутона! Планета явно зайдет внутрь орбиты с-компонента, а затем и b-компонента! И, только не смейтесь, в конце концов ее орбита пройдет и через зону обитаемости. — Это уже не планета, а комета какая-то. Ты уверен, что открытое тело достаточно массивно для того, чтобы его можно было считать планетой? — Мы сейчас слишком далеко, да и оборудование в этой обсерватории неважнец. О массе и размерах объекта пока что судить с уверенностью не берусь. Могу лишь говорить о том, что d-компонент слишком ярок для кометы на таком удалении от столь слабого светила как Вольф 359. Впрочем, на таком удалении и от Солнца ядро кометы тоже оставалось бы еще очень холодным, без формирования сколько-нибудь заметной комы. Я наконец сел и жестом пригласил присесть Федора. — Хорошо, положим, планета… — задумчиво сказал я. — Ну и что? Отчего тогда у нее такое уж, как ты говоришь, внушительное альбедо? Лед? — Лед, — бодро закивал Федор. — Но, возможно, и просто океаны. А еще, возможно, атмосфера. Облачность. Как на Венере. Но не совсем. Не такая горячая. — Ну-ну, — поощрил его я. — Представьте себе, — взялся позитивно фантазировать Федор, — что перицентр орбиты планеты столь близок к звезде, что там она получает очень много тепла. Ну как Венера или даже Меркурий. А потом улетает к черту на кулички, к своему далекому апоцентру, постепенно охлаждаясь. Но представьте себе также, что и количество влаги в атмосфере, и гидроресурсы планеты столь внушительны, что ее тепловая инерция препятствует полному промерзанию мирового океана насквозь. А может быть даже и замерзанию его поверхности. То есть это мир толстой облачности, мир влаги. Но не обязательно — мир вечных льдов, как первая планета системы! Понимаете? Она ныряет в зону обитаемости, причем ныряет так глубоко, что обжигается о центральное светило! И тепла от этого ожога ей хватает, чтобы не промерзнуть насквозь в своем путешествии на край звездной системы! — Ну да, да, — покивал я, — фантазировать ты горазд. Это всё? — Пока всё… Нет, погодите! Перед тем как связаться с вами я запрограммировал обсерваторию на цикл автономных наблюдений и заказал «Олимпику» дать собственные интерпретации оптического потока данных. Дело в том, что хотя мы пока не можем разрешать диск планеты оптически, ничто не мешает нам путем компьютерного сопоставления тысяч снимков планеты… — Знаю-знаю. Дальше. — Да вот, собственно, где-то через минуту машина будет готова выдать фоторобот нашего подозреваемого. И даже несколько. Я не очень люблю все эти компьютерные экстраполяции, поскольку слишком хорошо знаю им цену. Мне по нраву четкие, большие, красивые снимки в оптическом диапазоне. Но, чтобы не обижать Вершинина, я согласился подождать «фоторобот». Из принтера одна за другой полезли распечатки. Вершинин взял все четыре, разложил их под зажимами на столе, чтобы не летали (невесомость!). И, явно не ради внешнего эффекта, совершенно нефигурально обалдел. — Ух ты… Вот это организм, Петр Алексеевич! — Ну комментируй, комментируй. — Поглядите-ка. На всех четырех интерпретациях нет обычного, классического сферического тела. То есть нет, скажем так, «просто планеты». Это я видел и сам. Но хотел, чтобы профессионал как-то прояснил картинки, описал их собственными словами. — На первой распечатке — тесная двойная планета. Мы никогда не наблюдали ничего подобного, но, теоретически, это считается возможным. На второй видим тоже случай странной симметрии, когда вокруг планеты ходят две пары крупных соорбитальных спутников. Такие системы небесных тел нами тоже ни разу не были открыты. Но, если так на глазок судить, мне кажется, что приливные силы такие спутники разрушат. По крайней мере, при тех взаимных пропорциях, какие нарисовал «Олимпик». — А что, «Олимпик» не мог сам скорректировать свои фантазии с учетом приливных сил? — Я не просил его пока что этого делать. Меня интересовала любая вольная интерпретация поступающих данных. То есть серии из тысячи фотографий, содержащих нескольких пикселей различной интенсивности, если выражаться формально и строго… Но вернемся к нашим баранам. На третьей картинке видим планету с непривычном массивным кольцом. Вроде как у Сатурна. И, наконец, на четвертой нечто совсем уж неприличное: планета с двумя кольцами, плоскости которых развернуты друг относительно друга на шестьдесят градусов. — Почему неприличное? — Не понял я. — Потому что подобная конфигурация уж точно невозможна. Все кольца могут быть только вложенными и находиться в одной плоскости. — Уверен? — Уверен… Впрочем… Послушайте, Петр Алексеевич! — глаза Вершинина вспыхнули страстным огнем познания. — Такая конфигурация не может сложиться естественным путем. Но если ее создали искусственно… Вершинин поглядел на меня со значением. Понятное дело, намекал, что там, на d-компоненте, живет цивилизация посерьезнее земной, которая занимается астроинженерией и вот в числе прочих проделок выстроила она вокруг своей планеты два кольца. Я постарался как мог остудить пыл астронома. — Федор, но это же всего лишь картинка, нарисованная компьютером. Там наверняка нет никаких колец! — Но что-то там есть, Петр Алексеевич. Что-то очень необычное. Я чую! — Либо просто имеем дело с какой-то систематической наблюдательной погрешностью. Или с поломкой оборудования. Если «Олимпик» по двум пикселям четверную планету нарисует с восемью кольцами — тоже будем верить? — Аргумент насчет оборудования принимается, — неожиданно трезво сказал Вершинин. — В таком случае прошу временно развернуть корабль на пятнадцать градусов относительно центра масс с тем, чтобы привести d-компонент под более мощные телескопы главной обсерватории. Я поморщился. Легко сказать «временно развернуть»! Есть же график торможения и связанных с ним включений маршевых двигателей… Но в глубине души я с Вершининым уже согласился: и впрямь, из пелены газопылевого диска проступило что-то очень, очень необычное… Ради которого можно было и график торможения пересчитать. — А еще туда надо послать хотя бы один «Феникс», — добавил Вершинин. — Пошлем, — без колебаний согласился я. — Товарищи, говорит командир корабля Петр Надежин. Пятнадцать дней назад наш астроном Федор Вершинин вблизи от внутренней кромки газопылевого диска обнаружил небесное тело, которое он проинтерпретировал как четвертую планету системы Вольф 359. Он назвал это тело «d-компонентом» и сообщил о своем открытии мне конфиденциально. Поскольку мы не нашли следов Кричащего Креста и поскольку наши зонды не обнаружили на первой планете признаков разумной жизни, все мы, каждый по-своему, тяжело переживаем эти неудачи. Мы с Федором не хотели раньше времени дарить вам, нашим верным соратникам, необоснованных надежд. Мы решили всё тщательно перепроверить и набрать внушительный массив наблюдений d-компонента. Сегодня, по истечении двух недель, мы делимся с вами всей собранной информацией без каких-либо искажений и купюр. Предоставляю слово астроному Федору Вершинину. — Товарищи, здравствуйте. Я хочу сразу подчеркнуть, что нас и сегодня еще отделяют от так называемого d-компонента почти два миллиарда километров, то есть расстояние более чем внушительное. Соответственно, те факты, которые касаются поверхности планеты, ее атмосферы, облачного покрова и структуры окружающих ее колец я не готов назвать конечными, не подлежащими коррекции. Однако всё то, что касается траектории движения так называемого d-компонента, было проверено мною пятикратно и не подлежит ни малейшему сомнению. В конце фразы голос Вершинина предательски задрожал и астроном сделал паузу, чтобы выпить апельсинового соку и перевести дух. Затем продолжил. — Начну с общей информации. Обнаруженное нами тело действительно оказалось планетой. Планетой типа «сверхземля». Для тех, кто недостаточно четко владеет астрономической терминологией напомню, что термин «сверхземля» применяется к любой планете земного типа в том случае, если она хотя бы на один-два процента превосходит Землю по массе, размерам, ускорению свободного падения на поверхности. Наша находка, насколько мы можем видеть, превосходит Землю по диаметру на шесть с половиной процентов. Что же касается ее массы и, соответственно, ускорения свободного падения мы пока не можем судить об этих величинах со всей уверенностью. На поверхности так называемого d-компонента есть вода — по крайней мере, водяной лед. Также имеется сравнительно тонкая атмосфера. Однако я позволил себе сделать предположение, что часть атмосферы лежит прямо на поверхности планеты в замерзшем, жидком и, возможно, даже кристаллическом виде… Вершинин снова выпил соку. — …Почему я так думаю? Потому что планета — и это самое главное — не принадлежит системе звезды Вольф 359, а прилетела откуда-то издалека, из неведомых нам галактических просторов. Потому я и говорю о ней «так называемый d-компонент». Поскольку в действительности она никакой не компонент, а, так сказать, планета, которая гуляет сама по себе. Или, как говорят астрономы, планета-сирота. Она движется с интерстелларной скоростью. Но самое главное, товарищи: я смоделировал дальнейшую траекторию планеты-сироты. И получил, что примерно через сто двадцать суток она врежется в звезду Вольф 359. Да, именно так. Мы открыли прилетевшую из глубокого космоса суперземлю, окруженную тремя загадочными ледяными кольцами предположительно искусственного происхождения, и вынуждены будем смириться с тем, что она погибнет при столкновении со звездой Вольф 359 на наших глазах. Вычислительная навигационная задача: Достичь небесное тело «d-компонент» за 60 суток на МКК-5 «Звезда» и перейти на низкую опорную орбиту вокруг этого тела. Решение ЦПК: При соблюдении норм полетной безопасности решить задачу невозможно. Вычислительная навигационная задача: Достичь небесное тело «d-компонент» за 90 суток на МКК-5 «Звезда» и перейти на низкую опорную орбиту вокруг этого тела. Решение ЦПК: При соблюдении норм полетной безопасности решить задачу невозможно. Вычислительная навигационная задача: Достичь небесное тело «d-компонент» за 90 суток на МКК-4 «Восход» и перейти на низкую опорную орбиту вокруг этого тела. Решение ЦПК: При соблюдении норм полетной безопасности решить задачу невозможно. Вычислительная навигационная задача: Определить условия достижимости небесного тела «d-компонент» за 60 суток на МКК-5 «Звезда» и перехода на низкую опорную орбиту вокруг этого тела. Решение ЦПК: Масса корабля должна быть уменьшена на 9 %. Для этого должны быть демонтированы оба носовых щита, газозаборник «Харибды», шесть пластин первой группы радиаторов, сброшены оба катера проекта «Барк-2». Вычислительная навигационная задача: Определить условия достижимости небесного тела «d-компонент» за 90 суток на МКК-5 «Звезда» и перехода на низкую опорную орбиту вокруг этого тела. Решение ЦПК: Масса корабля должна быть уменьшена на 3 %. Для этого должен быть демонтирован первый носовой щит. Вычислительная навигационная задача: Определить условия достижимости небесного тела «d-компонент» за 90 суток на МКК-5 «Звезда» и перехода на низкую опорную орбиту вокруг этого тела без соблюдения норм полетной безопасности. Решение ЦПК: Корабль должен набрать скорость 390 км/с и, соответственно, сбросить эту скорость с перегрузками 6g и более. Подобные ускорения потребуют работы ГЭУ в критическом режиме, что с вероятностью более 40 % повлечет за собой деформацию или частичное расплавление зеркала-отражателя. — Добрый день, Геннадий. — Добрый день, Петр. — Вы там у себя, конечно, уже обсудили доклад Вершинина. Насчет d-компонента. — Конечно. — Я прогнал на «Олимпике» различные варианты. Если «Звезда» сбросит носовой щит, она успеет перехватить d-компонент за 30 суток до падения последнего на Вольф 359. У нас будет как минимум две недели на исследования. — Но без одного щита, ты же знаешь, риск на обратном пути будет огромный. — Я не верю в обратный путь, Геннадий. — Не имеешь права не верить, Петр. — Генка! Пойми! Это же фиаско! Фиаско! Мы летели шестнадцать лет! Мы верили во встречу с настоящими инопланетянами! С настоящими! Но их здесь нет! И следа! Никого! Ничего! И вдруг — подарок! От самого Бога! Неожиданный! Невероятный! Планета-сирота! С тремя кольцами! Каких не бывает! Не может быть! Ты понимаешь, что возможно только одно объяснение этим кольцам?! Только одно?!! — Ну и какое объяснение? — Они искусственные! Их построили! Инопланетяне! Зеленые человечки! — Петя, это всего лишь гипотеза. Даже кольца — гипотеза. В телескопы еще ничего толком не видно. Кольца рисуют наши компьютеры, а компьютеры запрограммированы людьми. Надо посылать «Фениксы» точно так же, как мы посылали их к первой планете. Посылать, смотреть вблизи, делать выводы. — Мы уже послали один «Феникс». Но до того дня, когда он подойдет к планете-сироте близко, пройдет прорва времени! А мы будем по-прежнему лететь к первой планете! И если потом «Феникс» покажет кольца или что-то поинтереснее, на основании чего мы решим перехватить d-компонент, ему останется до падения на Вольф 359 всего лишь неделя. Решим погнаться — и тогда точно угробим корабли. Любое наше решение уже не будет значить ничего. Решаться надо сегодня, сейчас. — Петя, ну вот допустим ты сегодня взял и полетел. Как-то выбросил носовой щит, палишь драгоценную антиматерию… Но даже если ты перехватишь d-компонент, даже если у планеты действительно есть три искусственных кольца — где гарантия, что будет контакт? Тебе рассказать сценарии, при которых неизвестная нам внеземная цивилизация отжила свое десятки тысяч лет назад? Сотни? Миллионы? Она отжила, а неизвестные нам машины неизвестно зачем поддерживают эти кольца вокруг планеты в сносном состоянии. Зачем-то. И ты начинаешь биться над этими загадками, ломать себе голову, сходить с ума. А планета падает на звезду. Она всё ближе и ближе. А ответов нет. И вот планета уже вся в огне. Она уходит в месиво раскаленного гелия. А ответов ты не получил. И никогда не получишь. Никогда. Панкратов замолчал. Молчал и я. Наконец решился. — Гена, есть одна идея. Подойдя вплотную, на траекторию планеты можно повлиять. Если всё сработает, то, согласно моей оценке, она пройдет мимо звезды на расстоянии трети миллиона километров. Это близко, но и звезда тусклая. Уже на расстоянии в семьсот тысяч километров планета будет в безопасности. Начнет удаляться от Вольфа 359. Цейтнота больше не будет. И мы сможем ее нормально поизучать. — Как? Как ты намерен влиять на ее траекторию? — Закрытый Режим ГЭУ. — Закрытый Режим ГЭУ предназначен для использования в крайних ситуациях для самообороны от агрессивных действий внеземного разума. Какое отношение он имеет к траектории d-компонента? — На обычную планету класса «суперземля» повлиять было бы едва ли возможно. Но у этой есть кольца. Всё дело в них. Можно ударить фотонным двигателем, переведенным в Закрытый Режим, по одному из тех двух колец, которые расположены вне экваториальной плоскости планеты. В предположении, что кольца действительно состоят в основном из водяного льда и структурно близки к известным нам кольцам Сатурна, можно рассчитывать на то, что кольцо не просто разорвется, но начнет разрушаться в секторе порядка тридцати градусов… — Понятно, можешь не продолжать… Центр масс всей системы «d-компонент» сместится, возникнет момент, всё это дело действительно поведет в сторону… Что ж, неплохо… Неплохо. Светлая у тебя голова. Позволишь просчитать самому вместе с моими спецами? — Да пожалуйста, считайте. — Добрый день, Петр. — Привет, Гена. — Мы построили несколько моделей d-компонента и посчитали его поведение в зависимости от различных воздействий на его кольца. — Мы тоже. — У нас получилось, что нет возможности пренебречь нестационарностью, обусловленной непредсказуемым разрушением колец, которое будет происходить под воздействием солнечного ветра Вольфа 359 и его же лучистой энергии. — У нас получилось то же самое. — Проще говоря, сейчас нет возможности предсказать, как на самом деле пройдет планета относительно диска звезды. Возможно попадание в центр диска, со смещением от центра, в край, и, наконец, прохождение на некотором расстоянии от края. Разброс оценок возможного расстояния расхождения тоже велик: от одного сантиметра до ста тысяч километров. — Верно. Но наши расчеты показали также, что в каждых двух случаях из пяти мы будем иметь возможность сместить траекторию движения d-компонента на величину более двухсот тысяч километров, что даст возможность спасти планету. По крайней мере, не вся ее атмосфера будет потеряна, скажем так. — Но в трех случаях из пяти планета теряется безвозвратно. То есть шансы меньше половины. — Да. — «Звезда» выбрасывает один щит. Сжигает много топлива. Потом сжигает еще больше антиматерии, разрушая одно из колец планеты. Всё это происходит в безусловном порядке, Петр. А взамен призрачный шанс, что планета — обваренная, обожженная, избитая сильнейшими радиационными потоками — все-таки не упадет на Вольф 359. А приливные эффекты? А, в конце концов, магнитные воздействия на железное ядро планеты? Где гарантия, что ее не разорвет на куски? Мы ведь к моделированию этих эффектов пока даже не приступали! — Сам знаешь, что никакое «моделирование» не поможет. Достаточного объема точных входных данных о геологии и тектонике планеты нет сейчас, не получим мы его и за несколько недель исследований… Да, я согласен, что шансы спасти d-компонент не столь велики, как мне бы хотелось… Но, Генка, мы хотя бы посмотрим на нее вблизи! Высадимся! Увидим тех, кто построил эти кольца!.. — …Либо высадимся и не увидим никого. — Хорошо. Я понял тебя. Ты — против. — Да. Я — против. Я с-считаю, — у Панкратова снова обозначилось заикание, — что мы должны выслать к d-компоненту все три «Феникса», которые у нас остались. Но оба н-наших звездолета следует оставить на прежнем курсе. Мы сближаемся с первой планетой, переходим на орбиту, приступаем к исследованиям. А исследования d-компонента проведем «Фениксами» и инструментально, с б-борта звездолетов. Благо в конце концов планета пройдет мимо нас сравнительно близко, в трех миллионах километров. — Петр Алексеевич, разрешите? На пороге моей каюты стоял КБТ Васильев. — Входите, Роберт. — Багрий просыпается. Васильев сказал это спокойно, буднично. Я, погруженный в свои невеселые думы, не сразу понял смысл его слов. — Багрий? — Да. Астрофизик Борис Багрий, как и химик Хассо Лаас, в первый же год полета стал жертвой генетических модификаций по программе «Амфибия». Удивительно, что у этих двоих проблемы проявились в первой же тестовой гибернации, в то время как все остальные члены экипажа перенесли многочисленные погружения в управляемый криосон без особых проблем, по крайней мере без выраженных внешних симптомов. Конкретно Багрий, в отличие от Лааса, тоже не демонстрировал изменений кожных покровов. Но он ни в какую не хотел просыпаться! Он не вышел из тестовой гибернации. Не выказал вообще никаких признаков пробуждения! Когда через год я решился и попросил Васильева предпринять в отношении Багрия какие-либо форсированные действия, снова ничего не получилось. Астрофизик — безмятежный и величественный, как каменный рельеф египетского фараона на крышке гробницы — лежал в своей криокапсуле. Тело его не выказывало никаких поползновений к тому, что ему хочется покинуть ее. В общем, начиная с третьего года — когда я начал привыкать к тому, что Хассо Лаасу придется носить маску по меньшей мере ближайшие тридцать лет — я уже внутренне смирился с тем, что Багрия придется переписать из членов экипажа в категорию балластного груза. И вдруг — нате! Я глубоко вздохнул. — Ну раз просыпается, — ответил я Васильеву, — тогда будите. И как разбудите — позовите, пожалуйста, меня. По словам Васильева, Багрий в ответ на вопрос «Как спалось?» как ни в чем не бывало бодро ответил «Отлично, спасибо! Я так понимаю, Сатурн на носовом клюзе?» Когда же Васильев плавно подвел Багрия к мысли, что на «носовом клюзе» у нас уже не Сатурн, а звезда Вольф 359, астрофизик не выказал особого разочарования. В общем, Багрий, вопреки всем моим худшим ожиданиям, был вроде как в норме. Но, в любом случае, хотя он и не заговорил после пробуждения на мертвых языках Евразии или там на птичьем наречии неведомых инопланетян, его пробуждение произвело на меня огромное впечатление. — Здравствуйте, Борис, рад видеть вас в добром здравии, — сказал я ему. — Здравствуйте, Петр Алексеевич. — Борис, вам, возможно, покажется странным мое предложение… Краем глаза я отметил, как удивленно взметнулись брови присутствующих при нашем разговоре ответственных спецов — криобиотехника, генетика и врача. — …Но я предлагаю вам, как единственному астрофизику на нашем корабле, немедленно присоединиться к закрытому консилиуму узких специалистов. Если вы не чувствуете в себе достаточных сил — можете смело отказаться. — Я… я чувствую себя вполне. Так что можете мною смело располагать, Петр Алексеевич, — Борис широко улыбнулся. — Но, товарищи… — начал было генетик, однако я прервал его решительным жестом: — Извините, Юрий Олегович, я заберу у вас Бориса. На часик. Обещаю, через шестьдесят одну минуту вы получите его в свое полное распоряжение. Криобиотехник Васильев вопросительно глядел на генетика, врач — на Васильева. Этот трибунал святейшего научного обвинения, конечно же, хотел подвергнуть мозг и ткани Багрия тысяче изощреннейших пыток — пусть и безболезненных. И я их очень даже понимал. Но мне, лично мне, Багрий нужен был сейчас как великолепный астрофизик с развитой интуицией. Наконец Васильев коротко кивнул. Еще бы. Попробовал бы он спорить со мной в открытую! Астроном Вершинин, астрофизик Багрий, главный инженер Изюмцев и я — вот и весь консилиум. Мы начали с того, что я попросил Вершинина рассказать Багрию об открытой нами планете-сироте. Багрий с первых же слов астронома весь просто-таки засветился от удовольствия. Еще бы! Лично для него загадочный космический объект с макрообразованиями предположительно искусственного происхождения (кольцами) был даже соблазнительнее, чем сами зеленые человечки. (Точно так же, для нашего радиофизика больший интерес представлял сам Кричащий Крест, нежели цивилизация, его породившая; и как же я ему, бедолаге, сочувствовал: мы прилетели, а радиообъекта давно нет!) Ну а когда Вершинин закончил словами «Увы, вся эта красота через сто одиннадцать дней свалится на Вольф 359» — на Багрие буквально лица не было. Казалось, радость ушла не из сердца этого человека, нет — радость ушла из Вселенной. — Да как же это так, а? Как же так? — Бормотал Багрий. — Точно? Ошибки в расчетах нет? — Проверял несколько раз, — пожал плечами Вершинин. — Увы, никак не проходит d-компонент зону уверенного гравитационного захвата Вольфом 359. Но и на стационарную орбиту не становится. Значит — свалится. На звезду. Есть кое-какие нюансы выбора траектории, но — и только. Что же касается нашего старшего инженера, Эдуарда Изюмцева, он лишь сосредоточенно слушал и помалкивал. Инженер, определенно, не мог взять в толк зачем вообще его пригласили, но, будучи опытным космическим волком, не торопил события. — Но мы еще не закончили, Борис, — сказал я астрофизику. — Теперь, уважаемый Федор, я попрошу вас огласить результаты наших расчетов погони за d-компонентом. Вершинин посвятил Багрия в суть вопроса, которая кратко сводилась к тому, что, сбросив носовой щит, «Звезда» сможет догнать планету за 88 суток (таков был уточненный результат расчетов с учетом того, что мы с d-компонентом последние дни сближались — пусть и неспешно, но, так сказать, автоматически; ведь он летел к звезде Вольф 359 и мы двигались по сути к ней же, с точностью до полутора миллионов километров, что по космическим меркам — совсем немного). — Так чего же мы ждем?! — Едва дослушав, вскричал Багрий. — Полетели! Хотите верьте, хотите нет, но именно это я хотел услышать и именно ради этого я астрофизика позвал. Меня не интересовали его умозаключения. Не интересовала аналитика. Мне был важен его, лично его, моментальный, интуитивный отзыв на полученную информацию. Я улыбнулся. — Спасибо, Борис. Вы свободны. Вы, Федор, тоже можете идти… Когда же дверь моей каюты за ними затворилась, я обратился к Изюмцеву. — Эд, от тебя требуется ответ на вопрос: можно ли демонтировать и сбросить щит в приемлемые сроки? Интересует ответ для двух ситуаций: корабль в инерционном полете и корабль движется с ускорением в пределах одного «же». — А тебя, Петя, не интересует мое мнение вообще, в целом, относительно твоей авантюры — погони за этой вашей космической сиротой? — Извини, Эд, не интересует. Без обид. — Иными словами, ты склоняешься к тому, чтобы наплевать на мнение всех несогласных и помчаться в погоню за d-компонентом? — Склоняюсь. Но окончательное решение пока не принято. Глава 21 Ледяной король Апрель, 2614 год Спасательно-оперативный модуль «Сом» Окрестности Беллоны, система Вольф 359 На пороге нашего операционного зала застыл в дверном проеме, небрежно привалившись к комингсу, Бирман. Он с достоинством поклонился. — Благодарю за комплимент, госпожа Надежина. Прошу извинить, что без стука, но у меня вопрос. Сегодня никто из вас случайно не посещал реакторный отсек ракетоплана? Лишний раз оказаться в одном помещении со зловещим мертвецом инопланетного происхождения — весьма сомнительное удовольствие. Поэтому мы дружно избегали посещать район реакторного отсека «Казарки». И, стало быть, знаками показали Бирману, что нет, воздерживались. — А что, собственно, случилось? — Осведомился Федор. Траппер пожал плечами. — Вообще-то ничего особенного. Если помните, уходя, я прикрыл тело вашего «короля» большим куском пластика. А сегодня, час назад, я заглянул в отсек и обнаружил пластик лежащим на полу. — Вот как? — Неспешно выговорил Смагин. — А «король»? — Всё в той же позе, торчит у стенки как пришпиленный. Что ему сделается, дохляку резиновому, — ответил траппер. Следует признать, что кожистые покровы «короля», особенно в районе живота и мезоподы, и впрямь походили на резину или искусственный каучук. — Тогда, полагаю, имеет смысл сходить и глянуть на него, — предложил Федор. И в ту же секунду у него в планшете тоненько, стеклянно звякнуло. Это Минералов переслал радиограмму с Беллоны. — Вот тебе, бабушка, и Юрьев дедушка, — пробормотал Федор, ознакомившись с радиограммой. Это была первая и пока единственная весточка с Большого Снега, как Бирман иногда называл Беллону. И был то запрос на имя Смагина. Точнее, не запрос, а приказ. Нам угрожали, и притом уже открыто. — «По возвращении на планету Беллона обязаны незамедлительно явиться…», «в случае обнаружения поименованной гражданки Надежиной А.А. немедленно задержать и…» Да тут сплошные предписания! Хм… Помните, как там у фельдъкурьера? — Задумчиво проговорила Тайна после того, как прочла текст радиограммы. — «Если ищешь след друзей, что шагнули в пламень — всё найдешь среди людей, чьи сердца как камень». А они уже тут как тут. Что ж, видимо пришло время лично познакомиться с людьми, у которых каменные сердца. Положим, о Сазонове я представление имею. А вот кто второй, чья подпись ниже? — Курамшин Эф Эн, замначальника планетарной комендатуры ГАБ Беллоны, — пояснил Федор. — Я видел его как-то на дне рождения у общих знакомых. Меня представила хозяйка, и этот Курамшин тут же, без обиняков, сказал мне, что правомерность деятельности моей фирмы вызывает у него ряд вопросов. Я ответил: интересует — спрашивайте. Но он весь дальнейший разговор свел в шутку, сказав, что его интерес пока чисто спортивный. — А при чем здесь Сазонов, почему он подписывает такие радиограммы? — Осведомился я. — Это ж чистая судебная повестка, разве что слегка завуалированная. Помню, мне однажды тоже похожую присылали, в «Русский аргумент». «Господин такой-то, вызываетесь на судебное заседание в качестве обвиняемого». И подпись: прокуратура, советник юстиции какого-то там разряда. Я еще подумал тогда: «Ну и советник! Разряд есть, а про то, что в суде сначала бывают только истец и ответчик — это он, видимо, в университете не проходил». Шеф тогда созвонился с этим прокурором и пригрозил, что опубликует повестку в новостной ленте с соответствующим комментарием. В итоге всё замяли, но неприятный осадок, сами понимаете, остался. — Очевидно, ведомство твоего знакомца Сазонова возбудило иск в отношении Тайны за осквернение памятников и мемориалов, — ответил Федор. — А Курамшин — почему-то исполнитель и одновременно лицо заинтересованное. Судя по тому, что он точно знает, на какой орбите мы сейчас находимся. — Почему «почему-то»? — Не сумел скрыть раздражения я. — Да наверняка этот Курамшин и изъял дело Тайны из милицейских анналов! Нужную формулировку придумать дело плёвое. Нацепил гриф «секретно» — и птичка твоя. Так что теперь Тайниными художествами, всей этой ее наскальной живописью, будет заниматься госбезопасность. Как видите, уже занимается. А Николая, небось, уже арестовали. — Не может этого быть, — прошептала Тайна, едва не глотая слезы. — Николай ни в чем не виноват и за меня не ответчик! — Ну-ну, — скептически сказал я. — У этих организаций методика как у рыболовного сейнера: сначала всех неводом выгрести, а уж потом, на плавучей базе, сортировать на крупную рыбу и на мелочь пузатую. И ни одна рыбка не пропадет! В случае чего — на консервы. Это я своими глазами видел, в свое время у рыбарей практику проходил. — В принципе согласен, — сказал Федор. — Поэтому мне, честно говоря, не слишком-то охота встречаться с товарищем Курамшиным. — А я в свою очередь не слишком-то уверен, что мне удастся убедить товарища Сазонова. Хоть в чем-нибудь, — твердо сказал я. — Слушайте, а давайте угоним «Сом»? — С надеждой спросила Тайна, совсем забыв, что поодаль стоит Бирман. — Мне совсем не хочется отдавать «Казарку» этим… Чьи сердца как камень. — Поздно, сударыня, — без тени иронии ответил Бирман. — Извините, господа искатели, что вмешиваюсь, но на мой счет тоже предписание имеется. Почти одновременно с вашим пришло. Фамилии там, правда, другие в подписях, но ведомство одно. А ему перечить даже из уважения к таким замечательным клиентам как вы — себе дороже, сами понимаете. — Ну, уж коли вы в курсе наших дел, может, поделитесь заодно и своими новостями? — Предложил Федор. — Охотно, тем более что новостей мало, и секрета из них при всем желании не смастерить, — пожал плечами траппер. — В самом ближайшем времени мне следует привести «Сом» к «Дромадеру». После чего ожидать прибытия специального ревизора, который произведет осмотр всех отсеков станции. По результатам осмотра он примет решение о целесообразности отправки станции в окрестности нашей крепости, принадлежащей ВКС, и последующей ее стыковки с крепостью. От себя к этому добавлю лишь немногое. Бирман сделал паузу. — Полагаю, прибытие ревизора на «Дромадер» — вопрос одного-двух дней, поскольку эта фирма никогда не теряет времени по пустякам. Разумеется, утаить от него ваши… эээ… находки я не смогу. Да и не вижу для себя в том резона, честно говоря. — Спасибо за честность. Дальше, — сердито перебила его Тайна. — Дальше — чистой воды предположения, — ответил Бирман. — Думаю, ревизор прекрасно знает, что ему следует здесь искать. И кого — тоже. Они обменялись с девушкой холодными, вежливыми взглядами. — По этой причине с ним будет группа… эээ… сопровождения. Специалисты, — слегка понизил голос Бирман. — И никаких иллюзий я бы на вашем месте не питал. Потому что группа сопровождения ревизоров такого рода, как правило, состоит из бойцов осназа ГАБ. — За информацию огромное спасибо, — кивнул Федор. — Вы совершенно не обязаны были нас в нее посвящать. А сейчас, если вы не против, мы бы хотели остаться втроем. Необходимо кое о чем посоветоваться. Он нарочито медленно отстегнул от воротника микрофон внутренней связи, выключил его и убрал в карман. — Разумеется, — кивнул траппер, не двигаясь, однако, с места. Как там в «Гамлете»: он ждет вопроса? — Вы хотели что-то еще сказать? — Холодно произнес наш капитан-предприниматель. — Напомнить, — в тон ему сухо ответил Бирман. И указал оттопыренным большим пальцем за свое плечо. — Ваш инопланетянин. Пластик на полу. Непорядок. — Очень хорошо! Очень! — Как всегда в самый неподходящий момент взорвалась Тайна. — Видимо, для того, чтобы уединиться и спокойно поговорить, нам всем троим придется запереться на «Казарке»!.. Пойдем, ребята, не будем мешать тут некоторым. Заодно и с «королем» попрощаемся — чует мое сердце, недолго нам еще осталось его лицезреть. — Верное решение, — кивнул Бирман. — Но, к сожалению, оставить вас одних на ракетоплане не имею права. По условиям нашего договора я несу ответственность за вас на территории станции, а за ее пределами — читай, в открытом космосе или на борту иных летательных аппаратов, принадлежащих нашей компании или мне лично — ответственность в квадрате. Мне придется вас сопроводить и на ракетоплан. А потом уединяйтесь где и сколько пожелаете — «Сом» в вашем полном распоряжении. В пределах обитаемых отсеков, разумеется. Чтобы хоть как-то остудить изрядно накалившуюся обстановку, мы втроем и впрямь решили отправиться на «Казарку». Надобность в боте уже отпала, химия и фон на ракетоплане оставались в норме, и мы не надели даже скафандров, разве что прихватили на всякий случай дыхательные маски да перчатки. Бирман, верный своему слову и букве договора, следовал за нами на почтительном отдалении. Ко мне же отчего-то привязалась как назойливая муха совершенно сторонняя, не имеющая к теперешней ситуации отношения мысль. Она не давала мне покоя и оттого на душе тяжелым грозовым облаком зарождалась смутная тревога. Вот Беллона, рассуждал я на ходу — мир без постоянных поселений землян, во многом изолированный. Планета на консервации. Таким как Беллона обычно присваивается статус ВТОН — Внеземная Территория Объединенных Наций. В то же время любой мальчишка, обитатель Сферы Великорасы, вам скажет, что по сути это означает колонию. Я бывал на ВТОНах неоднократно: Екатерина, Грозный, та же Ружена. Туда в свое время массово завезли колонистов, и они там вовсю строят себе новую жизнь в новом мире. На Беллону же колонистов никогда не завозили и в помине. Туда даже регулярных рейсовых звездолетов нет. Причина проста как день: Беллона — одна из планет главного стратегического резерва Объединенных Наций. Великорасе жизненно необходимо всегда иметь под рукой такие землеподобные планеты, причем полностью свободные. И чем ближе к Солнечной системе, тем лучше. На тот экстренный случай, если человечеству вдруг придется однажды покидать Землю. Или его кто-то вынудит сделать это. От своих размышлений я очнулся, перешагнув порог реакторного отсека. Там всё оставалось по-прежнему, разве что лист пластика, которым в свое время траппер прикрыл бездыханное тело «короля», сполз на пол. Бирман предпочел остаться у входа, поэтому Федор сам укрыл мертвого инопланетянина со всей осторожностью. Тайну сразу чем-то здорово заинтересовал умывальник, и она остановилась подле кранов. Воды в системе не было и в помине, но девушка упрямо накручивала металлический вентиль с отрешенным видом Орлеанской Девы в ожидании аутодафе. — По-моему, он просто сам собою развернулся, — указал я на пластик. Смагин кивнул, подошел к Тайне, обнял за плечи и что-то прошептал ей на ухо. Бирман по-прежнему молча стоял, по обыкновению привалившись к переборке. Пауза была столь тягостной и натянутой, что у меня зазвенело в ушах. Кому-то нужно было срочно разрядить обстановку. А то электрические искры скоро поскачут по одежде как блохи. Ну, у кого из нас язык без костей? В ком самолюбия ни на грош? Разумеется, это он. В смысле, я. — Какая-то и вправду дурацкая ситуация складывается, — проворчал я, удивляясь неверности и хрипотце собственного голоса. — Так с ходу и не поймешь, что нам всем сейчас лучше — молчать или говорить. — Говорить! — Ты прав, Федор, — кивнул я. — Может, тогда и тему подкинешь поуместней, на злобу дня, так сказать? — Не сказать! Неправильно. Говорить! — В смысле? — Не понял я. — Чего говорить? Ты о чем? Боковым зрением я по давней привычке фиксировал Бирмана. Траппер за всё время нашего пребывания в реакторном отсеке так и не проронил ни звука. Лишь в уголке рта застряла кривая, презрительная усмешка. Смагин обернулся. — Ты что, Костик, рехнулся? Сам с собой начал разговаривать? Я не успел ему ответить. Тот же голос, что и пару секунд назад, негромкий и шелестящий, снова повторил свое, очевидно, излюбленное слово: — Говорить! Но это сказал не Смагин. И, разумеется, не Бирман. И даже не Минералов с борта «Дромадера», не говоря уже о Тайне. Голос исходил откуда-то снизу и сбоку. Там, в сторонке от бездыханного тела инопланетного существа, горой были навалены пустые коробки и пластиковые контейнеры. Я шагнул в сторону этой свалки тары, но в ту же минуту кто-то, скользнув мимо, задел меня, при этом сильно ударив в плечо, так что я буквально отлетел, врезавшись в Смагина. Вот это да! Даже не представлял себе, что обычный с виду человек может двигаться так быстро! Бирман — это он первым бросился к свалке коробов на голос — пружинисто покачиваясь на корточках, уже торопливо разбрасывал в стороны пластиковые коробки, какие-то грязные тряпки и лоскуты. — Извини, парень, — не поворачивая головы, проворчал траппер. — По контракту вы всегда должны располагаться строго за моей спиной. Потом он выпрямился, и мы увидели в руке Бирмана маленькую плоскую коробочку, отливающую металлом. А спустя мгновение оттуда раздался всё тот же голос: — Говорить… — Это еще что за чертовщина? Я озадаченно рассматривал говорящий коробок. Траппер лишь пожал плечами. — По-моему я знаю, что это, — прошептала Тайна. После чего медленно обернулась к «королю». И пронзительно взвизгнула. Центральный глаз инопланетянина был открыт и смотрел на нас, не мигая. Мне показалось, его губы слегка дрогнули. И в ту же секунду звуковой коробок ожил вновь: — Я говорить… Один из вас… Скорее… В любом коллективе, хотя бы даже сплошь состоящем из психопатов, неврастеников, а по совместительству — обоюдных заклятых врагов — всегда найдется хотя бы одно существо, способное сохранять хладнокровие даже в такой развеселой компашке. У нас таким существом, без сомнения, был капитан-предприниматель. — Понимаю, — кивнул он, и дальше уже кивал после каждой фразы. — Ты хочешь говорить? — Говорить, — последовал ответ, и мне показалось, что я расслышал даже в этом металлическом голосе из коробки нотки облегчения. — Один из… вас. К моей вящей радости, всё это время «король» не двигался с места. Только серые губы шевелились, с каждым словом всё заметней, будто они медленно, постепенно оттаивали от невообразимого пятивекового сна. — Ты говоришь посредством этого прибора? Это переводчик? — Живой… Внутри… Расти, — последовал ответ. — Один из вас… говорить. — Мы уже говорим, всё хорошо, — Федор продемонстрировал «королю» раскрытую ладонь, что у всех народов Земли испокон веков символизировало добрые намерения. — Нет… ты не понимать, — возразил переводчик. Существо вдруг с силой втянуло в себя воздух, точно пришло время ему насытить кислородом легкие. — Один из вас… или не ты… Я пока не знать… — Понимаю, — медленно кивнул Смагин. — Кто может с тобой говорить? — Проверять… — ответил переводчик. — Проверять — знать. Это уже был явный логический ряд, и мы в замешательстве переглянулись. Существо было безусловно разумным, но до каких пределов простиралась способность его разума к мышлению и общению никто из нас, понятное дело, не знал. — Я понял, — вдругорядь кивнул Федор. — Как можно проверять? — Жидкая жизнь… давать. Смотреть… проверять, — тут же откликнулся переводчик. Вот те раз! Что он имеет в виду, интересно? Федор между тем решился на первый контакт. Он протянул переводчик и положил его прямо в пальцы скрюченной руки «короля». В тот же миг «король» сделал неуловимое движение, невероятное в своей скорости, даже Бирман бы позавидовал — и цепко ухватил Федора за руку. — Не бояться, — быстро проскрипела коробочка. — Проверять. Только проверять. Думаю, не я один проклял в ту минуту свою небрежность и легкомыслие при беглом осмотре тела инопланетянина. Нас всех оправдывало лишь то, что никому и в голову не могло прийти, что это существо способно очнуться после сна длиною в четыреста пятьдесят лет! Шесть пальцев короля мы еще, слава Богу, заметили. А вот коготь необычной конструкции, с тонким, игольчатым окончанием, которым был оснащен шестой палец или, условно говоря, второй мизинец на левой руке, все мы дружно проморгали. В мгновение ока тонкий коготь вонзился в ладонь Смагина, с легкостью проколов защитную перчатку. Капитан-предприниматель даже не шевельнулся, лишь глаза Федора на миг расширились. Но это была реакция не просто на укол — по всей видимости, коготь инопланетянина был полым, снабженным внутренним канальцем. Потому что «король», всё еще удерживая руку Федора, другой воспроизвел его же недавний жест — продемонстрировал раскрытую ладонь. Ну и отвратительная же у него была лапа! Особенно эти длинные пальцы, чья сухая и сморщенная кожа, покрытая сероватым налетом, напоминала подагрические руки глубоких стариков. Впрочем, чему удивляться? По части возраста «король» мог дать сто очков вперед любому земному ветерану геронтологии. Наконец инопланетянин выпустил руку Смагина. С полминуты он сидел, закрыв глаза, в то время как по перепонке его мезоподы то и дело пробегали светящиеся точки. Затем глаза «короля» раскрылись, и он важно изрек: — Интересно… Говорить не сейчас… Потом… сейчас другой. Скрюченный, узловатый палец пружинно распрямился и указал на Тайну. Честно говоря, я был уверен, что девушка заартачится и ни за какие коврижки не позволит взять у себя кровь — ведь именно эту процедуру «король» и проделал только что с Федором! Но она смело подошла и протянула руку. Несколько секунд инопланетянин смотрел на нее. Глаза «короля» при этом то сужались, то расширялись, становясь в итоге почти идеально круглыми. После чего существо медленно, явно копируя движение землянина, покачало головой. Вот это уже было совсем интересно! Я готов ручаться, что за все время общения с неожиданно ожившим инопланетянином ни один из нас не сделал этого отрицающего движения головой. «Король» явно сымитировал то, что осталось у него из прошлого опыта общения с людьми. А это стопроцентно работало на версию, что «король» попал на «Казарку» живым и здоровым, и какое-то время активно общался с членами экипажа. Поэтому и запомнил их наиболее характерные жесты, прекрасно понял их смысл и только что воспроизвел один такой жест перед нами. — Не хочу говорить… пусть уходить, — произнес его переводчик. Девушка тут же вспыхнула, щеки Тайны залил гневный румянец. Но «король» уже указывал на меня своим чертовым когтем. — С ним говорить… он лучше. — Чего это я лучше? Совсем даже невкусный, — проворчал я, обреченно шагая к трехногой и трехрукой образине на заклание. Признаться, я ожидал, что следующий выбор «короля» падет скорее на Бирмана. И чего ради, спрашивается, мы вообще должны проливать тут свою кровь?! Потакая прихотям мерзкого копченого пришельца? — Не прихотям… Я объяснить… много позже, — откликнулся переводчик, и я поспешно прикусил язык. Быстрый укол, легкое жжение и вслед за тем — необычное ощущение, словно с капелькой крови ушла и частичка меня, всей моей сущности. Но она, эта частичка, в то же время продолжала существовать в новых условиях, двигаться и даже передавать мне, своему хозяину, какую-то смутную информацию о себе и ее новой жизни. В отличие от Тайны, которую «король» почему-то вообще наотрез отказался протестировать, мою «жидкую жизнь» он переваривал гораздо дольше, нежели кровь Федора. Очередь теперь уж точно была за Бирманом, и мне было с чисто спортивной точки зрения интересно, подчинится ли тот желаниям инопланетянина. Или коса «короля» в этот раз напорется на булыжник трапперской души, которая для нас троих по-прежнему оставалась глухими потемками? Однако «король» почему-то удовольствовался именно моей кровью, вампир копченый! Едва открыв глаза, он тут же снова ткнул в меня когтистым мизинцем. Одновременно перепонка его мезоподы озарилась сиянием бесчисленных светящихся клеток. Более всего они походили на пиксели цифрового экрана… Да они и были по сути пикселями! На мезоподе вдруг сложилось изображение какого-то человека! Это был неизвестный мне мужчина, и, значит, идея о том, что «экран» мезоподы только отражает окружающие предметы, рассыпалась в прах. — Я знать тебя, — без обиняков заявил «король». Теперь, когда прибор-переводчик оказался в его руке, цифровой голос уже впрямую ассоциировался с инопланетянином, и с его губами установился синхрон. Зато налицо был полный асинхрон со мной! — Очень хорошо, — кивнул я. — А вот я тебя как раз не знать! И прежде никогда не видеть, между прочим. Мы с тобой… как сказать… из разных времен. — Ты не понимать, — трехрукий монстр вновь покачал головой. Нет, это просто восхитительно! — Мне найти командор. Командор Панкуратов. Ты знать. Искать-находить. Быстро! Вот это новость! Положительно, этот фрукт с каждой минутой делает успехи в риторике. — Никак невозможно, — в свою очередь и я затряс головой, чувствуя как она постепенно наливается свинцовой тяжестью. — Панкратов погиб. Понимаешь? Он не может с тобой говорить. Ни сейчас, ни после. — Не понимать, — констатировал анализатор. — Объяснять. — Чего ж тут неясного, — вздохнул я. — Командор Панкратов, выражаясь по-твоему, давно умирать. И мне его уже никогда не видать. — Умирать? — Да. Если быть точным, мы не располагали достоверными данными о судьбе Панкратова. Тело его не нашли среди зимовщиков на Беллоне, не обнаружили его и мы на борту «Казарки». Отчет госкомиссии числил командира «Восхода» пропавшим без вести. Но что мне оставалось? Я же не мог всё это разъяснить «королю»?! Металлической голос взял длинную и недоуменную паузу, словно для его хозяина идея о том, что люди смертны, оказалась Большой Новостью на первую полосу. А с капитаном «Восхода» они, кажется, в свое время успели подружиться… — Хорошо, — ответил «король». — Командор Панкуратов умирать. Я понимать. Но ты ведь жить? — С восхитительной логикой уточнил он. И при этом почти идеально выстроил фразу, шельмец трехрукий! — А при чем здесь я? Я не командир, не капитан и даже не космонавт. Да и жить спокойно, если подумать, мне осталось всего ничего — пока не вернемся на орбитальную станцию. А это максимум два-три дня. Там нас уже поджидают добры молодцы — лихие осназовцы. А уж тебя там ждут — как соловьи лета! Я сейчас намеренно не беспокоился насчет чересчур сложной для переводчика образности и всяких там фразеологизмов. В конце концов, я ведь уже разговаривал исключительно с самим собой. Кажется, это и называется — сетовать на жизнь. На сей раз пауза оказалась еще длиннее. Но когда я совсем уж было собрался хорошенько проинтервьюировать инопланетянина, благо вопросов у меня к нему накопилось — жизни не хватит, «король» громко и отчетливо произнес: — Пусть ждать. Я Биль-лёну знать. Больше там — не бывать. Не хотеть. Никогда. — Ну, это ты, брат, загнул, — нехорошо усмехнулся за моей спиной Бирман. — Полетишь как миленький. А не пожелаешь — возьмут под руки и спровадят туда как почетного инопланетного гостя. «Король» повернул голову и удостоил траппера холодным, исполненным высокомерия взглядом. — Ничто и никто не заставить меня… вернуться на Биль-лёну. Я оттуда бежать. Очень давно. Ваши сородичи меня везти. Болеть и умирать. Только я выжить. Теперь Биль-лёна — нет! — А ты думал, нам туда шибко хочется? — Криво усмехнулся Федор. — Нам о стольком нужно тебя расспросить, так многое узнать. А нам велят отдать тебя. И, вероятнее всего, навсегда. Инопланетянин выслушал нашего друга с большим интересом. Потом некоторое время, привычно смежив веки, он размышлял, отчего светящиеся точки на его мезоподе часто мерцали, а порой вспыхивали тревожным красным светом. А затем он кивнул, правда, очень неуклюже, едва не царапнув меня по лицу своей короной. Судя по тому, что он явно копировал движения своих покойных товарищей по несчастью, «король» был настроен к нам доброжелательно, порой даже пытаясь и жестикулировать по-земному. — Отдать меня? Кто так хотеть? — Ну, — замялся я, подыскивая слова подипломатичней. — Это люди на государственной службе. Они сильнее нас и лучше вооружены. Мы не можем им противостоять в открытую. Потому что они нам не враги, а люди воюют только с врагами. — Вы не мочь воевать? Скептический взгляд «короля» вновь обратился почему-то на меня, словно на могущественного демиурга, доселе коварно скрывавшего свою безграничную мощь. — Они нам не враги, — повторил я, теперь уже с гораздо меньшей уверенностью в сказанном. — Мы не можем воевать со своими соплеменниками. — Я тоже не мочь воевать с твоими сопле… менниками, — важно сказал инопланетянин. — Я дать слово. Твердое обещание. А вот это уже новость на первую полосу! И мне интересно в ней всё: почему, зачем, когда и при каких обстоятельствах он принес землянам эту клятву? — Теперь это уже не имеет никакого значения, — угрюмо произнесла Тайна. — Всё иметь значение. Всё сущее иметь свое значение. Для всех сущих, — возразил «король». — Я быть закладник… нет, не так. Командор Панкуратов сказать мне: ты — сиятельный заложник. Так правильно сказать. Я быть заложник у вас, землян. — Зачем? Чей заложник? — Удивился я. Федор же при этих словах инопланетянина заметно помрачнел. — Отчизны Королей — так командор Панкуратов называть мой мир, — с достоинством ответил инопланетянин. И вдруг встал — тяжело, покачиваясь на нетвердых ногах, но все-таки встал, во весь свой двухметровый рост. «У него, наверное, на ногах все мышцы атрофировались, за четыре-то века, да с гаком», — некстати пискнуло в моей голове. — Вы не мочь воевать с соплеменниками. Они это знать. И пользоваться. Я… «Король» легонько тряхнул мезоподой, и по мантии-перепонке тут же пробежал рой холодных серебристо-синих огоньков. — …тоже не мочь воевать с ними. Я — заложник Отчизны на Земле. Вы понимать? Кажется, мы все при этих словах синхронно кивнули. Даже скептик Бирман. — Но разве ваши соплеменники это знать? На последнем слове «король» заметно понизил голос, но мы внимали ему как завороженные. До меня только сейчас начал доходить смысл сказанного инопланетянином. Но я все еще упорно не понимал, к чему он клонит. — Тогда вы передать соплеменникам, что больше не лететь на Биль-лёну. Я, командор второго ранга Объединенных Флотов Отчизны, первый капитан великого флагмана «Звезднорожденная Ута Ю», сейчас брать вас всех в закладники. М-м-м-м… Он вдруг резко потряс головой, отчего зубцы его «короны» разлетелись в стороны как причудливые петушиные гребни. — Опять не так сказать. Заложники! А первым брать — его. И он уже знакомым нам диктаторским жестом ткнул пальцем в сторону Бирмана. — Подчиняюсь грубой силе, так и запишите, — усмехнулся Бирман и шутливо приподнял руки, будто сдаваясь. — Ты скорее передать соплеменникам оставлять этот корабль в покое, — велел «король». — Иначе вся Биль-лёна узнать, как я быть плохой. Сказать вам по секрету… «Король» снова доверительно понизил голос. — …я и сам до конца этого не знать! Ха! Он неожиданно подмигнул нам — точь-в-точь как заправский землянин, разве что трехрукий, трехглазый, да еще с окостеневшим петушиным гребнем на голове. И тут мы услышали сдавленные всхлипы. А вслед за ними целое море разных звуков. Это смеялся Бирман. Он всхлипывал, хрюкал, ржал и повизгивал — всё это суммарно было, оказывается, откровенным и по-детски непринужденным смехом траппера. Признаюсь, это показалось мне пострашнее всех возможных бед и несчастий, которые наш «король» готов был посулить Земле, и в первую очередь — ее владению в системе Вольф 359, планете Беллона, если бы она пожелала получить хотя бы единственный волосок с наших бедовых и непутевых голов. Ни я, ни Федор с Тайной не видели в словах «короля» повода для смеха. Хотя в том, что наше дальнейшее расследование тайны трех капитанов — теперь к Петру Надежину и «командору Панкуратову» прибавился еще и командир какой-то там «Звезднорожденной Ута Ю» — уже в ближайшие дни обещает стать веселеньким, я ни капли не сомневался. Оставалось лишь гадать, что известно Объединенным Нациям об Отчизне Королей, как назвал свою родину наш инопланетянин, явно используя земную терминологию. Да и известно ли хоть что-то?! А мне — ломать голову, почему из всей нашей троицы «король» выбрал для переговоров именно меня. Если предположить невероятное, и он обладает феноменальным физиологическим аппаратом, позволяющим прослеживать чужую генетическую наследственность на несколько столетий с помощью одной лишь капельки крови, то по всем статьям «король» должен был избрать посредником для переговоров с нами именно Тайну. Но потомок капитана «Звезды» Петра Надежина не только не вызвал у инопланетянина интерес — это было явное отторжение, открытая неприязнь! С какой стати проявлять столь сильные чувства к совершенно незнакомому тебе человеку? Нет, ребята, это не только не по-людски, но и не по-королевски! Первый капитан инопланетного флагмана явно был знаком с предком Тайны Надежиной. И судя по его реакции, знакомство это было очень неприятным, если не сказать — трагичным. От всех этих загадок у меня уже кругом шла голова. Я тихо опустился на невысокий компактный сундучок-контейнер, открывшийся на всеобщее обозрение после того, как Бирман в поисках переводчика разбросал все скрывавшие его прежде коробки и пеналы. Закрыл глаза, обхватил голову руками, сжав виски и уши, чтобы хоть какое-то время больше ничего не видеть и не слышать. Наши поиски увенчались такими успехами, о которых мы не смели и мечтать. Зонд, ракетоплан, погибшие космонавты и вот теперь — еще и живой инопланетянин! Похоже, судьба решила отплатить за удачу сторицей, и впереди нашу троицу ожидают и впрямь веселенькие времена. Еще на «Дромадере» я был не в силах представить, что с нами случится через два дня, а теперь, на борту «Казарки», трудно было ручаться и за ближайший час. От столь беспокойных мыслей я заерзал на своем импровизированном стуле, устраиваясь поудобней. И тут же почувствовал всею своей железной задницей, на которой я способен высидеть двадцать два часа кряду, набивая очередной материал, какую-то легкую вибрацию. А вслед за тем — поднимающееся со дна контейнера слабое, внутреннее тепло. Внутри определенно что-то было. И, по-моему, живое. КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ Список аббревиатур АСОП — автоматическая станция обеспечения пролета БМС — большая межпланетная станция ВКС — Военно-Космические Силы ВКТ — внутрикорабельная трансляция ВКТС — воздушно-космическая транспортная система (ракетоплан, планетолет) ВТОН — внеземная территория Объединенных Наций ГАБ — Глобальное Агентство Безопасности ГФЯРД — газофазный ядерный реактивный двигатель ГЭУ — главная энергетическая установка ЗАВТОН — закрытая внеземная территория Объединенных Наций ИОКК — исполняющий обязанности командира корабля КБТ — криобиотехник КК — командир корабля КЛАП — квазилевитирующая аэроплатформа МАК — межзвездный автоматический корабль МКК — межзвездный космический корабль (пилотируемый) НГВД — носовая группа вспомогательных двигателей ОКС, ОС — орбитальная космическая станция ОН — Объединенные Нации ПЗУ — постоянное запоминающее устройство ПКО — противокосмическая оборона. СЖО — система жизнеобеспечения СИР — синтезированная реальность СОМ — спасательно-оперативный модуль СР-сканер — спин-резонансный сканер ТАР — ториевый атомный реактор ТЯР — термоядерный реактор ЦГВД — центральная группа вспомогательных двигателей ЦПК — центральный полетный компьютер Состав проекта Вселенная «Завтра война» на 2012 год 1. Завтра война 2. Без пощады 3. Время — московское! 1. На корабле утро 1. На корабле полдень 1. Пилот мечты 2. Пилот вне закона 3. Пилот особого назначения 4. Пилот на войне 1. Пилот-девица 1. Три капитана 2. Звездопроходцы Сергей Челяев Звездопроходцы «Звездопроходцы» — продолжение романа «Три капитана», на страницах которого читатели начали знакомиться с судьбой пропавшей в 2161 году Четвертой Межзвездной Экспедиции и группой энтузиастов, которая спустя 450 лет пытается распутать клубок тайн и загадок вокруг судьбы космонавтов давней героической эпохи. Итак, расследование репортера Константина Бекетова, его друзей Анны Надежиной и Федора Смагина продолжается. Кажется, у него большие перспективы — ведь удалось найти не только ракетоплан с борта корабля «Восход», но и таинственного инопланетянина, который представился командором Эром и был лично знаком с пропавшими капитанами Четвертой Межзвездной! Но теперь в игру вступают осназ и офицеры Глобального Агентства Безопасности. У них четкие предписания: энтузиастов арестовать и допросить, инопланетянина — изолировать и препарировать! Вместо того, чтобы продолжать поиски корабля «Звезда», нашим героям приходится отвечать на вопросы дознавателей ГАБ, сидя в неуютных кабинетах военной базы на планете Беллона. Но даже всеведущее Глобальное Агентство Безопасности не подозревает, что недавние эксперименты по терраформированию пробудили во льдах Беллоны дремлющее древнее зло… Пролог Начался май 2614 года. Даниил Маркович Еленев, начальник Беллонского филиала Государственного Арсенала «Геострой», рапорторвал на Землю об успешном завершении первого цикла испытаний терраформирующего лазера HOPAL. С восторгом встретили москвичи и гости столицы премьеру нового мюзикла «Девушка по имени Весна». В первые четыре дня новой постановки оперные стадионы посетили двести восемьдесят тысяч человек. Сотрудники Тритонской обсерватории имени А. А. Белопольского приняли решение в третий раз замерить элементы движения интерстелларного тела ИСТ-2613–97. До этого траектория высчитывалась дважды, но светила астрофизики так и не смогли договориться между собой: следует ли считать траекторию ИСТ-2613–97 полностью естественной и невозмущенной, или же тело имеет некоторое малое ускорение, которое невозможно объяснить воздействием внешних сил? В созвездие Льва, к тусклой красной звезде Вольф 359, вновь были обращены сверхмощные телескопы. Именно в радианте звезды Вольф 359, лежащей в стороне от яркой Тэты Льва, небесное тело ИСТ-2613–97 пребывало ранее. Однако, к огромному разочарованию сотрудников Тритонской обсерватории, это примечательное интерстелларное тело — проще говоря, крупный астероид, движущийся в межзвездном пространстве со скоростью свыше 100 км/с — больше не наблюдалось. — Астероид исчез, — развел руками доктор Фисунов. — Но поскольку просто так исчезнуть он не мог, я предполагаю, что «девяносто седьмой» развалился на несколько кусков, каждый из которых находится за пределом разрешения нашей аппаратуры. — Либо же, уважаемый Михаил Васильевич, — заметил молодой кандидат наук Жулебин, — резко изменились физические свойства его поверхности, что привело к существенному снижению альбедо. — Что это еще за «резкое изменение физических свойств поверхности»? — Не рискну предположить. Но не удивлюсь, если альбедо изменено искусственно. Ответом Жулебину послужили смешки и кривые ухмылки собравшихся. Пристрастие молодого ученого приписывать любое мало-мальски необычное небесное явление деяниям неназваного до поры внеземного разума было ветеранам-белопольцам хорошо известно. И за рубежом… В возрасте семидесяти двух лет скоропостижно скончался генеральный консул Южноамериканской Директории при Ассамблее Объединенных Наций камарад Хосе Антонио Маур. Сдана в эксплуатацию пятая очередь ТЯЭС «Тимбукту-2» — крупнейшей термоядерной электростанции Африки. Власти Великой Конкордии официально признали существование на планете Навзар объекта ксеноархеологических исследований, которому присвоено наименование Стальной Лабиринт. …Ну а я, Константин Сергеевич Бекетов, репортер «Русского аргумента», мучаясь нестерпимой головной болью и не помня собственного имени, вошел в допросную комнату при оперативном космодроме ГАБ на планете Беллона, также известном старожилам системы Вольф 359 как Периметр Рубрука. Часть первая. Нападение Глава 1. Злой следователь Май, 2614 год Периметр Рубрука Планета Беллона, система Вольф 359 Я почти ничего не помню. Очень болит голова. При малейшей попытке сосредоточиться к горлу подкатывает тошнота. — Ваши фамилия, имя, отчество. Не могу произнести в ответ ни слова. — Год рождения, род занятий. Я пытаюсь что-то сказать, но мне удается выдавить лишь: — Восемь… Восемедес-сы… — Выпейте это. Сидящий напротив меня человек в черной водолазке — подполковник Курамшин. Он — офицер ГАБ и выглядит ровно так, как должен выглядеть офицер ГАБ. У него квадратный подбородок, надменно сложенные губы и колючий взор. Задача подполковника Курамшина — получить возможно более полную информацию о моей личности и о целях моего пребывания в системе Вольф 359. Он, возможно, человек незлой и вообще хороший, но служебная необходимость заставляет его обращаться со мной как с врагом. Увы, голова моя гудит и раскалывается. Я никак не могу выстроить для себя все эти немудрящие факты: офицер ГАБ, на работе, служебная необходимость… Мне кажется, что Курамшину просто нравится мучить меня бессмысленными вопросами, от каждого из которых мой мозг тонет в потоках боли. Подполковник протягивает мне граненый стакан с зеленоватой пузырящейся жидкостью. Но мне так плохо, что я не могу заставить свою правую руку даже шевельнуться. — Надо пить, — с какой-то научно-популярной назидательностью говорит Курамшин. Теперь от его тона мне становится смешно. Я хихикаю. — Ваши фамилия, имя, отчество. — Бе… Бекетов моя фам-м… — Имя. — Бекетов. — Ваше имя. — Костя… Конст. Константин. — Отчество. — Сергеевич. — Год рождения. — Восемь… Восемьдест… Два пять восемь… — Выпейте, — в руке полковника граненый стакан с зеленой жидкостью. По стеклу бегут пузырьки. В комнате для допросов так тихо, что слышно жужжание — это очередная порция пузырьков лопается, достигнув поверхности. С третьего раза мне удается взять стакан. Пью. Меня бьет сильная дрожь — я осознаю это, услышав громкую дробь: зубы стучат по стеклу стакана. — Год рождения. — Да прекратите вы! Всё вы знаете! Зачем эти вопросы?! — Мы-то знаем. А вот знаете ли вы? — Ваши фамилия, имя, отчество, год рождения, род занятий. — Бекетов Константин… Константин Сергеевич. Две тысячи пятьсот восемьдесят четвертый. Репортер. — Место работы? — Еженедельник «Русский аргумент». Столица, архипелаг Фиджи. — Вы человек? — В смысле? — Отвечайте на вопрос. Вы человек? — Да. — Вы принадлежите к виду Homo sapiens variosus? — Вариозус? — Отвечайте на вопрос. — Д-да. — Как вы появились в системе звезды Вольф 359? — Прилетел. — Вы прилетели на серебряном каноэ? — Вы издеваетесь? — Отвечайте на вопрос. — Нет. — Вы прилетели на сверхсветовом Алькубьерре-звездолете? — Дайте воды. — Вы прилетели на сверхсветовом Алькубьерре-звездолете? — Мне… нужно… воды. — Ваши фамилия, имя, отчество, год рождения, род занятий. — Бекетов Константин Сергеевич. Две тысячи пятьсот восемьдесят четвертый. Репортер еженедельника «Русский аргумент». — Вы человек? — Да. — Вы принадлежите к виду Homo sapiens variosus? — Да. — Вы чоруг? — Г-господи… Нет! — Как вы появились в системе звезды Вольф 359? — Прилетел. — Вы прилетели на серебряном каноэ? — Я не знаю что это такое. Но нет. — Вы прилетели на сверхсветовом Алькубьерре-звездолете? — Я не знаю что это такое. — Отвечайте на вопрос. — Нет. — На чем вы прилетели? — На звездолете. Обычном. Человеческом. С Х-двигателем. — Как назывался звездолет? — Н-не помню. — Не помните? — Не помню. — Надо вспомнить. — «Волопас». — «Волопасом» вы прилетели на Ружену. Системы Вольф 359 вы достигли на борту другого корабля. Как ваша раса называет такие корабли? — Моя… раса? — Ваша разумная внеземная раса. — О Господи… Я же сказал: я человек! Такой же, как вы!!! Глава 2. Добрый следователь Май, 2614 год Периметр Рубрука Планета Беллона, система Вольф 359 — Итак, товарищ Бекетов… А вот это уже кое-что новое. Впервые за десять раз (я вообще-то сбился со счета, может, допросов было двенадцать, а то и пятнадцать) в комнату вошел не Курамшин. Мой новый дознаватель был моложе подполковника. Но не сказать чтобы симпатичней — скорее даже наоборот: редкие брови, исчезающе тонкие белесые ресницы, красные глаза. То ли классический земной альбинос, то ли уроженец одной из многочисленных наших колоний. Далеких колоний под чужими солнцами, где сотни мелких (и, как правило, безобидных) мутаций расширяют фенотип классического Homo sapiens до понятия Homo sapiens variosus — которым и принято в наши дни официально именовать род человеческий в галактическом масштабе. При дознавателе был броский красный планшет с золотым двуглавым орлом, а его тон и манера держаться выгодно отличались от курамшинских. Я не сомневался в том, что передо мной тот самый «ревизор», о прибытии которого в систему Вольф 359 говорил Бирман на борту «Казарки» за несколько минут до того, как ожил найденный нами инопланетянин. — …наконец-то ваши медицинские показатели вошли в норму. Или, как говорят мои коллеги, «вышли на плато». А это уже прекрасная новость и для нас, и для вас — поскольку, скажу откровенно, стопроцентной уверенности в этом не было… Пока он говорил, я исподволь изучал его. Такая же черная водолазка (форменная? часть какого-нибудь там «полевого повседневного комплекта № 2»?), как на подполковнике Курамшине. Но если на одежде подполковника не было вообще никаких знаков различия, то водолазку моего визави украшал серебристый значок. Значок был невелик, а у меня то и дело слезились глаза. Поэтому я не мог толком разглядеть, что же на значке изображено. «Ой, ладно, велика важность. Да что там может быть! Небось, что-то вроде „Ста парашютных прыжков“ или „Стрелка-снайпера“…» — …Процессы могли зайти далеко, — продолжал дознаватель, — очень далеко, стать необратимыми… Дело в том, что вы подверглись воздействию композиции газа «Бриз-8» вкупе со штурмовым нейропаралитическим инфразвуком. Это не только привело к частичной амнезии и серьезной интоксикации, но также расстроило некоторые важные функции мезокортекса. В частности, у вас нарушилось восприятие таких категорий как истина, время, цвет, долг, вера. Вот, например, сколько, по-вашему, вы здесь находитесь? Я прикинул, что Курамшин провел, наверное, не менее десяти допросов. — Неделю? — Двадцать шесть часов. А какого цвета был антидот, которым вас поил подполковник? — Зеленый? Вместо ответа мой собеседник жестом фокусника извлек откуда-то из тумбы стола и поставил передо мной уже знакомый мне стакан с пузырящейся жидкостью. Синей жидкостью. Я почувствовал укол страха. Что-то тут не то… Точнее так: у меня не было оснований не верить своему собеседнику насчет «Бриза-8», двадцати шести часов и сбоя в восприятии цвета. Но вот только к чему он вёл? Не намеревался ли выстроить на фундаменте этой частной правды какую-то глобальную, вселенскую кривду? — Впечатляет, — сухо сказал я. Моя замкнутость от него не укрылась (внимательный, черт!). Он тоже построжел: — Так вот, товарищ Бекетов, я очень рад, что вы оправились от воздействия наших спецсредств. В числе прочего это означает, что вы, наконец, уже способны адекватно воспринимать услышанное и, соответственно, адекватно отвечать на вопросы. А я здесь, как и мой коллега Курамшин, ровно для того, чтобы получить на свои вопросы правдивые и подробные ответы. — Даже все описанные вами… психотропные… страсти… — выговорил я, тщательно подбирая слова, — не помешали мне дать… вашему Курамшину именно правдивые и подробные ответы. — Возможно. Возможно. Но — не будем спешить. Для начала я хотел бы вместе с вами просмотреть одну запись. Не делая паузы, чтобы предоставить мне возможность сказать что-нибудь светское вроде «О да, конечно, горю нетерпением!», мой собеседник (который, замечу, так и не удосужился представиться, а потому я был вынужден закрепить за ним кличку Ревизор) перевел свой планшет в режим проектора, и я увидел… свою перепуганную, нервную физиономию. За моей спиной угадывался спартанский интерьер кубрика ракетоплана «Казарка», а съемка велась, как легко было догадаться, моим собственным планшетом! Я, вообще-то, люблю нормальные полноценные записки буквами. И не терплю оставлять вместо них всякие там видеозаписи. Вот и в тот раз диктовал своему планшету текст, а не видеообращение. Однако по умолчанию в таких случаях у большинства планшетов автоматически включается полный видеопротокол. Не составил исключения и мой старый добрый «Айдар». «Запись сделана 30 апреля 2614 года. Автор: Бекетов Константин Сергеевич, репортер „Русского аргумента“. Я, Константин Бекетов, адресую это послание Совету Директоров и Высшему Государственному Совету России с просьбой придать изложенную ниже информацию возможно широкой огласке. Также я прошу задействовать ее в исчерпывающем расследовании обстоятельств гибели Четвертой Межзвездной Экспедиции и установлении места пребывания тел всех космонавтов — как с корабля „Восход“, так и с корабля „Звезда“. Я нахожусь на борту планетолета „Казарка“ проекта „Барк-2“. Этот планетолет четыреста пятьдесят лет назад принадлежал Четвертой Межзвездной Экспедиции и базировался на борту фотонного звездолета „Восход“. Четвертая Межзвездная трагически погибла в системе звезды Вольф 359. И именно в системе звезды Вольф 359 я со своими спутниками обнаружил „Казарку“ несколько дней назад. На борту ракетоплана нами найдены тела трех погибших космонавтов Четвертой Межзвездной и одно существо… неустановленной природы. Разумное живое существо. Таким образом, когда я диктую эту запись, на ракетоплане находятся вместе со мной Анна Надежина, Федор Смагин, Александр Бирман и… неизвестное существо, которое представилось командором второго ранга по имени Эр. Обнаружить „Казарку“ нашей группе энтузиастов удалось благодаря тому, что в вечной мерзлоте планеты Беллона нами был найден зонд, также некогда принадлежавший Четвертой Межзвездной Экспедиции. Частично сохранились записи „черного ящика“ с борта зонда, что позволило нам воссоздать траекторию его последнего полета. Зонд был выпущен с борта звездолета „Восход“, находился в космосе четверо суток и в итоге разбился о поверхность Беллоны. Изучив подозрительную петлю его траектории, Федор Смагин выдвинул предположение, что зонд летал к некоему космическому аппарату. Федор также выдвинул предположение, что этот аппарат был либо кораблем „Звезда“, либо ракетопланом проекта „Барк-2“ с борта одного из звездолетов экспедиции. Моделирование на парсере дало нам набор возможных орбит для гипотетического искомого объекта. Мы приняли, что этим объектом является ракетоплан, а не звездолет. Потому что звездолет слишком велик и наверняка был бы обнаружен за истекшие четыреста пятьдесят лет даже при эпизодических и небрежных наблюдениях окрестностей звезды Вольф 359. Далее нами был предпринят ряд попыток активировать при помощи кодированных радиосигналов, отправляемых в разные точки предположительной орбиты, аварийный автоматический ответчик ракетоплана. Одна из этих попыток увенчалась успехом, и ракетоплан ответил на наш вызов. Это позволило запеленговать его точное место и уточнить параметры орбиты. Затем мы направились к ракетоплану на спасательно-оперативном модуле „Сом“ с борта станции „Дромадер“…» Я на видеозаписи наконец-то перестал швыряться в планшет чеканными формулировками и перевел дух. Второй я — тот, что сидел сейчас в допросной вместе с анонимным офицером ГАБ, которому я дал прозвище Ревизор, — был от себя в восторге. Нет, только не смейтесь, правда, в восторге! Дело в том, что после воздействия «Бриза-8» я уже абсолютно не помнил этого недавнего эпизода своей жизни: ни что именно я там говорил в планшет, ни даже самого факта составления памятной записки! Поэтому — хоть это и не скромно — я восхитился собой. Надо же! Оказывается, в минуты стресса, перед лицом захвата осназом ГАБ, мои мозги основательно прочищаются, и я начинаю формулировать протокол для истории, что твоя госкомиссия! Однако, нечто меня там, на видеозаписи, кажется, отвлекло. Ага, со спины ко мне подплыл (невесомость однако!) Смагин. Что именно он сказал, слышно толком не было, я разобрал лишь «Бирман говорит… на подлете…» Но моя видеокопия отмахнулась от него, повернулась к планшету и продолжила. Теперь я говорил уже торопливо и сбивчиво. «Времени, похоже, совсем нет… Поэтому — главное. Итоговый отчет госкомиссии от 2170 года содержит информацию о телах девяти космонавтов с борта „Восхода“ и о самом „Восходе“. Куда делись звездолет „Звезда“, все его космонавты и еще несколько человек из экипажа „Восхода“, госкомиссия не знала. Поэтому главная, главнейшая задача: найти „Звезду“. Для того чтобы найти „Звезду“, мы намерены…» И снова меня отвлекли! Я отвернулся от планшета. Планшет некоторое время показывал мою спину, плавно переходящую в то, что пониже спины. Из соседнего отсека лились звуки, как если бы там увлеченно жарили шипящую яичницу. Потом я закашлялся. Спустя пару секунд перед камерой планшета промелькнул влетевший в отсек Бирман. Он торопливо натягивал на голову «дышарик» — маску индивидуального дыхательного прибора. Еще одну маску он протянул мне… Но Бирман не успел. Моя обездвиженная, раскоряченная тушка всплыла вдруг откуда-то с пола. Остекленевшие глаза не выражали ничего, лицо одеревенело… — «Бриз-8» пошел? — Догадался я. — Он самый, — удовлетворенно кивнул Ревизор. — А вот сейчас… сейчас будет… инфразвук. При этих его словах видеозапись бесстрастно отразила мучения Бирмана… Да, и маска его не спасла. И тогда я сказал то, что волновало меня больше всего, но о чем я запрещал себе всё это время спрашивать и у злого следователя Курамшина, и у доброго следователя, который представиться не удосужился. — Они… живы? — Мы не убийцы… В данном сюжете, по крайней мере. — Интересно, что же вы собирались предпринять, — задумчиво произнес Ревизор, глядя куда-то мимо меня. — Напечатать тысячу экземпляров своего послания, рассовать по всем уголкам ракетоплана? Вышвырнуть их в открытый космос? Передать факсимильно в эфир? Кому? Как? Может, использовать станцию «Дромадер» в качестве ретранслятора? — Не помню точно, — честно признался я. — Кажется, первое: напечатать как можно больше. — А зачем? — Что значит зачем? Я — репортер, мое дело — устанавливать истину и нести ее людям. — Антидот в вашем стакане был зеленого цвета. Это — истина? — Не надо софистики. — Хорошо. Давайте в самом деле без софистики и без лекций о важности сохранения государственной тайны. С вас как с репортера в начале вашей деятельности, конечно же, брали соответствующие подписки. И если вы подмахнули документы не читая — это ваша личная беда, не моя… Я хотел отпустить какую-нибудь ответную колкость, даже набрал в легкие воздуху, но потом решил, что чем быстрее Ревизор проведет допрос, тем скорее я отправлюсь спать. Теперь я знал главное — мои друзья живы, и хотел только одного: нормально выспаться. А потому счел за лучшее промолчать. — Меня же — к слову, точно как и вас — интересует в первую голову местонахождение других ракетопланов Четвертой Межзвездной и, главное, корабля «Звезда». То есть, позволю себе процитировать вас, — Ревизор скосил глаза в распечатку моего послания потомкам, — «исчерпывающее расследование обстоятельств гибели Четвертой Межзвездной Экспедиции» и «установление места пребывания тел всех космонавтов — как с борта корабля „Восход“, так и с борта корабля „Звезда“». Признаться, такое заявление меня ошеломило. Уж не знаю почему, но к тому времени я уверился, что государевым людям местонахождение «Звезды» точно ведомо. — Не верите? Думаете, мы «Звезду» давно нашли, но прячем от народа правду? — Думаю, да. — Неправильно думаете. Мы прячем от народа правду про «Восход». А вот «Звезда» исчезла бесследно. Как и большая часть ее экипажа. Как и капитан Надежин. И нам очень хотелось бы их найти. — Очень интересно: а что же там все-таки с «Восходом»? Многое пришлось выбросить из отчета госкомиссии? — Да практически всё, — с этакой легкостью, даже веселым озорством ответил Ревизор. И — абсолютно неожиданно — выстрелил вопросом в упор: — Так где «Звезда», Костя? От такого оборота разговора я испытал новый прилив страха. — «Звезда»? Я не знаю. — Ну вот… Где «Казарка» ты знал. А где «Звезда» — нет? — Нет. — По-моему, ты еще не понял, в чем нерв нашей драмы. Я объясню. Подполковника Курамшина я бы не назвал глупым человеком. Даже наоборот. Курамшин умный офицер, настоящий интеллектуал, виртуоз сыска. Он в своей жизни поймал трех настоящих шпионов. Причем один из них был инопланетянином. Вдумайся: три шпиона, из них один — не человек. О таком «Русский репортер» почему-то не пишет. Хотя это тебе не какое-нибудь открытие памятника звездопроходцам на Ружене, а кое-что поинтереснее, да? — Да уж. — Поэтому подполковник Курамшин видит в тебе и твоих поде… э-э-э… спутниках кого? Группу опасных типов, предположительно — инопланетян. Согласись, его версия имеет право на существование, ведь один из задержанных на борту «Казарки» и впрямь инопланетянин! Поэтому программа Курамшина: трясти и колоть. И колоть он будет грубо, уж поверь. А единственный человек во Вселенной, который сейчас стоит между тобой и Курамшиным — это я. — Но почему? Почему?! Что за паранойя? Неужели поиски останков экспедиции, погибшей в двадцать втором веке — это такое тяжелое преступление? Столь серьезная угроза безопасности России? — Это ты говоришь, что ищешь останки какой-то там экспедиции. А вот, например, Курамшин считает, что ты используешь «басни про Четвертую Межзвездную» как прикрытие. И что на самом деле твой интерес — терраформирующий лазер HOPAL на геостационаре Беллоны. — Ой, можно подумать! Неужели, работай я на альдебаранскую разведку, меня бы интересовал какой-то там лазер? — Интересовал бы. Потому что это самый мощный из всех лазеров, когда-либо созданных Великорасой. И он, само собой, двухцелевой. С его помощью можно проводить терраформирующие операции, а можно и сжигать сверхзащищенные цели. — Да чушь всё равно. — Чушь, конечно, — легко согласился Ревизор. — Но то, что вы раскопали зонд с борта «Восхода» — реальность. Найденная вами «Казарка» — реальность. И инопланетянин — тоже реальность! И вот что я думаю: инопланетянин знает, где «Звезда». И где d-компонент, он же так называемая «четвертая планета системы Вольф 359», он же его родная планета Сильвана, ваш инопланетянин тоже знает. Вы первым делом спросили у него про «Звезду» и про Сильвану, а он рассказал вам. А теперь ты расскажешь мне… Ха-ха. Да если бы! Ни черта содержательного командор Эр нам не поведал! Можно сказать: не успел. А можно сказать по-военному: плохо кололи. Как ни скажи — суть не изменится: мы слишком мало времени провели вместе. Потому что коварная группа захвата, которую мы ждали лишь через сутки, свалилась нам как снег на голову ровно на двадцать три часа быстрее! Другой вопрос: а почему, собственно, я должен этому Ревизору вот так непрерывно рубить правду-матку? А может, выгоднее с ним поиграть? Авось и выиграю чего-нибудь. Я соорудил по возможности двусмысленное выражение лица и осведомился: — Знаете, чего я не понимаю? Насчет «Звезды» и четвертой планеты? Ревизор жестом поощрил меня продолжать. — Если четвертая планета и впрямь была, то куда же она делась? Ведь даже если она, положим, взорвалась, что-то от нее должно было остаться! Пояс обломков вокруг Вольфа 359, кольцо пыли… А если она, скажем, упала на Вольф 359, то разве не должна была такая маленькая звезда взорваться от столкновения? Ревизор нахмурился. — Все-таки не хочешь ты идти на сотрудничество, Костя. Не готов пока… Сказав это, он огляделся по углам допросной с таким видом, точно искал предмет потяжелее, чтобы как следует навернуть меня по башке. Я, конечно, понимал, что такой оборот дел невозможен, совершенно невозможен между двумя русскими людьми, но непроизвольно вжал голову плечи. Не знаю, до чего бы мы договорились, но в этот момент командирские часы на руке Ревизора тихонько пискнули. Я успел заметить, что стрелки показывают ровно шесть часов. — Что ж, в отличие от Курамшина я не вижу причин нарушать законодательство Российской Директории о формах и длительности бесед в ходе предварительного дознания, — сказал Ревизор, не выказав ни малейших признаков досады. — А кроме того, мой рабочий день закончен. Продолжим завтра. Он направился к двери, но остановился, не дойдя одного шага, и обернулся. — И вот что. Хотя ты пока не идешь на сотрудничество, я сделаю жест доброй воли. Тебя переведут в более комфортные апартаменты. Давно заметил, что стоит человеку хорошо выспаться — и он преображается. И Ревизор широко улыбнулся. Глава 3. Слизняки-убийцы Май, 2614 год Периметр Рубрука Планета Беллона, система Вольф 359 «Комфортные апартаменты…» Почище и поаккуратней — это да. В остальном — такой же тесный узкий гроб, как и предыдущая камера. Вообще, мне больше по натуре узилища, оборудованные по всем канонам тюремного романтизма: чтобы стены в плесени, баланда в окошко и сырость с потолка капала на обритую макушку. Все-таки какая-никакая, но жизнь, и ее броуновское движение налицо. А в камере-купе, сплошь из пластика и кожзама, куда меня перевели с санкции Ревизора, я враз почувствовал себя мотыльком, которого взяли да и прикололи очередным экземпляром в коллекцию, предварительно усыпив эфиром. Эфирная метафора усиливалась тем, что сознание мое пребывало в сумерках, и даже после лошадиных доз антидота им владели хорошо если две тусклых эмоции: досада по поводу скудости обеда да сожаление в связи с упущенной — никак не меньше! — Государственной Премией в области естествознания. Теперь-то уж точно Курамшин с Ревизором всё повернут так, что лавры первооткрывателей неизвестного земной науке разумного вида инопланетян в лице «ледяного короля» достанутся им, а не нам! Ну, а из чувственных восприятий доминировала химическая горечь во рту. Этой хиной я был обязан всё тому же «Бризу-8». До сих пор не знаю, как и когда осназ сумел подобраться к нашему «Сому» и через какое отверстие проник внутрь. Об этом, надо думать, знал коварный Бирман, судя по видеозаписи моего планшета. У него ведь точно по волшебству откуда-то взялась кислородная маска, которую он и не преминул нацепить, едва лишь «Казарку» начал заполнять бесцветный тошнотворный газ! Причем, надо отдать трапперу должное, вторую маску он захватил для меня. Но — тщетно, тщетно… Оставалось изучить мое новое узилище. Как и в прежнем — ни намека на окно. В качестве санузла переносные биотуалет и умывальник какого-то умопомрачительно военно-космического дизайна. Зато имелась кое-какая мебель: хлипкий столик и еще более хлипкий стульчик. Оба — не прикручены к полу. Я не специалист, но, по-моему, оба эти обстоятельства серьезно нарушали правила содержания арестантов. Какие выводы надлежало сделать? Что я с юридической точки зрения не арестован? Разумеется, перед заключением нас лишили всех средств связи и носителей информации вплоть до наручных часов. Романтические перестукивания — и те полностью исключались: стены были обшиты всё теми же пластиковыми панелями, при одном лишь взгляде на которые мне, хоть и некурящему, становилось не по себе. Достаточно малейшего возгорания, и я не дам ломаного гроша даже за две минуты дальнейшей жизни в этой душегубке, какими бы совершенными противопожарными системами не были нашпигованы здешние потолки! — Вообще-то здесь у нас была кладовка, — буркнул на удивление разговорчивый (для своего рода деятельности) конвоир с орлиным носом, ходячая гора рельефных мускулов. — Лекарства, пищевые концентраты, иногда всякая там бытовая химия. Но обычно всё герметично упаковано, а как же… Кладовка тут у них была… То ли из-за мыслей о возможном пожаре, то ли еще от чего, но сон ко мне решительно не шел. Вместо этого фрагментами возвращалась память о последних минутах на борту «Казарки». По всему выходило, что от этого загадочного «Бриза-8» я все-таки не терял сознание или, так сказать, потерял не до конца, раз кое-что увидел и запомнил… В итоге, провалявшись на узкой лежанке два часа и нехотя шевеля извилинами, я начал подозревать, что это летучее химическое соединение адресовалось в первую очередь «королю» — судя по тому, как командор тогда стремительно обмяк и осел на пол в своем излюбленном обличии груды старой мешковины. (Я увидел это в краешке зеркала у себя за спиной — по крайней мере, мне так вспомнилось.) Как-то вот подозрительно быстро инопланетянин вырубился без всяких попыток к сопротивлению! В первые секунды еще можно было думать, что здоровяк просто дурака валяет, при его-то способности реанимироваться после сотен лет отключки! Но бравые бойцы наших сил особого назначения сноровисто спеленали «короля» широкими пластиковыми лентами — поистине у органов госбезопасности какое-то болезненное увлечение полимерами! — и тем самым в два счета похоронили наши надежды на спасение и побег куда-нибудь подальше с местной орбиты. Вместо этого вся наша компания, включая «короля», была препровождена в камеры Периметра Рубрука. Что такое Периметр Рубрука? Спросите еще, кто такой Рубрук! Лично я — без понятия. Единственное, что знаю: «Периметр Рубрука» — кодовое наименование оперативной базы ГАБ на Беллоне. Сердцем базы, как обычно, служит космодром со всеми причитающимися службами. Помимо космодрома имеются склады, секретные лаборатории (то ли законсервированные, то ли действующие), казармы, мощный узел связи, учебно-тренировочный городок для осназа. Ну а расположен Периметр Рубрука у южного края Афанасьевского кряжа. То есть, по большому счету, не так уж и далеко от места злосчастной зимовки «восходовцев». И, что забавно, совсем близко от искусственного озера, так сказать, «малого Байкала», которое образовалось вследствие испытаний терраформирующего лазера HOPAL. Обо всем этом мне еще до визита осназа успел поведать Бирман. Наш траппер, как я в очередной раз убедился, обладал самыми разнообразными и зачастую неожиданными знаниями о Беллоне, в том числе и достаточно конфиденциальными. Но даже Бирман вряд ли знал, где сейчас находится ракетоплан. У «Казарки», на мой взгляд, были равные шансы как остаться под арестом на орбите в карантине, так и попасть на Беллону — скорее всего, сюда же, в Периметр Рубрука — во чреве какого-либо военного или условно гражданского корабля, принадлежащего ГАБ. Но даже случись чудо и сумей наш «ледяной король» тем или иным способом нейтрализовать весь гарнизон базы (лично я твердо уверен: от инопланетян можно ожидать чего угодно!), вряд ли мы сумели бы покинуть Беллону на «Казарке». Лично я не могу себе представить земную технику, способную нормально функционировать, а уж тем более взлетать с поверхности планеты в космос после 450 лет вынужденного простоя в безвоздушном пространстве. Признаться, я ожидал от «короля» какой-либо активности. Проще скажем — бунта, попытки к бегству. И при подобных мыслях я испытывал смешанные чувства. Только еще человеческих жертв нам не хватало! Но, судя по всему, инопланетянина крепко взяли в оборот… Подполковник госбезопасности Курамшин подозрительно хорошо осведомлен, какими средствами можно вырубить инопланетянина, которого ему, я уверен, как и всем нам в прежней жизни видеть не доводилось… Видеть — скорее всего. Но что-то такое о «короле» Курамшин бесспорно знал, и его тактика пленения мосластого гиганта с телеэкраном на мезоподе ни в чем не дала сбоя. Судьба с рождения даровала мне обостренное чувство опасности. Поэтому я проснулся в своем пластиковом купе ровно за минуту до старта роковых событий… Из коридора доносилось негромкое потрескивание. Я приподнялся на локте. Среагировав на движение, под потолком автоматически зажегся тусклый червячок ночника. (В дневное время лампа загорелась бы в полную силу, но сейчас в подсобных помещениях базы работал ночной режим освещения.) Что за треск? Электричество искрит, короткое замыкание? Но если это действительно так, надо звать на помощь — ведь в любую секунду может вспыхнуть пожар! — То-то посмеется Ревизор, — сказал я вслух, — когда выяснится, что у меня слуховые галлюцинации, остаточные эффекты этой их штурмовой химической дряни. В ту же секунду потрескивания прекратились. Зато послышался звук шагов, сдавленный крик и… грохот падения чего-то тяжелого. Большого мешка? Мой лоб покрылся холодной испариной. «Что за чертовщина?!» Я встал, обулся в безразмерные резиновые тапочки арестанта и, стараясь не дышать, на цыпочках подошел к двери. Несколько секунд тишины — и моего слуха достиг нехороший, методичный какой-то шелест. Причем этот шелест доносился одновременно с разных сторон: слева, справа, снизу двери, сверху… Словно некая протяженная, шершавая субстанция медленно ползла или проворачивалась вокруг своей оси. Но долго мучиться догадками мне не пришлось. Уже в следующий миг дверь (материалом ее служил всё тот же вездесущий гнусный пластик) рывком прогнулась внутрь моей камеры, больно хлопнув меня по уху! Ошеломленный, я отскочил назад. Грудная клетка ходила ходуном, кровь кипела от адреналина. — Кто там?! — Выкрикнул я. — Осторожно! Внутри человек! Да, глупо. Но посмотрел бы я на вас! Невидимый источник шелеста в коридоре словно только того и ждал. Дверь камеры треснула по всей высоте и в зловещем свете ночника показался… ночной гость. Я отступил вглубь комнаты. Смысл выражения «окаменеть от ужаса» дошел до меня во всей полноте. Густо покрытое иглами существо темным массивным шаром ворочалось в дверном проеме — то ли намереваясь познакомиться со мной поближе, то ли просто красуясь: «Вот какой я молодец, запросто взламываю камеры узников госбезопасности!» Колючий шар был весьма и весьма внушительным, метра полтора в диаметре. В такой пиковой ситуации человеческий мозг нередко анализирует с невероятной быстротой десятки параметров опасного объекта. Мне сразу стало ясно, что это не млекопитающее, не теплокровное и вообще не позвоночное существо. А что же? То ли своеобразная улитка без панциря, то ли какой-то другой моллюск… Или, возможно, иглокожее — морской еж, голотурия, морская звезда? Также я разглядел торчащий из «ежа» обрывок толстого жгута — толщиной где-то в палец. Обрывок то яростно хлестал, мочалясь об острые края рваного пластика двери, то безвольно поникал, напоминая обрывок пуповины. Но кем бы ни был этот ночной кошмар с точки зрения биологической классификации, я мог поклясться, что никогда раньше ничего подобного не видел. Любой иглокожий обитатель земных океанов на фоне этого исполина показался бы жалким червячком! «Как знать? Может на Беллоне такие водятся? Но что он делает здесь, внутри Периметра Рубрука, вместо того, чтобы жевать водоросли на шельфе?!» Я огляделся в поисках хоть какого-то оружия. Но легкая пластмассовая табуретка без единого острого угла вряд ли могла всерьез угрожать этому колючему не-пойми-кому. А предметы репортерского вооружения, включая любимый шокер, у меня, само собой, изъяли осназовцы. Между тем, не только я интересовался существом, но и существо, кажется, собиралось заинтересоваться мною. Откуда-то из густого леса колючек поднялись пять полосатых стебельков, увенчанных подвижными розовыми лопастями. Эти лопасти, что твои радары, поворачивались влево-вправо, сканируя пространство. У нас на Фиджи я немало времени провел в обществе пловцов-подводников, да и сам аквалангом не брезговал. Про облик и повадки морских тварей знаю немало. У меня не было сомнений, что эти органы чувств в виде розовых лопастей реагируют либо на тепло, либо на электрический потенциал. По каким-то причинам существо пока не видело меня, вжавшегося в дальнюю стену камеры, но что-то мне подсказывало, что это ненадолго… Что будет, когда увидит — проверять не хотелось. Если бы у меня было что-то теплое! Кружка горячего чаю, например. Или вот планшет — чтобы электричество, значит… Я бы бросил предмет на койку, отвлек существо, а сам… Эрудиция спасла мне жизнь. Я вдруг вспомнил, что в моем биотуалете есть аккумулятор и электрический моторчик. А поскольку условия в камере были поистине спартанскими, то биотуалет стоял тут же, сбоку от пластмассового стола, рядом с которым вжался в стену ваш покорный слуга. Я немедленно сложился втрое. Скользнул под стол. Нажал на слив биотуалета. И, не дожидаясь реакции существа, прянул назад. О, я не ошибся! Вдруг превратившись из колючего колобка в трехметрового уродливого слизняка, существо бросилось к зашумевшему биотуалету. Я же, выиграв темп, скакнул на койку и, обойдя таким образом текущую по полу склизкую плоть непрошеного гостя, грозящую мне тысячами игл, выскочил в коридор… Где же, черт возьми, здешняя охрана?! Как нас вязать — желающих целый полк, а защитить — некому! Боже, помоги! Журналистская версия, которая созрела у меня к тому моменту, была такова: в Периметре Рубрука есть лаборатория, которая занимается биологическим оружием. Или, скажем мягче, без газетной жарёхи: биологическими исследованиями в интересах военного ведомства. И вот один подопытный образец, представитель местной океанической фауны, из лаборатории сбежал… Звучит безумно? О, всё было куда хуже и значительно, значительно безумней. В коридоре я сразу же наткнулся на труп. Это был мой давешний конвоир с орлиным носом. Причину смерти визуально установить было нелегко, но летальный исход был очевиден: конвоир лежал не шевелясь и глядел остановившимся взором в потолок, а всё его лицо было противоестественного густо-синего цвета. Первым моим импульсом было, естественно, бежать куда глаза глядят. Выбор был лишь — направо или налево по коридору? В обоих случаях он упирался в другие коридоры, то есть я находился как бы посередине перекладины буквы Н. От страха мысли путались. Как сподручнее добраться до выхода, я не помнил. Но решение всё равно оказалось принято без лишних рефлексий: в левом проходе с фирменным шуршанием показался еще один «ёж». «У них из лаборатории сбежали две твари! Две!!!» Я бросился направо. Мне открылся ряд одинаковых дверей. В отличие от двери моей камеры, пластиковой и относительно хрупкой, эти были основательными, бронированными. Именно за такой я провел первые сутки в Периметре Рубрука. Легко было предположить, что в этих камерах сейчас томятся мои друзья: Тайна, Смагин, Бирман… И — пусть он мне и не друг вовсе, но все-таки «командор второго ранга»! — инопланетянин Эр. «Если только этого Эра не держат в какой-то специальной колбе для инопланетян», — мелькнула мысль. «Но что я могу сделать для них? Двери-то заперты! Ключей у меня нет!!!» В самом деле: близ каждой двери на панели мигал зеленым огоньком электронный замок. На первый взгляд, разумнее всего было смириться со своим бессилием и бежать дальше, призывая на помощь осназ. Но… Но я тут же обнаружил, что нахожусь в тупике: коридор с камерами тянулся влево и вправо еще на тридцать метров, после чего заканчивался глухими торцевыми стенами. Там, в тупиках, висели черные полусферы камер наблюдения. Получалось, что бежать я могу только назад — но где-то там сейчас хозяйничали две огромных колючих твари! Справиться с ними в одиночку у меня шансов точно не было. Ситуация просто обрекала меня на геройство. «Что ж, значит я спасу своих друзей или умру, пытаясь». Я вернулся назад и снял пачку электронных ключей с пояса мертвого конвоира. Уже распрямился, чтобы уходить, но тут мне на глаза попался универсальный переводчик «Сигурд» в наручном исполнении. Захватил и его, небось, в хозяйстве пригодится. Затем я подбежал к ближайшей бронированной двери. Приложил ключ к панели. Безрезультатно! Тогда я стал лихорадочно перебирать ключи в надежде, что один из них подойдет. Тщетно. Я повернул голову к черной полусфере видеонаблюдения в тупике коридора. — Ребята, поймите меня правильно, — зачем-то сказал я. — Тут ситуация такая, что иначе нельзя. А вы что-то не спешите… Наконец панель пискнула. Есть! Дверь распахнулась! Навстречу мне выступил «ледяной король». — Благодарю тебя, человек, — кивнул он поистине с королевским достоинством. Ни «откуда ты здесь?», ни «ого! что за пожар?!» Будто бы мое явление было абсолютно предсказуемым! — Всегда пожалуйста, командор, — ответил я. — Тут какие-то твари на нас напали. Так что позволь… Инопланетянин не удостоил меня ответом. Он сделал пару гигантских шагов и сразу же скрылся за поворотом коридора. Я думал было последовать за командором, но тут же вспомнил, что первейшая моя задача — вызволение Тайны, Смагина и Бирмана. А потому подступился к следующему электронному замку. Полминуты возни — и дело сделано! Дверь открылась. Свет в камере вообще не зажегся, но мне показалось, что в ней кто-то есть. Я шагнул внутрь. Нет, все-таки показалось… Вдруг уже знакомый шорох заставил меня резко обернуться. Так и есть! Огромный «ёж»! Кто же породил этого исполинского небритого колобка?! Откуда он взялся и чего хочет?! К счастью, с интеллектом существо испытывало явные проблемы. Вместо того, чтобы ввалиться в камеру, оно продолжало ворочаться в дверном проеме. В мозгу шевельнулась безумная идейка: перепрыгнуть через него! «Боже, помоги!» Я был услышан — и, к моему огромному облегчению, прыгать мне не пришлось. Иглы на загривке «ежа» вдруг вспыхнули, и из места термического поражения повалил дым такого амбре, что хоть святых выноси. Адская сера, наверное, была бы жалким подобием тех раскаленных миазмов тухлого болота, которыми густо потянуло от подпалины колючего пришельца. Я ожидал рева, визга, стона, любой другой реакции, но тот лишь беззвучно ввалился ко мне в камеру, и тут вновь начались сюрпризы. По колючей поверхности шара в разные стороны побежали разноцветные волны. Подобно осьминогу, «ёж» разом покрылся бурыми, алыми, синими крапинками, пятнами, кольцами, сложившимися в замысловатые узоры. Затем монстр претерпел уже виденную мной метаморфозу, стремительно вытянувшись чуть ли не на три влажных, склизких метра. Теперь он выглядел как исполинский слизень — собственно слизнем он, похоже, и был изначально, только свернутым в клубок, благо иглы-то его никуда не делись! Внезапно слизень изогнулся дугой и… вспыхнул оранжевым чадящим пламенем, разом охватившим иглы и морщинистую кожу под ними. Он горел и коптил, мерзко дымя, как огромный ком спрессованной застарелой тины. Потом за пеленой дыма мелькнуло что-то темное, расплывчатое, точно махнули широким опахалом, и на пороге камеры материализовался… «ледяной король»! Он внимательно оглядел дело верхних конечностей своих и издал тихий задумчивый звук, словно присвистнул. Вот только его серые тонкие губы остались при этом неподвижны. В трех глазах «короля» мерно поблескивало отраженное пламя. Так мы и стояли, молча глядя друг на друга. Он — на пороге камеры, я — на пороге истерики, застрявшей в горле давящим шершавым комом. Сглотнули мы тоже одновременно. Но если командор и имел в арсенале переносной огнемет — чем-то ведь он поджег непрошеного гостя! — то мне не показал. Затем цельным семантическим блоком прошелестели слова инопланетянина. — Ничто и никто не заставить меня вернуться на Биль-лёну. Я оттуда бежать. Очень давно. Теперь Биль-лёна — нет! Здесь — конец жизненных начал. Смерть по-вашему. Зачем опять я здесь? Не хотеть. — Это ты его укокошил?! — Выпалил я, совсем забыв, что «король» может не понять специфику земной экстремальной лексики, пусть даже и в изложении моего трофейного переводчика «Сигурд». — Нужно уходить, — изрек инопланетянин. — Разведчик. За ним прийти другие. Я с готовностью протиснулся мимо догоравшей кучи черт те чего и с опаской выглянул наружу. Коридор был пуст. Но теперь из его дальнего конца доносился негромкий, какой-то нерешительный стук. Похоже, стучала Тайна. Ведь Смагин или Бирман ни в коем случае не стали бы колотить в дверь, даже заслышав на базе подозрительный шум. Никогда не знаешь, кто тебе откроет, коль скоро очутился в эпицентре неведомых пертурбаций. — Чем это ты его подпалил? — По возможности невинным тоном осведомился я, силясь восстановить дыхание — сердце стучало в груди чуть ли не отбойным молотком. — Идти, — раздраженно произнес «король», проигнорировав мой вопрос. — Пользоваться моментом. Малый отрезок времени, и он нас не выпускать. — Охотно, — кивнул я. — Но сначала спасать наших. От пережитого стресса я невольно перешел на ломаный язык моего спасителя. — Нужен транспорт, — проскрипел инопланетянин, и лишь теперь я заметил, что свечение фосфоресцирующих точек на экране его средней конечности стало особенно ярким. Точно в мезоподе шел какой-то интенсивный процесс. — Ты вести транспорт. Я закладывать путь. За-клады-вать? — Уточнил он. — Прокладывать… — машинально поправил я. — Но это неважно. Я буду открывать двери, а ты защищай меня. Обороняй. Понял? — С этими словами я придал своей физиономии максимально мужественное выражение. Это было нелегко, потому что где-то неподалеку вдруг гулко бухнуло, так что подо мной вздрогнул пол. Следом раздались несколько очередей из неизвестного мне стрелкового оружия. По звуку было похоже на флуггерную пушку — будто над головой с треском рвут затянутое пересохшей холстиной небо. Ого! Я попытался открыть камеру, из которой доносились постукивания. Перебрал все ключи. Потом перебрал еще два раза. Ну же! Открывайся, гадина! Я поглядел в сторону черной полусферы видеонаблюдения. — Ребята, откройте ее! Пожалуйста! Там девушка! Она ни в чем не виновата! Уж не знаю, наблюдали ли за мной в ту секунду «ребята», а если наблюдали, то что они думали и какой приказ исполняли — но дверь не шевельнулась ни на миллиметр. К чести «короля», в экстремальных ситуациях думал он недолго, а решения принимал еще быстрей. Я не успел и рта раскрыть как он бесшумно, точно огромный сутулый нетопырь, переместился в мой конец коридора. — Отойти туда, — он властно махнул рукой. — Стоять. Появится враг — кричать. Дальше всё произошло быстро и непонятно из-за того, что «король» заслонил спиной процесс вскрытия бронированных дверей. Но я готов был биться об заклад, что в складках своей кожистой мезоподы «король» умудрился утаить от тюремщиков портативный сварочный аппарат! Во всяком случае вонь и дым были как от сварки. Каков же был мой восторг, когда Тайна, отчаянно прокашлявшись, осторожно выглянула из белесой сварочной дымки! — Двое могут пройти. Из четыре персона, — инопланетянин продемонстрировал мне прижатый палец на длиннющей суставчатой пятерне, — он легче поймать. Один-два, — пробормотал «король», оглянувшись с явным сожалением. Это был тот случай, когда я его мысль не понял. Но, откровенно скажу, мне было плевать: ведь вот же она, моя Тайна! Также известная как Анна Надежина! — Тайна! — Костя! Мы обнялись. И, как мне показалось (или я выдавал желаемое за действительное?!) — не вполне платонически. Федор Смагин тем временем тоже выбрался из камеры и, проигнорировав нас с Тайной, теперь озадаченно разглядывал дымящийся ком почерневшей органики, вывалившийся в коридор из пустующих тюремных апартаментов, которые я открыл первыми. — Поразительно огромная куча навоза, — наконец резюмировал он. Глава 4. Плавт: первое знакомство Май, 2614 год Периметр Рубрука Планета Беллона, система Вольф 359 Как показал краткий обмен мнениями, местонахождение старины Бирмана им обоим — Тайне и Федору — неизвестно. — В общем так, — я решил взять инициативу в свои руки. — На базу совершено нападение. Вот этими… существами, — я гадливо шевельнул носком резинового тапка обугленную кучу. — «Король» это существо как-то сжег. Само собой, друзья не удержались от вопросов. — Как? — Вскинул брови Смагин. — Они… враждебны? — Поинтересовалась Тайна. Вопрос Смагина я проигнорировал, Тайне же ответил. — Враждебны. А лучше бы нам иметь таких в союзниках. Глядишь, под шумок и сумели бы выбраться за периметр. Но ничего еще не потеряно: судя по всему, этих колючих слизняков здесь не два и даже не десять. Слышите как гремит? К характерному треску теперь добавились короткие тяжелые удары и низкое, басовитое гудение. Голосов охраны, ведущей бой на территории базы, слышно не было, и вовсе не из-за толщины стен. Как и подобает профессионалам, бойцы осназ облачились в маски дыхательных приборов и вели переговоры через встроенные рации. Так что даже самые их экспрессивные выкрики полностью поглощались герметичными масками. Неожиданно подал голос «ледяной король»: — Когда мы выйти наружу, надо остерегаться таких «союзников», — произнес он. — Это — смерть. И не дожидаясь расспросов, одним движением расправил свою широченную перепонку на мезоподе. Та была необычного, интенсивно розового цвета. Пылала, можно сказать, красками земного рассвета. К чему бы это?! Еще на «Казарке» я узнал, что «король» способен транслировать на свою перепонку визуальную информацию. Собственно, именно из-за этой особенности экипаж «Звезды» и назвал «королей» рефлексорами… А, вы еще не знаете? Ну да, я сильно забегаю вперед… Ладно, объясню сразу. «Ледяные короли» при первой встрече с человеком считают то ли вежливым, то ли необходимым закрыть перепонкой мезоподы собственное лицо и как можно более точно изобразить на ней за счет хемолюминисценции и прочих свето-цветовых штучек физиономию этого человека. Так и возникло их первое научное название — рефлексоры, от латинского слова reflexio, отражение. Название это было присвоено им членами экипажа «Звезды». Я в день нападения на базу таинственных монстров термина «рефлексор» еще не знал, так что я и впредь при описании событий в Периметре Рубрука буду называть нашего инопланетянина «ледяным королем». Также наш «король» обладал способностями, которые я назвал бы «обратными телепатическими». Может ли инопланетянин прочесть мысли человека — вопрос мутный, но ему то и дело как-то удавалось внушить собеседнику последовательность достаточно внятных мыслеобразов. Позднее выяснилось, что «короли» способны это делать, лишь находясь в особенном психофизическом состоянии, которое можно определить как «пролонгированный стресс». Но достаточно сказать, что в состоянии такого стресса они могут пребывать неделями, а то и месяцами, чтобы вы поняли, насколько это странные, иначе организованные природой существа нежели мы. В то же время, при встрече с Тайной и Смагиным «король» действовал как человек. А именно, будучи более осведомленной персоной, он первым делом ознакомил нас с критически важной информацией о нашем враге. Если угодно — устроил нам демонстрацию слайдов под атомной бомбежкой… В течение одной минуты «король» при помощи своей мезоподы прогнал перед нами серию образов весьма неприятного существа, которого и существом-то назвать язык не поворачивался. Потому что имело оно размеры — в это не верилось, я лично решил, что налицо какая-то путаница в понятиях! — с целую планету… Родную планету «ледяного короля». Как бы вы назвали животное, равное по площади Тихому, Атлантическому и Индийскому океанам, вместе взятым, и живущее на их дне? Ну вот я бы лично назвал этот кошмар Биосферой, наверное. Или, точнее, Глобальной Криптобиосферой — то есть такой хитрой ерундовиной, которая вообще-то живая и всеобъемлющая, но скрыта от сухопутных жителей огромной толщей воды, потому что находится на дне мирового океана. «Короли» же называли его странным словцом, которое переводчик «Сигурд», снятый мною с убитого охранника, транслировал в громоздкую конструкцию «Тот, кто плавает и ползает глубоко». — Плывун? — Криво ухмыльнулся Смагин. — Ползун? — Плавунец-ползунец? — Пожала плечами Тайна. — Предлагаю: Плавт, — сказал я. Если вы не знаете: в земной энтомологии «плавт» — это такой водяной клоп. Который, кстати, пребольно кусается. И вообще — хищная, агрессивная бестия. Мне, выпускнику гуманитарного университета и с детства заядлому коллекционеру водяных насекомых, поименование Плавт применительно к грандиозной всепланетной туше показалось забавным. Впрочем, на этом все забавы и заканчивались. И начиналась весьма неприятная биология. Плавт представлял собой чудовищных размеров симбиотическое существо. Где-то на восемьдесят процентов существо являло собой протяженные… м-м-м… бактериальные маты — огромное количество отдельных бактерий, приспособленных к хемосинтезу в условиях вечной ночи океанического дна и соединенных друг с другом в этакую «живую кожу». В нашем научном мудроречии такая организация живой материи именуется «зоодермой». Я этого термина, конечно, не знал, но в «Сигурде» Смагиным был предусмотрительно включен научный ассистент, так что переводчик эту самую «зоодерму» в числе прочего торжественно пролаял — что твой средневековый глашатай на площади. Ну а еще где-то двадцать процентов живой массы Плавта было сформировано в разнообразные многоклеточные полуавтономные существа. Тоже включенные в общую структуру Глобальной Криптобиосферы и предназначенные для выполнения разных специальных функций. Их можно было бы назвать органами, но лучше подходит термин «органоиды». И вот этот самый Плавт с незапамятных времен обитал на дне мирового океана родной планеты «ледяного короля», покрывая собой огромные пространства. Различные участки Плавта обладали разной плотностью, структурой и окраской, но в общем и целом это была в тех или иных формах всё равно та же зоодерма, покрытая на всем своем протяжении тонкими прозрачными ресничками-сосудиками. В итоге Плавт демонстрировал одновременно и свойства примитивной сидячей колонии бактерий, и подвижного хищника. Его охотничьи методы как сидячего существа более всего напомнили мне земную росянку, захлопывающую вокруг жертвы полости пахучего псевдоцветка. Таким микроскопическим «псевдоцветком» служила каждая ресничка Плавта. Ясное дело, что подобным образом он мог ловить только либо бактерий, либо самых маленьких многоклеточных существ не крупнее нашего земного рачка дафнии, например. Но, честное слово, не хотел бы я оказаться той дафнией! Однако явную животность Плавта отстаивали пусть и не длинные, зато очень подвижные ловчие щупальца, которые хватали зазевавшихся жертв и методично отправляли их внутрь этого грандиозного донного Молоха через питающие или, если угодно, охотничьи органоиды в виде студенистых многометровых столбов. Таким путем Плавт мог потребить уже очень и очень многих обитателей мирового океана: рыб, всяческих моллюсков и особых существ, не имеющих прямой аналогии в земной фауне — неких «краснобрюхов». Как второпях пояснил командор Эр, именно с этими охотничьими столбами мы и имели дело в лице ежей-слизняков — точнее сказать, с несколько модифицированной их формой, приспособленной к наземным перемещениям. А вот где у этого донного монстра размещались сколько-нибудь крупные нервные узлы, грубо говоря, мозги, я даже не брался предположить. — Церебры, — ответил на мой вопрос одним-единственным словом командор Эр. Слова я не понял. Увы, командор Эр не имел времени прочесть нам пространную лекцию обо всех особенностях этой поразительной и отталкивающей твари. Но он донес до нас главную мысль: в настоящее время мы имеем дело с некоторой относительно небольшой частью Плавта. Каковая часть, оперируя десятками охотничьих органоидов, в настоящее время стремится выжрать все питательные вещества в пределах Периметра Рубрука. Откуда последовали уже практические выводы: (а) все необычные существа, которых мы можем встретить на базе — скорее всего, порождения Плавта, его органоиды; (б) все органоиды смертельно опасны; (в) все органоиды должны быть связаны с Плавтом особыми живыми нитями, по которым они обмениваются информацией с хозяином и получают от него приказы; (г) органоид, связанный с Плавтом, очень сообразителен и за счет этого опасен втройне; (д) разумнее всего убежать от органоидов как можно дальше; (е) если не получается убежать — надо применить против органоида огнемет или, на худой конец, ведро подходящего химического реагента (ассистент-знайка «Сигурда» конкретизировал: «плавиковую кислоту»; но у меня отчего-то не было уверенности, что по коридорам Периметра Рубрука расставлены ведра с этой самой плавиковой кислотой); (ж) если не получается убежать или решить проблему радикально — в качестве последнего шанса надо попробовать перерубить нить, тянущуюся за органоидом; монстр резко поглупеет и тогда шансы увернуться от него значительно возрастут. Информацию, полученную от командора Эра, мы переваривали уже на бегу. Но для начала мы разжились кое-какой верхней одеждой в разгромленной «ежами» караулке. Мне, например, досталась теплая куртка с широким меховым воротником. Очень хотелось стать счастливым обладателем хоть какого оружия, но, как назло, не попадалось ничего — даже лома, даже топора! Что же до инопланетянина, он отлучился куда-то на пару минут, твердо приказав нам его обязательно дождаться. В отдалении раздались глухие взрывы, а вслед за ними — грохот рушащихся конструкций. Эр вернулся обсыпанным с ног до головы мелким строительным мусором и с целым ворохом трофеев. Во-первых, он катил тележку с различными техническими жидкостями. Похоже, вскрыл такую же точно кладовку, которую мне давеча определили как камеру повышенной комфортности, но — используемую по назначению. Во-вторых, «король» помахивал… красным планшетом с золотым орлом! Тем самым, который я видел в руках Ревизора! И, в-третьих, при командоре был его «живой мешочек». С техническими жидкостями командор расправился сразу. Открывая бутыли одну за другой, он погружал в каждую свой удивительный мизинец-химанализатор (которым на борту «Казарки» взял у каждого из нас анализ крови). Часть жидкостей он забраковал, содержимое двух огромных бутылей — попросту выпил! При этом по его мезоподе бежали интенсивные разноцветные волны. — Подкрепление. Огня, — пояснил он. Речь шла о заправке для его биохимического огнемета, но я в тот миг был так возбужден, что его мысль не понял. Еще три бутыли Эр слил в ведро. Дождавшись окончания химической реакции, опрокинул в себя и содержимое ведра. Отчего-то мне вспомнился сказочный Кащей, выпивающий три ведра воды и легко рвущий после этого свои оковы… Планшет Ревизора «король» почему-то без единого слова отдал Тайне. А та — отнеслась к этому как к должному! Молча взяла! Без «спасибо»! Во дает! Ну а про «живой мешочек» надо сказать особо. В себе — и это вовсе не фигура речи! — командор Эр в буквальном смысле хранил одну вещицу. Ту самую, что так озадачила нас всех еще на «Казарке», когда неожиданно ожила следом за своим хозяином, зашуршала в контейнере, заелозила, перепугав до ужаса Тайну, решившую, что это уже прорывается на борт прилетевший по ее душу злостной галактической преступницы осназ подполковника Курамшина. (И, чего уж там греха таить, меня — только я подумал о неведомом инопланетном монстре, который сейчас вырвется из контейнера и всех нас съест.) Так вот: у командора была своя тайна. И судя по тому, как бережно он обращался с ней, как тщательно опекал от посторонних взглядов, тайна эта для него была тоже с Большой Буквы. Впрочем, от наших любопытных глаз она не укрылась. То был странный предмет, отчасти напоминавший кожаный мешочек, но этим всё сравнение и исчерпывается. Я бы назвал его живой реликвией. «Мешочек» и вправду был живым: двигался или просто пульсировал в руках «короля», видимо, в зависимости от внутреннего состояния самого Эра. Иногда он светился, порой переливался, но чаще сохранял один тон: что-то среднее между темно-синим и мутно-зеленым, я не слишком разбираюсь в названиях оттенков. Эр берег свою реликвию как зеницу ока, и я полагал, что он связан с чем-то или кем-то, безмерно дорогим его инопланетному сердцу. Отчего «мешочек» шевелился и каким образом сохранял жизненную силу никто из нас, землян, не знал, а спросить было неудобно. Я не задумывался, обладает ли живая реликвия Эра какими-то другими свойствами, скрытыми от посторонних глаз. В будущем мне довелось не раз убедиться, что подобные реликвии «ледяных королей» — не просто дань памяти, но нечто большее. А насколько большее, никто из нас даже не подозревал. Миновав два относительно просторных коридора, мы свернули в узкий, извилистый аппендикс. Оказалось, что он упирается в склады и выводит в переход между залом предварительной сортировки и дебаркадером для грузовых машин. Внушительный замок на тонких входных решетках нас, полных адреналина по самые уши, выдержал, а вот сами решетки — нет. И мы с разбегу посыпались с высоченного дебаркадера прямо… в порожний кузов дебелого армейского грузовика, еще не отогнанного после разгрузки! Другого транспорта во дворике хозблока не оказалось. Но широченные колеса-снегодавы и огромная шестиместная кабина этого стального снабженца нас вполне устраивали. Федор с неожиданной грацией скользнул из кузова на подножку кабины и спустя пару секунд уже вцепился в органы управления этого дивного детища Минского Автозавода. То ли водитель отлучился куда-то аккурат перед атакой ежей-слизней, то ли нам благосклонно улыбнулась в этот раз богиня извечной армейской расхлябанности Бардакиня, но грузовик был вполне исправен, заправлен гидролеумом и значит — в нашем полном распоряжении. Как тут бедным узникам военно-космической бюрократии не пойти на прорыв?! — Едем же! — Нетерпеливо воскликнул я. Однако… — Не торопись — порвешь галоши, — в манере скорее могучего беллонского аборигена Шадрина, нежели в своей собственной, проворчал Смагин. — Надо знать, — поддержал его командор Эр. — Можно испортить не одну только обувь. Можно порвать жизненные начала. В общем, мои спутники намекали на то, что теперь надо выглянуть из каменного мешка и убедиться, что путь до ближайшего выезда из Периметра Рубрука — а я представлял себе эту траекторию крайне смутно — свободен. Кто-то должен, ага. Поэтому я, кряхтя, слез с грузовика и бегом помчался к запертым воротам. Что меня там ждало? Стеклянная будка постового и калитка из гофрированного металла сбоку от ворот. Правда, и будка, и калитка были раздавлены всмятку. Мне, само собой, это очень не понравилось, ведь недвусмысленно указывало на работу охотничьих органоидов. С головой тоже творилось неладное: мозг только что закончил анализ образов Плавта, продемонстрированных «королем», и прямо поверх картинки жгутиков и присосок застыла и присохла раздавленной мухой мысль о том, как мне не хочется быть дафнией. Я, между прочим, еще ни разу не наблюдал собственных мыслей со стороны и потому чувствовал себя очень некомфортно. Для верности даже пару раз тряхнул головой, чтобы эта дурацкая мысль соскочила с какой-то прищепки в моем сознании и не мешала другим… Что ж, получилось! Новые мысли хлынули в мою голову как в пустой и отверстый бак. На сей раз мысли были вполне здоровые: «кто-то должен», «времени нет», «лучше умереть стоя». Собрав всю волю в кулак, я заставил себя протиснуться мимо смятой калитки и шагнул в ледяную стужу, под злые беллонские звезды — что твоя крыса Чучундра на середину комнаты. У ежа-слизняка, развалившего будку часового, явно были нелады с программой действий. Вместо того, чтобы обследовать дебаркадер, а затем и сам склад, он, судя по широкому следу в снегу, покатил дальше, в обход здания. Именно оттуда и доносились сейчас характерные звуки трескавшегося неба. Я сунулся было туда, чтобы разведать маршрут. Но, едва завернув за угол, замер как вкопанный. В нескольких метрах от меня, широко расставив показавшиеся мне чрезвычайно длинными ноги, высилось странное существо снежной белизны, с головы до ног усеянное тусклыми льдистыми крапинами. Просто Снежный Король какой-то, по аналогии с нашим, Ледяным! Меня кольнула догадка: это наш инопланетянин каким-то образом умудрился послать весточку своим! И теперь братья по мезоподе заявились на Беллону его выручать! При всей абсурдности такого предположения оно сейчас не казалось мне таким уж невероятным… Но в следующий миг я уже понял: камуфляж. Камуфляж на бойце, закованном в доспехи экзоскелета. Скорее всего — космодесант. Десантник, конечно, давно заметил меня. Он поднял левую руку в массивной, почти квадратной стальной перчатке и приложил палец к губам, а точнее, к тому месту на непрозрачном бронестекле шлема, за которым подразумевались его губы. Предупреждение было излишним: при виде этой страхолюдины я и без того едва не лишился дара речи. Дальнейшие события случились столь стремительно, что практически наложились друг на друга. Фигура в камуфляже повела правой рукой, взятой в манжету из пулеметных стволов, и выстрелила, как мне показалось, аккурат в мой лоб. Но мгновением раньше чьи-то крепкие пальцы ухватили меня за ворот меховой куртки и втащили внутрь хозблока, под защиту обледенелой стены. Ну а там, где только что стоял я, вздымался трескучий столб черного с проседью дыма, источавшего вонь горелого ежа-слизняка — или, если угодно, органоида, — явственно ощутимую даже в разреженном воздухе Беллоны. Никогда бы не подумал, что у нашего столь хрупкого телосложением и изящного манерами Смагина такая крепкая, цепкая рука! Из дверей грузовика на меня с тревогой смотрела Тайна, а за ее спиной в недрах кабины темнела фигура «короля». Командор второго ранга Объединенных Флотов Отчизны, первый капитан великого флагмана «Звезднорожденная Ута Ю», как титуловал себя инопланетянин, в своей излюбленной позе со скрещенными на груди руками философски взирал, как меня только что чуть не поджарили зажигательными пулями. — Кто? — Кратко уточнил Смагин. — Десант. Похоже, в тяжелой броне, — я с трудом перевел дух. — Это я давно уже понял по стрельбе, — довольно-таки невежливо перебил меня Смагин. — А где полипы? Полипы? Гм, что ж, пусть полипы… Тоже вариант! Я уже раскрыл рот, чтобы высказать всё, что думаю о полипах заодно с «королем» и его ментальной кинохроникой (ага, нужно будет запомнить этот термин, пригодится, когда буду держать ответное слово перед Комитетом Госпремии), — тоже мне друг, мог бы и прикрыть спину! — и тут перед моими глазами точно включился экран телесуфлера: ничего кроме него не вижу, и весь сказ! Похоже, это была последняя раскадровка информационного пакета инопланетянина в моей голове, которую только теперь «распаковал» мой перетруженный мозг… Я похолодел: на цинковом столе внутри какой-то специальной двухметровой… кюветы, что ли?.. лежало тело человека, вмороженное в глыбу льда. Оно и само было льдом, лицо этого человека, более похожее на маску из мутного темного стекла — я даже разглядел возле губ и ноздрей вмороженные пузырьки воздуха. Самое страшное, что глаза мертвеца или то, что осталось от них, были открыты и сейчас смотрели прямо на меня. Рядом стоял человек в белом халате, видимо, паталогоанатом, сжимая в руке некое подобие лазерного скальпеля, который я однажды видел в Центральном Госпитале ВКС. Было нечто тягостное, гнетущее в атмосфере, царившей в этой комнате. Может быть, оттого, что позади стола угадывались очертания еще нескольких кювет в специальном морозильном шкафу? А поодаль, у самых дверей, стояли двое военных и один в гражданском с пугающе одинаковым выражением лиц — смесь надутой важности, сознания собственного начальственного величия и тщательно скрываемого, глубоко запрятанного в самые потемки души ужаса. Я, конечно, не мог всего этого ощущать и понимать в таких нюансах, с такой вот нечеловеческой проницательностью. Но словно кто-то невидимый подсказывал мне, разъяснял и втолковывал, оставляя в тени лишь самый главный вопрос: кто этот несчастный, чье тело сейчас застыло перед моими глазами? Я созерцал это достаточно долго, секунд пятнадцать по моему внутреннему хронометру — для Федора же сотоварищи, подозреваю, не прошло и секунды. Затем картинка вдруг качнулась, подернулась рябью, точно вода в лужице под ветром, но вместо того, чтобы погаснуть, сменилась другой. Двое людей, с виду охотники, усердно рубили топорами на вытоптанной снежной площадке массивную закоченевшую тушу здоровенного животного, смутно напоминавшего исполинского белого медведя… Ага, это был хлад, точно! Местный, беллонский хлад, собрат которого, помнится, едва не сцапал наш вертолет. На куске полиэтилена, обложенные со всех сторон химическими разогревателями, лежали внутренности зверя. Среди прочей требухи выделялся уже оттаявший огромный желудок. Он был рассечен вдоль, а рядом с ним — аккуратно выложено его содержимое. Оно было не сказать чтобы шибко интересным: из месива всяческих комьев, сгустков и других малоприятных останков полупереваренной трапезы монстра выглядывали края двух консервных банок, полностью разжеванных его крепкими зубищами в жестяные диски. А отдельно от кучи, тщательно вычищенный и просушенный, лежал странный предмет: с виду, я бы сказал, какой-то диковинный глиняный горшок… Но цвет этот горшок имел непривычный, известковый какой-то. Да и со стенками у него были серьезные проблемы: их покрывали десятки отверстий круглой и продолговатой формы, размером от спичечной головки до монеты. По всему было видно, что в этом «горшке» воду носить никто больше не будет. А может быть, никогда и не носил… — Костя! Ты что, оглох? Бежать надо! Я встрепенулся, выходя из этого визионерского оцепенения. Мы с Федором еле успели залезть в просторную кабину грузовика, когда мимо ворот хозблока… повалила целая армада ежей-слизней! Один за другим катились зловещие шары, на миг появляясь в отворе сломанной калитки, катились куда-то туда, где трещал пулемет одинокого десантника. Трещал-трещал, надсаживался и вдруг смолк… Я приготовился к самому худшему. Такая масса хищной дряни в мгновение ока затопила бы весь дворик и обглодала нас до костей. Но удивительное дело: ни один слизняк даже не попытался проникнуть внутрь, точно мы этих монстров вовсе не интересовали! — Или же нас оставили на десерт, — вслух предположил я. И тут же получил тычок в бок. Оглянулся. Тайна! Ее лицо выражало неподдельный ужас. Очевидно, тут работал первобытный страх, который в силу каких-то выкрутасов генетики непременно испытывает всякая симпатичная девица в отношении слизней, червяков и прочих улиток. — Спокойно, — покачал головой «король». — Там где я — они не ходить. — Боятся тебя, что ли? — Недоверчиво проворчал я, пока Смагин сноровисто примеривался к рулю и педалям грузовика. — Не боятся. Знать, — уточнил инопланетянин. — Так вы с Плавтом старые знакомые, да? Глаза командора вмиг застыли в орбитах, приобретя холодный стальной оттенок. Физиономия «короля», и без того не слишком подвижная, сейчас словно одеревенела. По всему видать, эта тема была для него болезненной. И я в очередной раз понял, что рядом со мной сейчас находится существо, о котором я по большому счету совсем ничего не знаю. И это меня порядком нервировало, несмотря на то, что он был спасителем всей нашей маленькой и дружной команды. В расположенность или симпатию «короля» к нам я не верил. Тут было что-то другое. Но думать на эту щекотливую тему времени уже не оставалось. Армейский грузовик взревел как застоявшийся бизон и рванул к выходу из этого обледенелого каменного мешка. Что-то ждало нас снаружи? Глава 5. Монстр Хаоса Май, 2614 год Периметр Рубрука Планета Беллона, система Вольф 359 Интересно, что ключ к драматическим событиям в Периметре Рубрука у нас с Тайной и Смагиным имелся. Надо было просто пошевелить мозгами. Ключ этот нам сперва показал еще старина Шадрин, когда мы пользовались гостеприимством Пятого Отдельного инженерно-строительного полка войск связи. А потом и Минералов — из космоса, с борта орбитальной станции «Дромадер». Да-да, всему виной тут была работа сверхмощного терраформирующего лазера! Когда пять тераджоулей зажгли небеса планеты, вскипятив ледяной покров и вечную мерзлоту, сотни тысяч тонн плазмы, еще недавно бывшей грунтом, снегом и базальтом, прожгли протяженную и глубокую ложбину. Ложбина эта — своеобразный «малый Байкал» — протянулась вдоль Афанасьевского кряжа и быстро заполнилась горячей водой. Получилось искусственное озеро длиной семьдесят два километра и глубиной до сорока метров. Чтобы оно не замерзло слишком быстро, — а руководство «Геостроя» просто жаждало продемонстрировать это свинцово-серое детище человеческого гения высшим чинам Директории — тяжелые вертолеты распылили над озером специальный химикат, который образовал на поверхности воды термоизолирующую пленку. Таким образом люди собственными руками не только разбудили Плавта, но и создали для него инкубатор, а вдобавок еще и защитили монстра от стремительного охлаждения суровыми беллонскими ветрами. Но откуда вообще на Беллоне появился Плавт?! Это вы узнаете позднее, ведь не ведали того и мы. Картинка на экране кабинного визора с военного спутника, ползущего где-то над Беллоной, дала нам некоторое представление о том, что происходит в Периметре Рубрука. Ничего хорошего не происходило. Продвигаться вперед, к ближайшему КПП, у нашего грузовика не было пока никакой возможности — мы уже рисковали угодить под яростный огонь осназа. Пришлось загнать могучую машину под защиту железобетонной трансформаторной будки с оскаленным черепом высокого напряжения. После чего мы принялись на все лады анализировать перспективы создавшегося положения. Командор Эр, однако, принять участие в обсуждении не пожелал. — Ждать. Двигаться только по моей команде, — мрачно сказал «король». — Меня тоже ждать. С этими словами инопланетянин покинул кабину грузовика и исчез в ночи. — Всё? Слинял? — Смагин иронически заломил бровь. — Да и слава Богу. У меня от него до сих пор мурашки по коже, — скривилась Тайна. — А мне он скорее симпатичен, — признался я. Он много знал про этих исполинских слизняков, наш «ледяной король»… А ведь факт их присутствия на снежной Беллоне был не меньшим чудом, нежели сам инопланетянин! Впрочем, у каждого чуда — свои законы физики. Пока Смагин и Тайна спорили о возможных стратегиях бегства, я меланхолично наблюдал группу ежей-слизняков, которые на изумление быстро катились куда-то мимо двух столкнувшихся мобилей метрах в ста от нашего укрытия. Эти были особенно матерыми. Двухметровые покрытые инеем клубки — или клубни? — подводной органики, вдруг вздумавшие вести сухопутный образ жизни, воинственно топорщили во все стороны длинные иглы. Многие из них имели участки студенистой прозрачности, но что там внутри, какие потроха скрываются в недрах этих существ и где размещаются их органы чувств, разглядеть было невозможно. Среди личного состава этого странного экспедиционного корпуса примерно половина выпускала из себя и стремительно разматывала тонкие нити — как и обещал «король». Впечатление было странным: некий гибрид армейского полевого связиста шестивековой давности с катушкой телефонного провода за плечами и фольклорного клубочка, на ходу сучившего волшебную коммуникацию. А ведь на том конце еще бог весть какие дьявольские силы клубились, коль скоро они смогли перекинуть к Периметру Рубрука через снеговые барханы целую армию своих злющих посланцев! Те из ежей, что успели лишиться в схватке с осназом своих нитей или целых кусков плоти с, так сказать, коммуникативными блоками, на ходу выбрасывали щупы-отростки и на манер земных улиток в период спаривания вонзали их стреловидные окончания прямо в тело ежа-соседа. Но если улитки — гермафродиты, и ими руководит могучий эффект продолжения рода, то ежами руководил совсем другой механизм, напоминавший скорее аварийную программу подключения к источнику энергии… Ну, а если и не энергии, то информации уж точно. После такого подключения ёж, прежде вихлявший туда-сюда как пьяный, тут же обретал прыть и даже определенное изящество, начиная ловко огибать препятствия и помехи движению. А препятствия были, будьте уверены! Вот, например, куча бетонных обломков из развороченной стены рефрижераторного блока, выглядевшего забавным в здешней стуже. Или… …Ба-бах!.. На месте легкого эллинга из профилированного металла полыхнуло пламя и взметнулись какие-то блестящие ошметки. А когда усиливающийся ветер сдернул завесу из пыли и искристого снега, я увидел, что метрах в восьмидесяти от нас, загораживая проезжую часть между казармой и продскладом, в темном подтаявшем пятне лежит «боксер». Поодаль, словно его в сердцах отшвырнули в сторону, валялся то ли автомат с подствольником, то ли цельный гранатомет — определить из кабины нашего грузовика не было возможности, потому что оружие заросло мохнатым ледяным инеем. И это — по соседству с метровой проталиной! Тут необходимо сделать краткое пояснение. В цветистом списке моих производственных практик числится, на минуточку, месяц дежурств со следственной бригадой в качестве репортера криминальной хроники. Причем дежурств не где-нибудь, а в Кастель Рохас на Цандере — злачном местечке Тремезианского пояса, гнездовье трапперов, контрабандистов и даже самых настоящих пиратов! Тридцати ночей мне вполне хватило, чтобы в корне изменить отношение к смерти и усвоить жаргонные формулировки для покойников, которых в бригаде квалифицировали по самым характерным физиологическим признакам способа убиения. В высшей степени, увы, отталкивающим. Висельники в моем лексиконе отныне значились «синяками» и, не к столу будь сказано, «сфинктерами». Сверзившиеся черт-те откуда — «бурдюками», утопленники — «перчаточниками». Ну а в «боксеров» людей превращал огонь, придавая обугленному телу характерную позу… Этот же явно был боец осназа, и оставалось лишь гадать об обстоятельствах, в каких он угодил под струю самого удивительного природного огнемета, — после «короля», конечно! — действие которого мне довелось наблюдать воочию. Потому что в следующую минуту из продсклада выскочила собака, здоровенный лохматый кавказец, и опрометью кинулась к трупу. На шее пса болтались обрывки поводка. Овчарка подбежала к обугленному телу, более похожему на черную крючковатую корягу, нежели на человеческие останки, и тревожно принюхалась к тому, что осталось от хозяина. Три ежа-слизняка стремительно выкатились из-за угла казармы огромными колючими шарами. Очевидно, они увидели собаку, потому что остановились и тесно сгрудились, видимо, нуждаясь в тактильном контакте. А затем центральный слизняк вдруг выплюнул бесформенный темный сгусток — размером с порядочного речного сома! — Что за чертовщина? — Прошипел я, покосившись на «короля», который с полминуты назад вернулся в грузовик и с видом тихони-троечника молча уселся в дальнем углу кабины. Не слишком-то приятно наблюдать, как здоровенный пес на твоих глазах превращается в огненный шар! Спасибо хоть кабина звукоизолирована… Кроме того, у меня уже выработалась привычка по всем вопросам местной фауны обращаться к нашему инопланетному собрату по злоключениям. Ведь, судя по его ламентациям про ненависть к «Биль-лёне», он уже бывал здесь, верно? Ну а значит, теперь всегда ходить ему в специалистах по всем тварям этой щедрой на сюрпризы ледяной планетки! В качестве ответа «король» швырнул на мезоподу картинку с наглядной демонстрацией в изометрии. Вслед за чем глухо проворчал: — Органоид. Боевой. Вот шельма! Когда речь заходила о сугубо военных и профессиональных штучках, наш «король» всякий раз изъяснялся на удивление внятно. Быть может, у всех военных во Вселенной общие, если и не слова, то во всяком случае понятия для своих убийственных вещичек? — Угу. Они у этих ежей как у тебя — прямо из тела растут? Инопланетянин, видимо, решил, что проще объяснить наглядно и, точно раскладным веером, махнул передо мной своей мезоподой. Получилось и впрямь — проще. Судя по схематичному анимированному ролику — экономят эти «короли» калории на загрузках графики что ли? — у Плавта в арсенале имелись два вида особых боевых органоидов. В ролике Эра они были снабжены подписями на его тарабарском языке, которые «Сигурд» превратил в «фригидофоры» и «пирофоры». Первые мне как мужчине сразу представились антипатичными, а вот вторые не вызвали никаких ассоциаций вообще. Оба типа органоидов играли роль мощной гранаты. Живой гранаты, которая в особых случаях могла стремительно отделиться от плоти своего хозяина. Не исключу, что они и в воде способны проплыть — или проползти, как сам этот чертов еж-слизняк! — до цели вполне приличное расстояние. Глядя на огненную агонию собаки, я представил себе стаю этих летающих органоидов в воздухе и невольно поежился. Не приведи судьба повстречаться с таким созвездием смерти! Судя по тому, что я только что видел, эти органоиды способны пролететь по баллистической траектории десяток-другой метров. Уже позже, расспрашивая «короля» подробней о дьявольских секретах Плавта, я узнал, что в клетках антипода пирофора — фригидофора, происходит бурная эндотермическая реакция. Получив приказ от нервного узла управления, фригидофор может отобрать тепло из окружающей среды так быстро и радикально, что насмерть замораживает человека, не одетого в гермокостюм. Ну а в пирофоре происходило обратное. Экзотермическая реакция воспламеняла пирофор в мгновение ока, а заодно нагревала и все ближайшие слои воздуха до нескольких сотен градусов. Таким образом, свойства окружающей среды для него не играли особой роли: как и термитный заряд, пирофор с легкостью проявлял себя и в толще воды, вызывая эффект извержения подводного гейзера. И при всей их губительной и разрушительной силе оба вида термических органоидов оставались все-таки живыми частями живого существа под названием Плавт! Подобно тому как земные осьминоги-аргонавты от себя отрывают и отправляют в самостоятельное плавание на поиски самки щупальца с семенной жидкостью, чтобы внедриться в нее и взорваться в нужный момент! Хорошо хоть были они одноразовыми. И неприятный мне фонетически фригидофор, и пирофор, выполнив свои функции, погибали безо всякой возможности к регенерации. Чем больше я узнавал о Плавте, тем большее изумление он вызывал во мне. Это было и в первые минуты нашего неожиданного освобождения в Периметре Рубрука, и много позже, когда цепь событий странных, парадоксальных и драматичных захлестнула нас с головой. Потому что в их подоплеке — и вот самый главный парадокс всей этой истории с тремя капитанами! — какую ситуацию ни возьми, почему-то неизменно оказывался этот инопланетный монстр Плавт со своими инстинктами. А инстинкты у монстров известно какие: жрать, самосохраняться и преумножаться! Каким образом столь невероятное существо, этот монстр хаоса, оказался на Беллоне, для всех нас долгое время представлялось загадкой. Командор упорно отмалчивался на этот счет, из чего я сразу сделал вывод: знает, причем даже слишком много. И вот из-за этого «слишком», пожалуй, и предпочитает держать язык за зубами. Я думаю, изначально Плавт больше любил, конечно, теплую воду. И потому его пребывание на студеной Беллоне должно было заставить его как-то адаптироваться к холоду, запустить какие-то защитные теплоизоляционные механизмы. Скорее всего, заявившись сюда, Плавт сразу забрался в какую-нибудь систему подземных озер, о которых мне как знатному беллонскому палеогляциологу было кое-что известно — не зря же по дороге сюда на борту «Михаила Гросвальда» пришлось выслушивать целую лекцию Сереги Федотова, милейшего начальника группы геологоразведчиков. Но судя по тому, что никаких контактов с Плавтом ни госкомиссия в 2165–2169 годах, ни последующие поколения ученых на Беллоне не имели, полноценно адаптироваться к морозу он все-таки не смог и со временем впал в спячку. Попросту вмерз в лед и постепенно, год за годом, накрылся многослойным снеговым покровом. Сладко спал, глядя свои непостижимые анабиозные сны… И кто же мог предполагать, что когда рядом с ним шарахнет терраформирующий лазер, Плавт начнет стремительно оттаивать и проснется к новой жизни?! А что бы вы сделали, пробудись вы на дне свежеотрытого лазером озера с пустым желудком и полным отсутствием сносной протеиновой пищи? Я бы первым делом организовал вылазку за продуктами или на худой конец — в соседний лес, на охоту. Вот для Плавта вся Беллона и была лесом, где, увы, чаще всех встречаются — хлады не в счет! — вкусные хомо сапиенсы. А Периметр Рубрука, волею судеб оказавшийся на расстоянии кратчайшего охотничьего броска — прямо-таки их заповедником. Но осторожный Плавт не стал наваливаться на Периметр Рубрука сразу всей зоодермой, а предусмотрительно отправил вначале экспедиционные органоиды в виде всех этих ежей-слизняков… Тогда я еще не знал, что Плавт напал на Периметр Рубрука не только от голода. Не знал, что Плавт жаждал взойти на новые ступени разума. Ступени, которых он был способен достичь, отрастив специальные органоиды-церебры при помощи нейронных биологических материалов, поглощенных из высокоорганизованных существ. Пока же интеллект Плавта по уровню разумности примерно соответствовал умственным способностям какого-нибудь земного шимпанзе, и к тому же он катастрофически быстро остывал. Оставив основную часть своего существа на дне озера, Плавт отправил на захват оперативного космодрома ГАБ примерно пятую часть тела в виде ежей-слизняков, что составило около сотни тонн живой массы. Они, разумеется, остро нуждались в оперативной координации непосредственно на месте охоты, и Плавт был вынужден отправить со слизняками и часть ресурсов своего разума, тут же автоматически опустившись на еще более низкий интеллектуальный уровень. Глава 6. Чужими глазами Май, 2614 год Периметр Рубрука Планета Беллона, система Вольф 359 Командор второго ранга Эр Чтобы не строить домыслов и предположений, я нуждался в точных, надежных сведениях. И я решил действовать так, как подобает командору Отчизны. Для этого мне требовалось немногое: отвага, окситоциновый допинг и хорошее копье-трезубец, с каким мои предки ходили в море на гигантского краснобрюха. После того как я потерся мезоподой о ближайший источник электричества, из перечисленных компонент успеха мне не хватало только трезубца… Увы, взяться ему на базе землян было неоткуда, поэтому пришлось удовольствоваться жалким подобием обычного копья, причем — тупым. Для этого я сломал некую радиотехническую конструкцию (хрупкую — как и всё человеческое) и стал обладателем длинной металлической палки. Я подстерег охотничий органоид, проткнул его трезубцем и приколол к земле. Тут необходима была особая удача: чтобы органоид в общем остался невредим (иначе обмен информацией с Плавтом прервется), и в то же время чтобы он хотя бы несколько секунд не разматывал и не дергал нить. Именно нить должна была послужить источником интересующих меня сведений. Я накрыл ее мезоподой и замер. Спустя мгновение мне удалось настроиться на ее электрические частоты, и я смог прикоснуться к сознанию Плавта. Так вот оно что! Холодный разум, присущий Плавту, пусть и не вошел здесь и сейчас в свою полную силу, несомненно понимает, что данный военный объект с обитающими в нем крупными прямоходящими существами — его последний шанс. Главным образом потому, что для выживания Плавту необходимо поумнеть хотя бы до уровня единичного рефлексора. А чтобы поумнеть до этого уровня, ему требуется поглотить нейронный материал двенадцати-пятнадцати человеческих особей. Помимо этой базы землян Плавт не ощущает поблизости ни одного источника подходящих биоматериалов. Источником питательного протеина можно считать мохнатых хищных существ, обитателей здешних снежных пустынь, но они не обладают разумом, а значит, неспособны обеспечить его нейроматериалами надлежащего качества. Кроме того — в процессе контакта с разумом Плавта я прочувствовал это с особенной силой — мохнатые хищники вызывают в гиганте ощущение куда большей опасности, нежели прямоходящие. С последними Плавт прежде уже имел удачный опыт контакта. Разумеется, контакта в его сугубо физиологическом измерении. Плавту очень не хочется выбираться на холодную поверхность планеты. Кроме того, он не жалует ультрафиолет. Дневной свет здесь хотя и не столь ярок, как на Отчизне, но всё равно ранит и разрушает клетки Плавта. Поэтому для охоты ему было необходимо выделить участки собственного тела с модифицированной зоодермой и вдобавок целые органоиды, способные перемещаться как можно быстрее. Спасибо былым экспериментам САР — Союза Аграрных Республик: Плавт уже был в достаточной мере насыщен генетическим материалом разумных существ вида «рефлексор»! А заодно и прочих представителей фауны Отчизны, всех типов и классов, которых ему щедро скармливали ученые аграриев в рамках своих причудливых экспериментальных программ. Это добавило целый спектр новых способностей к и без того разнообразным умениям монстра. Именно поэтому поддерживать постоянную связь с десятками своих слизняков-охотников через постоянно наращиваемые, прочные нити-коммуникации для него не составляло труда. И именно благодаря им охотники, не способные самостоятельно выдерживать направление движения, преодолели расстояние от озера до космодрома и к середине ночи охватили Периметр Рубрука полукольцом, изготовившись к атаке. Да, зрелище было внушительное! Зарывшись в снег, охотники каждый до тонны весом, всей армадой нацелились на восточные ворота базы. На охоту за пропитанием Плавт отрядил не более двадцати процентов себя, потому что в озере полностью оттаяли и притом сохранили функциональность лишь один эрарий и четыре церебры. Сейчас ему была жизненно необходима хотя бы еще одна, пятая церебра, чтобы полностью восстановить свой темный, многослойный разум. Ну а надежно хранящий генетическую библиотеку эрарий гарантировал ему возрождение в случае неуспеха. Лишись Плавт всех своих церебр, он бы затем вел сонное растительное существование, как обычная водяная губка, покуда эрарий не отрастил бы новую церебру по хранящимся в нем генетическим образцам. При том условии, конечно, что температура воды в озере не приблизилась бы к точке замерзания… Конечно, разум с трудом поддается исчислению в цифрах, и тем не менее, полноценная умственная деятельность Плавта начинается лишь при наличии у него хотя бы пяти церебр при одном необходимом и достаточном эрарии. Даже в Университете Трех Столиц, который я курировал со стороны военного ведомства, вразумительного объяснения «5+1» — формуле разума Плавта — не нашли. Сама же Ута, как я понял давным-давно, еще с первых минут беседы со своей новой подчиненной, придерживалась в этом отношении воззрений ученых с экватора. Те полагали, что три церебры обеспечивают Плавту постоянное осознание им трехмерности окружающего пространства. Четвертая давала ему понимание процессов гравитации, а пятая — времени. Я лично считал гипотезу красивой, но начисто лишенной опытных доказательств. А стало быть — представляющей чисто эстетический интерес. Что думал об этом сам Плавт, оставалось загадкой и для меня, и, как я полагал, для Уты Ю. Так или иначе — вот она, информация, столь мне необходимая! — Плавт был вынужден рискнуть и выдвинуть вместе с охотничьими органоидами к человеческой базе две своих церебры. Они, как обычно, были заключены в выращенные Плавтом известковые раковины — своеобразные черепа. Внешне они походят на крупные раковины морских моллюсков, однако, в отличие от последних, снабжены множеством отверстий. Археологические находки их известковых останков еще задолго до открытия Плавта всегда повергали ученых Отчизны в изумление и давали почву десяткам гипотез самого экстравагантного свойства… Обе церебры находились внутри обычных охотничьих органоидов. Отличить их владельцев визуально не представлялось возможным. Лишь эти два органоида даже в случае разрыва коммутационных нитей с Плавтом, пребывающим в озере, были способны действовать полностью самостоятельно. И, главное, при необходимости к ним мог подключиться любой другой органоид, утративший нить дистанционного управления. Таким образом, единственным из всех на базе, кто знал о существовании двух слабых мест в охотничьей армаде Плавта, в эти напряженные минуты был я — уроженец планеты Отчизна, командор Эр. Майор госбезопасности А. М. Илютин Поскольку Беллона находится за тысячу с лишком парсеков от ближайшей границы Объединенных Наций, но притом, в отличие от Солнечной, Альфы Центавра или Барнарда, не подлежит Первому Режиму, то есть не входит в число особо охраняемых систем Метрополии, оперативный космодром ГАБ на этой планете по праву считается глухоманью, если не сказать обиднее — захолустьем. Не удивительно поэтому, что охрану космодрома и всего Периметра Рубрука нес ровно один взвод осназа. Моим личным упущением я готов признать тот факт, что после захвата «группы Бекетова-Смагина» прибывший со мной на Беллону взвод оперативников не был включен в систему постоянного дежурства. В тот момент, когда охрана Периметра Рубрука приняла сигнал тревоги от системы внешнего наблюдения, осветила равнину и открыла огонь, НЖО — неопознанные живые объекты — устремились к воротам базы, выказав внушительную скорость перемещения, порядка 27–32 км/ч. В то же время несколько НЖО уже действовали внутри помещений базы, проникнув в них, как показало позднейшее расследование, через систему подземных озер и карстовых пещер. Как понятно теперь, мне следовало бы проявить инициативу и, не считаясь с мнением подполковника Курамшина, нарушить служебную субординацию, немедленно взять «группу Бекетова-Смагина» под свою личную охрану, вывести ее на летное поле космодрома и переправить на орбиту посредством одного из двух имеющихся «Гекконов». Однако я, проснувшись по тревоге, для выработки решений — в том числе и относительно «группы Бекетова-Смагина» — нуждался в личной оценке ситуации. Для этого мне пришлось подняться с ноктовизором на крышу первого офицерского корпуса. Оттуда я увидел, что атакующая стая НЖО уже преодолела пояс противопехотных заграждений, сломала восточные ворота, разрушила часть полибетонной стены и теперь распространяется по территории базы. Поскольку всё происходящее сопровождалось беглой, если не сказать остервенелой стрельбой взвода охраны, я сделал два вывода: — нападающие не поражаются надежно наличной номенклатурой боеприпасов к автоматам «Алтай» и «Нарвал»; — тяжелым оружием взвод охраны не располагает. Последнее меня не удивило, поскольку оно и не полагается подобным взводам по штатному расписанию. Поскольку неопознанные живые объекты со всей очевидностью не были людьми, я предположил, что произошло нападение по сценарию «Фактор К». В силу этого я несколько преувеличил масштаб угрозы, что сказалось на моих дальнейших действиях. В любом случае было ясно, что первым делом надо отразить нападение. Выручить космодром и его немногочисленных защитников мог подчиненный мне взвод старлея Быховского, состоящий из бывалых оперативников. Оперативники были и вооружены, и экипированы намного лучше охраны космодрома. В том числе они располагали парой станковых плазмометов, весьма эффективных при обороне от неприятеля любых физических кондиций. При необходимости оперативники могли вести и успешные наступательные действия, используя несколько тяжелых боевых экзоскелетов. Помимо высокой боевой устойчивости и сопротивляемости любым агрессивным внешним воздействиям экзоскелет служит превосходной самоходной платформой для многоствольного пулемета «Вал-9». А последний, хотя и использует ту же номенклатуру боеприпасов, что и автоматы, за счет принципиально более высокой огневой производительности может распылить любой небронированный объект характеристическим размером 2–3 метра. Я собирался уже спуститься вниз, когда наконец включились все батареи прожекторов. В их свете я разглядел то, что ускользнуло от меня при обзоре через ноктовизор. Шквальным огнем охране удалось вывести из строя два десятка «нарушителей-негуманоидов», как определил цели в спешном радиорапорте командир взвода охраны капитан Пучков. Половина целей была уничтожена гранатами. Оставшиеся бессмысленно крутились вокруг первого же встреченного ими препятствия либо стояли на месте, раскачиваясь из стороны в сторону. Виной тому были оборванные пулями и осколками управляющие нити, но тогда я этого не знал. Я поднял по тревоге взвод оперативников Быховского. Понимая, что в данном случае «подъем по тревоге» — пустая формальность и что они наверняка уже надели боевую экипировку и готовы действовать, я сразу же поставил им боевые задачи через голову старлея Быховского. Четыре боевых звена получили от меня приказ взять под контроль бетонные полосы космодрома. Еще двум звеньям я приказал охранять первый офицерский корпус и подполковника Курамшина лично, а сам возглавил седьмое звено, которое отправилось за «группой Бекетова-Смагина». Опытные бойцы, несмотря на то, что пребывали в Периметре Рубрука в качестве гостей и совершенно не ожидали нападения, моментально оценили обстановку. Стрелки первых четырех звеньев заняли наивысшие точки для обзора и ведения огня, наладили связь с Пучковым и отрядили в боевые порядки взвода охраны двух пулеметчиков в экзоскелетах — для качественного усиления. Последнее было сделано уже по приказу Быховского. Один из этих пулеметчиков повстречал журналиста Бекетова на задворках складских территорий. Повстречал — и почти сразу потерял из виду. К сожалению, он не доложил о встрече мне и продолжил движение к позициям взвода охраны, выполняя ранее полученный приказ Быховского. Затем наш неопознанный противник применил зажигательное оружие. Периметр Рубрука неожиданно вспыхнул сразу в нескольких местах, причем горели, кажется, даже полибетонные стены. Проходы между зданиями в мгновение ока заволокло серым дымом, сквозь который то тут, то там прорывались языки пламени… Командор второго ранга Эр Охотничьи органоиды дали второй залп пирофорами. Первый залп был слабым, во многом пристрелочным, сродни выпуску газов из встряхнутой бутыли с шипучкой — примерно в таком же состоянии взболтанных сосудов пребывали и органоиды-охотники, до того ползком преодолевшие несколько километров по ледяным торосам и жесткому насту. Во втором залпе пирофоры охотников представляли собой уже мощные органические бомбы весом в четверть центнера. Высоко взметнулись клубы огня. После чего охотники пошли на прорыв, окружая немногочисленных защитников базы. А те пока еще не понимали, что агрессия этих неведомо откуда свалившихся на Периметр Рубрука чудовищных существ направлена вовсе не на захват стратегического военного объекта. Объектом были сами люди. Большая Охота Плавта началась. Часть вторая. Карлик Глава 1. «Завтра — мир!» Пять лет до Сингулярности Строительный Альянс, Соленое Взморье Система Кэан, планета Отчизна Сезон зимних ветров в этом году стал еще короче, и волны уже к утру распрощались с грязно-белыми шапками пены. Она осталась лишь в полосе прибоя, нахлобученная на берега неспокойным свинцовым морем. Но даже в бухте, в пределах видимости базового лагеря, вода по-прежнему упруго билась о массивные поплавки самоходной платформы, крутила буруны вокруг опор, шумно плескалась вдоль бортов. Из-за этого Ута и не расслышала того единственного, легкого плеска, ради которого ее команда вторые сутки бороздила море от дымящихся циклопических развалин завода-инкубатора механотермитов до топливных складов, за которыми простиралась обширная санитарная зона. Ута примерно представляла себе, сколько туда стянуто охраны теперь, после диверсии на «термитнике». Санитарная зона отделяла хранилища горючего и минеральных смазок от Четверки — подземного города, вырытого термитами в числе первых двадцатимиллионников, оплотов спасения и выживания хозяев этой несчастной планеты. «Двадцать по двадцать равняется Жизнь!» — заветная формула, которая уже пять лет слетала с уст каждого здешнего уроженца на утреннем Мотивирующем Построении. Ута, оставшись наедине с собой, нередко твердила ее как заклинание, словно эта лишенная формального смысла фраза могла служить замком, прочно замкнувшим путь, по которому из глубин ее души нет-нет да и норовил вырваться на свободу леденящий страх. Страх обессиливающий, граничащий с безумием… И это несмотря на регулярные, раз в двенадцатидневку, визиты Уты к психокорректору, предписанные Уставом, и тонкую узду постоянного аутотренинга, монотонно ползущего нескончаемой змеей по самой границе сознания. — Водяной! Он там, чтоб я сдох! — Нервно облизнувшись, прошипел рядовой, который вел наблюдение по корме слева. Рослый детина с нашивками третьего года службы на рукаве напряженно вглядывался в глубину. — Скоро всем конец, — привычно процедила сквозь зубы Ута, покосившись на подчиненного. Здоровяк, а впечатлительный! В следующую минуту вода бешено забурлила, и тонкая суставчатая конечность метнулась к солдату. Длинные пальцы с острыми зазубринами на стыках фаланг ловко ухватили рядового за щиколотку и потянули в море. Рядовой от неожиданности издал сдавленный хрюкающий звук, однако его руки, ведомые древними пещерными инстинктами, действовали автоматически. Двумя экономными очередями рядовой раздробил нижний сустав нападающего, и заскорузлые пальцы моментально ослабили хватку. Солдат решительно высвободил заднюю ногу и теперь костяная клешня безвольно покачивалась в воздухе, тщетно сжимая и разжимая опасную хватку. В два прыжка Ута пересекла платформу, моля Создателя, чтобы простреленная мезопода «водяного» удержалась хотя бы на сухожилиях. Ута крутым бедром оттолкнула солдата и с размаха, выбив дыхание из легких напрочь, грянулась на жесткий палубный настил. До пояса свесившись с края платформы, она, рыбка такая, нашарила-таки в воде обмякшее, уходящее в глубину тело. Ей удалось ухватить пловца за мезоподу, — да, держится! — а затем две пары крепких солдатских рук вытянули тонущего на палубу. — Место! — Гаркнула Ута, жадно хватая ртом воздух. На платформе уже был расстелен брезент, и солдаты осторожно уложили на него пловца. Врач по прозвищу Дух уже приладил универсальный зонд к гнезду чемоданчика военно-полевой аптечки и теперь готовился подключить пойманного диверсанта к шприцу системы жизнеобеспечения и трубке легочного вентилирования. Ута изучала добычу. Всего-то оружия у этого диверсанта и было, что водонепроницаемый чехол универсального ножа. Такой входит в обязательный арсенал боевых пловцов любого из враждующих лагерей обреченной планеты. На боку и правом бедре диверсанта зияли глубокие, рваные раны. Дух заткнул их тампонами, но кровопотеря не оставляла раненому никаких шансов, а заваривать сосуды и ткани было нецелесообразно: пловец мог умереть от болевого шока, не успев выдать ни крупицы информации. — Может, рыба-зубан, — бормотал Дух, колдуя над раненым. — А может, и краснобрюх поймал бедолагу, с них станется… Помимо аппарата для подводного дыхания южанин был оснащен неизвестным Уте прибором. На поясе плавательного костюма диверсанта краснела коробочка, соединенная эластичной трубкой с миниатюрным плоским динамиком. Но в отличие от своего акустического собрата этот телефон был не головным, а, скорее, грудным. Поначалу Ута сочла эту штуку той самой главной целью, ради которой ее группа болталась в заливе на платформе-самоходке. Но, разрезав гладкую, пружинящую ткань плавкостюма, она обнаружила, что «наушник» вживлен под кожу и, вероятно, имплантирован в грудную клетку пловца. Выше основания мезоподы, достаточно широкой для южанина. Мезоподы, у которой не было даже намека на перепонку, не говоря уже о биовизоре. Значит, низшая каста, да к тому же еще и мутант. Хм… Ута закрыла лицо мезоподой, и та стремительно почернела, что означало крайнюю степень недовольства хозяйки. Она предпочитала не иметь дел с мутантами, всякий раз решая проблему по-уставному радикально — прицельный выстрел в голову, мозги наружу. Спустя два года после ее перевода в Службу Контроля первый лейтенант Поисковой Службы Ута Ю всё еще не избавилась от давней привычки при виде мутанта первым делом стрелять, а уж потом анализировать обстановку. Может, поэтому она и мотается уже второй месяц вдоль заваленных гниющими отбросами побережий в поисках лазутчиков. Пальцы левой руки пловца были сжаты в заскорузлый, ощетинившийся шипами кулак. Ута быстро осмотрела уродливую клешню. Пожалуй? если быстро полоснуть лезвием во-он то сухожилие, тонким жгутом проступающее под тонкой грязно-серой кожей, тогда спазматически сжатые пальцы можно попробовать разжать без вреда для содержимого. Ведь если там опять взрывчатка, как уже не раз случалось при поимке агента-агра, первым делом необходимо устранить возможность подобных сюрпризов… Средний глаз южанина распахнулся за мгновение до того, как Ута, обнажив лезвие, примерилась покрепче ухватить его запястье. Темный, бездонный зрачок пловца был устремлен на Уту, после чего агр отрывисто произнес: — Имею сведения для Эра. Всё очень точно для Эра. Передайте это… Эру. Он офицер вашего… центрального… — Штаба? — Догадалась Ута. Только сумасшедшего агра не хватало на ее голову! Южанин уже не в силах был промолвить ни слова, лишь тяжело опустил голову. — Ну хорошо, братишка, — кивнула она. — Что передать? Вместо ответа агр просто разжал пальцы. Похоже, на это ушли его последние силы, и он потерял сознание, если не хуже. Если ради этой штуки и стоило умирать, то только не Уте. Прозрачный цилиндрик, поделенный на несколько частей-секторов. Большинство выглядело пустыми, лишь в трех слабо колыхалась ноздреватая серая пена, слишком густая, чтобы быть обычным мусорным варевом океана. Гудение винтокрыла, шедшего с северо-востока, Ута услышала непозволительно поздно, когда машина уже вынырнула из-за унылого, ломкого горизонта и пошла над равниной, курсом на побережье. Пошла с невероятной скоростью и непостижимо, невозможно тихо. Моторы лениво урчали, винты вращались над изящно загнутым кверху корпусом, и лишь крепкие волны, вспенившие море вокруг платформы, красноречиво свидетельствовали: могучая летающая машина повисла сейчас в двух десятках метров прямо над головой Уты Ю. То была знаменитая «Игла», оперативный воздушный транспорт офицеров по особым поручениям. Таких винтокрылов на всю страну наберется от силы десяток, и гоняли их лишь по личному приказанию главы Центроштаба, а то и какой-нибудь важной птицы рангом повыше, из числа гражданских. На палубу с глухим стуком упали четыре линя, а затем прямо перед носом Уты на платформу спустилось необычное существо. Оно походило на двуного паука в полной десантной выправке — штатный боекомплект с запасными обоймами на поясе, обмундирование с элементами экзомускулатуры категории «Ультра», каждый из рукавов которого способен в одночасье обернуться крупнокалиберным многозарядным огнестрельным оружием, короткоствольные автоматические компакт-пулеметы по бокам и необычно широкая, разлапистая мезопода, плотно прижатая к груди. По числу веерных складок мезоподы пришельца Ута вычислила в нем огнепоклонника. А именно — бойца элитной Охраны Зодчества, куда набирали исключительно членов клана Огненных Братьев. В клан попадают не за какие-либо особые заслуги; врожденная редчайшая пирохимия мезоподы — единственный пропуск в это братство воинов, равных которым нет на планете. Несколько секунд — и «огненные» расчетливо распределились по платформе, настороженно поглядывая на Уту из-под забрал шлемов. Дюжий трехгодичник, пытавшийся выразить недовольство, успел лишь шевельнуться, и в следующий миг в его узколобую, беличью физиономию уперся полураскрытый веер мезоподы, в мгновение ока озарившийся зловещим темно-багровым свечением кожистых складок. Ута за всю свою жизнь считанное число раз видела боевое применение биологического огнемета. В свое время инструкторы Школы Десанта в Сегеме, а позднее — учитель И Пу, лучший специалист в стране по борьбе с диверсантами, немалую часть времени уделили тактике обороны от существ, снабженных по какой-то загадочной прихоти природы этим физиологическим чудом. А вот практических занятий были считаные часы, ведь заполучить Огненного Брата хотя бы на сутки тренировочного процесса не мог даже И Пу, при виде которого высшие офицеры Центроштаба непроизвольно втягивали животы и расправляли плечи. Но и шапочного знакомства с биологическим огнеметом Уте было достаточно, чтобы знать: против его обладателя в открытом бою у нее нет шансов. И времени тоже. Знал это и здоровяк-трехгодичник, поэтому лишь молча смотрел, часто моргая ресницами, как следом за своими охранниками на платформу по веревочной лестнице спустился еще один военный. Это, безусловно, была очень важная птица. Высокий, идеально сложенный рефлексор, стати которого не скрывал, но даже подчеркивал форменный плащ-комбинезон полевого обмундирования штабных офицеров, но без знаков различия. Холодные глаза, волевой подбородок, в меру удлиненные ментолокаторы на темени, и мезопода уложена так плотно, что сойдет за складку плаща. — Прошу предъявить ваши полномочия, — казенным тоном произнесла Ута, перебирая в уме возможные ранги и должности особого порученца. И тут незнакомец явил первый сюрприз. А за ним — щедрой горстью и остальные. Он шевельнул мезоподой, всего лишь шевельнул, а на ее тыльной стороне тускло засветился зеленоватый прямоугольник. А внутри поля, четко контрастируя с границами графического идентификационного жетона, значились имя и должность офицера. Впрочем, одного имени Уте хватило сполна. — Не двигаться! Одно движение — стреляю. Ваши люди не успеют. Дуло автоматического крупнокалиберного пистолета, верного товарища и наперсника, замерло на уровне груди офицера-рефлексора, вперив самонаводящийся световой маячок точно в центр жетона. Утины ребята тоже сработали четко: каждый уже фиксировал на мушке одного из «огненных», и, активируй те свое страшное оружие, двоих из них Поиск унес бы с собой, прямо адскому Карлику-Убийце в пасть. С учетом того, что Отчизне и без того скоро придут кранты, несколько тавтологическое окончание жизненных путей. — Что-то не так, бригадир? — Одними губами произнес порученец. Со стороны могло показаться, что он говорит: «Не правда ли, хорошая погодка разыгралась нынче на взморье, сударыня?» — Имя, — в тон ему ответила Ута. — Твое имя — Эр, и ты в чине командора первого ранга состоишь офицером по особым поручениям при Центральном Штабе? — С сегодняшнего дня — уже генерал-командор, — отмахнулся мезоподой Эр, точно актер провинциального театра, только что получивший долгожданную роль трагического глашатая. — Агровский шпион должен был передать нечто вроде бомбы какому-то изменнику, служащему как раз в Центральном Штабе. По странной случайности, — Ута позволила себе саркастическую нотку, — он назвал изменника по имени: Эр. — Ну, изменник — это сильно сказано, — заметил генерал-командор. — Агр добыл для меня вовсе не бомбу, а данные исследований, которые надлежит держать в секрете. Лучшее же место для секретов — карман моего плаща. А вовсе не твоей куртки, бригадир, — и он взглядом указал на пояс Уты. — Так вы за этой штукой примчались сюда прямиком из столицы, господин Эр? — Бактериологический контейнер цилиндрической формы, — ответил порученец. — В каждом его секторе — особая культура бактерий в питательном бульоне. — Не в каждом, — кивнула Ута. — В остальном же описание точное. Что лишь подтверждает вашу измену. У меня на подобные случаи есть особые полномочия, генерал-командор. — А у меня — вот незадача! — нет времени на долгие объяснения, — отрезал высокопоставленный порученец. «Однако „всяким нижним чинам“ он все-таки не сказал», — подумала Ута со странным удовлетворением: — Тем не менее, я не сторонник нашей консервативной доктрины о том, что всякий боец обязан знать только свой маневр. Знать — безусловно… Глаза рефлексора вдруг потеплели. — …Но если вдобавок понимать его назначение — тогда можно получить и очередное назначение. — Шутите? — Уже нет, бригадир. Теперь Эр смотрел мимо Уты, туда, где врач уже застыл в позе почтительного ожидания. Верный знак, что делать военмедику здесь больше нечего, его подопечный только что испустил дух. — Он отчетливо назвал ваше имя, — покачала головой Ута. — Я и мои люди подтвердят это в трибунале. — И ты, конечно, уже отправила кому надо сигнал? — Осведомился порученец. — Тогда можешь смело отдать мне образцы, добытые несчастным Аном. Запрошенных тобой стражей не будет. Ты неправильно понимаешь ситуацию. Поэтому, конфиденциально… Ута ощутила чувствительной мембраной флюиды душевной горечи, исходящие от этого сильного, привлекательного мужчины-рефлексора. — В пути я навел справки о тебе, Ута Ю. Интересная картина открылась мне… Ты, подающий надежды бакалавр Университета Трех Столиц, будущий агроботаник, капитан факультетской команды по прикладному сканированию, ушла с последнего цикла обучения добровольцем в армию, конкретнее, в войска выживания. Четыре года службы, и ты уже командир взвода. На пятый — бригадир особого подразделения ловцов, на счету которого — десятки выявленных, разоблаченных или уничтоженных шпионов, лазутчиков, диверсантов. В основном — агров. Ты совсем не скучаешь по кафедре? Если бы в словах порученца Ута услышала хоть нотку издевки, она не задумываясь хлестнула бы его по губам тыльной стороной тренированной, жилистой мезоподы. Ударом обманчиво хрупкой средней конечности она была способна сбить с ног мужчину-рефлексора выше себя ростом. Но Эр задумчиво смотрел на нее без тени иронии, и в его глазах читался лишь искренний интерес. — Скоро прилетит Карлик, и наши ботаника с агрономией навсегда исчезнут из Вселенной, — тихо сказала Ута. — Только военные еще способны что-то изменить. Спасти если не планету, то хотя бы кого-то из нас. Когда я это поняла, решение было принято. — Понимаю, — проговорил Эр. — У тебя, кажется, вызов? Ута тоже почувствовала вызов. Это был канал связи с капитаном Стином, ее непосредственным начальством. Но она не могла и на миг поверить, что столичная птица, этот Эр, сумел настроиться на ее личный канал и поймать запрос капитана! — Ручаюсь, он не оставит тебе выбора, — вздохнул Эр. — У него ведь тоже есть начальство, у твоего… э-э-э… Стина, кажется? Ута нахмурилась. Мыслеграмма была категоричной и не допускала вариантов толкования. Поступить в полное распоряжение высшего офицера для особых поручений Центроштаба, генерал-командора Эра. Командование группой сдать первому сержанту. — Кажется, на университетской кафедре океанологии ты занималась колониями донных бактерий и динамикой их сезонных метаморфоз, госпожа бакалавр Ю? Она пожала плечами. Если этот штабной чародей способен подключаться к личным мыслеканалам своих собеседников, наверное, просканировать медленную память ему тоже не составит особого труда. — Просто я внимательно изучил твое личное дело, — улыбнулся рефлексор. И теперь его улыбка показалась Уте даже приятной. Вот ведь хитрый койот! — Причина твоего ухода из университета Трех Столиц, ассистент Ута Ю — запрет на исследования по двадцати трем темам, признанным вредными, льющими воду на мельницы врага и в конечном счете пораженческими. Ты, специалист по донным формам океанической жизни, лишилась главного в своей жизни — мечты. Эр мягко отстранил ее руку с контейнером погибшего агра. — Я вполне могу доверить специалисту твоего уровня эту вещь. Потому что есть нечто гораздо сильнее мечты, бригадир Ю. Он кивнул на волны, с тупой методичностью продолжавшие злобно бить в борта платформы. — Надежда. И для нас — для всех нас! — она заключена там. Эр кивнул морю как старому ершистому приятелю. — Океан — вечное движение. Все мы, бригадир Ю, нуждаемся в этом движении. А для тебя оно начнется сей же миг. Ты отправляешься со мной в столичный университет закрытого типа и будешь заниматься тем же, чем и прежде. Он кивнул на контейнер с образцами донных культур. — Если бы не досадная случайность, достойный Ан стал бы твоим коллегой. То, из-за чего ты вынуждена была завербоваться в армию, что разбило твою судьбу пополам, а жизнь Ана — вдребезги, отныне — наше общее дело. И нас, и агров, и прочих народов планеты. Хочешь о чем-то спросить? — Да, — сухо кивнула Ута. — Почему? Что изменилось? Ты больше не шпион? Некоторое время Эр смотрел на нее задумчиво, даже с грустью. А потом осторожно коснулся карманчика на плече ее форменной куртки. — Изменилось. Ты больше не бригадир Поиска, а снова ассистент кафедры, госпожа Ю. В твоей группе больше нет необходимости. Война закончится сегодня в полночь согласно тройственному соглашению сторон. Это уже ни для кого в высших кругах не секрет, госпожа Ю. Завтра — мир. Понимаешь? Мир. Глава 2. Дамоклов меч Четыре года до Сингулярности Строительный Альянс, Три Столицы Система Кэан, планета Отчизна Спустя десять минут Ута уже смотрела на море через толстое стекло иллюминатора. Винтокрыл уносил ее в одну из Трех Столиц. Напротив сидел порученец Эр, устало смежив веки, а в руке бригадир осторожно сжимала прозрачный цилиндрик контейнера. В трех его отделениях зыбким киселем стыла ноздреватая серая пена, слишком густая, чтобы быть обычным мусорным варевом древнего океана. В кои-то веки можно было отпустить мысли, позволить им литься самотеком хотя бы до приземления. Ута прислушивалась к мерному гудению моторов и вспоминала свой первый год в Поиске. Тогда они тоже летели в винтокрыле, не таком скоростном и шикарном, но с той же особенностью конструкции, присущей всем машинам этого типа и крайне неприятной в случае вынужденного приводнения: центр тяжести винтокрыла — блок двигателей — всегда над твоей головой… …В тот день всё складывалось на редкость неудачно. Винтокрыл потерял управление задолго до береговой полосы, вдобавок не сработали надувные баллоны-поплавки, и вода наполнила пассажирский отсек невероятно быстро. У сидевшего напротив рядового первого года службы первым не выдержали нервы, и он отстегнул страховочный ремень сиденья. Ута не успела его перехватить. Кроме того, необходимо было набрать воздуха, в том числе напитать кислородом кровеносные сосуды мезоподы — вода уже подбиралась к горлу. Она расслабилась и мысленно пролистала в голове порядок действий, предусмотренных инструкцией по нештатным ситуациям. Самое трудное в жизни всегда заложено в психологию. Нужно было всего лишь дождаться, когда заполненный водой салон перевернет машину и кастетом на рукояти штык-кинжала вышибить стекло иллюминатора… …Ута осторожно провела пальцем по стеклу вдоль стального обода рамы. Оно было холодным и чуть влажным от испарины дыхания дремлющего Эра, впрочем, паров алкоголя Ута не уловила… …Когда они перевернулись, ей пришлось призвать на помощь всю свою выдержку. Едва оставшиеся члены группы вынырнули через освобожденные проемы, Ута в свою очередь вышибла стекло, ухватила за ногу незадачливого первогодка, полностью утратившего ориентировку в заполненном водой салоне, и потянула за собой, к спасительному отверстию иллюминатора. Как ни странно, больше всего трудностей возникло при попытке Уты высунуть в проем собственную голову, потом уже пошло легче. На поверхность, до которой было всего метра четыре, они выскочили как пробки, на последних граммах воздуха в мантии мезоподы и с легкими, горящими холодным огнем… С тех пор Ута запомнила на всю жизнь нехитрое правило выживания. Порой нужно просто сидеть, затаив дыхание, и терпеливо ждать, когда мир вокруг тебя перевернется. Ждать до последнего. И если выдержишь, не запаникуешь — есть шанс вынырнуть на поверхность жизни. Если при желании и должных навыках можно иной раз выйти сухим из воды, то от судьбы уйти нелегко, а от призвания труднее вдвойне. Еще вчера бригадир поисковой группы Ута Ю не могла и предположить, что возвратится в Три Столицы как кафедральный ассистент ведущего университета. И не бывший, а вновь действующий! И всё благодаря Эру. Эр оказался военным куратором университета, имевшим вес в правительстве — судя по тому, как энергично он начал переброску сюда научных кадров и прежде всего из Союза Аграрных Республик. По-военному быстро ориентируясь в смене обстановки и динамике сопутствующих событий, Ута в течение суток уяснила себе главную суть работы этого объекта министерства обороны — по поводу названия «университет» она иллюзий не строила. Уяснила — и внутренне ужаснулась. Ее уход с кафедры, сокрушение будущей карьеры, насколько вообще можно было говорить о будущих карьерах жителей их несчастной планеты — всё это оказалось никому не нужным. Огромной ошибкой, ложным маневром, лишней тратой калорий, как уже не раз выразился этот загадочный Эр, хотя и не в ее адрес. Отчизна была подобна утлому челну, случайно оказавшемуся на пути невесть откуда идущего бронекатера — безлюдного, но сохранившего ход и всё так же уверенно и равнодушно держащего свой, никому не ведомый курс. Точно так же, меж звезд и туманностей, уже миллионы долгих лет шел коричневый карлик — водородный пузырь размером больше любой планеты, но меньше самой маленькой звезды. Это означало, что в нем не могут разгореться полноценные термоядерные реакции (в звездах, являющихся изначально такими же сгустками водорода, термоядерные реакции возникают благодаря достаточной массе, которая приводит к чудовищному гравитационному сжатию ядра звезды, а последнее — к росту температуры до пределов, потребных для термоядерного поджига). Это, в свою очередь, означало, что если нормальную — пусть и самую крошечную — звезду благодаря испускаемому ею свету видно с расстояния хотя бы в парсеки, то коричневый карлик подчас не разглядишь и с мизерной по астрономическим меркам дистанции в триллион километров! Если бы землянин оказался на Отчизне в те драматические годы, он, конечно же, первым делом озаботился бы поиском путей скорейшей эвакуации из этого радиоактивного ада. Столь нелестной характеристикой Отчизна была бы обязана в первую очередь жесткому рентгеновскому излучению своей центральной голубой звезды. В то время как средняя температура на экваторе Отчизны составляла вполне умеренные +20 градусов по Цельсию, естественный радиоактивный фон превышал земной в тысячу раз! Но землянину — земное, большинство же существ, населявших Отчизну, было типичными радиофилами. Судьба готовила им смерть примитивную и бесхитростную в своей простоте и неотвратимости: в пекле родной звезды, куда планету столкнет коричневый карлик. Ни государство, ни мифический Создатель, прародитель всего и вся на планете, ни древние лупоглазые духи гор, от которых согласно официальной доктрине Отчизны пошли рефлексоры, высшие носители разума и порядка во Вселенной, не могли уберечь от гибели никого. Чувства в страхе плохие советчики, оставался лишь разум и его производная — наука. У науки всегда есть что сказать по любому поводу, даже если повод — ее собственная гибель. Уте была уготована роль если не одного из ее глашатаев, то, во всяком случае, выразителей воли госпожи Науки. Вот только векторов этой воли было минимум три. И бывший командир группы поиска, а сегодня старший кафедральный ассистент Ута Ю вовсе не была уверена, что ее вектор — верный. О Карлике заговорили после того, как в астрономическом корпусе Трех Столиц однажды решили прогнать через свежепостроенный Надмозг данные наблюдений за последнюю сотню лет. Путем поточечного сличения миллионов фотографических снимков небесной сферы Надмозг открыл несколько сотен новых объектов, ранее ускользавших от глаз астрономов. Это были в основном небольшие астероиды, кометы, пара третьестепенных спутников дальних планет. Но помимо всего этого рефлексоры обнаружили и одинокий субзвёздный объект. Масса его по различным оценкам колебалась в диапазоне 0,018–0,056 массы их родного светила. Объект не испускал излучения в видимом спектре, стало быть, являлся коричневым карликом. Судьба благоволила к Отчизне, потому что столь труднообнаружимый с астрономической точки зрения объект ее астрономы засекли сравнительно рано. Блуждающий карлик способен подобраться к звездной системе на очень близкое расстояние, исчисляемое всего лишь световыми днями, и при этом остаться незамеченным самой мощной оптикой! В появлении самого карлика не было ничего экстраординарного. Но когда астрономы определили маршрут звездного скитальца… Расчеты его дальнейшего движения повергли ученых Отчизны даже не в смятение — в шок. Коричневый карлик летел наперерез их собственному солнцу, которое на языке рефлексоров Строительного Альянса именовалось Кэан — Голубой Свет. Нет, карлик не должен был врезаться в Кэан. Однако через двести с небольшим лет водородный пузырь обещал пройти весьма недалеко, а по астрономическим меркам устрашающе близко — на расстоянии порядка десятков миллионов километров. Это сулило Отчизне самое страшное — дестабилизацию орбиты. Да-да, могучая гравитация проходящего мимо посланца злой судьбы должна была сорвать Отчизну с ее привычного эллиптического маршрута. После чего рок сулил катастрофу, имевшую три различных обличья из-за неопределенности в расчетах. В первом из представленных аналитиками вариантов — «Разрушение» — под воздействием приливных сил Отчизна превращалась в гигантское облако обломков. Вариант «Сирота» предполагал Похищение — злосчастный карлик должен был увлечь Отчизну в безжизненные пустоши открытого космоса с последующей для цивилизации рефлексоров гибелью, которая в отсутствии притока лучистой энергии родного солнца обещала стать весьма мучительной. Самый же быстрый вариант — «Испепеление» — обещал падение планеты в огнедышащие недра центрального светила системы. Какой именно из вариантов катаклизма случится в действительности, с абсолютной точностью никто из ученых Астрокорпуса не знал. Расчеты подобной задачи с прогнозом на двести лет вперед были невозможны из-за серьезных погрешностей измерения точных размеров Карлика и его массы. А между тем от выбора варианта Разрушение, Сирота или Испепеление напрямую зависела вся стратегия общества рефлексоров на ближайшие сотни лет! А значит — судьба нескольких поколений. К тому времени средняя продолжительность жизни рефлексора достигла порядка ста двадцати лет по местному времяисчислению, что приблизительно равнялось тридцати пяти — сорока земным годам. (Планета Отчизна обращалась вокруг своей центральной звезды более чем втрое быстрее, чем Земля вокруг Солнца.) Цивилизация оказалась перед жесткой дилеммой: поддаться унынию и утопить себя в хаосе и развале всего и вся, либо начать срочный поиск путей спасения планеты. Коль скоро опасность пришла из космоса, к нему первым делом и обратились лучшие умы всех государств Отчизны. Самым привлекательным представлялось создание огромного флота межзвездных кораблей, на котором можно было бы улететь прочь, на поиски свободных планет. Но цивилизация рефлексоров, увы, и близко не подошла к технологиям межзвездных перелетов! Чего не скажешь о перелетах межпланетных: многоместные корабли, влекомые мощью термоядерных двигателей и солнечными парусами, уже несколько десятилетий бороздили окрестности Кэана. Поэтому наиболее реалистично мыслящие ученые и военные прагматики предложили массово переселиться на Периферию — одну из дальних планет их звездной системы. Ее орбита даже по самым пессимистичным оценкам не должна была существенно измениться из-за прохождения злополучного карлика. Это было связано с тем, что расчеты обещали в роковые месяцы противостояние Периферии с Карликом, в то время как Отчизна оказывалась в несчастливом соединении с пришлым массивным объектом. Однако необходимых технических и сырьевых ресурсов для эвакуации на Периферию населения целой планеты на тот момент не хватило бы и у десятка Отчизн! Тем не менее, в высших кругах идею встретили с пониманием. Было выделено финансирование на закладку космического флота, способного де факто эвакуировать с обреченной планеты нескольких тысяч избранных. Разумеется, все секретные планы властей, способные просочиться в прессу, немедленно оказались на ее страницах. Начались социальные взрывы, акции гражданского неповиновения, и общество вплотную приблизилось к расколу — который, впрочем, давно уже был неизбежен. На фоне этой напряженности практически незамеченным прозвучало остроумное предложение молодого ученого Оптона Раку: вместо бессмысленного клепания очередного десятка космических громадин, неспособных принять на борт даже население одного города, превратить в один большой межзвездный корабль всю планету. «Мы улетим на нашей Отчизне верхом, как блохи-пауки на шерсти пралемура, — высказался молодой прожектёр на страницах авторитетного научного издания „Логика-Практика“. — В принципе я не исключаю создания из Отчизны и управляемого космического корабля. Мы лишь слегка отлетим в сторону, уступив дорогу субзвездному объекту. Отлетим на тщательно отмеренное расстояние, необходимое, чтобы наша планета не была разрушена приливными силами. А затем попросту возвратимся на родную орбиту и спокойно продолжим свое существование!» Как и следовало ожидать, именно слово «попросту» вызвало шквал критики и откровенных насмешек со стороны его ученых коллег. Идея Оптона Раку была признана несостоятельной «из-за отсутствия реальных путей ее воплощения» и надолго пребывала в забвении. В отличие от планов наиболее консервативного крыла политиков, предложивших всему населению Отчизны дружно переселиться в недра планеты и пережидать катастрофу там. В подведомственной властям прессе немедля развернулась кампания «умиротворения». Суть ее заключалась в тотальном внушении населению надежды, что пролет смертоносного коричневого карлика хоть и способен вызвать ужасные катаклизмы, но затронет лишь поверхность Отчизны и не приведет к разрушению или сгоранию планеты. Смерть не доберется до ее потаенных недр. Военные же в полном соответствии с канонами своей профессии собирались уничтожить коричневый карлик на подлете любыми доступными им средствами. Правда, о характере этих средств и их наличии в арсеналах они предпочитали отмалчиваться. Последнее из внесенных предложений о путях спасения цивилизации было наиболее реалистичным, благо исходило от Геологического Общества, объединявшего в своих рядах наиболее трезвомыслящих инженеров и строителей. Общество советовало изыскать любые возможности к тому, чтобы, пока еще не поздно, сбросить в космос часть собственной массы Отчизны! Доводы инженеров, хотя на первый взгляд и были абсурдны, при ближайшем рассмотрении выглядели вполне разумно. Во-первых, это должно было перестроить текущую орбиту планеты. Во-вторых, таким способом ослаблялось потенциальное гравитационное взаимодействие с коричневым карликом. Что при благоприятных обстоятельствах оставляло планету на прежней орбите у родного светила. Однако эффективных и, самое главное, быстрых путей облегчения планеты геологи не знали. Этот вариант, как и все прочие заявленные пути спасения Отчизны, требовал принципиально новых технологий, огромных средств, квалифицированных кадров и в конечном итоге — полной мобилизации всех сил населения. После чего, как обычное следствие всех глобальных миропотрясений, наступил период относительной стагнации, растянувшийся на целых 25 земных лет. Это было сумбурное время параллельных исследований, сложнейших расчетов, ревизий и пересчетов теоретических данных. Потом начались войны. Каждая сверхдержава Отчизны занимала особую позицию по поводу собственного спасения прежде всего, и судеб планеты в целом. После распада двух слабейших сверхдержав и поглощения их останков тремя сильнейшими, выкристаллизовались магистральные воззрения на грядущий апокалипсис. Их представляли так называемые «зодчие», «космисты» и «аграрии». Строительный Альянс, объединивший всех, кто на спешно организованных плебисцитах поддержал Созидательную Доктрину, занимал жесткие позиции. По мнению «зодчих», эффективно взорвать летящий из ледяной бездны космоса коричневый карлик было невозможно. — Как управиться с громадным пузырем водорода, достигающим размеров десяти Боолов?! — Вещал с трибуны Старший Зодчий. (Боолом звался газовый гигант вроде Юпитера, седьмая планета системы рефлексоров.) — Как? «Зажечь термоядерным пламенем», — отвечают нам романтики из Космической Унии. «Как зажечь?» — спрашиваем мы. И что мы слышим в ответ? При этих словах Старший Зодчий воздел над головой свою громадную мезоподу, пылающую ораторским пурпуром. Десять тысяч высокопоставленных рефлексоров, выстроенных рядами перед трибуной вождя, дружно подняли мезоподы, готовясь принять Мотивирующую Волну. — В ответ мы слышим: «Так же, как мы запускаем термоядерные реакции в наших ракетных двигателях! Лазерным обжимом!» — Рявкнул Старший Зодчий. — Ха, ха, ха, ха, ха, дорогие друзья. Ха-ха и ха. Он покрутился на трибуне влево-вправо, источая мезоподой волну эйфорического веселья. После чего тут же зашелся в выверенной истерике, возвышая голос до непереносимого визга. — Сколько нужно лазеров?!! Какой мощности?!! Сколько обслуживающих станций?!! Сколько носителей для отправки лазеров навстречу Карлику?!!.. Необозримые ресурсы! Невероятные!! Неподвластные разуму!!! Далее Старший Зодчий в своем семичасовом выступлении всесторонне рассмотрел и отверг и другие предложения «аграриев» с «космистами». Постройка сколько-нибудь массового межзвездного пассажирского флота — невозможна. Превращение в управляемый межзвездный корабль самой планеты — невозможно. Существенное изменение массы планеты — архиневозможно без катастрофических последствий для всего живого, после которых и прилета Карлика не потребуется. Наконец Старший Зодчий сложил мезоподу как веер и, доверительно прижав к груди, спросил мягким, отеческим тоном: — Что же нам остается, друзья? Работать. Трудиться. Строить. Мы должны возвести огромные подземные города, должны переселиться в недра Отчизны. Там мы сможем пережить катаклизм. Так и только так. Потому что это реально и вполне достижимо. У Старшего Зодчего имелся еще один весомый аргумент. Даже если из-за прохождения карлика их планета улетит в межзвездное пространство, в ледяные космические тартарары, в этих подземных городах можно будет жить, не выходя на поверхность Отчизны сколь угодно долго, во всяком случае, нескольким поколениям уцелевших рефлексоров уж точно. Кроме того, Отчизне с огромной долей вероятности предстояло испытать на себе целый ряд непредсказуемых катастроф вроде бурной вулканической активности, разломов коры и гигантских приливных волн. И в этом случае именно подземные цитадели давали весомый шанс хоть кому-то уцелеть и выжить. — Если отныне у нас нет будущего, необходимо построить его своими руками! — закончил лидер «зодчих», и десять тысяч мезопод слушателей расцвели радугами, что означало бурные, продолжительные аплодисменты, переходящие в овации. Программа «зодчих» привлекла на свою сторону не только население Строительного Альянса, но и миллионы наиболее реалистично настроенных рефлексоров со всех уголков планеты. В дело были брошены огромные армии искусственно выращиваемых на специальных заводах механотермитов — социальных существ, внешне отдаленно напоминавших их земных собратьев, однако превосходивших их размерами, а главное — возможностями. Эти армии провели все основные виды земляных работ нулевого цикла. Осуществили первичную выемку огромных массивов грунта и породы, предварительно обработанных магнитными жидкостями. Во всем прочем технологии и горнодобывающая техника рефлексоров не имела принципиальных отличий от аналогичных реалий XXI века на Земле. В итоге Строительный Альянс возвел более сотни Очагов и Ульев — годных к сносному проживанию подземных городов численностью 20 миллионов жителей каждый. Очаги и Ульи питала ядерная и геотермальная энергетика. Также в подземных городах было устроено то, что на земных языках именовалось бы «локализированными очагами-источниками радиоактивного заражения», поскольку, в отличие от землян, рефлексоры были урожденными радиофилами! Однако Отчизна существенно отличалась от Земли резко выраженной специализацией глобального труда. Именно это было причиной того, что помимо Строительного Альянса тут существовали и иные воззрения на спасение от Карлика. Узкоспециализированные аэрокосмические державы — компактно расположенные на маленьком субконтиненте величиной с земной Индостан и объединенные в Космическую Унию, — вообще не производили почти ничего кроме самолетов, ракет и космических кораблей. Они были лидерами в освоении системы Кэан и даже пытались привлечь внимание к бедственному положению Отчизны любых возможных инопланетных соседей. Для этого они выстраивали в пространстве символы и фигуры из космических кораблей, строгие геометрические формы которых должны были привлечь любую технически развитую цивилизацию, и включали на полную мощность то радиопередатчики, то лазеры. Кормил же Отчизну по большей части САР — Союз Аграрных Республик, в который вошли страны, исторически специализировавшиеся на производстве продовольствия и сопутствующих биотехнологиях. Этому способствовал климат их экваториального континента, во многом сходный с условиями земной Юго-Восточной Азии. Понятно, что технари-«космисты» видели спасение исключительно в эвакуации населения планеты либо в крайнем случае — в попытке изменить ее орбиту. «Аграрии» имели более широкий спектр представлений о путях выхода из кризиса. В частности, они надеялись изменить саму природу рефлексоров. Причем сделать это таким образом, чтобы повысить переносимость организмом экстремальных условий, а в идеале — обеспечить ему длительную гибернацию с минимальным внешним обслуживанием или даже вовсе без обслуживания (как это происходит в дикой природе у способных к анабиозу живых существ). Некоторые из направлений их работ, например, морские изыскания и исследования океанического дна, были строжайше засекречены и потому вызывали пристальный интерес спецслужб Строительного Альянса. В принципе «аграрии» были не прочь использовать подземные Очаги и Ульи «зодчих», однако идеальным считали постройку в дальнейшем более надежных и безопасных, но вместе с тем дешевых убежищ (фактически складов для гибернированных рефлексоров, подвергшихся генетическим изменениям), и потому обращали свои взоры именно к океану. Обострившееся противостояние разведок, идейные, а вслед за тем и предсказуемые экономические противоречия, разрушавшие прежде эффективную систему производственного разделения труда на Отчизне, скоро привело к открытому конфликту. «Космисты» и «аграрии» попытались спешно объединиться в коалицию, однако маленький субконтинент не сумел противостоять превосходящим силам Альянса и уже в первых битвах разгоревшейся войны был раздавлен «зодчими». Победа же над Союзом Аграрных Республик далась Строительному Альянсу ценой огромного напряжения всех сил, поскольку экваториальные соседи были весьма многочисленны, а природные условия их континента затрудняли ведение эффективной войны. Так или иначе, конфедерация «аграриев» была вынуждена признать свое поражение, и Строительный Альянс воцарился на Отчизне абсолютным гегемоном на ближайшие 100 лет… Война — неизменный спутник прогресса, пусть и однорукий. Суммарный вектор достижений всех трех некогда противоборствующих сторон дал ощутимый импульс и к дальнейшему развитию космоплавания, и к совершенствованию астрономических методов. За семьдесят пять лет до близящегося космического катаклизма корабли рефлексоров не просто достигли планеты Периферии, но и смогли основать там базу. В числе прочего, на орбите Периферии была размещена первоклассная обсерватория. Благодаря последнему обстоятельству, астрономы рефлексоров сумели значительно уточнить элементы движения коричневого карлика, подошедшего уже сравнительно близко. Результаты свежих расчетов повергли астрономов Отчизны даже не в уныние — в ужас. При сохранении тенденций — а все обстоятельства говорили в пользу этого! — коричневый карлик должен был изменить орбиту Отчизны таким образом, что планета начнет по спиралевидной траектории приближаться к своему центральному светилу, покуда не сгорит полностью. Предстоящий катаклизм окончательно представился неминуемой и неотвратимой катастрофой. Отчизне грозило Испепеление — именно таков был наиболее реальный вариант будущего планеты! Вся хваленая доктрина «зодчих» вместе с уже выстроенными подземными Очагами и Ульями отныне не стоила и одной несчастной альфа-частицы! Обнародовать эту жестокую правду в любом виде означало тут же ввергнуть планету в хаос. Для лидеров Альянса оставалось одно: скрывать всё по мере сил и отчаянно искать любые пути к спасению. Любые — какими бы невероятными они ни казались. По этой причине началось негласное поощрение временно преданных забвению программ «аграриев» и «космистов». «Космисты», подогретые финансовыми потоками, которые теперь с особой силой направлялись на строительство планетолетов, благо экономия уже не имела никакого смысла, отправили к Периферии сразу пять особо крупных кораблей. Один из них погиб, четыре других благополучно доставили на Периферию новых жителей и огромное количество припасов. Далее, проведя текущий ремонт, корабли разделились на пары и отправились к двум «планетам-призракам» — так именовались скопления пыли и мелкого космического мусора, заполнявшие четвертую и пятую точки Лагранжа системы Периферия — Кэан. Эти скопления в мощные телескопы с Отчизны и, особенно, Периферии наблюдались как пепельно-серебристые диски, подобные небольшим планетам, но полупрозрачные, как бы призрачные, откуда и происходило их название. То ли у «космистов» были свои тайные резоны навестить именно эти точки системы, то ли они обладали особым чутьем в силу своей извечной специализации, но внутри одной из «планет-призраков» их звездопроходцы неожиданно обнаружили… Корабль Чужаков! Корабль из неведомого мира, очевидно, был покинут экипажем невесть когда и почему. Загадку усугубляло то счастливое обстоятельство, что он был вполне исправный, с сохранным и рабочим двигателем, использующим удивительный принцип сжимания пространства перед кораблем и растягивания его за кормой, благодаря чему возникает возможность существенно превысить скорость света. На Земле теоретическую возможность создания аналогичного двигателя исследовал мексиканский ученый Мигель Алькубьерре еще в конце XX века, но создан он так и не был. Инженеры Космической Унии продвинулись в создании подобного «метрического» двигателя дальше землян, но довести до ума хотя бы опытный экземпляр изделия никак не удавалось. Рефлексоры называли его Т-двигатель — от названия острова Тот, где находился экспериментальный завод, занятый его конструированием. Ответов на множество загадок, поставленных этой неожиданной и будоражащей воображение находкой, у «космистов» не было. Тем не менее, Т-двигатель красноречиво свидетельствовал: звездную систему Кэан некогда посещала высокоразвитая цивилизация, неведомая раса, пока условно названная лаконичными рефлексорами литерой «Т». Разумеется, были приняты все меры предосторожности. Проведено множество тестов. И Корабль Чужаков, и экипаж рефлексоров, обнаруживший его, выдержали в трехмесячном карантине в ожидании возможной активации очага неведомой инфекции. Но корабль был чист, по крайней мере, с точки зрения здоровья и безопасности рефлексора. А мотивы, побудившие неведомый экипаж оставить корабль, так и остались для «космистов» неизвестными. Столь эпохальное открытие, которое случилось впервые в истории прежде не встречавшейся с инопланетянами цивилизации рефлексоров, было расценено на Отчизне как добрый знак высочайшей степени важности. Эта степень повысилась стократно, когда вслед за брошенным кораблем пришельцев пытливые «космисты» обнаружили еще и несколько линий, провешенных приводными Алькубьерре-станциями (в терминах рефлексоров, соответственно — Т-станциями). Т-станции позволяли перемещаться по некоторым направлениям нашей Галактики существенно быстрее скорости света. «Космисты» уже потирали руки от возбуждения. Еще бы, перед ними отчетливо замаячил призрак спасения! Вдобавок он безусловно подтверждал эффективность именно космического пути спасения с Отчизны, и «космисты» преисполнились несказанного энтузиазма. Однако для оперативной эвакуации при помощи межзвездных линий, обслуживаемых Т-станциями, были необходимы и Т-корабли соответственно. А вот постройка Т-кораблей, увы, представляла собой весьма нетривиальную задачу. «Любой имеющийся на сегодня в нашем распоряжении космический корабль, — писал на страницах „Логики-Практики“ один из ведущих экспертов отрасли, инженер А Дер, — не обладает защитой от сверхсветовой скорости и потому обречен на гибель вместе с экипажем. Подобно тому как винтокрыл, даже марки „Игла“, с двигателем космофлаера на борту неизбежно разрушится еще во время взлета по причине деформирующих перегрузок на ключевых элементах конструкции. Соответственно, в Т-корабле главным является даже не Т-двигатель, потому что большинство его компонент вынесены за пределы корабля и размещены на приводных станциях межзвездных транспортных линий, а защита от сверхсветовой скорости. Именно она, сочетающая исключительно дорогие материалы с генераторами особых полей, делает межзвездный Т-транспорт возможным. И именно серийное воспроизводство ее, этой защиты, должна наша цивилизация отныне поставить во главу угла». Одновременно с «космистами» и «аграрии», даже в самую лихую военную годину не прекращавшие тайком исследовать океан, снарядили ряд тщательно подготовленных глубоководных экспедиций. Это было нелегко. Темные и загадочные морские глубины на Отчизне местами достигают семнадцати земных километров. В мировом океане Отчизны резкий скачок плотности воды (пикноклин) на глубине в триста метров и скопление масс морских животных в нем дают настолько выраженный эффект «жидкого грунта», что аппараты многих акванавтов-первопроходцев претерпели на нем серьезные аварии, что некогда затормозило развитие наблюдательной глубоководной океанологии на многие десятилетия. Наконец, скоростные подводные течения вдоль скачка температуры (термоклина) достигают такой силы, что обычные спускаемые аппараты вроде батисфер кладет на бок и даже переворачивает, а потом тащит прочь от расчетной точки на многие километры. Но «аграрии», поднаторев в постройке огромных многокорпусных субмарин-катамаранов и тримаранов, создали целые подводные поезда. Субмарины пробивали пикноклин и термоклин, вывешиваясь на глубинах порядка 1300 метров. И уже с субмарин в пучину уходили флотилии базирующихся на их борту глубоководных аппаратов. Некоторые из них были столь велики, что, разместившись на океанском дне, могли неделями вести автономное существование, занимаясь исследованиями и отрабатывая технологии подводного строительства. Первоначально «аграрии» декларировали эти экспедиции как поиск новых потенциальных стройплощадок под будущие подводные города в дополнение к уже построенным подземным Очагам и Ульям. Затем упор начал делаться на выработке дейтерия и трития, столь необходимых для заправки межпланетных кораблей. На деле же экспедиции Последней Надежды, как они были пафосно объявлены в прессе, преследовали совсем иную, давно разрабатываемую конфедератами цель. Имя цели было — Плавт. Ута Ю много раз возвращалась мыслями к тому судьбоносному заседанию. — Итак, судари и сударыни, имя нашей цели — Плавт, — сказал генерал-командор Эр, обводя взглядом персонал кафедры океанологии. — Вам, конечно же, официально сей термин неведом. Потому что вы помните: Строительная Доктрина при Старшем Зодчем Арте отрицала гипотезу о донной колониальной мегафауне как едином живом массиве. Доктрина учила, что «так называемый массив» есть вредная выдумка наших врагов, призванная подорвать веру рефлексоров в силу рефлексивного разума. И что изучение любой донной мегафауны есть бессовестная трата общественных средств и ресурсов перед лицом близящейся всесветной угрозы. Присутствующие обменялись понимающими взглядами. Научную прессу Союза Аграрных Республик кое-кто, знакомый с языком соседа, почитывал, конечно… Так, урывками. Ведь запрещено все-таки! Поэтому в основном довольствовались слухами. Эр продолжал. — Но на недавнем Совещательном Построении мы подняли к Старшему Зодчему Бату инициативу снизу. Мы напомнили, что сила Строительной Доктрины — в гибкости. Мы сказали, что у логики не два, а три конца. И что путь на ту сторону мудрости лежит через знание. Вслед за этими словами Эр сделал паузу, дабы все вместе они могли предаться благоговейной медитации. Затем продолжил. — Теперь к делу. Плавт существует. Он огромен. Он — повсюду. В каждой глубоководной долине. У подножия каждого подводного вулкана. Это самое большое и вне всякого сомнения самое опасное существо на нашей планете. «Аграрии» изучают его уже более пятнадцати лет. Теперь им займетесь вы. Два добрых рефлексора, Ан и Морих, смогли раздобыть для меня новейшие образцы бактериальных культур Плавта. Из них мы вырастим в новом университетском Океанариуме своего собственного монстра. Собственную копию Плавта. Наконец-то он зацепил их! На лицах гаснущих светил океанологии Строительного Альянса проступило нечто отдаленно похожее на радость. Лишь Ута Ю сосредоточенно хмурилась… — Когда Плавт достигнет минимально необходимых размеров и отрастит себе пять церебр — что это такое вы узнаете позже — мы приступим к поиску ответа на два главных вопроса. Вопрос первый: как коммуницировать с Плавтом. Вопрос второй: как предельно эффективно и без серьезных последствий для окружающей среды уничтожить Плавта. Лично я считаю первый вопрос более важным. Но Старший Зодчий Бат интересуется вторым вопросом. И только им. Часть третья. Капитаны Глава 1. Надежин. «Русские горки» Февраль, 2161 г. Флагман Четвертой Межзвездной Экспедиции МКК-5 «Звезда» Район планеты Павор, система звезды Вольф 359 Когда Североамериканские Штаты еще гордо носили имя великой державы, существовал забавный парадокс. Некоторые явления, считавшиеся у них чисто русскими, наши соотечественники полагали плотью от плоти американского образа жизни и их сомнительных ценностей. Так случилось с русской рулеткой и русскими же горками, пришедшими в наши парки аттракционов из заокеанской индустрии развлечений. Об этих горках я и вспомнил сейчас, когда судьба, вознесшая было нашу экспедицию на самый гребень успеха, вознамерилась швырнуть нас вниз, в самую бездну водоворота с красивым и безнадежным названием Фиаско. После шестнадцати лет полета «Звезда» с «Восходом» наконец-то обрели цель — грандиозную, захватывающую воображение. И вот сейчас она разламывалась на куски прямо на моих глазах. Интенсивные исследования окрестностей звезды Вольф 359 — как наблюдательные, так и гравиметрические — принесли нам обильные плоды в виде трех планет и впечатляющих газопылевых останков протопланетного диска. Последнее обстоятельство интриговало меня не меньше планетарной троицы, ведь вокруг нашего родного светила подобного реликтового мусора давно нет — всё изначальное вещество Солнечной либо уже образовало известные нам твердые объекты от Меркурия до дальних закраин Облака Оорта, либо полностью диссипировало в межзвездную среду. Поначалу лишь легкая досада омрачала наши открытия. К этому моменту команды кораблей уже пробудились от гибернации в полном составе, и каждый член обоих экипажей прекрасно знал: первоначальная ставка не сыграла. Все попытки что-либо расслышать в радиодиапазоне этого района Галактики не принесли результата. Попытки что-то разглядеть в тех точках, которые составляли Кричащий Крест, тоже не дали ничего. В итоге мы обменялись мнениями с Панкратовым. — Не переживай ты так, старина. Если верить последним данным с Земли, Кричащий Крест замолчал еще пятнадцать лет назад, — заверил он меня. — Если честно, осетринка наша того… не молода. Эти, как ты говоришь, «последние данные» Большой Земли — почти восьмилетней давности, — напомнил я капитану «Восхода». С некоторых пор в экипажах все, не сговариваясь, стали называть нашу уютную домашнюю планету Большой Землей, словно подчеркивая: мы — тоже два кусочка нашего мира, две Малых Земли, самый дальний ее плацдарм. И необходимо сделать так, чтобы… — А три свежеоткрытых планеты — это разве не замечательно?! — Прервал мои лирические размышления Панкратов. — Это, брат, такой лихой свежачок, что можно три дырочки на кителях вертеть, не задумываясь. Он, конечно, был прав. Уже одна только Беллона, как мы назвали наиболее перспективный объект с вполне приличной атмосферой, сулил непаханое поле исследований и возможных перспектив. И все же я продолжал думать о Кричащем Кресте, в то время как наши научные светила, которыми по штатному расписанию экипажи звездолетов были укомплектованы под завязку, в предвкушении препарирования лакомой Беллоны дурели от вожделенья и безделья. И тут русские горки нашей судьбы резко задрались вверх — чтобы затем оборваться вниз… В один прекрасный корабельный полдень — помню, я специально зафиксировал в бортовом журнале для истории точное московское время этого знаменательного события! — штатный астроном «Звезды» Федор Вершинин спешно вызвал меня в свою обитель. Там он включил фрагмент цифрозаписи, сделанный полутора часами ранее. И я почувствовал, как меня вдавливает в спинку кресла невидимая сила. И не в каких-то там степенях известных, а как солидарно выражаются оба медика экспедиции — в Полную Жэ! Я увидел на экране монитора, как из темных, мутных пучин противолежащей части протопланетного диска медленно и торжественно выплывает… светящаяся точка. Еще одна, четвертая планета в дополнение к уже обнаруженным нами трем другим! Из сбивчивых объяснений Федора Александровича я лишь спустя четверть часа уразумел, что, оказывается, наш доблестный астроном уже давно заподозрил возможное присутствие на задворках системы Вольфа 359 некой гравитирующей массы суммарного калибра двух-трех планет размером аккурат с нашу Землю. На мой резонный вопрос насчет обоснования этой гипотезы астрофизик сослался на некоторые характерные аномалии в движении второй и третьей планет системы — Паллора и Павора. — И Барсуков тоже был посвящен в эти ваши аномалии? — Мой вопрос был скорее риторическим. — Я не имел до сегодняшнего дня достаточной информации, поэтому интерпретировал предварительные наблюдения не в пользу планеты, а в пользу волны плотности в протопланетном диске. Они ведь там периодически возникают. — А на «Восходе»? — Астрофизик Барсуков тоже был уверен, что причина всего — волна плотности. В любом случае, честь открытия четвертой планеты принадлежит мне, и знаю о ней пока что только я один. Ну, теперь и вы, разумеется. Что ж, инструкции никто не отменял. Доложить мне Вершинин был обязан, имея на руках все-таки более убедительные свидетельства, нежели какие-то там слабые возмущения траекторий никому не нужных, промерзших насквозь планет. — Итак, — подытожил я, — четвертая планета. — Да, — кивнул астроном. — Определенно планета. В ту минуту я еще не знал что явилось нам из глубин мироздания. Но даже знай я всё — разве имел бы право что-либо изменить? Вы думаете, мы с Вершининым сразу всем всё рассказали, и уже спустя какой-то час экипажи «Звезды» и «Восхода» охватило ликование? Нет, друзья мои. Вам, быть может, это трудно понять, но я не имел права на ошибку. Данные Вершинина следовало многократно проверить. Второпях заявить открытие четвертой планеты, а потом убедиться, что мы наблюдали какую-нибудь там короткоживущую комету или вовсе галлюцинацию собственного бортового компьютера… Нет уж! Две недели Вершинин вел по моему указанию уточняющие наблюдения. И только на пятнадцатый день информация была нами обнародована. В полном объеме. Вначале мы с Вершининым выступили по внутрикорабельной связи. Затем я разослал всем членам экипажа «Памятку о d-компоненте», где были системно изложены все доступные факты об открытой планете вкупе с необходимыми иллюстрациями. Вот извлечения из «Памятки». «Мы встретили неизвестную планету, вышедшую из газопылевого диска и приближающуюся к орбите ранее открытой третьей планеты. В данной Памятке свежеоткрытая планета будет именоваться d-компонентом или просто „планетой“. Почему мы не называем ее „четвертой планетой“ станет ясно из дальнейшего изложения. Планета имеет массу около 2,7 земных, но за счет большего диаметра, чем у Земли, ускорение свободного падения на ее поверхности отличается несущественно. В общем и целом по существующей неформальной астрономической классификации планету можно отнести к классу „сестра Земли“. Это наиболее близкое к Земле по своим основным астрофизическим параметрам тело из всех ранее открытых наукой. Планета покрыта мощными льдами. Они состоят как из воды, так и из более низкотемпературных фракций, в частности, углекислоты и даже азота. Из этого можно заключить, что у этой планеты некогда была достаточно мощная газовая атмосфера. Однако практически вся она замерзла, подобно тому, как это имеет место, например, на Плутоне. Самым же интригующим элементом являются три огромных плоских кольца. Материал их достаточно тривиален — это лед и небольшие каменные обломки. Но в отличие от всех известных нам кольцевых систем, первое и третье кольца d-компонента развернуты относительно второго, среднего, на 60 градусов. Таким образом, кольца не лежат в одной плоскости, как, например, у Сатурна. И наука, и здравый смысл говорят о том, что подобная ситуация не могла сложиться естественным путем. Поэтому мы предполагаем искусственное происхождение колец. Точное назначение этой постройки планетарного масштаба пока что неизвестно. Однако астроном Вершинин высказал мысль, что совокупная тень всех трех колец, закрывая собой значительную часть поверхности планеты, существенно уменьшает количество получаемой ею от центральной звезды системы лучистой энергии. Иными словами, кольца представляют собой своего рода „теневой холодильник“, который заметно снижает среднюю температуру планеты. Конкурентная гипотеза, высказанная капитаном Надежиным, гласит, что сами по себе кольца нельзя считать законченной и самодостаточной астроинженерной постройкой. По мнению капитана Надежина кольца являются лишь неким зримым побочным эффектом от планомерной переправки вещества планеты в космос. Также принципиально важным моментом является следующий. Три кольца вокруг планеты в подобной конфигурации существовать долго не способны. Но коль скоро мы их сейчас наблюдаем, значит, их возраст по космическим меркам очень мал: десятки тысяч лет и даже меньше. Нет никаких сомнений, что в ближайшие тысячелетия, а возможно и быстрее, кольца обречены деформироваться и в конечном итоге развалиться. Вторым примечательным обстоятельством являются зоны аномальных температурных всплесков. Инфракрасная телескопия „Звезды“ показала присутствие под поверхностью загадочной планеты ярко выраженных горячих пятен. Данные отправленной к d-компоненту БМС „Феникс“ позволили уточнить их размеры: горячие пятна имеют диаметр порядка пятидесяти километров каждое. На ночной стороне планеты неподалеку от терминатора над этими пятнами несколько раз наблюдалось интенсивное свечение в оптической части спектра. Природу горячих пятен уверенно установить пока что не представляется возможным, поскольку для возникновения эффекта классических „полярных сияний“ d-компоненту не хватает плотности атмосферы, а звезде Вольф 359 — интенсивности солнечного ветра. Таким образом, нельзя исключить, что мы имеем дело с Черенковским излучением или каким-либо другим эффектом свечения, обусловленным радиоактивностью. Отсюда можно сделать предварительный вывод. Пятна либо имеют искусственное происхождение, либо обусловлены аномально плотными залежами радиоактивных элементов. По всей видимости, эти пятна нагревают участки планеты и, просторечно выражаясь, фонят. Теперь мы вынуждены перейти к грустной части нашей Памятки. D-компонент не является четвертой планетой системы Вольф 359 в полном смысле этого слова. Обнаруженная планета движется не по круговой и не по эллиптической орбите. В настоящее время она находится на параболической орбите, которая затем, вследствие гравитационного захвата звездой Вольф 359, неизбежно сменится на крутую спиральную траекторию. Согласно расчетам через сто с небольшим земных суток она окажется уже внутри орбиты только что открытой нами Беллоны — первой планеты системы. Затем d-компонент подойдет совсем близко к центральному светилу и погибнет либо вследствие разрушения приливными силами, либо вследствие выкипания вещества под воздействием солнечного тепла». На шестнадцатый день начались длительные и весьма мучительные для нас обоих консультации с Панкратовым, командиром «Восхода»… — Сто десять суток. Все — Барсуков, Донцов, «Олимпик» — настаивают, что это очень точно, старик. — Угу. А нам расчетно пилить до точки встречи с этой треклятой планетой еще минимум сто сорок. Как тебе ножницы? По всем прикидкам и самым радужным прогнозам мы опаздываем самое меньшее на тридцать суток. Всего один месяц, Панкратов. Месяц по имени Хренобль… — Что ж, старик, получается, самое лучшее, что нам светит — это пронаблюдать планету инструментально. С дистанции порядка миллионов километров, и это в самом лучшем случае. — Ну и жопа-а-а… Последнюю фразу мы произнесли синхронно. Видимо, общая беда сближает и способствует взаимопониманию. Хотя я давно уже знал, что и эта беда у нас с Панкратовым была совсем разного свойства. После нескольких раундов переговоров мы с Панкратовым уже почти не говорили. Всё было сказано. Я смотрел на экран. Наши взгляды встретились. В глазах Панкратова я отчетливо прочитал: «Старик, ты же отлично понимаешь, что эта планета просто падает! И не куда-то там в тартарары, а прямиком на звезду. И она шмякнется в этот ад на наших глазах. И на наших же глазах сгорит без остатка. А мы? С чем останемся мы, Петя? С кукишем, и даже без всякого масла?» Мы никогда не откроем ее тайн, кивнул я. И он, конечно же, меня понял. Ни пятен ее не пощупаем, ни колец не облетим, ни всего остального, что там только может быть. Хотя перлись сюда без малого семнадцать лет. Чтобы под самым нашим носом самый интересный объект исследования бесследно исчез! Это ли не трагедия? Это ли не драма? Нет. Это полное фиаско, ответили мы друг другу. И для понимания столь горькой истины слова уже были излишни. Не побоюсь громких слов: те дни были для меня окрашены в трагические тона. Сорваться ли в головокружительную гонку за четвертой планетой или нет? Поставить на кон сохранность бортовых систем, а, возможно, и конструкционную прочность звездолета? А вместе с ними — жизни всех моих товарищей? Ведь только работая двигателями в закритическом режиме, «Звезда» могла бы догнать обреченную планету, пресловутый d-компонент, примерно за месяц до ее падения на Вольф 359. Я считал и пересчитывал навигационную задачу на встречу с четвертой планетой на бортовом «Олимпике» сотни раз. Но что подобные перегрузки будут означать на практике, к каким последствиям приведут — никакой компьютер оценить гарантированно не мог. Компьютер может многое, но он не Бог — о чем в наш термоядерно-космический век так часто забывают… Я наблюдал отчаяние Хассо Лааса. Я видел несгибаемую решимость в лице Бориса Багрия. Мольбу — в глазах Федора Вершинина. Все они хотели, чтобы наша «Звезда», сжигая бесценные тонны антиматерии, стремглав помчалась в погоню за четвертой планетой. Но единодушия — не было. Мой старший инженер Эдуард Изюмцев не хотел этой безумной погони. На словах я мог пренебречь его страхами, назвать их малодушием и даже безответственностью! Но в глубине души — нет. Мнением Изюмцева я дорожил как собственным. Текли часы, слагались в сутки, а я всё медлил с решением… Генетик Роберт Васильев всегда казался мне проницательным человеком, притом умеющим держать язык за зубами. Полагаю, это было одним из неотъемлемых требований его профессии: мало ли что может происходить с человеком в его первой гибернации? От неожиданных признаний и неприглядных откровений дремлющего сознания до примитивных физиологических реакций организма, напрочь лишенного элементарного контроля собственной нервной системы. Полагаю, Васильев заподозрил неладное сразу после моего первого выхода из гиберсна. Во всяком случае, заявился ко мне уже первым вечером, когда я обратился к Боре Виноградову, нашему врачу, за метирапоном. На занятиях химтренинга для руководящего состава экспедиции и его ключевых членов экипажей нам дважды демонстрировали учебный ролик о медикаментозных средствах, способных в той или иной мере подавлять синтез кортизола, стрессового гормона «плохих воспоминаний». Умело управляя уровнем его содержания в организме, можно в какой-то степени ослабить или хотя бы подретушировать те устойчивые картинки в моем мозгу, от которых я предпочел бы полностью избавиться. Роберт не стал ходить вокруг да около и без обиняков спросил, чем, собственно, вызван мой интерес к «столь сомнительным психотропам». Как криобиотехник, а, значит, отчасти и врач, он имел право на подобные вопросы. Поэтому послал я его не в рамках субординации, а чисто по-человечески, ориентировочно — в район Ориона. Васильев не обиделся, лишь состроил кислую мину, точно был заранее уверен в тщете предстоящего разговора. — Воспоминания в вашем мозгу, Петр Алексеевич, не могут быть модифицированы вмешательством извне, — после паузы изрек он. — Однократное биохимическое воздействие, предваряющее момент собственно вспоминания, способно привести к стиранию некоторых событий, неприятных лично мне, из вот этого вот нейронного хранилища, — выпалил я и постучал себя пальцем по лбу, с удовлетворением отметив в который уже раз свою фонетическую память. Не зря же с заучиванием стихотворений в школе у меня никогда не возникало особых проблем. — Гормональные ингибиторы, могущие влиять на память, действительно известны науке, и весьма давно, — пожал плечами Роберт. — Но избирательность их воздействия на человеческий мозг пока еще никак не подтверждена. Эксперименты в этом направлении велись еще в двадцать первом веке — в Серпухове, и, если мне не изменяет память, в Монреале. — Вы хотите сказать, что адресное, а еще лучше — точечное воздействие на… — Науке пока неподвластно, — кивнул Васильев. — Хотя исследования, конечно, ведутся. — Значит, исследования, — кивнул я, чувствуя, как в сердце медленно вползает ледяная тоска при одной лишь мысли о следующем сеансе гиберсна. — А что же тогда нам пропагандировали: «Умело управляя уровнем его содержания в организме, можно в какой-то степени ослабить…» — выпалил я назубок как стихотворение у школьной доски. — Вы же сами сказали — «в какой-то степени», — бесстрастно произнес криотехник. Он сейчас смотрел на меня очень внимательно. В глазах его туманилась задумчивость, а самое паршивое — в них сейчас я не увидел и тени субординации. — Петр Алексеевич, — помедлив, сказал он. — Правильно ли я понимаю, что во время гибернационного сна вы испытали некие… отрицательные эмоции? И они показались вам весьма… реальными? — Гм… А во время сна в принципе можно испытывать эмоции? — Едва ли не огрызнулся я, хотя всячески старался держать себя в узде. — Если, конечно, спишь без сновидений? — У вас были сновидения? — Уточнил он. Тускло так уточнил, формальности ради. Было и без того невооруженным глазом видно, что Васильев сейчас не примет на веру никакие там сны и прочие грезы. Я через силу усмехнулся. Губы, конечно, одеревенели слегка, но плох тот командир, что не возьмет себя в руки в беседе с подчиненным, даже если под ним задница горит. — А как вы себе это представляете, Роберт? Лежа в гиберсне — и совсем без сновидений? Криотехник посмотрел на меня как-то странно, словно с сожалением. — В молодости, постигая азы профессии, я немного ознакомился с духовными практиками североамериканских индейцев Аляски и наших северных народов, — ответил Васильев. — И у тех, и у других распространены весьма интересные верования как раз о снах. И о состоянии, в котором пребывает человек, когда во сне покидает тело и путешествует в виде эфирного тела. Души то есть. Я не перебивал. Рано или поздно этот разговор должен был состояться, и я вовсе не чувствовал себя проштрафившимся школьником. В конце концов, этому моему кошмарному бодрствованию должно же быть какое-то разумное объяснение! — Так вот индейцы зачастую крайне неохотно занимаются обрабатыванием земли и прочим сельским хозяйством. Они считают, что человек, работающий на земле, почему-то, как правило, не видит снов. А снам они придают огромное значение. Вплоть до принятия решений по жизненно важным вопросам. — А может быть, они имели в виду Землю? В смысле, планету? — Улыбнулся я, но, боюсь, моя улыбка вышла слишком натянутой. — Тогда, с точки зрения ваших индейцев, сновидений у человека может не быть даже во время гиберсна. — У них «почва» и «планета» имеют как правило разные значения и, соответственно, называются разными словами, — не поддержал шутки Васильев. — Но и у индейцев залива Ситка, и у камчатских айнов я встречал немало сходного в воззрениях на эту тему. Например… Глаза криотехника сузились. — Нельзя разбудить человека, который притворяется, что он спит. — В каком смысле? — Не понял я. — В прямом, Петр Алексеевич, — медленно проговорил Васильев. — Вам не приходило в голову, что ваши возможные… проблемы… связаны именно с этим? — С чем? — Теперь я уже искренне его не понимал. — С тем, что находится внутри вас, Петр Алексеевич, — вздохнул Васильев. После чего добавил уже жестче: — И притворяется до поры до времени спящим. И что я должен был думать после такого разговора с Васильевым? Как относиться к собственному «я» и к тем решениям, которые я принимал (или готовился принять) от его имени? «Звезда» не станет менять полетный план. Мы будем действовать так, как будто четвертая планета не существует. Наша цель — Беллона. Ею и удовольствуемся. Глава 2. Панкратов. Паладин науки Февраль, 2161 г. Второй вымпел Четвертой Межзвездной Экспедиции МКК-4 «Восход» Район планеты Павор, система звезды Вольф 359 Сколько я знаю Петю Надежина, он никогда не был ярым перестраховщиком. Но сейчас, когда перед нами замаячила вполне реальная возможность догнать эту злополучную планету, летящую в тартарары, выйти на орбиту и хотя бы одну неделю исследовать ее по максимуму, вдоль и поперек, Петр неожиданно уперся. Мысленно все мы уже просверливали в кителях дырочки под ордена, а то и Звезды Героев России. Хотел бы я полюбоваться собственным атлетическим бюстом в самом центре Мытищ, на исторической родине, так сказать, героя! Да и персональная Госпремия каждому из нас была бы обеспечена. А в том, что рано или поздно мы вернемся на Землю, я ни на йоту не сомневался на протяжении всей экспедиции. Воображение тем временем уже возбужденно рисовало в моей голове размашистыми штрихами соблазнительно красочные и пугающе величественные картины метаморфоз в атмосфере и океанах планеты-незнакомки. Для начала начнется таяние замерзшей атмосферы. И вот уже бескрайние просторы покрываются невероятно холодной — но все-таки более теплой, чем газы в кристаллической фазе своего бытования — жидкостью. Это азотно-кислородная смесь. В ней плавают льдинки и целые айсберги более тугоплавкой углекислоты. Но вот под лучами приближающегося Вольфа 359 азотная компонента вскипает! А вот настал черед и кислорода!.. Над бескрайними голубыми равнинами курятся дымки… Это — возвращаются в атмосферу важнейшие газы: азот и кислород. Неравномерности нагрева, обусловленные тенью от исполинских колец, приведут к фантастическим по своей мощи ураганам в свежерожденной атмосфере. Ветры достигнут сверхзвуковых (для земной атмосферы) скоростей, расчеты обещают 400 метров в секунду и даже более! Зато эти катастрофические процессы значительно ускорят крушение ледяного панциря океанов. Если, конечно, гипотеза нашего астрофизика Барсукова верна, и под стометровой толщей льдов океаническая вода по-прежнему сохраняется в жидком состоянии (как это имеет место, например, на Европе, спутнике нашего Юпитера). Когда начнется таяние льдов мирового океана, ураганы взломают их в считаные дни. Разгул штормов вышвырнет миллионы тонн льдов на сушу, раскрошит прибрежный припай, раздробит айсберги… Что будет дальше? Пробуждение вулканов? Сперва ледяные, а потом всё более и более теплые ливни? Как и когда растает ледяной панцирь на суше? Что выглянет из-под него? Заболоченная пустыня без конца и без края? Каменные плато? Или степи? Леса? Города?! Но что бы мы ни увидели, в самом скором времени вслед за тем мы станем свидетелями самого страшного: неизбежного распада исполинских колец под воздействием крепнущего с каждым днем солнечного ветра… Эти картины, равным которых не наблюдал ни один человек никогда, я расписал Надежину в ходе очередного сеанса связи. Но тому точно вожжа под хвост попала — ни дать ни взять, старый служака за полгода до пенсии, перестраховщик, дующий на всю воду вокруг! — Всё так, Геннадий Андреич, — без тени согласия в голосе ответил Петр. — Только ты почему-то забываешь, что мы не только хладнокровные астрогаторы, но еще и отцы-командиры. Во всяком случае, наши экипажи должны нас с тобой считать таковыми. Ты представляешь, чем чревато пребывание звездолета на орбите планеты, которая непрерывно — и самоубийственно! — приближается к светилу? Из-за этого там будут происходить самые разнообразные нестационарные процессы. По-русски сказать — катастрофы планетарного масштаба! Ты очень красиво расписал их, забыл только сказать, что угрозу могут представлять самые неожиданные вещи. И вулканическая бомба, вылетевшая вдруг на суборбитальную траекторию из-за того, что не встретила достаточного сопротивления атмосферы. И, наоборот, сошедший со стабильной орбиты и теперь падающий вниз булыжник, бывший еще недавно частью любого из трех колец. И невесть что еще! Как вы полагаете, капитан Панкратов: всё это достаточно опасно для наших кораблей? А вести исследования на поверхности пороховой бочки — способствует ли это здоровью экипажей? И нашему с тобой спокойствию, Геннадий Андреич? Не поспоришь, увы… Мы оба прекрасно понимали, что для погони за четвертой планетой с последующей высадкой на ее поверхность звездолету неизбежно требуется новый набор скорости, а затем — экстренное торможение путем накручивания сходящейся спирали вокруг движущейся планеты. Сие было чревато целым пучком проблем: от существенного перерасхода топлива до критического перегрева двигателей с сопутствующими перегрузками до шести «же». Выходило, что звездолет, даже совершив все эти эволюции абсолютно чисто и успешно выйдя на стационарную орбиту вокруг d-компонента, впоследствии будет обречен провести годы в ремонте силами собственного экипажа. То есть на Землю в приемлемые сроки корабль уже не вернется. И будем реалистами: скорее всего, не вернется домой никогда. Надежин понимал это. Я понимал это тоже. Но был на борту «Восхода» один человек, который и слышать не хотел ни о какой перестраховке. Борис Германович Шток, железный старец российской науки, ее настоящий паладин! В кругу людей науки есть такая особенная категория: пламенные революционеры, эдакие живые факелы познания. Они подразделяются на «кремней», «сухарей», «дикарей» и «парадоксов друзей». Так вот, дальний родственник злополучного химика «Звезды» Хассо Лааса, штатный астробиолог «Восхода» Борис Шток сочетал в себе все эти качества истинного светоча передовых научных теорий и практик, что называется, в одном флаконе. Все эти свойства вмещало в себя твердое, хотя и приземистое ученое тело вкупе с бездонным кладезем всевозможных знаний на крепких кривых ногах старого несгибаемого гнома. Гномом железного Германыча на борту «Восхода» прозвали с первых минут его появления в нашей кают-компании. И дело было вовсе не в окладистой пегой бороде! Он внимательно оглядел каждого члена экипажа, не спеша переводить взгляд и ничуть не стесняясь искусственности ситуации. Казалось, Шток сфотографировал каждого «восходовца», включая и меня, даром что прежде мы были знакомы. Точно уложил досье на каждого в кляссер гербария своей гениальной памяти, о которой в ученой среде ходили легенды. После чего приложил ладонь к уху и негромким, но звучным тоном переспросил: — Что? В кают-компании и прежде стояла тишина, а теперь она стала прямо-таки оглушительной. И в этой беззвучной ауре Шток медленно, раздельно произнес: — Есть науки естественные и неестественные. Я — естественник. Моя специальность — астробиолог. Что? Такая уж у него была привычка — постоянно уточнять несуществующие аргументы воображаемых оппонентов. Благо во множестве научных специализаций мало кто с ним мог поспорить. Во всём Шток был докой и, быть может оттого, жутким резонером. — В первом значении этого слова — специалист по внеземным формам жизни. Шток сурово поджал губы, ожидая услышать суждения или комментарии. Но все молчали, с любопытством ожидая, что скажет дальше этот важный и чудной гном. Умел Германыч расположить к себе, как говорится, с полуоборота! — Разумеется, на момент отлета нашей экспедиции с Земли внеземные формы жизни пока что не обнаружены, — важно изрек гном. — Соответственно, как астробиолог, при обнаружении малейших признаков этой внеземной жизни я обязан штатно ее исследовать. Что? Заинтересованное молчание было ему ответом. — А пока что на борту корабля я, доктор наук, буду исполнять функции, скажем так, главного агронома. Да-да, все эти водяные огороды, плантации овощей, фруктов и эффективных злаков, в равной степени богатых как минералами, так и клетчаткой… Любите клетчатку? Эта фраза была просто обречена отныне стать на «Восходе» крылатой. «Любишь клетчатку?» — вопрошал старший инженер двигателиста в ответ на неизменное художественное нытье про топливопроводы и магнитные бутылки для антиматерии. «А клетчатки не выдать?» — ехидно интересовался судовой врач «Восхода» в ответ на очередную просьбу самого мнительного из звездолетчиков, инженера СЖО Крашенинникова, выдать ему чего-нибудь эдакого, от прогрессирующей ностальгии. Психолог от Крашенинникова уже давно спасался бегством в зимний сад или тренажерный зал, поскольку просто закрываться на ключ в своей каюте от назойливого симулянта-инженера шло вразрез с его профессиональной этикой. На борту «Восхода» Шток немедля развил бурную агродеятельность, ведя жестокие бои со мной за любой клочок пустующей по его мнению территории звездолета. Всякий отвоеванный плацдарм он с русской аккуратностью и гномьим упорством тут же превращал в бассейны с гидропоникой, опытные делянки и резервные поля-огороды, где вызревали диковинные растения и отвратительного вида макрокультуры, более похожие на грозди морских губок и полипов, нежели хоть на что-то отдаленно съедобное. Мои звездопроходцы, не сговариваясь, прозвали Бориса Германовича Доктором Что, а его хозяйство — «Клетью», ведь в нем выращивалась, разумеется, клетчатка — невкусная, но питательная. План Штока был предельно прост. Согласно диспозиции Доктора Что «Восход» должен был перегрузить на «Звезду» всё громоздкое и лишнее. Я рассчитывал, в свою очередь, принять на борт кое-кого из потенциально необходимых специалистов «Звезды», например, ее пилота-оператора Ярослава Коробко. Я справедливо считал, что необходимо быть в полной боеготовности, а, в отличие от узкоспециализированных пилотов космических аппаратов, Коробко был авторитетным спецом по дистанционному управлению беспилотными зондами. Также он виртуозно — другого слова не скажешь — пилотировал вертолеты и атмосферные самолеты, которые имелись на борту обоих наших кораблей. Максимально разгрузившись — тут паладин агробиологии употребил в своей редакции проекта более крепкий, физиологический термин — «Восход» должен был сразу броситься в погоню за четвертой планетой. — Кстати, рекомендую назвать ее Сильваной, — по ходу обсуждения тут же предложил Шток. И пояснил: — Самые свежие снимки и спектрограммы с межпланетной станции «Феникс» позволили уточнить состав атмосферы планеты. Да-да, это уже возможно, несмотря на то, что пока еще свыше 85 процентов ее массы пребывают в твердом состоянии. Так вот, массовую долю кислорода мы можем оценить в 25 процентов, а углекислого газа — в одну десятую процента. Это очень близко к текущему составу атмосферы Земли. С другой стороны, на некоторых фотоснимках в экваториальной зоне планеты мы видим в толще льдов протяженные темные полосы. Их конфигурация и характеристики поглощения заставляют заподозрить, что перед нами — вмороженные в ледяную толщу леса. Отсюда и Сильвана, что на латыни означает «лесная». В общем, по мнению Штока, атмосфера планеты вполне подходила для существования на ней любезной сердцу Бориса Германовича внеземной жизни. И уж во всяком случае, свидетельствовала о существовании растительности, каковое подтверждалось и расшифровкой фотографий. Слово мне понравилось. От него веяло дремучей тайной, древней как мир. К тому же оно неплохо ложилось в одну строку со свеженареченной Беллоной. Пребывающий в унынии Надежин тоже не возражал. Так что было решено принять Сильвану как официальное название планеты-сироты. «Звезда» тем временем, по мысли Штока, должна была продолжить штатное сближение с Беллоной. Где ее ожидали не менее увлекательные открытия и столь развесистые (по выражению Бориса Германовича) лавры исследователей и первооткрывателей, о каких только может мечтать российский космический ученый. Далее, выполнив весь цикл возможных исследований обреченной Сильваны и ее окрестностей, «Восход», при условии сохранения способности к самостоятельному перемещению, сиречь бегству из эпицентра предстоящего катаклизма, должен был полным ходом возвращаться на орбиту Беллоны, где его уже поджидала бы «Звезда». — А если нет? — Задумчиво пробормотал Надежин, сделав такое лицо, что минимум каждый второй участник той знаменательной видеоконференции непроизвольно поежился. — Если нет, — пожал плечами я, — экипаж «Восхода» в любом случае сохраняет возможность в любой момент улететь от Сильваны. Не забываем, что у нас, как и у «Звезды», имеется пара мощных ракетопланов проекта «Барк-2». Это был весомый аргумент. Расчеты давали стойкую уверенность, что в момент пересечения Сильваной орбиты Беллоны расстояние между планетами составит лишь порядка четырех миллионов километров. Подобное сближение в Солнечной системе выглядело бы как удивительное совпадение, поскольку даже ближайшие к светилу планеты у нас разделены расстояниями порядка десятков миллионов километров. Но Вольф 359 был легким красным карликом, и не удивительно, что Беллона обращалась от него на весьма скромном расстоянии в три миллиона километров. Таким образом, любое тело — в нашем случае им была Сильвана, — направляющееся к Вольфу 359, рано или поздно прошло бы от Беллоны всего лишь в нескольких миллионах километров. А несколько миллионов километров — дистанция вполне преодолимая ракетопланами. Таким образом, даже в случае потери «Восхода» ракетопланы благополучно доставят людей на «Звезду». На эту часть плана с момента теоретической гибели «Восхода» Надежин смотрел с особым скепсисом. Он упорно хранил молчание. Зато Штока, как говорится, уже несло по всем космическим кочкам и орбитальным ухабам. — По возвращении же «Восхода» или хотя бы экипажа «Восхода» мы расширяем полевые исследования Беллоны, а параллельно уже с первых дней колонизации, — это слово в устах Штока звучало как-то особенно вкусно, с ощутимым карамельным оттенком, — принимаемся спешными темпами строить на ее поверхности жилой городок. У нас есть для этого все потребные модули? Что? — Есть, — кивнул Надежин, впервые нарушив свое молчание. — Есть потребные. Шток заметно приободрился, точно глотнул под водой порцию свежего кислорода, бывшего уже на исходе, и с жаром продолжил. — Полагаю, произвести необходимые расчеты несложно. В результате мы отчуждаем часть средств для создания колонии людей, что останутся жить на Беллоне. — А остальные? — Спросил Панкратов. — Остальные улетают на «Звезде» к Земле, — развел руками Шток. После чего с достоинством прибавил. — Разумеется, как астробиолог я готов немедля лететь на Сильвану. И на Беллоне, если нужно, останусь с радостью. Уверен, тамошние флора и фауна, буде таковые обнаружатся, невзирая на низкую температуру поверхности, нуждаются в самом пристальном и внимательном изучении. Настала тишина, нарушаемая лишь вкрадчивыми шорохами, комариными зуммерами и легкими щелчками — обычными спутниками прямой аудиовизуальной связи в открытом космическом пространстве, которое лишь на первый взгляд хранит безмолвное молчание вакуума. Затем мы обменялись короткими репликами по личному каналу связи, прослушивать который мог только дежурный радиовахты с личной санкции Надежина. Остальные участники сеанса молча ожидали, привычно прокручивая в уме свои участки ответственности по любой из проблем, обсуждаемых на таких «летучках». Во всей этой ситуации был один существенный момент психологического свойства, о котором все без исключения участники экспедиции задумывались не раз, хотя уже самим фактом своего членства в экипаже «Восхода» и «Звезды», казалось бы, напрочь исключали любую возможность сомнений на этот счет. Каждый понимал и внутренне давно был готов к тому, что на Землю он вряд ли уже вернется. Но одно дело — внутреннее осознание, и совсем другое — мысль изреченная. Поэтому решительное намерение старейшего члена обоих экипажей Штока навсегда добровольно остаться на Беллоне и больше не увидеть Земли до конца дней своих произвели на всех участников видеосеанса большое впечатление. И тем неожиданней в ответ на благородный порыв научного светила прозвучало твердое «нет». — Нет! Таким был вердикт, прозвучавший из уст начальника экспедиции капитана Надежина. Оба звездолета и впредь будут придерживаться первоначального полетного плана, продолжать движение к Беллоне и за падающей на звезду Сильваной, увы, не гнаться. Нет, нет и нет. Шток выдержал удар с честью, хотя, конечно, затаил обиду, прежде всего на своего непосредственного начальника. Ведь именно я, капитан Панкратов, активно поддерживал паладина науки во всем, и сам лично был инициатором этого межкорабельного консилиума… Глава 3. «Вам письмо!» Февраль, 2161 г. Флагман Четвертой Межзвездной Экспедиции МКК-5 «Звезда» Район планеты Павор, система звезды Вольф 359 В просторной ходовой рубке «Звезды» разговаривали двое космонавтов дежурной вахты: капитан Петр Надежин и старший инженер Эдуард Изюмцев. — Помнится, неделю назад ты спрашивал, — сказал Изюмцев, — можно ли демонтировать и сбросить щит радиационной защиты? — Я сам уже понял, что невозможно. Извини, Эд, то было какое-то помрачение. Старший инженер степенно покивал. — Тебе делает честь, Петр, что ты в состоянии это признать… Надежин промолчал. Он хорошо чувствовал собеседника и понимал, что Изюмцев намерен сказать нечто важное. — Ты, конечно, хотел придумать способ максимально облегчить корабль, чтобы погнаться за Сильваной? — Продолжал инженер. — Именно так. — Ну а перегрузить часть барахла с корабля на корабль, как предложил Шток, ты, само собой, полагаешь бредом? Надежин грустно улыбнулся: — Само собой. Мне не хотелось выставлять железного старца на посмешище в общем эфире. Он-то природознатец, можно сказать — гуманитарий, но мы же с тобой понимаем, что… — Что при полете с нашей скоростью через открытый космос стыковка «Восхода» со «Звездой» смертельно опасна и при малейшей неожиданности в виде метеорита или кометы чревата гибелью сразу обоих кораблей. — Совершенно верно. Ну а ракетопланами что-то перегружать с корабля на корабль — это тоже только сказать легко. Такая морока! Ну и: время, время, время. А сверх того: риски, риски, риски. — Слушай, есть тут один резерв массы, который мы еще не обсуждали… И который «Олимпик» не считает резервом ни при каких условиях, а потому не выдает вариантов решений с учетом его использования… — Яснее, пожалуйста. — Жидкость из системы охлаждения щитов. То есть спекуляр. Спекуляр тяжелый, заметно плотнее воды, там нитрат таллия и еще куча всякого. И спекуляра очень много. — Ну и сколько с его помощью можно отыграть? — Я тут сделал некоторые прикидки. Цифры тебе понравятся, — Изюмцев достал из нагрудного кармана и протянул Надежину распечатку. Надежин поглядел. Удивленно задрал брови. — Ты гляди-ка… Неожиданно. Впрочем, чему я удивляюсь. Ведь жидкость тяжелее самого щита! — Именно так. Щит полый и значительная часть его объема заполняется спекуляром. Но это не всё, Петр. Если слить спекуляр из системы охлаждения щитов, помимо прямой экономии веса получаем еще две выгоды. Во-первых, на инерционном участке погони за Сильваной можно будет потихоньку демонтировать все насосы спекуляра и выбросить их по частям за борт. Это позволит иметь еще более легкий корабль на этапе торможения. А во-вторых — снимается часть динамических ограничений на маневры. — Это, в смысле, из-за гидроудара в контуре циркуляции? Которого без спекуляра можно не бояться? — Соображаешь. Самый опасный гидроудар именно у спекуляра — из-за массы и общей протяженности коммуникаций. Даже топливная система в этом плане куда менее проблемна, не говорю уже о всяких там гальюнах. Надежин покивал. — Ну и как ты потом домой полетишь, Эд? — Тут есть над чем подумать, согласен. — Судя по твоей довольной физиономии — уже подумал? — Да. Во-первых, вместо спекуляра в щиты можно будет загнать любую абляционную жидкость. Если совсем ничего не удастся синтезировать из веществ, найденных на Сильване или Беллоне, подойдет и обычная вода. Она-то на Беллоне точно есть. — Так а что вода? И кто ее гонять будет, ты же насосы уже за борт выбросил? — Дослушай. Само собой, для долговременного использования в качестве барьера для скоростных корпускул щиты станут совершенно непригодны. Но на какое-то время их в таком качестве хватит. А основную часть маршрута возвращения придется пролететь, прикрывшись от корпускул «Восходом»… Изменить ордер, понимаешь? Лететь строго за «Восходом». У нас-то фотонные двигатели выключены, в основном. Этим фактом и надо воспользоваться. — Это так опасно, что я даже обсуждать не хочу… Но ты прав: слив спекуляр, Сильвану догнать можно было бы. То есть как искусство ради искусства твое предложение имеет ценность. — Искусство ради искусства? — Ну да. Мы же приняли решение: за Сильваной не гнаться. В экипаже любой межпланетной экспедиции всегда есть специалист «на Большую Перспективу». Степени этих Больших Перспектив различны, пиковый же экстремум их — открытие обитаемого мира и последующий возможный контакт с внеземным разумом. Для контакта необходим широкопрофильный ксенолингвист, а то, что вторая специальность Георгия Щедрикова, главного языковеда «Звезды» — корабельный кок, ни у кого в экипаже не вызывало удивления. Еду на звездолете готовят автоматические пищевые комплексы вкупе с подчиненной им кухонной кибермелочью вроде комбайнов и хлебопечей, и готовят превкусно. Но ручная стряпня в космосе, блюда «от Жоры», всячески приветствовались и очень ценились всеми: от инженера или техника до заместителя командира корабля. Что же до Надежина, тут дело обстояло тоньше. Дело в том, что Петр Алексеевич Надежин тоже был не чужд кулинарии. Плов в его исполнении, равно как и украинский борщ по праву занимали почетные места на кулинарном Олимпе «Звезды» рядом с люля-кебабами и чечевицей по-ирански в исполнении Жоры. Другой вопрос, что Надежин готовил только по особым случаям, руководствуясь каким-то особым наитием, которое сам он называл или «расслабительным», или «думственным». Да-да, капитан Надежин на корабельном камбузе отдыхал, расслаблялся и… думал. Последний раз Надежин готовил для своего экипажа (борщ на первое, рис с креветками на второе) накануне эпохального события — открытия Вершининым d-компонента, «четвертой планеты». Что же до Щедрикова, то он верховодил на камбузе почти каждый день, лишь изредка уступая автоматам честь кормить своих товарищей. И не удивительно, что лингвиста-кулинара Жору на «Звезде» обожали все… за исключением разве что историка Ермолаева. Гуманитарии широкого профиля нередко пребывают в состоянии конфронтации со своими коллегами, они менее сплочены, нежели их коллеги-технари. По своим должностным обязанностям историк должен помогать лингвисту, кибернетику и астробиологу в случае контакта с внеземным разумом. В последнее, вплоть до явления планеты Сильваны, в обоих экипажах мало кто верил всерьез. И потому к штатному летописцу экспедиции Юрию Петровичу Ермолаеву, упорно не желавшему подобно Щедрикову осваивать смежные специальности, на «Звезде» относились с понятной иронией. Поначалу, еще на стадии формирования экипажей, Надежин полагал, что к назначению на «Звезду» Ермолаева приложили руку соответствующие органы. Им очень даже не всё равно, о чем первым делом будут договариваться космонавты и инопланетяне в знаменательный час контакта двух цивилизаций. Штатная должность гуманитария, тем паче историка, соответствовала подобной функции практически идеально. Однако в самом скором времени Петр Алексеевич изменил мнение о Ермолаеве: прибывший на борт «Звезды» самым последним генетик Камалов немедленно предъявил Надежину свои полномочия. В том числе и особые, по части присмотра за всеми членами экипажа на предмет «обнаружения возможного развития девиантных параметров физического и умственного состояния штатных единиц как побочного следствия генных модификаций по программе „Амфибия“.» — Включая и меня? — Холодно уточнил Надежин. — Включая и выключая, — мгновенно ответил Камалов, глядя в глаза командиру. Сколько его впоследствии видел Надежин, тот всегда был выдержан, спокоен и улыбчив. Камалов никогда никуда не опаздывал, но и не задерживался у гиберкапсул слишком долго. Васильев обращался к нему только по вопросам стандартной, рутинной профилактики аппаратуры. Сам же криотехник зачастую часами просиживал в гибернационном зале, сверяя показания приборов, контролируя датчики или отслеживая состояние космонавтов визуально. Камалов особой инициативы не проявлял, но профилактику проводил досконально, не минуя ни одного промежуточного тест-задания даже на контрольных капсулах. «Абсолютная самодостаточность, граничащая с самодовольством», — определил для себя психологический портрет генетика Надежин. И впервые за многие годы ошибся. В его второй ипостаси — космического представителя органов безопасности России — доктор наук Давлат Наилевич Камалов оказался дотошным, нацеленным на успех, истым энтузиастом своего дела. Он регулярно отправлял пространные отчеты о работе экспедиции и себя лично, отчего довольно скоро завел приятельские отношения с «почтовиком» — оператором бортовой связи Вадимом Полюшкиным. Основной специальностью Вадима значилась кибернетика и, прежде всего, ее ксенологическое направление — подобно лингвисту незаурядное дарование Полюшкина было законсервировано на случай возможного контакта с инопланетным разумом. Пока же Вадим был всеобщим любимцем как мастер на все руки и технологии, с легкостью могущий эксплуатировать, отлаживать и ремонтировать все устройства связи и любые компьютеры. Теоретически «почтовик» «Звезды», хотя это и было строжайше запрещено, был способен внести изменения в работу программного обеспечения даже бортовых компьютеров, что в крайних случаях подразумевалось рядом параграфов Экстренного Протокола, этой подлинно священной книги звездных экспедиций тех лет. В итоге совпали детали сразу нескольких механизмов, и вошли в резонанс частоты вращения невидимых маховиков, которые двигали судьбами всей экспедиции… Звездолеты землян к тому времени уже прошли плоскость протопланетного диска, очутившись во внутренней полости этого колоссального бублика. Получив необходимые расчеты от штурманской группы, Полюшкин немедля известил командира корабля Надежина: твердой гарантии, что радиодонесения «Звезды» будут по-прежнему в нормальном режиме покидать окрестности звезды Вольф 359 и уходить к Земле, больше нет. Разумеется, это не стало экстренной новостью ни для капитана, ни для других членов экипажа. Радиосигнал в одну сторону должен был идти почти восемь лет, а обратный ответ — соответственно уже шестнадцать. Никакой сколько-нибудь адекватной двусторонней радиосвязи на таких расстояниях нет, да и быть не может. Но теперь уже и односторонняя связь обоих звездолетов с родиной оказалась под вопросом, пока Землю затенял колоссальный первобытный массив протопланетного диска. Последним колесиком механизма судьбы стала, как ни странно, ППСС — плановая профилактика средств связи. На двадцать шестые сутки после открытия Сильваны «Восход» приводил в порядок антенны, и в перечне молчащих диапазонов оказался именно тот, единственный, полоса пропускания которого выдала «Звезде» аванс, оценивать значимость которого впоследствии предстояло многим поколениям историков российского покорения космоса. Оценивать и спорить до хрипоты, потому что в тот знаменательный день капитан «Звезды», командир экспедиции Петр Надежин, сделал шаг, поставивший всё их предприятие на грань катастрофы. Когда Полюшкин принял пространную радиопередачу, исходящую с Сильваны, он, разумеется, первым делом доложил о ней Надежину. — Что?! Радиопередача?! — Именно так, Петр Алексеевич! — Полюшкина буквально колотило от возбуждения. — Радиопередача с Сильваны! Если быть точным: то ли с Сильваны, то ли с ее орбиты! — Кому-то сказал? — Нет, сразу к вам. — Правильно. Ну и что за передача? Какой-то код? — Да вот самое главное! Там не то чтобы код! Первая часть передачи по сути на линкосе! — На линкосе… Погоди, это что-то из криптографии? — Линкос — это такая штука… Ее один голландский математик еще в двадцатом веке разработал, некто Фройденталь… Это, если угодно, самопоясняющийся искусственный язык. — Ну и какие голландцы на Сильване? Вадим, ты выпил, что ли?! — Никаких голландцев на Сильване, Петр Алексеевич! Просто линкос это настолько очевидная для математика вещь… Нельзя даже сказать, что Фройденталь его «придумал»… Скорее уж открыл. Ну, понимаете? Атом водорода везде одинаково устроен. Физики его не придумывают, верно? Они его только открывают и описывают! Точно так же дважды два четыре — это фундаментальная вещь! Элементарную счетную алгебру нельзя «придумать» — ее можно описать! Вот и линкос начинает с того, что элементарным алгебраическим объектам ставит в соответствие… — Короче, Вадим. Есть шансы прочесть, дешифровать послание? — Очень высокие шансы. — Жора тебе потребуется? — Обязательно. — Тогда так: по данному вопросу вводим режим полной секретности. Вы с Жорой уединяйтесь и колите шифр до полной победы… — Да нет там шифра! Там всё понятно! — Ты с командиром спорить решил? Творческий союз Жоры и Вадима принес плоды в самом скором времени. Спустя двенадцать с четвертью часов новоиспеченные криптографы доложили капитану о том, что таинственная радиопередача раскодирована! — Ну по крайней мере на восемьдесят процентов, — извиняющимся тоном пояснил Надежину лингвист Георгий Щедриков. — Линкос оказался с алгебраическими ошибками? У «зеленых человечков» дважды два равно пяти? — Полюбопытствовал Надежин. Полюшкин от усталости еле держался на ногах. Но Щедриков охотно пустился в пояснения: — Там не всё оказалось линкосом. Вводная часть послания — линкос. Действительно очень близкий к тому, который был сконструирован Фройденталем. Там вводится порядка двухсот базовых терминов и категорий мышления инопланетян. Среди них, как положено, числительные, знаки математических операций, кое-какая алгебра, довольно много математической логики, причем не бинарной, а тернарной… Далее следует подробное описание цифрового формата изображений, который используется в следующей части послания… Ну а дальше идут уже собственно изображения… — Изображения? Ну так показывайте! В этот момент как из-под земли на пороге капитанской каюты возник генетик Камалов. — Не помешаю? — Спросил генетик с таким видом, что Надежину сразу стало ясно: ответ «помешаете» совершенно невозможен. «Вот же черт! — Подумал Надежин с некоторым даже восхищением. — Что значит органы! Он знал, он с самого начала откуда-то знал, что Полюшкин принял радиопослание!» Таким образом, на просмотре присутствовали четверо: командир корабля Надежин, кибернетик, лингвист и генетик Камалов. — Что это за пятна Роршаха? — Мрачно спросил Камалов. — И что за крест? — Уверены, что не ошиблись? — Без энтузиазма уточнил Надежин. В самом деле, оснований для того, чтобы испытывать восторг, не было ни малейших… Картинки, которые неуверенно серели на экране полюшкинского монитора, выглядели так, будто меланхоличный шизофреник опрокинул на огромный лист бумаги несколько баночек туши. А потом в нескольких местах бессистемно провел кистью туда-сюда, в одном лишь месте перекрестив мазки. Аккуратные такие мазки, равных размеров и ширины… А в центре, где мазки перекрещивались, шизофреник нарисовал кружочек. И закрасил его. «Да, крест какой-то… непонятный. Кричащий Крест? Но тот состоял из девяти точечных источников. Резонно было бы изобразить его девятью точками…» — Мы, конечно, можем еще подумать-покрутить… — дипломатично промямлил Полюшкин. — Ошибиться трудно, там в послании всё очень наглядно разъяснено, — сказал Щедриков. — И как понимать интенсивность цвета каждой точки, и сколько точек в строке, сколько столбцов в картинке… Самое обычное цифровое кодирование изображения без сжатия. Наверняка умеют и со сжатием, просто хотели подоходчивее, чтобы меньше алгоритмов описывать. Вообще, авторы за посланием рисуются такие… человекообразные. Надежин мазнул по экрану большим пальцем. Картинка уменьшилась. Мазнул в другую сторону. Увеличилась. Снова уменьшил… снова увеличил… Стоп. — Этот крест с кружком, — сказал Надежин, удивляясь тому, что голос его стал совершенно чужим, — являет собой большую межпланетную станцию «Феникс». Ту самую, которую мы отправили к Сильване без малого месяц назад. — Да ну, — Камалов вздернул бровь. — Вид строго спереди. Так она и видна сейчас с Сильваны в хороший телескоп. Перекладины креста — солнечные батареи… А эти две загогулины, — Надежин указал на две асимметричные, трудноописуемые фигуры, — «Восток» и «Звезда» соответственно. — Ну это вообще уже ни в какие ворота! — Фыркнул Камалов. — Я всё понимаю: научный поиск, творческая фантазия… Но я таким вольным методом, извините, могу два плевка на полу записать в космические броненосцы! Вы хоть понимаете, что наши звездолеты — близнецы-братья, они одинаковые, а тут… Но Надежин прервал излияния генетика. — Это вы, Давлат Наилевич, знаете, что «Восход» и «Звезда» одинаковые. Но вы не принимаете в расчет, что как раз в последние дни они выглядят для наблюдателя на Сильване по-разному. Мы находимся в инерционном полете и наши корабли не должны ориентироваться строго по курсу или против курса. «Звезда» мною уже довольно давно была повернута на двадцать градусов, чтобы облегчить ученым непрерывные наблюдения за Сильваной — иначе мешает зеркало-отражатель фотонного двигателя. В то же время на «Восходе» ведется ремонт щита и корабль развернут так, чтобы тепловое и корпускулярное воздействие Вольфа 359 мешало работам наименьшим образом. И поверьте мне как специалисту: это пятно с такими вот острыми углами, — Надежин ткнул пальцем в картинку, — не что иное как носовой щит «Восхода» в том ракурсе как он виден с Сильваны. А вот эта линия — центральный блок радиаторов. Ну и так далее… Надежин хотел закончить словами «Но вот что значат остальные пятна сказать уже труднее». Когда вдруг он понял что значат остальные пятна. Ровно вчера «Феникс» передал улучшенные и уточненные данные радиолокации поверхности Сильваны. Совместив их с оптическими и инфракрасными каналом, «Олимпик» построил первую сравнительно подробную карту континентов Сильваны. Да, все они пока скрывались подо льдом, но совершенство человеческих приборов и, главное, цифровых методов позволяло их виртуально извлечь из-под панциря вечной мерзлоты и представить в виде карты. Так вот: по правую сторону от «Звезды», «Восхода» и «Феникса» лежала планета Сильвана. Это Надежин понял абсолютно точно. Планета была окружена множеством своего рода «брызг» и волнистых линий. Кольца вокруг своей собственной планеты сильванцы передавали весьма своеобразно… или… или это были не просто кольца?.. А что если это прогноз?.. Изображение того, как кольца будут выглядеть под ударом протуберанцев Вольфа 359?!! Ну а группа разнокалиберных пятен по левую сторону от «Звезды», «Восхода» и «Феникса» была… планетой Землей. То был вид на континенты и архипелаги Земли от Индии до Австралии. Но Земля была перевернута относительно привычных географических карт да вдобавок показана в половинной фазе — так видно ее в телескоп из космоса… Например, с Марса. И из-за того, что теневая сторона разрубала картинку пополам (ее просто не было — темные пятна использовались лишь чтобы передать видимую, освещенную часть континентов), а общее разрешение было низким, то узнать очертания, например Индокитая было нелегко… — Там, на Сильване, есть разумные живые существа, — размеренно сказал Надежин. — Они есть там прямо сейчас, сию минуту. Они знают, что мы летим к ним. Они говорят нам о том, что их планета летит к гибели и сгорит в вихре протуберанцев… А еще… И это главное… Они посещали Солнечную систему. Они знают, откуда мы. Увиденное произвело на Надежина колоссальное впечатление, в прямом смысле слова повергнув в шок. Петр Алексеевич некоторое время оставался в кресле, чувствуя себя вдавленным в него неведомой прежде перегрузкой собственного воображения. После чего, извинившись, вышел из каюты, почти физически чувствуя устремленные ему в спину восторженные взгляды этих двух наивных охламонов. И один, строгий и колючий, на который у него, капитана Надежина, пока что не было вразумительного и адекватного ответа. А главное — ответа, устроившего бы всех. Потому что именно сейчас Надежин понял: теперь или никогда. Если в жизни человеческой и заключен какой-то особенный, заветный смысл, то сейчас в капитанской судьбе Надежина наступил момент высвобождения этого смысла. Пришла пора нового шага и решительного поступка. Капитан сам не заметил как пришел в ходовую рубку. Тяжелый, невидящий взгляд Надежина уперся в обзорный экран с черным небом, посыпанным солью далеких мерцающих огоньков. Одним из них была Сильвана… А перед глазами капитана стояло Солнце. Такое близкое и родное, с темными прожилками и красно-оранжевыми выпуклостями гигантских сгустков плазмы по краям солнечного диска. Клубились газовые облака хромосферы, раскаленные до двадцати тысяч по Цельсию. Ползли зернистые текстуры кипящих газов и темные точки пониженной температуры в очагах магнитной активности. Когда-то Надежин увлекался фотографией в старом стиле, с примитивными светофильтрами и ретрообработкой, казалось, только еще и сохранившей древний, первобытный взгляд человека на звездное небо. Небо, распростершееся над ним грандиозным сияющим пологом. И сейчас Надежин мысленно листал свои старые альбомы, не цифровые, а натуральные, с толстым картоном листов и забавными виньетками кляссеров. Он думал о Земле, возможно, мысленно прощался с ней. Но перед глазами капитана не было ни привычных сосен в подмосковном пансионате летного состава «Озерный», ни березок из ностальгической русской литературы, ни любимой черемухи, кипевшей за окном, лишь только очередной май уверенно перешагивал последний порог весны. Надежин видел сейчас Юпитер, каким он запомнился ему в первый раз, разноцветно-полосатый, с легкой овальной дымкой очередной бури, в почтительном эскорте пяти из его шестидесяти четырех верных лун, почему-то всегда напоминавших Петру чопорных гранд-дам. Надежин видел величественный шторм, бушевавший драконьими хвостами в верхних слоях атмосферы Сатурна, красавца в сияющих кольцах. На его орбите вращались мириады частиц космической пыли, и оттого франт-кольценосец Солнечной казался капитану Надежину тяжелым танцором, меланхолично кружащим в одному ему ведомых ритмах Большого Космоса. Надежин видел лунный кратер Петавий в две сотни километров шириной, гордо высящийся над темными морями миллиардолетней лавы. Полосу Млечного Пути — мириады звезд, вытянутых в призрачно поблескивающий тракт далеко вперед, в иные миры. А совсем рядом, на небесном пологе Земли, словно его отражение — сполохи северного сияния над одним очень симпатичным карельским озером, куда Петр когда-то привозил свою Алену еще невестой. — Да, кстати, дорогие друзья, — Камалов обернулся к лингвисту и кибернетику. — Вы, кажется, сказали, что линкосом являются где-то четыре пятых части сообщения. А последняя часть? — Ну… тут сложнее, — тщательно подбирая слова, ответил Щедриков. — Сложнее и… интереснее. Дело в том, что заключительная часть сообщения — это уже не картинка. И не формально-логический словарь языка. А, собственно, живой язык. Речь некоего сильванца. — Расшифровали? — Н-нет. Тут нужна дополнительная… работа. — Что ж, тогда работайте, товарищи… И — спасибо. Часть четвертая. Плавт Глава 1. Два муравья в горящем доме Двадцать два дня до Сингулярности Строительный Альянс, Три Столицы Система Кэан, планета Отчизна Сегодня утром на крыльце химкорпуса к ней подбежал, слегка припадая на одну ногу, худой, невзрачный горожанин с испитой физиономией — темной даже при свете голубого утреннего солнца. Ни слова не говоря, он с треском распахнул перепонку мезоподы, и Ута отчетливо увидела на пергаментной коже флюоресцирующие буквы: После чего он аккуратно, почти деловито свернул мезоподу и спокойно плюнул Уте в лицо. Из дверей корпуса выскочили два охранника — прежде Ута их здесь не видела — споро скрутили худого и потащили за угол, туда, где за решетчатыми воротами располагались ангары университетского транспорта. Худой не сопротивлялся. Он весь как-то сник, покорно предоставив охранникам тащить себя, словно только что исполнил главную миссию своей жизни, и в ней уже больше нет смысла. — Нам нужно поговорить, — раздельно произнесла она в пространство, утирая лицо и думая об Эре. Она часто в последнее время думала о нем, и их воображаемые диалоги были гораздо длиннее, а, главное, куда интереснее тех, что они вели в реальности. Решительное объяснение между ними произошло дождливым вечером следующего дня на кухне лаборантской. Кухня была крохотной, зато выделялась огромным окном, из которого открывался грандиозный вид на конгломерат Трех Столиц. Двадцать третий этаж… Западная часть огромного города лежала как на ладони, приводя в оторопь всякого, видевшего впервые строгую, выверенную геометрию проспектов и правильные эллипсы общественных садов. Пятна пышной зелени обрамляли русло могучей Швен Та, вместе с Магистральным каналом поделившей мегаполис на четыре почти равных части. Городом Стрел, Городом-Барометром прозвали его восхищенные путешественники еще три эры назад! И, по мере приращения Столиц (согласно официальной версии по одной в тысячелетие), эти эпитеты наполнялись всё новыми и новыми смыслами. Но если прежде по Трем Столицам всегда можно было сделать общий вывод о благоденствии и процветании как государства, так и всей Отчизны в целом, то сейчас водные городские артерии пластали уже вялое, безвольное, приходящее в упадок тело мегаполиса. Город, как и вся планета, был обречен. Жители столицы, редкие прохожие под холодным дождем, казались Уте муравьями, вдруг утратившими в одночасье все инстинкты кроме жажды вечного, нескончаемого движения, которое уже не могло их привести ни во дворец матки, ни в колыбели личинок, требовавших кормежки, ни наружу, в сухие и жаркие просторы лесной подстилки, сулившей корм, стройматериалы, а главное — смысл существования. Над сторожевой башней гарнизонного городка пролетел на бреющем винтокрыл и, заложив крутой вираж, пошел над свинцовой гладью Швен Та в направлении правительственного дворца. Ута невольно залюбовалась изяществом полета легкой машины — это, конечно же, был курьерский геликоптер, доставляющий очередное послание военному министру, а то и самому Старшему Зодчему. — Стрекоза несет матке корм, собранный для нее трудолюбивыми муравьями приграничья, — философски произнес Эр, провожая взглядом курьера. Иногда он умудрялся почувствовать мысли Уты почти дословно. — Стрекоза, качнувшая крылом в Трех Столицах, способна спровоцировать штормовую волну на Югобережье, — в тон ему ответила Ута. — Еще один пример того, как малые расхождения в начальных условиях подчас рождают различия огромных масштабов в конечном состоянии системы. Поэтому предсказать поведение всякого сложного организма на большом отрезке времени становится затруднительным. А зачастую просто невозможным. Вы это имели сегодня в виду, говоря о теории общедействия? — Вовсе нет, — возразил Эр. — Наша лаборатория, милая Ута, занимается изучением природных процессов на основе принципов самоорганизации систем, в свою очередь состоящих из подсистем. И ее главная цель — Плавт. Он — точка приложения всех отделов, собранных на этом этаже университета. И на некоторых других — тоже. Командор взял со стола контейнер погибшего пловца-агра — эту вещицу высокопоставленный рефлексор в последнее время постоянно носил с собой — и крутанул его по гладкой столешнице. Пустой цилиндрик почему-то не захотел вращаться, а, напротив, повел себя как сырое яйцо птицеящера, лишь лениво колыхнувшись на поверхности стола и медленно завалившись на бок. — Кажется, там еще осталось кое-что из мыслей Плавта, — одними губами проговорил Эр. — Такие же темные и вязкие, как он сам. — Простите, шеф, но мне кажется, вы в последнее время говорите о нашем органическом подопечном как об одушевленном существе, — мягко заметила Ута. — Я немало времени провел на границе наших южных провинций, — произнес Эр, задумчиво глядя на дымку тумана над городом, которую принес с собой дождь. — В тамошних лесах обитают забавные насекомые, муравьи-скорняки. Они сооружают себе грандиозные жилища в виде купольных конструкций. Сооружают из листьев, которые сшивают их же собственными черенками. Я однажды наблюдал процесс стройки. Признаться, меня всегда остро интересует начальный цикл любого предприятия. Это как закваска пива… Суди сама. Он бесшумно развернул экран и вызвал в памяти картинку. Ему не потребовалось особых волевых усилий. Сцена тут же с готовностью вспыхнула в его голове, ярко и отчетливо, а затем отобразилась на гладкой, упруго натянувшейся мезоподе. Эр висел на краю пропасти, сорвавшись с дерева из-за пули снайпера, неожиданно чиркнувшей по его каске. Командор падал и лишь чудом успел зацепиться за валун. Но валун как назло был слишком гладким. Эр сползал вниз и уже не оставалось сил, чтобы перехватить руками в поисках опоры понадежней. Его мезопода бессильно повисла. Но именно эта центральная или, если угодно, средняя конечность сейчас была его единственным шансом на спасение. Слева от Эра большие зеленые муравьи с коричневыми наплечниками хитина быстро плели длинную лиственную гирлянду… Эр знал, что постройки многоногих скорняков отличаются завидной упругостью и прочностью на разрыв. И он с надеждой смотрел как ловкие бесенята таскали откуда-то сверху, из-за кромки обрыва, широкие мясистые листья, наращивая длинный и прочный зеленый канат. На первой стадии сшивания каждого каната, из которых впоследствии им предстояло свивать затейливые «бутоны», муравьи-скорняки аккуратно сворачивали каждый лист пополам. Но их метод приложения усилий был настолько отличен от логики любого рефлексора, что Эр, несмотря на весь драматизм его положения и затекшие руки, с любопытством взирал на их методику строительства жилища. А может, это был мост, опора, которую скорняки перебрасывали через обрыв, в новые охотничьи угодья? Поначалу, едва приняв от носильщиков очередной лист широковяза или мясистый лоскут с ветви горной гевеи, скорняки тут же начинали энергично молотить мощными челюстями по всей границе зеленой кромки. Насекомые действовали хаотично и лихорадочно, без всякого расчета, пытаясь согнуть хотя бы один участок листа, чтобы вслед за тем свернуть его в спираль. К таким затравкам будущих спиралей, поддавшихся напору сильных жвал, со всех ног устремлялись те многоногие работники, которым повезло меньше. «Скорняки сами перераспределяются, — вертелась в голове Эра навязчивая мысль, в то время как он лихорадочно выбрасывал мезоподу, раз за разом хватая воздух тонкими, длинными пальцами. — И дальше действуют уже как части общего целого, как частицы единого организма». Да, то был мост. Когда постройка общественных насекомых повисла над пропастью, по ней устремилась огромная процессия скорняков-солдат, волокущих упитанного птицеящера. Разумеется, дохлого. Под его весом зеленый мост провис и тогда… тогда наконец верхние фаланги третьего и четвертого пальцев мезоподы все-таки зацепились за зеленую плеть! Эр собрал в кулак всю волю, подтянулся и… ухватился за изделие скорняков правой рукой! А затем и левой! Мысленно воззвав ко всем южным духам, покровителям здешних горных лесов, Эр раскачался и, перехватив руками, направился к ближайшему краю пропасти. Инженерный шедевр скорняков чудом держался по сей момент, но в миг броска командора все-таки порвался! Мимо командора пролетел вниз облепленный скорняками-солдатами мертвый птицеящер. Час от часу не легче! Эр повис на раскачивающемся обрывке… Но все-таки он смог. Он смог, сумел выкарабкаться из бездны, люто выжимая последние капли сил из задеревеневших, непослушных рук под градом сыплющихся на него сверху зеленых многоногов, отчаянно машущих рудиментарными крылышками. «Так мы, рефлексоры, в минуты смертельного ужаса взываем к своим родителям или Создателю, — думал он, завороженно глядя с края обрыва на парящий зеленый веер, все еще не опустившийся на дно, где распласталась тушка птицеящера. — А они взывают к природе, которая когда-то прогневалась на них невесть за что и навсегда отлучила от неба.» Эр потер виски и медленно сложил некстати развернувшуюся мантию. Иногда он совсем не контролировал ее, глубоко погрузившись в воспоминания, и тогда его потаенные мысли могли всплыть на экране-перепонке сами собой. Это всегда удивляло его партнеров из числа агров, в особенности профессор-экселенца Мориха и его личного референта Ана, в минуты жарких споров с дружным презрением именовавших Отчизну не иначе как Империей Лицемеров. У южан мезоподы были такими же недоразвитыми, как крылья муравьев-скорняков. В отличие от их северных соседей, агры не могли транслировать не только мыслеобразы, но и просто отзеркаленные изображения. — Ну еще бы… Мы ведь даже имя планеты присвоили себе, — прошептал Эр, видя перед собой в бликах стекла бескровное, умиротворенное лицо Ана, распростертого на палубе самоходной платформы. И уже громче прибавил: — С тех пор я не раз вспоминал этих муравьев, своих спасителей. Они всё делают коллективно, сообща, но начальной… хм… флуктуацией всегда служит отдельный, зачастую случайный успех одного муравья. — Вы сейчас говорите о Плавте, командор? Ее голос прозвучал близко, слишком близко, а он так и не услышал, когда она подошла к нему. Профессиональные навыки командира группы поиска не усыпить никакими кафедрами и уютными лаборантскими. И поэтому с нейтрально-гражданского обращения «шеф» или уважительно-холодного «экселенц» она то и дело сбивалась на жесткое, по-военному безапелляционное «командор». Командору захотелось взять ее за руку. Крепко сжать тонкие сильные пальцы, чтобы почувствовать жизнь — упругую, горячую, молодую. — А потом я… я много общался с южанами. — Сказал Эр. — Они подарили мне огромный аквариум с муравьями. Этими же, скорняками. И я… я говорил с ними. Они всё знали, что мне нужно, эти скорняки. Отлично знали и могли это предоставить. В той или иной степени. Он даже не улыбнулся, хотя Ута ожидала от него такой уже привычной скептической усмешки. — А я хочу, чтобы кто-то знал, чего я хочу. Что мне нужно, это я знаю и сам. А вот понять, чего хочу… — Мы тоже как эти муравьи, — тихо проговорила она, глядя на город, уже наполовину затянутый белесым маревом. — Уцепились за листья, которые сшили сами, и висим, зная, что наш дом уже давно горит. Они стояли рядом и смотрели в одном направлении, откуда в город серыми рваными струйками медленно вползали сумерки. — Иногда мне кажется, что здесь тоже поселился Плавт. Все его обитатели. Все мыслящие умники и безмозглые дурни. А на деле — единый организм, имя которому — разумная жизнь. — И Плавт тоже разумен? Как… мы? Но… откуда? — Она покачала головой. — Тебе как биологу должно быть известно, что любой, даже самый многочисленный косяк рыб держится компактно и синхронно реагирует на любое внешнее возмущение всеми своими участками, — сказал Эр. — Так же и у птицеящеров, и у стай ногокрылых вампиров. Так вот у Плавта отдельные бактерии, входящие в колонию, способны активно и тесно взаимодействовать на таких уровнях самоорганизации и по таким замысловатым законам, сложность которых качественно превосходит аналогичные у животных внутри стаи. При этих словах Эр криво усмехнулся. — Кому-то Плавт кажется отвратительной плесенью, покрывающей дно мирового океана. А его бактерии, постоянно следуя за градиентом любого возмущения, очень быстро собираются воедино и реагируют на малейшие изменения среды обитания, адаптируются к ним, будучи пространственно единой, сложной системой. Ута кивнула: — Данные экспериментов над Плавтом, выращенным в нашем Океанариуме, свидетельствуют о способности каждого сегмента, центрированного вокруг церебры, каким-то образом фиксировать все движения таких же соседних сегментов. И затем вести себя аналогично. Даже при условии помещения сегментов в разные бассейны. — Я тебе скажу больше! — Подхватил Эр. — Они реагируют на возмущения участков себе подобной материи, удаленных на большие расстояния. Очень большие, Ута. Она понимала, к чему клонит шеф, и в ней боролись два чувства. Здравый скепсис ученого и азарт искателя. Азарт, воспитанный в душе Уты всей ее прошлой жизнью военного специалиста-розыскника. — А когда это вообще началось? — Тихо спросила она. Эр не ответил. Просто раскрыл мантию мезоподы и послал на нее серию мыслеобразов. Тонкий, острый дождь, испещривший длинными штрихами серое осеннее небо, и под ним южане, с десяток, все в плащах-дождевиках, копаются в груде слизистого, вяло шевелящегося буро-серебристого киселя. В недрах отвратительной массы постепенно обозначаются фрагменты тела. Еще один пловец-агр, очевидно, угодивший в слизистый мешок-ловушку и не сумевший выбраться, задохнувшийся в массе донного слизистого планктона, микроводорослей и чего-то еще, похожего на красно-коричневые полипы. Красные, видимо, от крови южанина… — Говорят, горные духи, праотцы рефлексоров, во времена Первой Истории Отчизны одолели всех своих мистических недругов, лишив их разума, — усмехнулся Эр. — Агрские ученые показывали мне двуглава, забавную рыбку с рудиментарной головой вместо хвоста, косяки которых прежде в изобилии встречались у южного побережья. У контрольной рыбки медицинскими методами удаляли часть спинного мозга, так что она могла двигаться как прежде, но при этом теряла способность ориентироваться по окружающему ее магнитному полю. Такого двуглава запускали внутрь косяка, и он немедля принимался крутиться на месте, точно безумный. — «Безумный» здесь — ключевое слово, — заметила Ута, и Эр заговорщицки ей подмигнул. — Двуглав крутился как болотный паук-вертячка. Но следом за ним вдруг начинал крутиться и весь косяк! Агры видят в этом глубокий смысл и поучительную аналогию. А я — всего лишь наш Центральный Штаб в пору годичных итоговых проверок, — махнул рукой рефлексор. — Это только лишний раз доказывает, сколь невелика разница между разумными и безмозглыми, — пожала плечами Ута. — Мы говорили об этом городе… А иногда мне кажется, что вообще все мы, разумные, суть один беспокойный, кишащий на поверхности планеты Плавт, — ответил Эр. И в этих словах шефа Ута вдруг явственно ощутила горечь цветочного аромата кружевниц, растущих на солончаках Ильма. Горечь и соль, забытый вкус слез ее детства — времени жизни, о котором ей меньше всего хотелось сейчас вспоминать. Глава 2. Контакт Шесть дней до Сингулярности Строительный Альянс, Восточный океанический сектор Система Кэан, планета Отчизна Когда она впервые услышала Зов, Ута снова, теперь уже привычно, задержалась возле Океанариума — крупнейшего морского бассейна державы. К тому времени Плавт, сотканный из фрагментов, выловленных в самых разных областях океана и сросшихся друг с другом в сложных и причудливых формах, тем не менее, распространился уже на большую часть дна. В качестве пищи Плавт получал донные формы личинок краснобрюха, рачков, мелких моллюсков и различные соединения серы — их выбросы характерны для подводных вулканов. Вулканическую активность в нескольких точках бассейна также симулировали при помощи мощных нагревателей. Насколько эффективно в действительности они питали эту чудовищную колонию бактерий, Уте было трудно судить. Но Плавт рос, множился и самое главное — Ута не могла отделаться от ощущения, что с некоторых пор он принялся наблюдать за ней. Как, чем, с какой целью — на это у нее не было ответов, да и не могло быть, пока Ута Ю не заглянула в само лицо бездны, способной самостоятельно видеть, оценивать ситуацию и, быть может, даже мыслить. Она осторожно навела справки об отношении к Плавту других сотрудников океанического лабораторного комплекса. Уту уже давно не удивляло, что и молодящийся лощеный карьерист Фат, и сухарь-служака Ой Хо, и даже старая университетская карга Изза, за которой вечно тянулся шлейф миазмов от бальзамических уксусов и притираний — все они имели одинаковую военную выправку и внушительные послужные списки. Соответственно и контакты ее теперешних коллег с безмолвным, малоподвижным, но без сомнения живым Плавтом не выходили за рамки обычных уставных отношений военных ученых с объектами сверхсекретных исследований. Даже тактильные контакты сотрудников Океанариума были выхолощены и полностью регламентированы Журналом полевых исследований, Формой № 86 и Протоколом о секретности. Сердце же Уты было неспокойно: в ее участившихся сновидениях стали возникать прежде невиданные образы, пугающие даже ее, кадрового офицера Поиска. А с некоторых пор появились и болезненные, почти физически ощутимые провалы во времени, поначалу кратковременные, словно кто-то могучий и дикий буквально выдирал из ее рабочего дня целые минуты. И она, морщась от внезапных приступов точечной головной боли, не могла не то что вспомнить — даже сообразить, где находилась два часа сорок две минуты назад. И почему системы слежения фиксировали ее абсолютно бесцельные визиты в такие отдаленные и заштатные корпуса университета, что Уте становилось страшно? Но с Эром она поделилась своими тревогами лишь когда их взаимное влечение достигло апогея, и для физической близости требовался лишь какой-нибудь пустой, насквозь формальный предлог. В тот день они срочно вылетели на побережье Восточного океанического сектора — теперь весь окружающий мир для Уты стал чересполосицей районов изысканий, перспективных секторов и исследовательских территорий. Здесь, в теплой и затхлой лагуне глубиной всего лишь в средний рост рефлексора, бесследно пропал трое суток назад один из бойцов Поиска, с недавних пор неусыпно ведущего наблюдение за активностью донной биоты. Сам факт исчезновения солдата вряд ли стал причиной появления в секторе столь важных инспекторов. На за последние сутки три смены караульных в расположенной по соседству части поочередно испытали активное ментальное воздействие, раз за разом возраставшее. Его спектр был неожиданно широк: от неприятных и пугающих сновидений до совершенно конкретных образов, отдельных звуков и даже слов, возникавших в сознании бойцов. — Словно что-то периодически заглядывает внутрь меня, изучает меня, учится быть мною, — убежденно заявил разводящий офицер караульных смен. — Это хочет разговаривать со мной. Оно называет слова так, будто всякий раз спрашивает: «Так правильно? Ты меня понимаешь?» Мне это очень неприятно, господин инспектор, и я хотел бы немедленно от этого избавиться. Оно меня пугает, мне всё время кажется, что я одержим духом, который в следующую минуту полностью завладеет мною изнутри. Поиски пропавшего солдата ни к чему не привели. Но ни Ута, ни тем паче командор и не надеялись на это. Оба понимали: донный монстр пополняет свои… м-м-м… хранилища данных, каким-то образом заимствуя информационные, а, быть может, и генетические материалы. Перерабатывает их в себе и наращивает свой потенциал перед чем-то исключительно важным, бесповоротным. Бесповоротность — именно это ощущение владело Утой, когда они с Эром в конце дня наконец освободились от дел и отправились прогуляться по песочному пляжу. В какой-то момент командор оказался так близко, как никогда прежде. Он осторожно коснулся ее руки и остановился. Всё могло случиться, и всё случилось, но вовсе не то и не так, как желал того командор. Едва вода коснулась ее подошв, Ута вновь почувствовала, как время и пространство уходят из-под ее ног. Нужно было на что-то решаться, здесь, в эту секунду… Потому что она чувствовала уже не Зов — так она называла неясную тоску по чему-то несбывшемуся, но возможному, осуществимому, реальному — а Крик. И нужно было всего-то… Повинуясь внезапному порыву, она опустилась на заднее колено, выдавливая из сырого песка грязные, мутные струйки, и быстро развязала шнуровку своих армейских ботинок. Эта обувь была тяжела и лишена изящества, но Ута во всех полевых поездках предпочитала именно ее. Следом за первым и вторым ботинком она освободилась и от третьего. Осторожно вошла в невероятно теплую воду лагуны. Океанская вода никак не могла иметь тут подобной температуры! Ута готова была поклясться, что поблизости, да что там — под самыми ее ступнями — располагается неведомый и невидимый ею источник тепловой энергии. «Или же это было живое существо», — шевельнулось в ее голове и тут же исчезло. То была мысль ранняя, преждевременная, а значит пока что ложная и вовсе необязательная. Тепла было много. Оно буквально сочилась в этой мягкой воде, обволакивая ступни и даруя телу удивительную легкость, граничащую с опустошенностью. Прирожденный биолог, Ута не испытала брезгливости и тогда, когда пальцы ног медленно — слишком медленно для этой взвеси! — погрузились в густую кашицу ила. То, что поглотило несчастного солдата, что истребило всю живность на десятки километров вокруг, сейчас таилось под этим илом. Оно уже достигло суши и теперь, наверное, собиралось выбраться из океана в самое ближайшее время. Что было у Плавта на уме, Ута не знала, как не мог этого знать ни один обитатель Отчизны. Эр смотрел на нее во все глаза, но не делал попыток остановить. Лишь перепонка его мезоподы изредка подрагивала, покрываясь нервной рябью светящихся разноцветных крупинок. Удивительно, но в глазах командора Ута сейчас видела и тревогу, и мужскую нежность, обещание, что ничего плохого не случится, и готовность прийти в любую минуту на помощь, чтобы силой выдернуть ее из этого обманчиво-кисельного лимана. Сначала она ощутила легкое покалывание в стопах, почти электрические импульсы, исходящие неизвестно откуда — дна она уже не чувствовала, хотя вода едва поднялась выше чем на ладонь. Штанины защитных брезентовых брюк уже тяжелели, набухая морской водой, но голова в одночасье вдруг стала легкой и звонкой, как птичья перекличка в первый весенний месяц. Ее сущность медленно растворялась в пустоте, и Ута чувствовала себя в эти удивительные минуты полым колокольчиком, хрустальным и тонким, почти идеальным, если не считать единственного досадного изъяна — кто-то, лепивший ее сейчас из пустоты, по недосмотру забыл снабдить прозрачный бубенец ее сути язычком, маленьким язычком, без которого колоколец вовек не издаст ни звука. Все попытки Уты произнести хоть слово, чтобы как-то ободрить Эра, а в первую очередь себя саму, уже были тщетны — пугающая и всеобъемлющая немота охватила все ее существо и потому в нее студеной волной, не встречая преград и барьеров, хлынул страх: жуткий, леденящий, подобного которому ей не приходилось испытывать с детства. Когда она впервые заглянула в мертвое лицо матери и поняла, что это теперь — навсегда. Периферийной частичкой себя, своего омертвелого сознания, Ута понимала: это Плавт каким-то образом устанавливает с нею сейчас контакт. И делает это, отлаживая мельчайшие связи, связывая их в толстые, крепкие жгуты эмпатии, так пугающе быстро, словно закваска для этого брожения была им уже давно приготовлена внутри Уты, тщательно, до мелочей выверенно. Понимала она и то, что ее страх сейчас — это лишь ее скороспелая, скорее всего, чисто физиологическая реакция на прощупывающие сигналы Плавта. Просто тревога циклопического создания, однажды невесть каким образом догадавшегося, что среде его обитания — целой планете — приходит конец. И Ута сейчас чувствовала эту тревогу, или неясное раздражение, тупое недовольство, физиологический дискомфорт — целый сплав множества отрицательных реакций на раздражение нервных узлов, который в тигле ее существа, мизерном по сравнению с масштабом донного хозяина океана, сейчас кипел острым и неизбывным страхом. Меж тем Эр издал предостерегающее восклицание, указывая на поверхность воды. Вокруг ног Уты со дна одна за другой поднимались тонкие дымящиеся струйки крови. Девушка не чувствовала боли, и это было плохо — Плавт каким-то образом отключал естественные защитные механизмы ее организма. Она ободряюще улыбнулась командору, который, похоже, переживал сильнее нежели сама Ута, и в этот миг поняла, что больше не слышит Эра. Губы его беззвучно шевелились, и самое ужасное, что отключилась и телепатическая связь — важнейшее достояние всех каст истинных рефлексоров, их гордость перед остальными расами Отчизны. Плавт словно заключил ее в непроницаемый кокон, изолировал для всего окружающего мира. Ута сделала еще шаг вглубь лагуны. Вода доходила ей до поясного ремня. Ута уже едва ощущала собственное тело, что с ней в жизни случалось лишь пару раз, после основательного приема горячительных напитков, на самом пороге спасительного сна. Она обернулась к Эру и попыталась произнести хоть слово. Ощущение было, словно ее язык и гортань затянуло тугой эластичной тканью. Она представила как эта неведомая ткань рвется, расползается клочьями, исчезая будто наваждение. Напряжение было чудовищным, и командор рванулся к ней. Но Ута успела остановить его взмахом руки прежде чем тот ступил в океанскую воду, ставшую теперь проводником незнакомых ей энергий и веществ. Очень опасных. Ута с облегчением почувствовала, как рвется невидимая маска ее немоты. — Ну вот видишь. Всё хорошо, — она постаралась сказать это как можно спокойнее и убедительнее. Но вместо слов из ее рта хлынули пузыри и отвратительная бурая тина. Вторая попытка вызвала то же грязеизвержение, хотя уже не столь интенсивное. При этом рот не чувствовал вкуса ила, точно его заморозил зубной техник. «Все болевые рефлексы временно купированы», — подумала она холодно и расчетливо как ученый. Тогда Ута собрала в кулак всё свое самообладание, медленно повернулась и побрела к берегу. С каждым шагом вокруг ее ног натужно рвались тяжелые сети какой-то субстанции, похожей на плети йодистых водорослей, еще окончательно не укорененных в донном грунте. Эр буквально выдернул ее из воды, но к тому времени она окончательно выбилась из сил. И это — за какой-то десяток метров. Командор первым делом вытер ей лицо, очистил рот, после чего осмотрел ноги. Ступни, щиколотки, нижнюю и верхнюю голени испещрили многочисленные вспухшие красные отметины. Более всего это походило на следы присосок какого-то крупного морского моллюска или краснобрюха. — Всё будет хорошо, — повторял Эр, обнимая девушку, а та смотрела на него непонимающим взором и кивала вслед за движениями его губ. Зрачки Уты методично расширялись и сужались, будто в ней еще затихало что-то, отныне окончательно поселившееся в ней. — Да. Именно — «кончательное», — подтвердил «король» после долгой паузы. — Больше Ута Ю уже не быть собой. Не говорить. Не отвечать. Не слышать внутри. Он последовательно ткнул себя в висок и область, где у рефлексора предположительно находилось сердце. — А перепо… мезопода? — Тихо спросила Тайна. — Ута могла на ней что-то… показать? «Король» кивнул, и тут же его физиономия помрачнела. Эта эмоция была слишком очевидной для трактовки, потому что вся наша маленькая компания непроизвольно переглянулась. И дальнейшие расспросы о том, что Эр увидел на мезоподе своей подруги, угасли еще в зародыше. Однако Эр был мужественным существом и пояснил сам. — Она показывала. Но это выглядеть… Он помялся, подбирая нужное земное слово. — Не разумно. Без логики. Без смысла. И без… «Король» вновь поморщился, перебирая свой земной лексикон. — Без добра. Не быть добра для Отчизны в ее мыс-ле-об-ра-зах. Он с трудом произнес слово, которое, очевидно, совсем недавно позаимствовал из наших голов для облегчения контактов. М-да, с этим телепатом нужно держать ухо востро, а язык за зубами. Ведь получается, что. общаясь друг с другом, «короли» не могут лгать — при их ментальной мощи любая попытка сокрытия информации от собеседника теряет смысл. — У рефлексора есть защита. По-вашему, мысле-щит, — в очередной раз подтвердил свою проницательность «король». — Что же было дальше… с Утой? — осторожно напомнила Тайна. — Уты больше не быть. Совсем, — бесстрастно проговорил «король». — Я так думал. Так все думали. И помолчав немного, добавил: — Ошибаться. Все ошибаться. Три дня Уту пытались привести в чувство. Три дня медики бились над восстановлением ее речевых функций, поскольку видимых причин к их нарушению не обнаружили ни одной. И все эти дни Эр думал о том, что заставило ее войти в воду — он был убежден, что девушка специально напросилась с ним в эту поездку. Именно потому что знала наверняка: исчезновение солдата — это знак Плавта для нее, вызов на Контакт. Почему — у Эра были десятки ответов, но всё это были маневры его сердца, обходные пути любви, не желающей мириться с тем, что она — отныне не главное в жизни Уты Ю. Эр стал копать прошлое Уты, но не нашел никаких сколько-нибудь значимых ее физических контактов с донной биотой. Да, в прошлом она занималась биологией, подавала надежды как научный сотрудник, и тогда был вполне вероятен ее первый контакт с Плавтом, пусть и на периферийном уровне, с его отдельными тканями. Но должно было быть что-то более радикальное. Инициативу к Контакту, коль скоро это был он, Плавт должен был уже когда-то проявить. И Эр, привыкший к долгим поискам истины, обнаружил в послужном списке Уты эпизод, заставивший его призадуматься. В свое время, уже покинув научное поприще и будучи командиром отделения, Ута была отмечена наградным знаком и поощрением за проявленные мужество и самообладание во время аварии винтокрыла, шедшего над открытым морем. Привычно подняв все сопутствующие материалы и не поленившись изучить даже выводы технической комиссии, Эр сделал для себя простой и логичный вывод. Винтокрыл потерял управление задолго до береговой полосы без всяких видимых причин. Во всяком случае, серьезных поломок министерские техники, обследовавшие злополучную машину, не обнаружили. К тому же в упавшем винтокрыле не сработал ни один из шести надувных баллонов-поплавков, да и затонул он с учетом воздуха в десантном отсеке и закрытой кабине управления на удивление быстро. Словно кто-то или что-то из моря притянуло к себе винтокрыл с легкостью магнита, тянущего канцелярскую скрепку. Связавшись с руководителем тогдашней экспертизы, Эр уточнил несколько деталей, которые лишь дополнили его предположения. Последнее из полученных им техзаключений — о характере повреждений поплавков, разрезанных в множественных местах предметом неустановленной природы — окончательно достроило головоломку. Что в действительно произошло на борту тонущего винтокрыла, не знал никто, и даже Ута, у которой все еще не восстановилась четвертая сигнальная система — речь, не могла внести в эту историю ясность. Оставалось ждать, когда девушка придет в себя. Однажды Ута сказала ему, что у нее есть лучшее в мире правило преодоления бед и невзгод. «Иногда нужно просто сидеть в ожидании своего часа, затаив дыхание, потому что рано или поздно мир вокруг тебя перевернется. Обязательно перевернется. И если выдержишь до конца — сумеешь вынырнуть на поверхность.» Тогда Эр не очень понял смысл ее слов, сейчас же они предстали для него в новом свете. Он сидел в дальнем углу ее амбулаторной каюты — спецпомещения в отдельном крыле секции критической медицины, — откинувшись к холодной стене, на жесткой кушетке, выбранной специально из мебели со всего этажа, чтобы не уснуть. Ута лежала у окна, под колпаком лучевой сигнализации, готовой известить дежурную врачебную смену, едва девушка подаст хоть один явный признак жизни кроме дыхания, тихого и прерывистого, каждая пауза в котором поначалу заставляла сердце Эра больно сжиматься от ледяного, царапающего страха. Но за несколько темных, бесформенных часов ожидания он привык и к сбоям дыхания Уты, и к глухим хрипам в ее горле, и даже к мутной пене, пузырившейся в углах ее рта, когда паузы в дыхании становились слишком уж долгими. И тогда лишь эти пузырьки, весело надувавшиеся и спадающие в краешках ее плотно сжатого, ставшего необычно тонкогубым, с сероватым оттенком рта говорили о том, что Ута еще жива. А лениво ползущим по экранам медицинских приборов волнистым графикам состояния Уты командор уже не верил, потому что они не могли объяснить самого главного: что происходит и что может произойти буквально в следующую минуту, в очередной миг ее призрачной, отныне сокрытой от всех внутренней жизни. Иногда Эр прикрывал воспаленные глаза и точно сквозь дымку лет видел себя — молодым, подтянутым офицером, только что прилетевшим и энергично расставляющим вторую линию оцепления, дюжих громил из подразделения быстрого реагирования, по колено в воду, у огромного пласта глинозема, вывороченного шагающим экскаватором военно-инженерных частей, вторую неделю работающих на строительстве грандиозного Моста Морей. Вода на мелководье быстро мутнела от обилия меловых конгломератов, но даже в белесом коллоиде был виден огромный, весь в зубастых изломах пласт странных окаменелостей. Радиологи уже вчерне установили примерный возраст верхних отложений — начало легендарной и драматической эпохи Блица или, как ее именовали в школах и средствах всеобщего убеждения — Сверхвспышки. Для палеонтологов это был один из самых лакомых кусков истории Отчизны. Бескрайние залежи окаменелостей… Роскошные раковины летающих моллюсков… Наконец, громадные могильники зверозавров и прочих представителей мегалофауны времен Первой Биосферы. И все они были испещрены изотопными метками — свидетельствами убийственной Сверхвспышки. Поэтому как только на окаменелых костях огромного количества древних морских зверозавров и исполинских скатов-мантий, случайно открытых при мостостроительстве в прибрежных донных отложениях, были обнаружены весьма странные сеточки с микроскопическим узором, Раку был тут как тут. Именно тогда в закрытых коридорах власти, в гостиных сенаторов Столицы, а наиболее компетентно и осторожно — в Университете впервые заговорили о донной фауне как о серьезном факторе планетарной биосферы, с которым стоит считаться хотя бы при построении экологических моделей. И этим Отчизна была обязана прежде всего Раку. Оптон Раку был одержим наукой в полном смысле слова. У него была возможность государственной карьеры — но он наплевал на нее. Дочь — но он забросил ее, препоручив воспитание своего единственного отпрыска, оставшегося после ранней смерти жены, государству. Он в буквальном смысле дышал наукой, дни напролет проводя в университетских лабораториях или на бескрайних просторах Побережья во время полевых исследований. Оптон Раку был крупнейшим специалистом по донной флоре и фауне, отчего к нему давно приклеилось обидное прозвище Полип, на которое Раку не обращал внимания. Именно он первым связал с донным протобентосом странные минеральные утолщения, бугорки, а местами и подобие окаменелых сталагмитов не только на костях, но и отдельно, россыпями, щедро перемешанными с окаменелостями различных примитивных донных беспозвоночных с общей характерной деталью — всё той же сетчатой структурой неизвестного пока что происхождения. Его коллеги, которых Раку презрительно именовал исключительно «жалкими ретроградами» и «презренными консерваторами», после ознакомлениями с экземплярами необычных находок, один за другим констатировали, что в лице «сеточек» и «сталагмитов» наука имеет дело с обычными окаменелостями целого ряда ископаемых морских животных сидячего или симбиотического образа существования вроде губок или паразитических полипов. Когда же Раку на страницах авторитетного биологического издания ехидно предложил коллегам попытаться классифицировать их либо хотя бы отнести к истокам любой из известных на тот момент эволюционных цепочек, он получил ответ равно туманный и многозначительный. Что, де, столь же непонятные и загадочные с точки зрения происхождения следы ископаемых существ и прежде встречались палеонтологам Отчизны. — С точки зрения современного рефлексора останки каждого второго ископаемого из геологических отложений Отчизны идут в разрез с его представлениями об обыденном и привычном, — сакраментально приложил его в ответной публикации один из наиболее консервативно настроенных коллег. В качестве ответного удара профессор Раку немедля представил в военное министерство, которому приписывал наиболее реалистичный взгляд на абсолютно все проблемы, потенциально касающиеся безопасности государства, пространный документ — так называемый «Научный Меморандум Раку». Он изобиловал как смелыми выводами с легким привкусом научного безумия, так и терминами, большую часть которых аналитики и референты министерства слышали впервые. Суть же «Меморандума» заключалась в том, что ученым Отчизны в кои-то веки повезло обнаружить богатейший с точки зрения исследовательского материала участок морского дна, на котором во время оно, 35 миллионов лет назад, веками длилась Битва Рождения! Так Раку называл яростное соперничество фаворитов тогдашней эволюции, одним из которых одиозный профессор считал колонию хищных бактерий, находящихся в сложном симбиозе и вместе составивших некоторое циклопическое существо, полностью контролировавшего подобно преступной группировке большую часть дна планетарного океана. — Это невероятная удача, что участок этого впечатляющего противостояния однажды оказался накрыт внезапным и мощным извержением подводного вулкана! Поле битвы было мгновенно похоронено под тяжелым пластом исторгнутой лавы. Вслед за тем, с течением миллионов лет поднявшись на три тысячи метров, подводное поле битвы сделалось всего лишь заурядным мелководьем, занесенным илом и поросшим прибрежной растительностью. Столь вольная, «в духе чуть ли не криминальных реалий нынешних нелегких времен» интерпретация находки у Моста Морей вызвала у научного корпуса Трех Столиц откровенный скепсис вкупе с насмешками и валом язвительной критики. Удивительно, но в атмосфере обреченности, отчаяния и покорного ожидания тотальной катастрофы в День Карлика консерватизм научных кругов Отчизны достиг небывалых высот. Видимо, когда все рушится в горнило безумия и смерти, лишь гипертрофированный скепсис, зачастую переходящий уже в откровенный цинизм, еще помогает разуму удержаться на плаву здравого смысла. Эксцентричный ученый-рефлексор быстро понял, с чем ему стоит иметь дело, а с кем — ни в коем случае. Он и прежде догадывался о присутствии на планете могучей силы, покуда дремлющей в глубинах океана, и в его голове буйным цветом зрели отважные планы пробудить ее, обуздать и заставить служить на благо разумным обитателям Отчизны. Таковых профессор Оптон Раку отныне видел не в Трех Столицах «истинных» рефлексоров, как гордо именовали себя его соплеменники, а в пределах конфедеративного Союза Аграрных Республик. Оставалась лишь одна проблема. У профессора Оптона Раку была дочь. На тот момент она содержалась на попечении государства, находясь в привилегированной закрытой интернат-фактории для детей высших военных и государственных чиновников, по официальной формулировке — «с ослабленным здоровьем и незначительными отклонениями в развитии». Девочку звали Ута, и с ней отец связывал честолюбивые, далеко идущие планы. Но — уже за пределами Трех Столиц. Раку нуждался в размахе и понимании. Всё это его терпеливо ожидало уже не первый год, и он, наконец, решился. Глава 3. Плавт: история День Сингулярности Строительный Альянс, Восточный океанический сектор Система Кэан, планета Отчизна Ута пришла в себя на шестые сутки. В день, ставший началом новой истории Отчизны Королей и всей планеты. Тем утром их мир обрел наконец-то надежду, сколь бы уродливым ни казался поначалу ее глубоководный лик. А Эр потерял надежду навсегда. С первыми лучами дневной звезды Ута Ю очнулась, приподнялась на постели и неожиданно ясным, звучным голосом, но со странным металлическим оттенком, объявила, что сейчас будет говорить, и «слушать ее должны все». Эр не успел приехать в госпиталь к началу ее речи, но ничего не потерял. Когда он вбежал в амбулаторную каюту, распихав в стороны столпившийся в дверях чуть ли не весь дежурящий с ночи персонал, девушка все так же как в первые минуты пробуждения мерно раскачивалась из стороны в сторону, механически повторяя одну и ту же фразу: — В той же воде, где и прежде. Пришло время говорить. Пришло время говорить. В той же воде, где и прежде. Первым делом Эр удалил всех зевак, оставив наблюдающего врача и двух санитаров на случай агрессии или других неадекватных реакций со стороны больной. Сам же связался с военным министром и кратко объяснил ему суть происходящего. К счастью, двумя днями раньше на личной встрече он подробно разъяснил тому, чего следует ждать, а чего — опасаться. Выбора у них не было: через двое суток Плавт придвинулся на сотнях километров океанских побережий вплотную к урезу воды, блокируя любые водные движения и попутно уничтожая всю прибрежную флору и фауну. — Я знаю, где находится «та же вода», — убежденно заявил он министру. — Место предыдущего контакта госпожи Ю с этим существом. — Полагаете, он ждет? Этот… Плавт? — Сухо осведомился министр. — Убежден, — ответил Эр. — Теперь у него есть транслятор… Он замялся лишь на один краткий миг, внезапно осознав, что говорит сейчас о единственном любимом существе в целом свете. И твердо продолжил: — Мы не имеем права игнорировать создавшуюся ситуацию. Просто потому что он гораздо сильнее. — Насколько, по-вашему, генерал? — Уточнил министр, одновременно напоминая, что с этой минуты Эру возвращаются временно сданные им в связи с выполнением важнейшего правительственного задания полномочия генерал-командора. — Полагаю, существо, которое мы называем Плавтом, может считаться новым богом планеты. Например, при определенных обстоятельствах оно, вероятнее всего, способно изменить траекторию орбиты Отчизны. Министр промолчал. Он был впечатлен услышанным. Эр же впоследствии не раз вспоминал эту сцену, как и все прочие события последних дней вокруг Уты Ю, ординарного сотрудника Университета, вплоть до ее обретения себя в иных мирах как последней Звезднорожденной в истории цивилизации рефлексоров. А пока у него оставалось только прошлое, и уже совсем не виделось шансов на будущее. Потому что реальность командора Эра, его единственное настоящее, с которым его еще связывала Ута, разваливалась прямо на глазах. Бежавший в конфедерацию «аграриев» профессор Оптон Раку получил все, о чем только мог мечтать ученый и исследователь его научного масштаба. В отличие от Трех Столиц лидеры конфедерации остро чувствовали опасность, исходящую не только из космоса, но и от океана. И делали все возможное, чтобы эту опасность предупредить, а затем — попытаться превратить в своего союзника. В процессе создания подводных лабораторий — прототипов будущих городов на океанском дне, где планировалось укрыть от предстоящей космической катастрофы если не большую, то во всяком случае лучшую часть населения конфедерации — «аграрии» обнаружили прежде неизвестного обитателя планеты столь огромного, что следовало как можно тщательнее изучить этот возможный ресурс для спасения жизни на Отчизне. Программа была запущена, средства привлечены, и оставалось лишь ждать результатов труда многих тысяч ученых, исследователей, глубоководников, добровольцев и заезжих светил, одним из которых и стал непризнанный гений Трех Столиц профессор Оптон Раку. Объявившись у «аграриев», Раку был поражен и восхищен уровнем разработки проблемы по имени Плавт. «Аграрии» вели пристальное изучение океанского сверхбентоса. И прежде всего — основных очагов формирования его наиболее развитых фрагментов, располагавшихся вокруг подводных геотермальных вулканов, фактически в оазисах горячей воды с ее постоянным притоком из недр. Вулканы нередко встречались на океанском дне в виде конусовидных холмов, спрессованных отложениями различных солей серы весьма впечатляющих размеров — диаметром до трехсот метров и высотой до двухсот. Трудность изучения Плавта, как в скором времени стали называть сверхбентос в честь одной из древних океанских божественных сущностей, состояла в том, что его колонии в силу своей природы предпочитали формироваться и развиваться на больших глубинах. Раку уже давно предполагал, что Его Подопечный, как он ласково именовал за глаза Плавта, — древнейший из сохранившихся видов планеты. Он считал, что Плавт ведет свою родословную еще из времен, предшествующих Блицу — катастрофической Сверхвспышки на одной из соседних с Отчизной звезд, в ходе которой планету облучил столь плотный и мощный поток гамма-лучей, что почти вся жизнь на ней погибла. Почти вся — кроме некоторых видов морских обитателей и пещерных жителей. Они и стали основой формирования посткатастрофической Биосферы-2 на Отчизне, в том числе и предков самих рефлексоров, ведущих начало своей истории от мелких и невзрачных насельников подземных пещерных систем: членистоногих и жаброногих рачков. Предками же Плавта стали обитатели глубоководных впадин. В отличие от полностью погибшей биомассы водяной толщи и шельфов они сумели укрыться от излучения Сверхвспышки или приспособиться к нему в силу запаса прочности своей примитивной биологии. И сегодня Оптон Раку с восхищением наблюдал результаты эволюции невероятного существа. Спустя несколько миллионов лет после Блица его колонии бактерий уже стали устанавливать симбиотические связи, овладевать искусством совместных действий, после чего от примитивных колоний перешли к более высокому способу организации — как земные вольвокс или пандорина харьковская — и в итоге, после мучительной эволюции, трансформировались в сложнейший многоклеточный полиорганизм, состоящий из высокоспециализированных тканей. Во многом тому причиной была и повышенная мутабельность всех организмов Отчизны, уцелевших после Блица. Но будущий Плавт опережал все аналогичные колониальные формы жизни, научившись формировать органоиды — многоклеточные структуры, специально предназначенные для выполнения определенных функций. Ознакомившись с полным массивом документации по исследованиям «аграриев», Раку испытал чувство, близкое к эйфории. Именно в приобретенной способности отращивать специализированные органоиды эксцентричный профессор увидел вероятность обнаружения у Плавта начатков сознания, пусть и на примитивном уровне. — При его способности к развитию с постоянной параллельной самоорганизацией он способен за считаные годы преодолевать такие эволюционные барьеры, что и не снились ни одному живому существу на Отчизне, — прошептал Раку, откладывая в сторону очередные графики видоизменений подопытных фрагментов Плавта, полученных в подводных лабораториях «аграриев». Порой Раку закрывал утомленные глаза, но и тогда перед его мысленным взором неизменно простирались бескрайние поля живых бурых ковров первичного криптобентоса. Они были покрыты цилиндрическими и коническими выростами, усеяны мириадами извивающихся хватательных органоидов, то и дело ощетинивающихся лесами защитных шипов, переливающиеся десятками цветов и оттенков хемолюминисценции. А накопив достаточно энергии, ковры где-то разом вспучивались, ожесточенно вырывая друг из друга огромные лоскуты, в то время как по соседству, на других участках океанского дна, напротив, происходило их слияние, взаимопроникновение и порождение новой материи уже почти единого тела донного гиганта. Циклопический бентос рано или поздно научился не только пожирать клетки друг друга, но усваивать и чужой генетический материал. Не только пожирать чужие ткани, но и эффективно адаптировать некоторые их элементы, в частности генный набор, к развитию собственных клеток и органоидов. Поэтому бактерии, составлявшие основу существа Плавта, постепенно приобрели уникальную для Отчизны Королей особенность — сдвоенный генетический набор. Но и более того! Разные клетки Плавта могли накапливать разные сдвоенные генетические наборы! Криптобентос научился поглощать чужой генетический материал и консервировать в специальных органоидах — эрариях, после чего при необходимости пускать его в ход, формируя с большой степенью точности новые органоиды, свойственные ранее поглощенному генетическому донору. По сути, это была уже генная инженерия, творимая пока что бессознательно, наощупь, по велению всесильного инстинкта самосохранения. К тому времени Плавт уже неплохо научился охотиться, и вся популяция паразитирующих на нем одно- и многоклеточных существ мгновенно превратилась в его питательную цепочку. Многие виды он полностью истребил, переловив охотничьими органоидами, а их генетический материал складировал в эрариях. У морских членистоногих нервная система оказалась наиболее развита, и она запустила процесс формирования церебр — специальных органоидов, предназначенных для быстрой обработки любой входящей информации и подачи команд на другие органоиды. Плавт еще не умел автономно плавать в толще воды или самостоятельно подниматься к поверхности океана, но приобрел уже настолько сложную структуру, что на некоторых участках мог полностью отказаться от привязанности к действующим подводным вулканам. По-прежнему остро и постоянно нуждаясь в притоке внешней тепловой энергии (ведь на глубинах его обитания температура воды была близка к нулю Цельсия), Плавт начал проникать на сотни и даже тысячи метров в колоссальные многовековые наслоения донного ила, пласты сланцев и даже небезуспешно просачивался сквозь малейшие трещины и зазоры между плитами базальтов. Целью его были теплые и горячие участки дна, и он научился самостоятельно, как нарывы, вскрывать всё новые и новые подводные гейзеры. Именно в поисках тепла Плавт начал постепенно распространяться от одного крупного подводного оазиса к другому, однако не поднимаясь выше чем на два километра от поверхности океана. В каждом подводном оазисе, заселенном как правило автономными сообществами хемобактерий и существ-экстремофилов, Плавт осваивал их «население», пожирая либо встраивая в свой организм на правах новых симбионтов. Его эрарии обогащались генетическим материалом, а церебры, стимулируемые борьбой за существование, активно развивались и усложняли свою структуру. В итоге Плавт превратился именно в то, что изначально и подозревал проницательный Оптон Раку: в грандиозную по масштабам и уровню развития поливидовую мегаколонию. В скором времени профессор Оптон Раку из эмигранта и стороннего наблюдателя стал крупнейшим специалистом по Плавту. Ему удалось открыть и, что еще важнее, во многом прогнозировать развитие уникальных генетических особенностей криптобентоса после того, как он добыл необходимые опытные образцы эрариев Плавта и досконально их исследовал. Во многом именно профессору Раку Плавт был обязан тем, что в научных кругах Союза Аграрных Республик его отныне именовали исключительно по имени. Он окончательно обрел имя собственное, а Раку — смысл своей жизни, и не только как ученого, но и как мыслящего существа, рефлексора высшего порядка. К тому моменту отношения со Строительным Альянсом у «аграриев» окончательно зашли в тупик. Между ними начались войны. Профессору было невыносимо жаль истекающего времени, которое следовало посвятить путям спасения. Но если «зодчие» всерьез рассматривали варианты космической эвакуации если и не всего населения Отчизны, то хотя бы избранной его части, то «аграрии» искали пути спасения в океане. Собственно это в свое время и пробудило их интерес к подлинному хозяину океанского дна — Плавту. Несколько уже имеющихся в их распоряжении крупных подводных лабораторий — зародышей будущих океанских городов, оборудованных в непосредственной близости от подводных вулканов, источников тепловой энергии — при активном участии Раку были срочно перепрофилированы в центры изучения Плавта. Даже тогда ни Раку, ни ведущие научные круги «аграриев» еще не имели представления, насколько в действительности велико это существо. Там немедленно закипела работа. Чтобы не распылять силы, Раку определил основным вектором исследований варианты взаимодействия с органоидами Плавта. Фанатичный профессор убедил правительство «аграриев», что таким образом возможно попытаться кардинально усовершенствовать… самих рефлексоров, населяющих Союз. Раку поставил себе главной целью приспособить своих новых соотечественников к грядущим катастрофическим изменениям климата — ближайшим весьма серьезным проблемам планеты, которые неизбежно возникнут, едва лишь похищение Отчизны коричневым карликом вступит в финальную фазу. Именно этому были посвящены первые, пока еще весьма примитивные эксперименты Раку с органоидами Нашего Подопечного, как отныне почти ласково именовал он Плавта. План Раку был конкретен, последователен и предельно прост. — Надо попытаться скормить хищному органоиду Нашего Подопечного какой-нибудь орган тела рефлексора, — вещал профессор перед своими коллегами. — А лучше поставить этот процесс на поток, скажем, в течение года. Для этого у нас есть ампутационная хирургия, несчастные случаи и, в конце концов, — система исправительных учреждений. После чего мы, полагаю, сумеем зафиксировать каждый отдельный факт накопления генетической информации, полученной таким образом из тканей рефлексора, в ближайшем эрарии. А в случае удачи — отследим весь процесс складирования этой информации по мере поступления для органоида необходимого питательного сырья. И наконец… Это был наиглавнейший пункт его программы научных изысканий, и даже видавший виды боец, закаленный в десятках диспутов и давно получивший иммунитет от всех возможных видов критики в свой адрес, говоря о нем испытывал нешуточное волнение. В этом Раку видел безошибочность собственной блестящей интуиции и ее знак, данный на высшем нервно-психическом уровне, что она непременно подскажет ему и дальнейшие гениальные ходы в работе с Подопечным. — Наконец, нам следует приложить все усилия, дабы попытаться добиться от репродуктивного органоида Подопечного рождения какого-либо уникального органоида-номада, в котором стопроцентно прослеживалось бы наличие — и работа, да-да, работа, коллеги! — предложенного нами генетического материала рефлексора. Под «работой» генетических материалов рефлексоров профессор Раку подразумевал формирование у Подопечного новых, а точнее, принципиально новаторских органоидов. Причем этим органоидам следовало выполнять те функции, которые были жизненно необходимы теперь уже не только и не столько Плавту, сколько Оптону Раку, светочу генной инженерии, Демиургу и Творцу цивилизации Новых Рефлексоров, каким теперь все чаще видел себя в своих воспаленных, лихорадочных снах вдохновенный профессор. И помочь ему в этом должен был универсальный донор, открывающий в случае успеха — а в нем безумный профессор не сомневался! — самому Раку блистательные перспективы в плане физиологии вплоть до возможного бессмертия. Потому что у донора и профессора Оптона Раку была общая генетика как следствие давнего брачного союза, оставившего след лишь в виде хилого и болезненного отпрыска. Девочки по имени Ута. Ребенок пока что содержался на попечении государства в интернат-фактории для сирот с серьезными нарушениями здоровья и отставанием в развитии. Оставался сущий пустяк — тайно, без шума вывезти ребенка из метрополии «зодчих» и переправить в Союз. Глава 4. Транслятор День Сингулярности Строительный Альянс, Восточный океанический сектор Система Кэан, планета Отчизна В отношениях с родственным разумом есть известный плюс: ты всегда можешь хотя бы приблизительно предвидеть его ближайшие шаги. А в критической ситуации — успеть предупредить неотвратимый конфликт. Увы, для цивилизации рефлексоров существо по имени Плавт был разумом абсолютно непредсказуемым и иррациональным, у которого во главе угла стояло лишь одно — огромное собственное Я. Всё остальное воспринималось Плавтом либо как нежелательная преграда, требующая немедленного устранения, либо в лучшем случае — досадная помеха, которую некоторое время можно и потерпеть, но в принципе-то — зачем? В тот роковой час на пороге Сингулярности властям рефлексоров, ученым, военным, может быть, даже Эру, могущему всё остановить одним лишь словом, не хватило даже не времени — понимания того, с чем им отныне придется иметь дело. Хотя кто как не Эр буквально за два часа до катастрофы предлагал военному и политическому министрам Трех Столиц клятвенно обещать Плавту в самом крайнем случае эвакуировать его хотя бы фрагментарно, с сохранением всех жизненно важных органоидов, в просторных трюмах Т-звездолетов в прекрасные новые миры, которые их непременно ожидают в будущем?! Военный министр, крайне недовольный самим развитием событий, при котором хозяевам планеты приходится фактически идти на поклон к властелину океана, наотрез отказался предоставить «этой мерзкой серой плесени» целый звездолет. А министр политических дел, поднаторевший в интригах, предположил, что Плавт либо не поверит обещанию эвакуации, либо согласится лишь притворно. Но в последний момент всё равно попытается взять ситуацию под свой единовластный контроль. Оба министра не знали другого: жалкие посулы и откровенные подачки вряд ли способны всерьез произвести впечатление на существо, способное в несколько секунд запустить процессы планетарного масштаба. В те минуты ни одна живая душа не знала кто вообще в принципе способен произвести на Плавта сколько-нибудь существенное впечатление. Это знал лишь Плавт и потому всеми чаяниями он тянулся к тому единственному существу, что способно было стать если и не посредником в его отношениях с рефлексорами, то во всяком случае транслятором его желаний. (Извлечение из биографии Уты Ю, великой Звезднорожденной Огнеокой Девы-Спасительницы, Говорящей с Хаосом, не вошедшее в канонический текст по соображениям секретности и высших интересов Отчизны. Автор неизвестен) «Появление феноменальных способностей к трансляции Хаоса (Плавта) у Звезднорожденной Уты Ю следует связывать исключительно с ее биологическим отцом, профессором Оптоном Раку. Будучи перебежчиком из Строительного Альянса в Союз Аграрных Республик, Раку первым осуществил проведение масштабных опытов по обмену генетическим материалом между представителем расы рефлексоров и Хаосом. В качестве донора и реципиента выступила его биологическая дочь девяти лет, будущая Звезднорожденная Ута Ю. В частности была предпринята пересадка девочке фрагментов жизненно важных органоидов Хаоса, часть которых была отторгнута ее организмом, другая же часть успешно привилась. Последняя затем либо ассимилировалась организмом, либо перешла в латентное состояние, либо взаимодействовала и кооперировала с девочкой в форме связей, науке неизвестных и все еще никак не диагностируемых. Главной задачей тех лет для профессора Раку было налаживание взаимодействий с Хаосом такого рода, чтобы в дальнейшем попытаться кардинально усовершенствовать весь вид рефлексоров как разумных существ. И, в первую очередь, приспособить их к грядущим катастрофическим изменениям климата, которые ожидались в случае похищения Отчизны коричневым карликом из родной системы звезды Кэан. В рамках предварительной подготовки генных взаимодействий Хаоса со своей дочерью, профессор добился успехов в проведении следующих этапов работ: — предоставление Хаосу органов и целых тел рефлексоров, почерпнутых из медицинских фондов либо полученных в Управлении Наказаний; не исключается использование и живого материала из числа преступников, приговоренных к последней мере искупления; — фиксация каждого факта успешного накопления генетической информации, полученной таким образом из тканей рефлексора, в ближайшем аккумулирующем такого рода биоматериалы органоиде Хаоса, т. н. эрарии; — фиксация производства и дальнейшее изучение полученного от репродуктивного органоида Хаоса новорожденного органоида-номада, в котором безусловно прослеживался бы генетический материал рефлексора. Есть все основания предполагать, что именно генетический материал, полученный от дочери Оптона Раку и некоторым образом трансформированный Хаосом, дал первичный импульс к формированию у того особых органоидов, известных ныне как „генетические матки“ или ГМ-органоиды. ГМ-органоид полностью окутывает помещенного в его губчатые ткани рефлексора и погружает его в коматозное состояние на длительный срок, вплоть до нескольких месяцев. После чего рефлексор либо выходит из комы уже в качественно новом виде, либо умирает. Возможность проведения подобных экспериментов над малолетней девочкой нам видится в том, что мать Уты погибла в результате несчастного случая, обстоятельства которого безусловно должны быть изучены вновь, равно как и возможная причастность к трагедии ее бывшего супруга, профессора Раку. Главные же причины ставшего возможным столь вопиющего насилия над личностью ребенка — документально подтвержденное биологическое отцовство Раку, имеющего родительские права на малолетнюю дочь вплоть до достижения ею половой зрелости, и то исключительное положение, которое занимал профессор в политической и научной иерархии Союза Аграрных Республик. Доподлинно неизвестно, были ли у Раку реальные основания для уверенности в успехе столь рискованного эксперимента над собственной дочерью. Примечательно, что по сохранившимся свидетельствам его коллег и подчиненных Раку именовал дочь не иначе как „Объект номер один“, практически не называя девочку по имени. Также нет достоверной информации о том, какие именно трансформации претерпел организм „Объекта номер один“ в ходе эксперимента, однако именно по завершении этого эксперимента профессор Оптон Раку впервые заговорил о формировании принципиального нового органоида в Хаосе и употребил термин „генетическая матка“. Дальнейшая судьба Звезднорожденной остается неизвестной на протяжении четырех лет. После чего по достижении ею двенадцатилетнего возраста Ута была вновь тайно перевезена на территорию Трех Столиц и помещена в воспитательный дом для сирот высокопоставленных родителей. Есть веские основания полагать, что еще за год до этого Ута находилась под неусыпным наблюдением генетиков, врачей и лично ее биологического отца. По всей видимости, никаких экстраординарных качеств ее организм не проявил или они не были зафиксированы — в том числе и по достижении ею половой зрелости. Убедившись в этом, Оптон Раку просто избавился от дочери как от отработанного материала, послужившего лишь катализатором столь необходимых профессору процессов и в результате полностью израсходовавшим свой ресурс. Справедливости ради стоит отметить, что Раку мог поступить с дочерью и более кардинальным образом, однако сохранил ей жизнь и даже вернул на территорию геополитического противника. Это говорит о том, что Раку был полностью убежден в абсолютной „стерильности“ дочери с точки зрения ранее помещенных в нее генетических материалов Хаоса и не преминул получить убедительные свидетельства об их полном разложении, выводе из детского организма и отсутствии сколько-нибудь ярко выраженных следов или других остаточных свидетельств их прежнего там пребывания. Прямым же следствием первичных экспериментов с участием Звезднорожденной Уты Ю стало появление новых качеств у рефлексора как некогда цельного биологического вида. По окончании генетических метаморфоз в полости ГМ-органоида испытуемый рефлексор выходил из комы, являя собой продукт кардинальной генетической перестройки (перепрошивки) всего организма на клеточном уровне. Либо, повторимся, умирал. Первой из наиболее ярко обозначенных приобретенных свойств его организма оказалась способность долго пребывать в полностью обратимом анабиозе. Это был великий триумф науки и лично профессора Оптона Раку». Впоследствии Эр много раз размышлял над тем, что тогда думал впервые обретший разум Плавт о рефлексорах, кто они были для него. Этот забавный землянин Кость Я однажды процитировал ему наизусть некий сакральный текст какого-то своего древнего соотечественника, тоже много думавшего, как и Эр… Мудреца заботило как он сам и его соотечественники выглядят в глазах звездных пришельцев, что по мнению Эра было высочайшим проявлением воспитанности и священного гостеприимства. Именно эти слова, сказанные ни о чем не подозревающим Кость Я, чрезвычайно подняли реноме землян в глазах Эра, всегда чтившего законы нравственности и уважения к старшим, в том числе и по уровню научно-технического развития. Кто мы им? Еще незрячие котята? Или, может быть, собратья по судьбе? Скажут пусть, ну намекнут хотя бы: Кто мы им, и кто же мы самим себе? В таких случаях Эр представлял себя Плавтом — огромным, разлегшимся по всему океанскому дну, не всегда знающим в точности, что творится у него на севере или как дела с пищеварением на востоке. Он понимал, что его представления об этой колоссальной сущности узки и примитивны, потому что невозможно до конца понять океан. Так же как океан никогда не поймет рефлексора. Да и кем был для Плавта такой вот Эр, жалкая мошка на горизонте мироздания? Разумная, да, но что в том толку? В представлениях Эра Плавт был космически далек от картины мира, выстроенной в мозгу всякого рефлексора еще задолго до его рождения, уже в генетике зародыша. Для командора это была огромная и причудливая ипостась рассудочного хищника, располагающего почти неисчерпаемыми возможностями для питания, выживания и эволюции. При этом Плавт после всех этих экспериментов «аграриев» и «космистов» должен был впитать в себя всю заключенную в подопытных информацию. Значит был неплохо осведомлен обо всем, происходящем сейчас на Отчизне, а может, и ее окрестностях. Также Плавт, по мысли Эра, был способен к достаточно сложным математическим вычислениям и физическому моделированию таких деяний и шагов, на фоне которых ценность жизни любого отдельно взятого рефлексора им уже просто не осознается. Но что в действительности приобретает сам Плавт в ходе «перепрошивок» рефлексоров самых разных профессий и уровней знаний, не знал ровным счетом никто. И это неведение беспокоило Эра, а когда Плавт в качестве транслятора избрал именно Уту, командор и вовсе потерял сон. Существо, для которого вся цивилизация рефлексоров была во многом всего лишь абстрактным понятием, вдруг проявило явный интерес и выказало предпочтение к единственному ее представителю. Не было Плавту дела и до самой цивилизации разумных, он сам себе был и цивилизация, и хаос одновременно! В отличие от Уты командор полагал, что и самого сознания у этого колоссального полипа нет и в помине. Для Эра это был невероятных размеров органический компьютер, обладающий громадным, невероятно развитым, но все-таки искусственным интеллектом. Разума в понимании Эра-рефлексора Плавт покуда еще не обрел, но был уже на пути к нему. И если Контакт все-таки состоится, лишь тогда всё, включая и Плавта, встанет на свои места. А сейчас Эр явственно чувствовал, как на Отчизне вдруг стало тесно. Соседство такого существа для него начало ощущаться буквально во всем. И даже в его привязанности к Уте. Плавт собирался отобрать ее у Эра и в этом уже немало преуспел. Эр ждал от провидения Знака, не зная как ему поступить, когда он поймет, что в следующий миг потеряет Уту навсегда. Когда под посадочными лыжами «Иглы» показались очертания уже знакомой лагуны, Эр приказал пилоту посадить винтокрыл как можно ближе к кромке воды. Случилось то, чего он и боялся: прибрежные дюны были усеяны толпами зевак. К счастью, это был район дислокации сразу нескольких воинских частей, но никто из здешних солдат не имел опыта в усмирении гражданского населения. Поэтому любопытствующие раз за разом прорывали оцепление и бегом устремлялись к воде, надеясь хоть одним глазком глянуть на темнеющую в воде огромную, аморфную массу. Но — тщетно. Едва Эр вывел из воздушной машины Уту, в широком, чрезмерно просторном гражданском платье и наброшенной на голову накидке, точно красавицу-рабыню на невольничьем рынке, хранимую от колдовского сглаза, командор взглянул на воду и едва сдержал изумленное восклицание. Теплой затхлой лагуны больше не было. За последние дни — насмерть перепуганный начальник береговой охраны, больше хозяйственник, нежели военный, доложил, что все было сделано в считаные часы — Плавт углубил дно на высоту трехэтажного дома, и то, что казалось зрителям передней частью монстра, было всего лишь толщей воды, заполненной взвесью ила, темнеющей под серым и безрадостным небом, затянутым свинцовыми тучами, быстро ползущими над океаном. Военный министр был уже здесь, в окружении своих коллег, высших армейских командиров, а также послов от «аграриев» и «космистов». Министр нервно морщился, рассеянно поигрывал сложенной в тяжелую кожистую ветвь мезоподой и часто поглядывал в сторону Уты. Внутри Эра возникло и стало неудержимо расти сумасшедшее желание бегом вернуться в «Иглу», поднять ее в воздух и умчаться куда глаза глядят. Лететь, лететь пока хватит горючего. А там — хоть трава не расти! Шестерка его личных охранников из клана Огненных Братьев способна четверть часа сдерживать перед ревущей стеной пламени любого противника. Тому залогом врожденная редчайшая пирохимия их мезопод — качество, которым обладал и сам Эр, но в гораздо меньшей степени. Вдобавок командор с изумлением увидел на метровой глубине совсем недалеко от берега массивный стальной цилиндр с иллюминаторами. Это была рубка подводного батискафа, спешно доставленного сюда дирижаблем «аграриев» на правах первооткрывателей Плавта. Эр знал еще со времен их совместной работы с несчастным Аном, что в таких подводных судах «аграрии» размещают свои мини-лаборатории с уникальным оборудованием, предназначенным для контактов с Плавтом. Зато теперь вокруг бывшей лагуны не ощущалось и следа прежнего ментального фона. Гнетущее настроение было только у Эра, подавляющее же большинство остальных, собравшихся у берега, от военных и правительственных чиновников до зевак и собирателей информации для публичных газет, предвкушало интереснейшее действо или же на худой конец хотя бы подобие циркового аттракциона. — Он хочет говорить, — прошептала Ута. — Я понимаю, милая, — ответил Эр. Всё его недавнее желание бежать мигом улетучилось, теперь для него остались лишь Ута и то, что скрывала вода. Он взял ее за руку. — Что мы с тобой можем сделать? Она посмотрела на Эра так, словно он вдруг стал почти прозрачным. И сейчас девушка силилась разглядеть за ним что-то совсем другое, стоящее рядом и доселе сокрытое. Она медленно отняла руку. — Мы не можем, — кивнула она. — Я могу. Одна. Эр смотрел на нее, чувствуя как теперь уже предательский страх начинает овладевать им настолько, что даже его мезопода сморщилась и покрылась мелкими пупырышками, словно от холода. — Я могу, — повторила Ута. «Она сама знает, что должна делать, — подумал Эр. — Не думай сейчас о том, что есть. Думай только о том, что будет потом. Иначе не выдержишь этого испытания и разобьешься как стеклянный сосуд. А ведь ты еще не испил его до дна, и не знаешь, что такое — истинная горечь. Она всегда — лекарство, помни об этом. В систему, что открылась сейчас перед тобой, не способен встроиться никто кроме нее. Кроме Уты. Уты…» Ему показалось, что он окликнул ее вслух. Но она вошла в воду, не оглянувшись. Вошла спокойно и грациозно, несмотря на мешковатые одежды. Как входит купальщица в прохладный и ласковый прибой. Словно не замечая разом повисшей над береговыми холмами мертвой, вязкой тишины. Глаза девушки были прикрыты, и Эр понял: сейчас она внутренне концентрировалась, как ее учили еще на военной службе. Сейчас Ута не стояла в лагуне Восточного побережья, не была она и научным сотрудником Университета Трех Столиц. Первый лейтенант Поисковой Службы Ута Ю в эту минуту не слышала даже Плавта. Она слышала внутри себя два голоса: сначала мягкий, вкрадчивый тон психокорректора на штатном сеансе аутотренинга, в обязательном порядке предписанного Уставом, но слишком далекий и невнятный, чтобы разобрать хоть слово. А затем тихий, хрипловатый баритон инструктора школы десанта в Сегеме, учителя И Пу, лучшего специалиста страны по борьбе с диверсантами. «Когда ты почувствуешь, что не способна контролировать и даже просто хоть сколько-нибудь влиять на окружающую среду, необходимо сфокусироваться на своей природной сущности, внутренне сгруппироваться и начинать уменьшаться. Уменьшаться до размеров сначала камня — это придаст тебе чувство прочности, затем алмаза — приобретешь грани и, наконец, зернышка — для способности прорасти из вновь приобретенной оболочки твоего существа.» — Что это даст мне, учитель? Сумею ли я тогда оправдать доверие, оказанное мне такими как ты? — Привычно шепнула Ута, чувствуя уже знакомое ей легкое покалывание в ступнях. «Состояние камня позволит тебе остаться цельной в предстоящем конфликте и уцелеть — и как сущность, и как цельный организм. Алмаз позволит тебе обрести наилучшую встраиваемость в новую систему. Зернышко позволит тебе прорасти из нее и покинуть, сохранив свою сущность, пусть и в многократно сконцентрированном виде. Вода последующей жизни, даже если это будут всего лишь женские слезы, разбавит все, что ты сознательно сжала в себе, даст ему распуститься вновь и раскрыть свои новые качества, которые ты приобрела, будучи встроенной в чужую, опасную систему, чтобы выжить. Выжить любой ценой — вот твоя задача, Ута Ю. Не думай о том, что будет потом. Думай о том, что есть.» И она подумала, что сейчас есть лишь двое: она и существо, искавшее ее уже давно. И еще — как ей жаль, что это сейчас не Эр. В следующий миг толпы зевак зашумели. Послышались крики ужаса. Вода вокруг девушки ощетинилась десятками упругих и одновременно эластичных коммуникационных сосудов, взметнувшихся над Утой точно хлысты. Наверное, это была форма приглашения, быть может даже предложение помощи от монстра. Но девушка жестом отвела живые хлысты от себя, обернулась к Эру и ободряюще улыбнулась ему. — Он будет говорить мной, — прошептала она. — Прости, милый. Это уже никому не остановить. В этот миг Эр понял, что навсегда потерял Уту Ю. А Отчизна в эту минуту еще не понимала, что обрела свою Звезднорожденную, сама этого пока еще не осознавая. Она долго молчала, а толпа возбужденно гудела. Потом Ута вошла в воду по пояс, и ее лицо на миг исказила гримаса боли. Кулаки Эра непроизвольно сжались. Потом лицо девушки разгладилось, оно приобрело умиротворенное, покойное выражение. Губы Уты дрогнули, приоткрылись, и она заговорила. Шелест разочарования пробежал по толпам зрителей. Ута говорила беззвучно, лишь ее губы шевелились. Шевелились медленно — словно непривычные к языку чуждого существа. Тогда настал черед Плавта слегка подкорректировать процесс. Наиболее тонкая из коммуникативных нитей, показавшаяся Эру легкой ниточкой водорослей, обвила запястье девушки. Что случилось дальше, ни Эр, ни кто другой из сотен военных, чиновников и досужих, сгорающих от любопытства зевак, облепивших прибрежные холмы, увидеть не смог — рука Уты скрылась под водой. Тишина стала просто оглушительной, от нее закладывало уши… Губы Уты раскрылись вновь. И тогда раздался Голос. Голос, который услышали все. Везде и всюду, и не только по берегам Восточного сектора, но и в Трех Столицах, далеко на экваторе, в глинистых растрескавшихся пустынях-такырах юго-восточных пустошей, на западных отрогах Великих Гор и в северных лесах Страны Факторий. — СЛУШАЙТЕ МЕНЯ, СУЩЕСТВА, — устами девушки произнес Плавт. Большинству собравшихся вдоль берегов лагуны показалось, что с ними заговорил гром. Но слова подводного глобального существа были вполне понятны, речь членораздельна, а смысл сказанного ясен, но пока что не понят. — ЭТО МЕСТО УМРЕТ. — ЧАСТЬ ВАС УЛЕТИТ. — ВЫ ПРОДОЛЖИТЕСЬ. — А Я ОСТАНУСЬ. — ВЕСЬ ОСТАНУСЬ ЗДЕСЬ И СГОРЮ. — ЭТО НЕПРАВИЛЬНО. — Я НЕ ХОЧУ. Вслед за тем вода в лагуне вспенилась гигантскими пузырями, точно вскипела. Когда же пена опала, поверхность воды была пуста. Ута Ю исчезла. Глава 5. Сингулярность Сингулярность Повсеместно Система Кэан, планета Отчизна Поскольку в течение целых пяти минут после того, как Плавт обрел голос, он не услышал от двуногих общественных муравьев ни одного предложения как же спастись именно ему, Плавту, он начал спасаться сам. И поскольку он занимал целую планету, то и его действия были направлены на спасение планеты. Стратегия его действий была наилучшей из всех, когда-либо предлагавшихся «зодчими», «аграриями» или «космистами». При одном, но весьма существенном «но»: Плавт Сапиенс собирался уберечь Отчизну от гибели в кипящих недрах Кэана, но лишь для себя одного. Все остальные обитатели планеты были лишь дополнительным фактором, который можно было учитывать, а можно было сбросить со счетов. Первой жертвой по иронии судьбы стал тот самый батискаф «аграриев», который должен был первым наладить аудиовизуальный контакт с обновленным Плавтом. Вслед за батискафом погибли и остальные суда-лаборатории, стянутые в акваторию Восточного сектора. Перед научными экспертами и исследователями, как мухи на мед слетевшимися в район предполагаемого контакта, стояла задача застолбить за собой приоритет в общении с подопечным на новом коммуникативном уровне. В известной степени им это удалось: всех утонувших Плавт немедленно сожрал, частично восполнив энергопотери последних дней, прошедших в напряженных размышлениях и выборе оптимальной траектории для Отчизны. Сегодня Плавт сделал выбор. Спасение все еще возможно. Необходимо лишь слегка изменить параметры орбиты. И тогда он улетит, а с ним — и все остальные уцелевшие существа. В день, когда Плавт обрел наконец не только разум, но и стал Субъектом, стал Голосом, он создал новую точку отсчета в истории Отчизны. Начиная с нее, глобальные события на планете становились настолько сложными, многогранными и, главное, стремительными, что оказались недоступны пониманию большинства жителей Отчизны. И коль скоро Сингулярность для рефлексоров выглядела прежде всего как череда катастроф и катаклизмов, ведущих к массовой гибели соотечественников, они проклинали и Сингулярность, и Плавта. Что же произошло? Ута Ю — ее знания, ее мысли, ее ум, вся ее личность — стала последней крупицей, которой недоставало Плавту, чтобы самому стать Личностью, стать Субъектом. А субъект это воля, это цели, это готовность действовать во имя их достижения. Сеть из тысяч, десятков тысяч церебр, опутывающая всю Отчизну по дну мирового океана, была одним из мощнейших вычислительных комплексов планеты. Плавт сам по себе, занимая миллионы квадратных километров и располагая доступом к геотермальным источникам и к чудовищной кинетической энергии движения океанических водных масс, был тяжелейшим и наиболее энерговооруженным механизмом планеты. Плавт уже давно обладал информацией о приближении Карлика-Убийцы. Но теперь Субъект Плавт начал действовать во имя спасения планеты, не теряя даром ни минуты. Плавт начал изменять орбиту Отчизны. Это и была Сингулярность. А позднее Эрой Сингулярности или просто Сингулярностью начали называть и всю последующую эпоху в истории Отчизны. Первый день Сингулярности для множества рефлексоров стал последним в их жизни. Огромные волны, на Земле именуемые «цунами», за два часа с небольшим смели прибрежные населенные пункты, дороги, постройки. Не устояли даже противодесантные укрепрайоны, в свое время выдержавшие бомбардировки разномастных флотов некогда враждовавших сверхдержав. Число жертв исчислялось сначала сотнями, потом тысячами, а к концу первого дня Сингулярности счет пошел уже на многие десятки тысяч погибших. Взбесившийся океан потряс сушу, и та отозвалась целой серией землетрясений силою в десять баллов, потоками раскаленной лавы из множества жерл разбуженных вулканов. На леса и поля обрушились ураганные ветры и невиданной силы ливни, срывая крыши с домов, сметая посевы, ломая деревья и круша линии энергопередач. Прошел второй день, начался третий, а вода всё падала из черных разгневанных небес. Стали выходить из берегов реки, ломая плотины, круша дамбы, затопляя города, наполненные смогом горящих лесов. На четвертые сутки взорвалась первая атомная электростанция… И хотя рефлексоры в отличие от землян не столь подвержены радиации, которая для них скорее благотворна, нежели смертоносна, потеря вырабатывающих энергию мощностей была тревожным звонком для всей цивилизации. Сейсмологи в отчаянии прятали лица в мезоподах, спешно организовывали нервные, лихорадочные конференции и бесконечные консультации с правительственными чиновниками. Но все их усилия походили на бесполезные консилиумы врачей, прекрасно понимающих истоки внезапно свалившейся на них пандемии, однако не знающих ни единого способа лечения столь массового и смертоносного недуга. Замерла техника, остановились сотни служб и прервались миллионы километров коммуникаций. Жители вынуждены были прибегнуть к законсервированным со времен войны ветрякам и домашним генераторам. Несмотря на внешнюю хаотичность действий, Плавт двигался к намеченной цели кратчайшим путем. Во-первых, используя свое глобальное тело в качестве первичного источника механических колебаний, он направил огромные массы воды навстречу направлению вращения планеты. И, во-вторых, стремительно переместив в толще мирового океана порядка двух третей всей своей зоодермы в северное полушарие, Плавт тем самым качнул ось вращения Отчизны. Плавт стремился любыми способами изменить орбиту планеты. Сбить ее с привычного маршрута настолько, чтобы при прохождении коричневого карлика в опасной близости Отчизна не обрушилась в огненную геенну собственной звезды. Но добиться такой ситуации, при которой карлик пройдет мимо, а Отчизна останется обращаться вокруг Кэана, Плавт не мог. Он мог лишь изменить стартовые условия для системы «Отчизна — Карлик» таким образом, чтобы планета, сойдя с орбиты, вместо падения в недра родного светила отправилась в межзвездное путешествие. Отныне Отчизне суждено было улететь в никуда, в межзвездное пространство, став космическим скитальцем, планетой-сиротой. Однако, будучи существом глобальным, Плавт уже в день Сингулярности мыслил на тысячелетия вперед. Во-первых, его заранее беспокоил климат планеты-сироты. Ведь в межзвездном пространстве планета постепенно остынет, ее океаны замерзнут и вместе с ними замерзнет Плавт! И, во-вторых, Плавту хотелось, чтобы Отчизна поскорее достигла другой подходящей звездной системы, а достигнув ее — не просто пролетела мимо, а, частично сбросив скорость, оказалась на удобной эллиптической орбите. Тогда ледяной панцирь растает и ситуация в целом вернется к полной благодати. И если с температурой донных слоев океана Плавт еще мог частично совладать, постепенно вскрывая неприкосновенные запасы горячих планетных недр, то над небом, подобно драматическому герою шекспировских трагедий, Плавт был не властен. Между небом и морем — земля. И Плавт с удвоенной энергией принялся за литосферу Отчизны. Почему бы не облегчить планету, решил он. Сбросить часть тверди, а в перспективе — и замерзшей океанской воды в космос? Это сулило двойную выгоду. Не только ускоряло изменение орбиты Отчизны, но и обещало формирование из остатков грунта кольца… Или даже нескольких колец… Которые в конечном итоге могли бы послужить и решению второй задачи: торможению планеты на подходе к соседней звезде! Оставалось выбрать способ действия. Перепробовав несколько вариантов, уже привычно почерпнув технологические знания в информационных органоидах, наполненных опытом сотен и тысяч рефлексоров во время их «перепрошивки» в соответствующих трасмутационных полостях, Плавт избрал вариант гигантских пушек с комбинированным методом разгона массы… Часть пятая. Бегство Глава 1. Титаны Порядка Май, 2614 год Периметр Рубрука Планета Беллона, система Вольф 359 Я огляделся. Насколько позволял обзор из кабины грузовика, я видел, что площадка перед нашей машиной продолжается аллеей — широкой и пока еще ухоженной. Аллея эта явно вела к выезду из базы. Но, увы, ее стремительно заволакивало плотным дымом — на скорости уж точно не прорвешься, можно сослепу так врезаться… Единственное, что нас пока оберегало от настоящих проблем — странная неприязнь органоидов-«слизняков» к нашему инопланетянину. Неприязнь была столь сильна, что они наотрез отказывались идти на сближение с приютившим нас грузовиком. Но перед ревущим пламенем ни у кого нет привилегий — даже у того, кто обладает собственным, вживленным огнеметом, данным ему самой природой. — Похоже, к воротам нам уже не прорваться, — заключил Федор. — А позади — фараоны. По мне, лучше уж в естественный огонь, чем в тюремное полымя. — Мальчики, ну сделайте хоть что-нибудь, — жалостливо протянула Тайна. Инопланетянин же сохранял олимпийское спокойствие. Похоже, он полагал, что отпугиванием слизняков его миссия по спасению нашей незадачливой компании полностью исчерпывается. — Если бежать под дождем, намокнешь меньше, — убежденно заверил всех я. — Думаю, с огнем примерно так же. — Проверим, — кивнул Смагин. Покоряясь ему, армейский грузовик взревел аки раненый лев, выполз из ставшего теперь весьма ненадежным убежища, прокатился вперед… А затем… Решительно повернул направо и помчался назад, вглубь базы. Прямо в лапы подполковника Курамшина! — Ты сбрендил?! — В ужасе заорал я, впиваясь обеими пятернями в водительское плечо. Точно горный орел, хищно когтящий хрупкого ягненка. — Куда попер?! К моему изумлению плечо Федора показалось мне сделанным натурально из железа. Я чуть пальцы не сломал! Тайна пискнула и съежилась. Инопланетянин же с интересом взирал на наши разногласия двумя глазами. Третьим он внимательно изучал обстановку за окном по его сторону кабины. Там так же дымило и клубилось, как и везде. В следующее мгновение грузовик вздрогнул. — Похоже, попадание в кузов, — хладнокровно пробормотал Смагин. — По касательной. Свои, значит, бьют. — Кой черт «свои»! — Взревел я. — Нам теперь все чужие! — И тем не менее, — учтиво ответил наш водитель, после чего от души газанул. Движение есть признак жизни, и не исключено, что белковой. А это всегда сулит в перспективе плотный обед. Очевидно, именно этим руководствовался один из слизняков, всадив в задний мост нашей машины изрядный заряд пирофора. Многострадальный грузовик зашипел гигантским рассерженным котом и моментально осел на свое стальное седалище — от задних пар колес у него остались разве что ошметки армированной резины, столь силен был жар. К счастью, занесло на не сильно, а аварийная блокировка движения сработала как положено. Так что, получив в физиономию по надувной подушке безопасности, мы отделались тем самым пресловутым легким испугом. Не сговариваясь, мы горохом высыпали из кабины. «Король» тут же оказался впереди всех. Неуловимое движение мезоподы — и ближайший к нам слизняк, очевидно и подбивший машину — вспыхнул в самом своем основании, там, где у него располагалась толстенная подошва. Затем Эр резко повернулся — и ослепительно белая струя огня поджарила второго иглокожего слизня, еще не довершившего метаморфозы из состояния круглого «ежа», а потому напоминавшего чудовищных размеров прокисший, раздувшийся блин. И опять Эр обрушил огонь на самое основание слизняка, явно выцеливая там какой-то жизненно важный орган! Хотя, казалось бы, какой резон? Этот прокисший чудовищный оладушек, отведав порцию огня, и без того опрокинулся набок и застыл, слабо вздрагивая всей своей ноздреватой, пористой и колючей массой. Судя по тому как легко подстрелил органоида «король», мне показалось, что его химический огнемет обладает достаточной мощностью, чтобы сжечь за раз и парочку слизней. Однако командор Эр даже после второго удачного попадания не выказал особого восторга. Он лишь осторожно, но твердо отодвинул Федора с Тайной под защиту широкого крыла кабины. Вот красавчик, настоящий военный! — Все назад! Рослый осназовец вырос пред нами как выходец из игровой преисподней моей любимой виртуальной стрелялки «Против кармы не попрешь!» — внезапно, бесшумно и с ручным автоматическим гранатометом. В отличие от корректного инопланетянина верзила решительно оттолкнул меня могучим плечом, так что я от неожиданности едва не упал. Не знаю что бы случилось, доберись боец до «короля», но в этот миг на дорогу выкатились еще несколько ежей-слизней. Осназовец немедля занялся ими, нервно ловя на мушку ближайшего монстра, а мы смогли хотя бы на секунду перевести дух. Каждый из нас, кроме, может быть, «короля», сейчас испытал облегчение. За минувшие полчаса ситуация кардинально поменялась. Наши тюремщики временно стали спасителями, а в суматохе, что царила сейчас на базе, наши шансы незаметно улизнуть возрастали многократно. И коль скоро человеку всегда мало и хочется большего, а мы сейчас находились все-таки в расположении военной базы, а не детской игровой площадки, можно было попытаться раздобыть транспорт, более-менее соответствующий нашим планам. Планы были незамысловаты: оказаться как можно дальше от Периметра Рубрука, исчадий Плавта, ретивых осназовцев и длиннорукого во всех отношениях подполковника Курамшина. Оглядев друзей, я отчетливо увидел в их глазах то же желание. Лицо же инопланетянина было как всегда холодно и непроницаемо даже для моей остро заточенной репортерской эмпатии. Впрочем, судя по цвету его мезоподы, «король» сейчас в очередной раз перезаряжал свой чудо-огнемет. А этот бурный физиологический процесс, как я уже заметил, поглощал и все силы, и всё внимание инопланетянина — так что у него временно как бы отключались все социальные и интеллектуальные компоненты личности. В следующий миг мои раздумья прервал громкий натужный хрип. Я выглянул из-за грузовика и похолодел. Один из тройки органоидов, с которыми вступил в бой ретивый осназовец, был разорван на куски прямым попаданием из гранатомета. Второму осколками перебило коммуникационную нить, и он сейчас топтался на месте, покачивая ее обрывком как удилищем — безмозглая тварь, полностью лишенная ориентации в пространстве. Однако третий, улучив момент, подобрался к осназовцу совсем близко — по его нечеловеческим понятиям. Никто из нас, включая и злополучного бойца, еще не знал, что в ближнем бою этот слизень проявит все самые худшие свойства большой и тяжелой твари, особенно если ему противостоит относительно легко экипированный солдат взвода охраны. Где-то во внутренней полости органоида на такой случай таился смертоносный полутораметровый шип. Подобравшись к бойцу поближе, слизень молниеносным ударом шипа пронзил осназовца насквозь, и сейчас я не мог оторвать глаз от кровавой пузырящейся пены вокруг зазубренного наконечника дьявольской рапиры, выглядывающей между лопаток. Губы умирающего шевелились, точно он силился что-то сказать. Но слизень резким рывком выдернул шип, и тело осназовца разом обмякло, осело в лужу подтаявшего снега вокруг чадившего заднего колеса. Тайна вскрикнула и закрыла рот ладонью. Свое оружие слизняк укрыл в морщинистых складках передней части тела, и это было последнее, что я узнал о его дьявольской физиологии. Командор (быстро же перезарядился!) тремя струями из своего биологического огнемета разорвал убийцу осназовца на куски. На этот раз «король» не пытался поразить у слизняка жизненно важные части тела, а просто дал волю чувствам. — Надо уходить, — почти беззвучно проговорил Федор. Каждый из нас сейчас подумал о том же. И мы, пригибаясь, выскочили из-за присевшего на задний мост грузовика и побежали обратно, откуда совсем недавно выехали с таким комфортом. Где-то там, сквозь дымную завесу, должны были двигаться навстречу нам оперативники Глобального Агентства Безопасности. Ведь не померещился же мне давешний солдат в доспехах экзоскелета! Оперативники ГАБ под командованием старшего лейтенанта Быховского, временно находящиеся в подчинении майора Илютина, менее всего ожидали нападения на Периметр Рубрука неведомых тварей. Этим утром оперативники должны были улететь: работа сделана, трое гражданских и «мутант» — так проходил в обязательной для подобных случаев сопроводиловке «ледяной король» — переданы командиру взвода охраны капитану Пучкову с рук на руки. Немного смущало обличье «мутанта», однако осназовцам на службе довелось повидать уже немало странного, и фенотипика странного существа — вопрос не их компетенции, а всяких там экспертов и прочих штабных бездельников. Появление органоидов Плавта перед Периметром Рубрука стоило командиру взвода старлею Быховскому минутного замешательства, но и только. Тем более что сразу после команды «Боевая тревога!» им были получены вполне четкие указания от майора Илютина. Проблема была лишь в том, что майор Илютин больше на связь не вышел… Как бы там ни было, первичную диспозицию, выданную майором, бойцы выполнили четко: основные силы взвода были отправлены на охрану космодрома, далее — на защиту комендатуры и подполковника Курамшина (который, увы, был ранен и руководить боем не мог) — и, наконец, на поддержку охраны. Выполняя последнюю задачу, оперативники заняли позиции в двухэтажном гостиничном корпусе, контролируя огнем прилегающую казарменную территорию. После чего выслали на разведку сержанта Меньшикова, одного из пятерых операторов тяжелых экзоскелетов — своего рода «ходячих танков», сметающих всё на своем пути из многоствольных пулеметов. Полученные от Меньшикова данные свидетельствовали о том, что сложились предпосылки для проведения контратаки. Поэтому осназ покинул гостиничный корпус и двинулся следом за разведчиком, расстреливая всё, что двигалось, и попутно собирая информацию. Благо ее на базе, охваченной пламенем пожаров после бомбардировки пирофорами, было предостаточно. Связь со взводом охраны была, но в эфир активно лезли помехи. Из слов капитана Пучкова Быховский разобрал лишь каждое третье, но обстановку уяснил. Передал капитану маршрут движения подкрепления — от гостиничной казармы по кратчайшей к зданию комендатуры базы. И двинул своих людей вперед. К сожалению, оба станковых плазмомета пришлось оставить в охране космодрома вместе с расчетами — слишком уж тяжелые. Была идея погрузить один из них на космодромный заправщик, который использовать в качестве машины огневой поддержки пехоты. Но быстро и надежно закрепить три центнера плазмомета в боевом положении на заправщике подручными средствами не удалось. И это несмотря на то, что каждый механизированный боевой скафандр бойца плазмометного расчета имел грузоподъемность как раз порядка трех центнеров, то есть проблем с погрузкой орудия на транспорт не было. От идеи не отказались — расчет плазмомета и один легкораненый боец остались с приказом колдовать вплоть до полного удовлетворения. Но выдвигаться подкреплению пришлось самостоятельно, без машины огневой поддержки пехоты. В общей сложности пошли шестеро бойцов, вооруженных автоматами и гранатометами. А из гостиничной казармы уже выходили четверо железных богатырей в скафандрах-экзоскелетах. Самостоятельно облачиться в нормативно короткий срок — одна из главных задач, постоянно отрабатываемая каждым экзооператором, — однако ситуация требовала как можно быстрее выдвинуть разведчика на передний край боевых действий. Поэтому первого бойца — Меньшикова — снарядили совместно, и теперь, судя по трескучему кашлю его плазмомета, он уже вел разведку боем. Теперь подкрепление быстро нагоняли остальные оперативники в экзоскафандрах. Четверо таких бойцов в бою представляли собой страшную силу. Каждый из них был практически неуязвим для пуль и открытого огня, выступая при этом как мобильная самоходная платформа для турели многоствольного пулемета. Действуя же совместно, четверка таких бойцов способна была проломить любую оборону или остановить наступление даже адского воинства из самого пекла! Сколько себя помню, всегда удивлялся, чего ради у всех воинских частей в любом краю Галактики такая огромная площадь. Казалось бы, что нужно военному? Столовая — святое дело, плац для неизбежной шагистики молодого пополнения, полоса препятствий, казармы, штаб или комендатура в зависимости от статуса части плюс какой-нибудь административный корпус и культурно-спортивный комплекс с гимнастическим и кинозалом, да еще библиотека для неизменных штабелей уставов гарнизонно-караульной службы — куда же без них, да еще на других-то планетах! А тут? Тут, на этой злополучной базе, можно было олимпиаду проводить по легкой атлетике с отягчающими обстоятельствами вроде дыма, огня и поминутных взрывов. И ведь мы еще не добрались до самого космодрома! Мысленно я вознес хвалу Бирману, этому кладезю самых неожиданных и зачастую сугубо конфиденциальных сведений о Беллоне. Еще на «Казарке» он достаточно подробно описал мне взаимное расположение основных зон Периметра Рубрука. Как в воду глядел — словно знал, что в самом ближайшем времени нам придется не только сидеть там взаперти, но и бегать как угорелым! Я не знал тогда, что весь юго-восточный угол Периметра Рубрука, словесно описанный Бирманом как «Эллинги какие-то, за глухим четырехметровым забором», является гигантским складским комплексом. Собственно «эллинги какие-то» эксплуатируются преимущественно Геостроем и содержат различные расходные материалы для отработки терраформирующих технологий. А вот под ними расположено самое главное: подземные мобилизационные склады Госрезерва. Да-да, те самые, на случай войны. Сравнительно с аналогичными складами на Земле или на Ружене здешние — весьма скромные. Но и всё равно — на складах этих чего только нет: консервы, крупы, сухари, свиные туши, говяжьи туши, шоколад, питьевая вода, палатки, складные жилые контейнеры, печки, унты, комбинезоны, дыхательные аппараты. Решительно всё необходимое для того, чтобы обеспечить быт и службу двух батальонов космодромного обслуживания! Мобплан предусматривал базирование на Периметр Рубрука истребительного полка противокосмической обороны и четырех фрегатов, чтобы их нормально обслуживать нужно более тысячи человек, а эту тысячу надо как-то расселить и кормить. Почему это важно — станет ясно из дальнейшего изложения. Ну а в ту минуту, напомню, мы искали транспорт. Желательно — воздушно-космический. А значит путь наш лежал на космодром. Почему-то мы почти не встретили по дороге, усеянной дымящимися тушами слизней, ни одного бойца из охраны базы. Почти — потому что было еще одно тело, и его вид заставил всю нашу дружную компанию прибавить ходу. На заснеженной аллее, темной от сажи, лежал осназовец с вывернутыми под неестественным углом ногами. У несчастного не было головы и правой руки. На их месте ужасающе темнели две лужи крови, густой как кисель. А рядом здоровенный дымящийся слизняк с обрывком коммуникационной нити отплясывал уже знакомый нам танец: шаг вперед — два назад, полуоборот. Причем всё это он проделывал, перевернувшись на спину, отчего смахивал на здоровенную диковинную черепаху, только с толстой мозолистой подошвой вместо панциря. — Тысяча чертей, — проскрипел Эр, уже привычно совсем не изменившись в лице и обнаруживая знание старинных земных ругательств. Затем «король» выпустил тонкую спицу огня, которой аккуратно разрезал слизняку подошву. К счастью, там не было внутренностей, потому что дополнительную порцию визуального ужаса после вида обезглавленного бойца мой желудок уж точно не выдержал бы. В брюшной полости у этого слизняка вообще ничего не было кроме пористой органической массы, напоминавшей срез дырявого от червей земного гриба-сыроежки. — Тысяча чертей, — повторил «король». И указал на дымящуюся дыру в брюхе монстра. Оттуда медленно выползало нечто, похожее на ножницы с зазубринами — и чем дальше, тем крупнее. На одном из зубьев этих «ножниц» я увидел темно-бурый обрывок какой-то материи. Рядом кашлянул Смагин и одновременно с ним ойкнула Тайна. Я сообразил: то был клок обмундирования мертвого осназовца. — Опасно, — произнес инопланетянин, указывая на «ножницы». И только теперь я понял, что вижу перед собой. Это был фаг — орган, при помощи которого слизнем осуществляется собственно питание. Боевая клешня вроде давешнего шипа, которым эти слизняки, оказывается, способны запросто оторвать человеку голову. Или руку. Я непроизвольно шагнул назад. — Сокращение особых мышц, — констатировал Смагин, внимательно разглядывая тушу слизняка. — Вроде сфинктеров. А теперь он сдох. Вот и расслабился. После этого исчерпывающего объяснения мы, не сговариваясь, двинулись дальше, стараясь держаться потеснее и зорко оглядывая высящиеся по обе стороны аллеи сугробы, наваленные с армейским педантизмом: однообразная высота, равные интервалы. Казалось, сейчас из-за этого снежного вала, как хоккеист, удаленный за нарушение правил, выпрыгнет какой-нибудь слизняк и начнет махать направо и налево своим фагом. Но вместо этого впереди нас поджидал Снежный Король. Не инопланетный, а наш, из вполне земного осназа. — Сбежали? — Усмехнулся боец, вроде как даже одобряя наш побег. В принципе, сейчас ему должно быть всё равно: давешнюю свою задачу захватить нас они выполнили, передали по команде местному начальству — и точка. Поступит новый приказ — тогда стреножат нас снова, а пока должны защищать как сугубо гражданских лиц. — Интересный парень, — кивнул на «короля» осназовец, внимательно оглядывая Эра с ног до головы. — Мутант, — развел руками я, в смысле — что с такого возьмешь, убогого. — Это ты стрелял? — Поинтересовался великан. Ответом ему было наше дружное, но маловразумительное мычание. А инопланетянин медленно кивнул. — Интересный парень, — вновь повторил пулеметчик и в его голосе отчетливо проявились нотки грубоватого, добродушного уважения. — Нормальный, — пожал плечами Федор — и быстро обернулся на вязкие, хлюпающие звуки, раздавшиеся позади. Пара слизней, очевидно, наиболее быстроходных из своей братии, уверенно приближалась к нам. Один был покрупнее, другой помельче, и оба на ходу разматывали коммуникационные нити, уходящие куда-то вдаль. Эр издал тихое, птичье восклицание, одновременно указывая осназовцу на слизняка поменьше. Однако экзооператор покачал головой. — Побереги здоровье, парень, — басовито хохотнул он, точь-в-точь молодой Илюша Муромец. — Они мои. Осназовец легко вскинул массивную правую конечность и выстрелил из какого-то странного короткоствольного гибрида пушки и гранатомета. Раздался тот же самый звук, точно огромными тупыми ножницами совсем рядом со мной разрезали небо. Попадание было точным: более крупный слизняк тотчас завалился набок и осел как огромный кожаный бурдюк, из которого с шумом выпустили воздух. В следующий миг он уже горел чадящим пламенем, поминутно вздрагивая и вновь опадая. При этом тварь быстро уменьшалась в размерах, усыхала. Координация действий у этого экзовеликана была отменная! Почти одновременно с выстрелом из штурмового плазмомета — как впоследствии назвал и объяснил мне эту штуку Федор, знающий абсолютно всё на свете — десантник выпалил из многоствольного пулемета, размещенного на турели, смонтированной под его левой рукой на боку бронескафандра. Интенсивность пулевого потока из многоствола была так высока, что слизня разорвало на кусочки, превратив в огромную лужу отвратительного вида помоев. Да и запашок был еще тот. Впрочем, к отвратительному во всем многообразии виду Plautus variosus за этот безумный час в Периметре Рубрука я уже как-то привык. Поистине, правы были древние, говоря, что на свете ничто не источает таких божественных ароматов, как труп поверженного врага! Заметив мою кривую усмешку, боец переступил на своих квадратных, широко расставленных ногах, и одобрительно поднял большой палец бронеперчатки, усеянной датчиками и кнопками добавочного управления. — Здорово вы их! — Восхитилась Тайна. — А мы до вас тут еще ни одной живой души не встретили. И тут же горестно шмыгнула носиком, поняв, что ее фраза насчет живых душ прозвучала слишком уж буквально. — Охрана ведет бой в опорных пунктах, — ответил осназовец. И, прочитав в лице Тайны напряженное непонимание, он пояснил: — Уцелевшие сейчас забаррикадировались в зданиях. Этим штукам, — оператор кивнул на две неподвижные дымящиеся туши, — затруднительно проникать внутрь строений. То есть они, конечно, могут… Боец сделал рыбообразное движение ладонью, показывая как именно они могут. — В общем, если бы не взвод охраны, эти бурдюки затопили бы тут все. А так просочились лишь единицы. Но десантник оценивал обстановку чересчур оптимистично. Из-за сугробов по правой стороне аллеи стремительно выкатился десяток «ежей». — Все назад! — Приказал осназовец, устанавливая прицел плазмомета. — Сейчас подойдут наши, бегите к ним навстречу. Будете в безопасности. Он выстрелил, едва договорил последнее слово. Сгусток раскаленной плазмы ударил в переднего «ежа». Выбив из него фонтан зеленых брызг и бурых, мокрых ошметков, заряд остановил органоида. Затем игольчатое тело покрылось сетью сочащихся кипящей слизью трещин и лопнуло! Повторять дважды нам не требовалось. Мы со всех ног кинулись прочь. Но на первом же перекрестке, не сговариваясь, свернули. Это направление вело к космодрому. Каждый из нас в глубине души надеялся, что из-за неожиданной атаки слизняков оттуда сейчас снята вся охрана и переброшена на подмогу осназу в эпицентр боя. Даже если нам не удастся отыскать сколько-нибудь годный космический транспорт, необходимо было воспользоваться представившейся оказией и выбираться из Периметра Рубрука любыми путями — хоть на мобиле, хоть на багги. Рано или поздно нас хватятся, и малый выигрыш времени может сослужить нам большую службу. О том, что мы будем делать дальше в случае неудачи с космотранспортом, одни, в ледяных пустынях Беллоны, без провианта и полноценной экипировки, в ту минуту думать не хотелось. Когда критическую ситуацию берет в свои руки русский космический осназ, к сожалению, не так-то легко просочиться у него между пальцев. Наша четверка радовалась свободе и относительной независимости лишь пару минут. А уже на третью минуту перед нами вырос дюжий осназовец и преградил нам путь. — Далеко следуем? — К вам. — Уже. — Слава Богу. — Согласен. После этого исчерпывающего диалога, сделавшего бы честь романам Дюма, писанным в пору построчной оплаты текстов великого романиста, мы предстали пред светлыми очами старлея Быховского. Тот откинул броневое забрало шлема, хмуро оглядел нас… Поморщился как от зубной боли… Ни разу, мужлан, не зацепился взглядом за раскрасневшееся личико Тайны, на которую адреналин всегда действовал просто чудо как хорошо, и сухо уточнил: — Кто отпустил? Мы дружно подавились возмущением. А Федор придал своему лицу официальное выражение и сдержанно заметил: — Помирать-то не охота. Старлей Быховский покивал с самым сокрушенным видом, точно сама мысль о том, что кому-то неохота помирать без приказа, была ему отвратительна… Кто знает, куда зашел бы наш разговор, но в этот момент на космодроме начались такие события, что только держись! Быховского кто-то вызвал по рации. Он тут же отвернулся от нас и принялся чеканить: — Здесь… Принял… Понял… — Пауза подлиннее. — Дадим целеуказание, конечно… У меня другой канал… Да, до связи. — Пауза. — Здесь «Папа-один»… Что?! Конечно, без моей команды! Сразу открывать! При появлении в поле зрения! Из низких, снежных облаков с ревом вывалился флуггер. Я в них не очень хорошо разбираюсь, но это явно был какой-то военный транспортник. Машина, подрабатывая дюзами на днище, быстро снизилась и зависла, покачиваясь, метрах в тридцати над бетонным полем. Затем флуггер покрутился туда-сюда и наконец стабилизировался, развернувшись кормой в сторону гарнизонного городка. Внезапно откинулась кормовая аппарель и мы увидели, что оттуда, из глубины транспортного отсека, в мир уставились одно… два… три жерла! — А вот и кавалерия, — тихо сказала Тайна. — Артиллерия, — поправил ее Смагин. — А разве не говорят «А вот и кавалерия»? Быховский снова повернулся к нам и заключил: — Короче, до особых распоряжений пока что поступаете в наше… хм… распоряжение. Фраза ему и самому не понравилась. Он хотел сказать что-то еще, но… Мир взорвался. Ударили одновременно два станковых плазмомета. Им подыграли три многоствольных станковых пулемета, бьющих с борта флуггера. На фоне такого ревущего квинтета все прочие стволы — автоматы, ручные пулеметы — я уже просто не слышал. Вся эта мощь обрушилась на группу зданий в общем-то совсем близко от нас — метрах в ста. Я подумал, что какая бы орда слизняков ни была замечена зоркими осназовцами, ее сейчас размажет по земле тонким слоем. Не тут-то было! Невидимый противник ответил. Сперва в воздухе взорвались, рассыпая фонтаны инея, фригидофоры. Затем из-за серебрящейся завесы вынырнули темные сгустки пирофоров. Все они летели в сторону флуггера, но взорвались с сильными недолетами. Однако, воспользовавшись прикрытием облака инея, на бетонное поле космодрома выкатились четыре «ежа». Они молниеносно развернулись в слизняков и, как-то по-особенному, упруго спружинив, выплюнули вверх боевые органоиды. Слизняков уже рвали в клочья пули, сжигала плазма, но пирофоры подлетели невероятно высоко, метров на двадцать пять, и взорвались прямо под зависшим флуггером. Машину окатило волнами огня и крутануло. Из-за этого резкого пируэта пули, сыплющиеся из многочисленных раскаленных стволов, разлетелись веером… Одна из них щелкнула по боевому скафандру лейтенанта Быховского! А еще пяток просвистели у нас над головами! Довершая картину, где-то по левую руку от нас бабахнула цистерна с топливом. Мы, само собой, попадали в снег. Быховский, которого от пули спасла броня, лишь покачнулся как пьяный и поглядел на нас с изумлением. Дескать, «чего вы?..» — Флуггер! — Крикнула Тайна. Да-а, флуггеру нездоровилось… Еще пару секунд назад он казался абсолютным хозяином положения, но теперь из него валил дым, он неуправляемо крутился, а главное — его несло в нашу сторону! Тут, кажется, до Быховского дошло, что он-то закован в несокрушимую, жаропрочную броню. А вот нас, лишенцев этаких, может отправить на тот свет любой крошечный осколок. Лейтенант явно попытался подобрать какие-то нужные слова… Но куда там! Ведь в то время как вокруг горит столько собственности Глобального Агентства Безопасности… Быховский просто сплюнул на снег, точно избавляясь от неприятного послевкусия, захлопнул бронестекло скафандра и скомандовал: — Кругом. Сто пятьдесят метров вперед. Начать движение. И мы, высунув языки, начали движение, но теперь уже — в обратную сторону, туда, откуда только что прибежали. Поистине, то был совершенно безумный день. А ведь он только начинался! Майор госбезопасности А. М. Илютин В составе седьмого звена, которое я взял с собой для поисков «группы Бекетова-Смагина», находились два автоматчика — Торопицын и Казинов — а также один сапер, Андреев. Помимо основного вооружения, каждый боец имел с собой по два одноразовых гранатомета. Я, к сожалению, не располагал полноценным боевым скафандром «Валдай» и был вынужден удовольствоваться гермокостюмом «Саламандра». По пути на гарнизонную гауптвахту, где содержались временно задержанные члены «группы Бекетова-Смагина», мы были внезапно атакованы восемью неопознанными живыми объектами (НЖО). От них спасался бегством один из сотрудников Госарсенала «Геострой», чья наблюдательная группа располагалась внутри Периметра Рубрука в лабораторном комплексе. Сотрудник имел ранения. Мы не успели поразить огнем всех НЖО. Трое из них прорвались вплотную к нам и сбили с ног Торопицына и Андреева. Младший сержант Казинов, проявив исключительное хладнокровие, расстреливал противника в упор из автомата и пистолета ТШ-ОН, а затем, когда закончились патроны, уничтожил двух нападающих при помощи штурмового ножа. Бой затянулся как из-за нехватки эффективных боеприпасов, так и из-за необходимости прикрывать раненого сотрудника «Геостроя», единственным средством защиты которого был противогаз. Наконец мы расчистили себе дорогу. Я отправил гражданского с Торопицыным в комендатуру, а сам с Андреевым и Казиновым вернулся к выполнению первоначальной задачи. Гарнизонную гауптвахту — в Периметре Рубрука она занимает цокольный этаж правого крыла малого складского комплекса — мы застали в полностью разгромленном состоянии. Ее охрана была буквально растерзана. Освещение отсутствовало — как основное, так и аварийное. Часть здания горела. Но, главное, цокольный этаж был затоплен водой на высоту более метра. НЖО ничем себя не проявляли, но их видимое отсутствие меня не обманывало. Несмотря на все признаки угрозы, я считал себя обязанным проверить камеры, в которых содержались задержанные. И, поскольку я полагал, что они по-прежнему находятся взаперти на гауптвахте — при необходимости оказать им первую помощь, а затем вывести на космодром. Мы с Андреевым и Казиновым спустились в цоколь здания и оказались по пояс в воде. Там я удостоверился, что двери камер открыты. Причем как минимум две из них были вскрыты с применением некоего высокотемпературного устройства. Признаков присутствия Бекетова, Смагина, Надежиной и сильванца или их тел я не обнаружил. Описать объективно дальнейший ход событий я не могу. По всей вероятности, противник пропустил через воду ток высокого напряжения, вследствие чего я потерял сознание на длительный срок. Нашего давешнего знакомца в экзоскафандре мы заприметили после третьего короткого марш-броска. Узнай подполковник Курамшин о том, как рьяно мы служили, а точнее, вольноопределялись в рядах подразделений осназа, он бы очень удивился. Мы же удивились, увидев, что оператор в экзодоспехах по-прежнему возвышается над аллеей, однако у его ног копошатся слизни, а осназовец и не думает разгонять их плазмой или пулями. Он просто стоял над ними эдаким титаном, презревшим окружающий хаос, и это было бы лучшим из того, что могло случиться с этим сильным и добродушным парнем. Но чуда не случилось, может быть, потому, что на этой холодной и негостеприимной планете лимит на чудеса, и без того невеликий, уже был вычерпан нами до дна… По боковой улочке к одинокой фигуре экзооператора, не без труда разметав по пути снежные сугробы, прорвался грузовик с тремя осназовцами в кузове. Они тут же открыли огонь из гранатометов, разнеся в пух и прах трех слизней и двух «ежей». Однако в ходе стычки стало ясно, что до этой минуты люди недооценивали охотников Плавта… Они умели устраивать настоящие засады! Еще одна группа охотничьих органоидов вдруг вырвалась из окрестных сугробов! Монстры споро подкатились к правому борту грузовика и, образовав живой пандус, отправили в кузов трех особо матерых, каких-то полосатых, сине-красных слизней! И те наверняка перебили бы осназ при помощи своих шипов и зубастых фагов, если бы не защита боевых скафандров «Валдай». Вот например боец охраны базы, который сидел в кабине рядом с водителем и «Валдая» не имел, едва не остался без руки… По итогам той стычки мне стало ясно, что при помощи фагов органоиды Плавта с экзооператором нипочем бы не справились. Однако всё дело в том, что у них ведь имелись и гораздо более опасные, химические органоиды дистанционного применения. Действие пирофоров мы уже видели и едва не испытали на себе, потеряв грузовик и изрядно надышавшись едких газов. А против осназовца были использованы фригидофоры — органоиды с обратным эффектом. Фригидофор благодаря протекающей в его клетках бурной эндотермической реакции способен высасывать тепловую энергию из окружающей среды так быстро и интенсивно, что может насмерть заморозить рефлексора или тем более человека за считаные секунды! Кроме того, несколько фригидофоров могли слиться в единый шар и в таком виде многократно увеличить охлаждающее действие. Та ночь по беллонским понятиям была сравнительно теплой, — 8 градусов по Цельсию. Однако осназ, всегда готовый к тому, чтобы быть брошенным в бой в любых погодных условиях, был одет и экипирован всерьез по-зимнему. Смерть от переохлаждения бойцам уж точно не грозила. Зато метательные бомбы-фригидофоры были способны резко охладить ручное оружие и даже, увы, экзоскелет. Видимо, как раз после многократных попаданий фригидофоров скафандр бойца вышел из строя. Некоторые узлы потеряли подвижность и оператор оказался зажатым в жестком неподвижном корсете. Судя по трем разнесенным в жидкую кашу охотничьим органоидам, оператор отстреливался до последнего. Его не достал ни один фаг, и тогда один из слизней, сохранивший пирозаряд, ударил огнем зажатому в тисках экзоскафандра парню прямо в лицо! И бронестекло, увы, не выдержало сочетания высокой температуры с агрессивной химической средой… Картина была ужасна и невыносима в своей невозможности. Посреди аллеи возвышалась замороженная фигура великана в насквозь промерзшем скафандре, задравшая к белым тучам Беллоны обугленную дочерна голову. Смотреть на беднягу было выше человеческих сил. Тайна, всхлипнув, первой уткнулась лицом в мое плечо. А впереди, за клубами дыма, уже слышался гул. Мне показалось, что я ощутил вибрацию на дороге даже подошвами своих меховых ботинок. Это основная часть охотничьей армады Плавта прорвалась сквозь огонь взвода охраны и перла прямиком на нас. Всё должно было закончиться прямо сейчас. Но я с удивлением понял, что даже в эти критические мгновения думаю о том, как же все-таки пробраться на космодром… Как-нибудь мимо позиции Быховского… Всё-таки летное поле огромное, там где-то можно проползти… Эта мысль помогала мне отвлечься и не смотреть в страшное лицо погибшего десантника, ведь смерть притягательна, и это темное, бессознательное любопытство сидит в нас, наверное, еще с начала человеческих времен. Но подсознанию, очевидно, вздумалось сыграть со мной злую шутку. И теперь перед моими глазами опять стояла давешняя застывшая картина: тело человека на цинковом столе, заключенное внутри огромной глыбы льда. Лед таял… Таяло и темное, почти черное лицо покойника, и воздушные шарики медленно перекатывались в просветах водяных прожилок… Мертвые, широко раскрытые глаза по-прежнему смотрели на меня сквозь тающий лед в черепных впадинах. Некто в белом халате уже вовсю трудился над телом. Но я, к счастью, не мог видеть того, что он делает с мертвецом в отличие от троих свидетелей, взирающих на работу патологоанатома. Поодаль в комнате я теперь уже отчетливо видел еще несколько анатомических ванн с механизмами в торцах для поднятия содержимого. И значит, остальные кошмары, таящиеся в этих покойницких ваннах, меня еще поджидали впереди, стоило лишь закрыть глаза и отрешиться от окружающего мира… Глава 2. Последний бой Май, 2614 год Периметр Рубрука Планета Беллона, система Вольф 359 Охотно допускаю, что у старшего лейтенанта Быховского имелся некий четкий план боя, которого он и придерживался. Но с моей точки зрения боевые действия велись по сути бессистемно. «Возможно, — думал я, — сумятицу усиливают приказы каких-то вышестоящих начальников — скажем, Ревизора или Курамшина? — (Я тогда не знал, что и майор Илютин, как на самом деле величали Ревизора, и подполковник Курамшин не участвуют в руководстве боем.) — Или всё дело в недостатке данных о противнике?» Еще я думал, что Быховский твердо решил остаться на охране космодрома. Каково же было наше изумление, когда возле мертвого оператора тяжелого экзоскелета нас догнал космодромный топливозаправщик, превращенный в своеобразную самоходку со станковым плазмометом на крыше кабины, чьим командиром экипажа выступал как раз Быховский! За топливозаправщиком подъехала еще одна машина, с КУНГом. Кажется, старлей был рад нас видеть. — Ага, целы! — Рявкнул он, соскакивая наземь. Нами же владели смешанные чувства: с одной стороны, появление старлея, вероятно, спасло нас от неминуемой смерти. Но с другой-то стороны: мы снова, вместо того чтобы улизнуть куда-то бочком, бочком — попали в лапы оперативников! — Целы пока, — степенно кивнул Смагин. — Значит так, товарищи, — сказал Быховский и я вдруг понял: шутки кончились совсем. — Идут главные силы нечисти. Сейчас все получите гермокостюмы и оружие. Надо драться. Что ж, надо значит надо. И все мы отправились в КУНГ, из приоткрытой двери которого нам уже приветственно махал боец в легком гермокостюме. Есть известные плюсы в том, что узнику с первых дней предстоит общаться с одним и тем же тюремщиком. Или как в нашем случае — с теми, кто нас захватил. Потому что когда к нам из расположения штабной комендатуры с боем пробился осназовец из местных, мы едва не потеряли тотчас нашего огнедышащего «короля». Едва перевалив за край баррикады из скамеек, которой осназ символически обозначил передний край своей позиции, боец доложился Быховскому и тут же принялся оживленно рассказывать, из какой мясорубки он только что вышел, и какое там пекло. В этот момент инопланетянин как на грех выбрался из КУНГа, помахивая автоматом «Алтай» будто игрушкой… Слова застряли в горле осназовца непрожеванными картофелинами. В следующий миг на плечах ретивого вояки уже висело по оперативнику Быховского. Осназовец же отчаянно пытался их стряхнуть и силился дотянуться до автомата, предусмотрительно выбитого из его рук самим старлеем. Боец бессильно шипел как рассерженный манул. Оперативники подмигивали друг другу, а мы с Тайной и Федором не знали, смеяться нам теперь или же горевать. Мы совсем забыли о, мягко говоря, необычном обличии нашего собрата по разуму! Пришлось Быховскому прибегнуть к извечной палочке-выручалочке всякого кадрового военного — хитрой терминологии; быть может, смехотворной для рафинированного интеллектуала, но зато абсолютно приемлемой для всякого ревностного служаки. Старлей доверительно подмигнул воину как закадычному приятелю и коротко ткнул большим пальцем себе за левое плечо. — Мутант. Вчера привезли. Только больше никому ни-ни, уразумел? Польщенный высоким доверием, осназовец кивнул. После чего заметно поуспокоился, только на «короля» поглядывал лишь искоса, из-под насупленных бровей, прямо как в древней русской песне про вечера в Подмосковье. Тайна, по-прежнему не питавшая к «королю» особой приязни, тихонько шепнула мне на ушко, что слизняки, быть может, оттого и обходят его стороной, что подобно этому солдату находят внешний вид командора Эра отвратительным. Я испытал огромное удовольствие от ощущения близости ее губ и теплого дыхания на моей щеке. Но мое энергичное кивание явно показалось ей неискренним. Девушка фыркнула и демонстративно отвернулась, а я в которой уже раз проклял загадочную женскую натуру и собственную полную неуклюжесть в деле тонких чувств и духовных вибраций. Итак, мы изготовились к последнему бою. Три машины стали треугольником, бампер к бамперу, образовав своего рода форт. При этом станковый плазмомет на топливозаправщике получил почти круговой сектор обстрела. Несколько тонн гидролеума, которые болтались в топливозаправщике, осназовцы вылили на баррикаду из скамеек. «Хитроумные, черти», — с одобрением подумал я. Всех нас — меня, Смагина, Тайну и командора — определили в КУНГ. У каждого из нас имелся автомат «Алтай». В бортах КУНГа были наскоро прожжены плазменным резаком бойницы в виде перевернутых букв «Т». К нам приставили только одного бойца, причем не в тяжелом скафандре «Валдай», а в таком же легком гермокостюме, какие получили и мы. Звали его Борей и происходил он не из осназа, а из персонала космодрома. Что, в общем, не удивительно: оперативников было совсем немного, тем паче с учетом потерь. Боря без колебаний доверил практическую сторону командования Смагину. — Старлей сказал, но я еще раз повторю, — поучал нас Смагин. — Бить имеет смысл только всем вместе по одной цели, сосредоточенным огнем. Смотрите в кого полетели мои трассирующие пули — и стреляйте туда же. И самое важное: если я говорю «Стоп!» или «Прекратить огонь!» — все немедленно прекращаем. — Почему? — Не понял я. — Потому что приказы надо выполнять. — Нет, я имею в виду: какие могут быть основания к тому, чтобы прекратить огонь? — Основания? Не подстрелить своего. Инопланетянин же помалкивал. Но мезопода его при этом имела вид… иронический. Насколько я вообще научился понимать «королей». Глядя на Эра и с трепетом душевным прислушиваясь к приближающейся дикой орде, я в который уже раз задавал себе один и тот же вопрос: «Почему „король“ до сих пор не сбежал? Зачем он все еще остается с нами?» Его физиономия была сурова и бесстрастна как у мужественного индейского вождя и в те минуты, когда он косил слизней направо и налево, и когда петлял вместе с нами по заснеженным аллеям военной базы, и даже теперь, когда все наши планы и надежды могли быть в одночасье погребены под валом тупой и равнодушной биомассы, которая желала лишь одного — рвать и жрать. Да, это понимал каждый из нас. Охотники Плавта явились сюда за пищей. Поэтому они не упускали возможности при каждом удобном случае отхватить кусок своего поверженного собрата по единоутробству, если можно было так назвать эти разрозненные самоходные части одного гигантского организма. К тому времени командор Эр уже накоротке переговорил с Быховским как военный с военным, причем продемонстрировал ему пару каких-то странных жестов, которые старлей сразу понял, а мы, гражданские шкуры — ни на йоту. После этого Быховский велел своим бойцам целить и бить первым делом по коммуникационным нитям. В свою очередь Федор, напустив на себя свой самый солидный вид, поинтересовался у Эра, почему тот выжигал слизням прежде всего подошвы. Инопланетянин некоторое время меланхолично смотрел на Смагина. Не иначе, делал поправку на тупость, а потом бросил всего одно слово: — Церебры. И для наглядности пальцем постучал себя по лбу абсолютно земным, знакомым каждому жестом. И тут меня осенило. Ну, конечно, как мы могли забыть! Где-то среди всего этого стада ползущих кишечнополостных бурдюков наверняка должны скрываться особи с цереброй в брюхе! Командор с самого начала атаки Плавта надеялся, что среди убиваемых им охотников окажутся носители церебр. Если найти и перебить всех носителей церебр, тогда слизняки сразу станут для нас практически безопасны. Потому что вся эта жуткая биомасса лишится разума, ну или, если угодно, той сложной системы инстинктов, которая позволяла им действовать достаточно целесообразно и, главное — коллективно. Без координации со стороны церебр, небось, флуггер пирофорами не собьешь! — А их никак нельзя вычислить? Ну там, по внешним признакам каким-нибудь? — Скажи еще — по блеску интеллекта в глазах, — презрительно буркнула Тайна. — А глаза такие у-у-у-мные… — издевательски заканючила она. — Да только вот проблема — глазок-то и нету. Верно, лапундер? — Что есть ла-пун-дер? — Осведомился Эр. — Это звание в вашем военном флоте? Оно высокое? — Достаточно, — заверила его девушка, нагло глядя прямо в глаза «королю». — Думаю, до самых кокосов на пальме достанет, приятель. — Ошибаешься, — поправил ее Смагин. — По пальмам они не лазают. Такая махина враз сорвется. Лапундеры обитают всё больше в горах. Оттого у них и седалища такого цвета — вечно сидят на раскаленных солнцем камнях. Эр озадаченно переводил трехглазый взгляд с одного из нас на другого и третью. Как раз хватило на каждого по глазу. — Что есть ла-пун-дер? — Настойчиво повторил он. — И какое у него се-да-лище? — Отличное у него седалище, — поспешил уверить его Федор. — А лапундер — это такое гордое, красивое животное, обитает на Земле. — На кого есть похожий? — Гнул свою линию «король», подозрительно сверля глазами Смагина. — На меня, — не моргнув глазом, вывернулся Федор. — Он же все-таки вроде предка у нас, землян. Обезьяны, приматы, лемуры всякие… — Лемуры? — Повторил Эр. — Я понимать это слово. У нас на Отчизне тоже быть лемуры. Лемур — это есть хорошо. — Быть — хорошо. А есть — не очень, — вставила свои пять копеек в наш биологический диспут Тайна, нахально усмехаясь инопланетянину прямо в его морщинистую кожистую маску, то есть в лицо. — Лемур быть наш предок, — важно пояснил Эр. — Пралемур стать прарефлексор по-вашему. Теперь лемур почти нет. Рефлексор — много. Я есть рефлексор. Вы есть люди. Значит, ваш предок быть лапундер. Так? И он обвел нас торжествующим взглядом как памятник победившей неодномерной логике. — Ну вот, докатились, — фыркнула Тайна. — Предок, называется. Добро бы еще питекантропы там, синантропы всякие, а то какой-то красножо… — Совершенно верно! — Дружно рявкнули мы с Федором, так что сидевший в углу КУНГа Борис вздрогнул. А Дарвин-то был прав, курилка! Коль скоро эти, как себя только что назвал Эр, «рефлексоры» действительно произошли от лемура, сиречь примата, пусть и наполовину, значит, теория эволюции вовсе не суха, а тоже эта… пышно зеленеет. — Ладно, интеллигенция, — крякнул Смагин, поглядывая в бойницу. — Сейчас нам почешут и седалища, и рефлексы… Всем приготовиться! Из клубов дыма выкатилась передовая цепь «ежей». Выдвинутые вперед бойцы в экзоскафандрах для катящегося вала разъяренных и обезумевших от близости белковой пищи голодных органоидов стали форменными волноломами. Они разрезали натрое переднюю линию охотников огнем плазмометов, выкосив три широких прорехи в наступающей армаде. Справедливости ради надо отметить, что погибли далеко не все органоиды, оказавшиеся на директрисах огня операторов. Но во всяком случае плазма изрядно погасила наступательный накал противника, расшвыряв охотников в стороны и, что гораздо важнее, повредив и спутав множество коммуникационных нитей. Вдобавок с правого фланга колонну органоидов, теснившуюся на аллее, полосовал кинжальным огнем четвертый богатырь Быховского, облаченный в доспехи экзоскелета. А по центру «охотников» в упор расстреливали автоматчики. — Огонь! — Скомандовал Смагин и короткой пристрелочной очередью обозначил крайнего левофлангового слизняка. Я нажал на спусковой крючок. Мне довелось стрелять из полноценного боевого автомата «Алтай» первый раз в жизни. Отдача оказалась слабее, чем я думал. Я в тот миг не осознавал главного: поскольку «Алтай», как и большинство других образцов современного стрелкового оружия, стреляет при помощи жидкого пороха, импульс его пуль не является константой, а регулируется специальным движком на левой стороне ствольной коробки в весьма широком диапазоне. Для стрелков, лишенных боевых экзоскелетов, расход жидкого пороха приходилось выставлять минимальным и не использовать несколько типов специальных утяжеленных боеприпасов. Из-за всего этого поражать органоиды Плавта из «Алтаев» сколько-нибудь уверенно мы просто не могли. (К слову, сказанное относится и к бойцам взвода Пучкова, и только чудо-богатыри Быховского, облаченные в могучие экзоскелеты, могли шпарить из автоматов от души.) В общем, то ли импульс пуль был недостаточен, то ли просто никто из нас не попал, наша стрельба не положила конец слизняку. Органоид резко вильнул в сторону и скрылся за соседним грузовиком. Но, по крайней мере, мы тоже вносили посильный вклад! Органоиды всё прибывали и упорно перли вперед — Плавт не привык считаться с потерями. И судя по тому, что перестрелка, которую вела с атакующими охрана Периметра, стала затихать, а серый дым от пирофор в районе ворот повалил еще сильнее, дела у взвода капитана Пучкова обстояли совсем неважно. Через минуту стало жарко и у нас. Слизни расшвыряли уличные скамейки баррикады как соломенные тюфячки. Не остановило их и жаркое пламя, когда скамейки вспыхнули — в качестве реальных барьеров Быховский их, разумеется, не рассматривал с самого начала. Для него скамьи были лишь хорошими дровами для огневого заграждения, особенно в сочетании с гидролеумом. Органоиды проломились сквозь огонь как муравьи через смоляное кольцо, опоясывающее ствол на пути к родному муравейнику. Первые стали мостиками для вторых, а по трупам вторых пошли третьи. Превосходство в числе и массе — неплохие козыри в любых боях. А тут еще слизни в свою очередь принялись метать пирофоры, и огонь обратился против нас. Я своими глазами видел как языки пламени поднялись вокруг высящейся над полем боя фигуры оператора в экзодоспехах, и она, покачнувшись, перестала поливать монстров из многоствола. Положение становилось критическим… Внезапно два пирофора ударили в тонкую стальную стену КУНГа. Языки выплеснувшегося пламени сквозь бойницы пыхнули прямо мне в лицо! — Получи, зар-раза! — Азартно выкрикнул Смагин, выпустив длинную очередь вслепую — наблюдать что-либо сквозь прорезь в борту стало невозможно. Я, признаюсь, растерялся. Что делать? Надеяться, что грузовик не загорится? Как стрелять? Куда стрелять? Похоже, мы становились совершенно бесполезными в качестве боевых единиц и в то же время рисковали зажариться! Тут дверь КУНГа распахнулась и какой-то осназовец с автоматом выкрикнул: — Все на выход! Пока мы спускались на землю, он прикрывал нас огнем — оказывается, твари были уже повсюду! — Что дальше?! — Спросил я. — Отходим! У меня приказ вывести вас в безопасное место! — Я останусь! — Героически заартачился Борис из космодромного обслуживания. — Насчет тебя нет указаний, — пожал плечами осназовец. Мы бочком-бочком принялись отходить в тыл. Эр явно почувствовал вкус крови, потому что на наших глазах прошил огнем из своей лапищи сразу двух слизняков. Я тоже постреливал. Но, честно говоря, лишь для острастки. Видимо, отчаявшись поразить хотя бы одну из церебр, управлявших охотничьей армадой, инопланетянин теперь разил органоидов в упор, куда придется. Правда, теперь ему все чаще и дольше пришлось делать остановки в своей войне, чтобы, видимо, подкачать биохимию мезоподы. — Эр… Да Эр же! — Прошипел я, неуклюже примериваясь, за что бы потянуть его назад и возвратить в лоно нашей компании. — Кончай воевать. Надо рвать когти! Последние слова я выпалил буквально ему в физиономию, бесцеремонно вытащив его из орущей и рычащей свалки, в которой явно одерживали верх два «ежа», утыканные иглами особенно устрашающей длины. Не хватало еще, чтобы они принялись метать их в разные стороны, как свернувшиеся клубками разозленные дикобразы! — Кость Я! — Выпалил «король», яростно вращая абсолютно безумными глазами. При этом он взмахнул мезоподой, нацеливаясь в катящегося мимо нас органоида. Но вместо того чтобы разразиться очередной шипящей струей огня, она лишь жалко засипела и… и ничего не произошло. Судя по всему, в химическом огнемете «короля» вконец иссякла горючка. Но Эра была не остановить! Совершенно нечеловеческой силы ударом «Алтая», который он использовал как дубину, он все-таки прикончил «ежа», внутри которого что-то тошнотворно хрустнуло. Ну или не прикончил, а оглушил — по крайней мере, ощетинившийся полуметровыми иглами черный шар (да, этот органоид имел какой-то особенный, антрацитовый цвет) тут же обмяк, осел и съежился, словно из него выпустили воздух, а с ним и всю жизненную силу. Ну надо же — Эр впервые назвал меня по имени! Прогресс, однако. — Я делать правильно. Я и есть рвать когти. Не говорить — делать! — Торжественно изрек «король». После чего, примерившись, ухватил за бок валявшийся рядом и все еще тяжело вздымавшийся здоровенный шар «ежа» и выдернул из него целую горсть игл. — Эр, мы уходим, — глядя в глаза инопланетянину, быстро проговорил Федор. — Уходить — нет. Надо воевать, — «король» и демонстративно поменял магазин в «Алтае». При этом несчастный автомат, который только что использовали как ударное холодное оружие, еле-еле принял боепитание — вбивать магазин в гнездо рефлексору пришлось со всего маху. В любом случае Эр проигнорировал некоторый комизм сцены и пафосно воздел человеческое оружие над головой. «Да кто так, блин, вообще делает? — Подумал я. — Актеры в мюзикле про Че Гевару?» Но Смагин лицедейством «короля» не проникся. Неожиданно для всех он рявкнул: — А-атставить воевать! Инопланетный воин вздрогнул и быстро-быстро заморгал, приходя в себя. — Там, позади — космодром. Там обязательно найдется хоть какая-нибудь летучая железяка, — яростно зашипел я. — Мы должны отсюда улетать. Для наглядности я пару раз махнул кистями рук как крылышками, чувствуя себя последним идиотом. И оттого вконец рассвирепел: — Улетать! Понимаешь, Эр, твою мать?! — Понимать… Свою мать, — растерянно пробормотал «король». — Но ведь… она уже давно… умирать! — Если ты сейчас же не пойдешь — тьфу, побежишь… — ледяным тоном предупредила его Тайна. И — о чудо! — «король», даже не дослушав, без дальнейших вопросов согнул ноги как долговязый механический кузнечик и рванул вперед. Что нам оставалось? Только броситься следом. — Стой! — Послышался негромкий, но уверенный окрик. Мы переглянулись и — тотчас прибавили ходу. — Стой, стрелять буду! — Сочувственно предупредил осназовец. Ага, щаз. Внезапно, сопровождаемый реактивным ревом и клубами взметенного ввысь снега, осназовец вырос перед нами! Его скафандр, оказывается, был оснащен реактивным ранцем! Что ж, удивляться у меня уже не было сил. Осназовец статуарно замер, деловито ловя на мушку самого высокого из нас Известно Кого. — Сначала должен… предупре… дительный… выстрел… аххх… — задыхаясь, выдавил из себя Смагин. И наконец-то остановился, едва не налетев грудью на нашего тюремщика. — Без тебя знаю, — огрызнулся осназовец. В следующую секунду он пустил автоматную очередь впритирку к нашим головам. У них это называется «пощекотал уши». Впрочем, деликатно обойдя при этом траекторией огня инопланетянина. Кому же охота просто так, за здорово живешь, вляпаться в межзвездный конфликт галактического масштаба? Хлопот потом не оберешься. Однако бил осназовец, оказалось, прицельно. В десятке метров за нашими спинами в воздух взметнулось круглое игольчатое тело, явно намереваясь обрушиться прямо на нас, но десантник молодец, не сплоховал. Мы обернулись — и замерли. Следом за незадачливым колобком-органоидом с бульканьем катила орда его собратьев. Несмотря на отсутствие у всей честной компании глаз или, скажем, ртов в привычном человеку понимании, а не в виде периодически прорезающих поверхность органоида корявых трещин псевдо-пасти, каждый из нас явственно ощутил исходящую от охотников ярость и ауру голода — говорят, такая есть у волков и акул. Очутиться между двух огней нам вовсе не улыбалось. К тому же, коль скоро орда сумела прорвать оборону оперативников, наши автоматы погоды не сделают. Но все-таки я для очистки совести опустился на колено и выпустил в них остатки магазина. После чего демонстративно отшвырнул автомат. Поняв меня без слов, Федор с Тайной сделали то же самое. «Король» попробовал выстрелить, но, как я и думал, свой «Алтай» он угробил. Осечка, осечка, осечка… — Карлик тебя задери, — произнес он на своем родном наречии («Сигурд» перевел), но оружие оставил при себе. Видимо, в роли дубины «Алтай» ему понравился. А потом мы, не сговариваясь, двинулись прямо на осназовца. — Эй, куда? Стоять, — нервно пробормотал он, взяв на мушку Смагина как самого центрового в нашей причудливой шеренге — два чумазых мужика, смазливая девица и трехглазая трехрукая образина в два сорок высотой. — Сам стой, — буркнул я в тот самый момент, когда мы поравнялись с бойцом. Ситуация была критическая, но мы лишь прибавили шагу. Позади раздалось отчетливое клацанье — наш сторож, кажется, сменил магазин. — Стреляю! — Заорал боец тоже на грани истерики. Нервы мои не выдержали, и я обернулся. Осназовец и впрямь целил прямо мне в лоб. Именно мне, вы подумайте! Больше ему сейчас стрелять было не в кого. Я — наибольшее зло, которое только можно сыскать сейчас в этом гребаном Периметре Рубрука. Небось, насчет «короля» у них уже пришел строжайший приказ: убирать только в крайнем случае, как наиболее ценный экземпляр в нашем паноптикуме. — Послушайте! — Как-то совсем не мужественно воззвал я к его здравому смыслу. По лицу верзилы пробежала целая гамма основных чувств десантника — злость, недоумение, снова злость и наконец лютая ярость. — А-а-а, хер с вами! — В сердцах выругался вояка и, резко развернувшись, принялся самозабвенно палить в уже наседавшую иглокожую орду. Мы переглянулись — это была индульгенция! Ближайший к осназовцу слизень, получив в корпус полный магазин, развалился на части, как гнилой арбуз. Мелькнула мысль, что магазинов к автомату у бойца хорошо если четыре, а слизней — за десяток… И вдруг — спросите: «Почему?» — все монстры остановились. Как по команде. То есть без «как» — они, совершенно определенно, получили команду от невидимого с нашего места монстра с цереброй. Или — второй вариант — кто-то секунду назад несчастливого обладателя церебры изничтожил, и по коммуникационным нитям перестали поступать команды… Так вот: почему же остановились монстры? О-о-о, я не угадал в ту минуту. Не в уничтожении церебры дело было, вовсе нет… Но как бы то ни было, что случилось дальше — мы уже не видели. Потому что со всех ног рванули к космодрому, подальше от этой бесконечной стрельбы, летучего огня и смерти. На космодроме оказалось довольно-таки людно — на глазок около роты каких-то лишенцев бестолково сновали туда-сюда с автоматами. Как и наш знакомец Боря, это были сплошь бойцы БКО — батальона космодромного обслуживания. Но батальон содержался явно по сокращенным штатам — вот и крутилось в поле зрения человек сто, не больше. Что же касается оперативников ГАБ, то можно было приметить на прежних позициях лишь один станковый плазмомет с двумя бойцами обслуги. Усилия БКО концентрировались на двух площадках. На одной бойцы снаряжали подвесным вооружением три флуггера какого-то не самого воинственного вида. На другой — тушили давешний военно-транспортный флуггер, который был подбит пирофорами. В целом флуггер, с виду, пострадал не сильно, но один из движков был наглухо залеплен пожарной пеной. На нас в наших стандартных гермокостюмах, полученных в КУНГе от осназовцев, никто не обращал внимания, поскольку половина всех бойцов была одета точно так же. Что же касается «короля», то… то на него тоже всем было наплевать, представьте себе! Удача вновь улыбнулась нам в награду за длинные ноги и вконец вымороженные дыхалки. Обежав на рысях несколько капониров, мы обнаружили в западной части космодрома небольшой и очень аккуратный с виду флуггер. Оставался сущий пустяк: выяснить, кто из нас водит военно-транспортные флуггеры в свободное от работы время. В принципе, каждый из нас в сложившейся обстановке готов был рискнуть. Даже я однажды видел учебный фильм о пилотировании эвакуационных капсул в случае аварии на пассажирском звездолете. Полагаю, оказавшись за пультом управления этой махины, я чего-нибудь бы да вспомнил. Лицо инопланетянина, обычно неподвижное и бесстрастное, на сей раз тоже выражало готовность расшибить вдребезги космическое судно землян в первые же секунды после взлета. Тайну лучше было вообще не спрашивать. При ее гипертрофированной самоуверенности в сочетании с авантюрным складом характера она всегда была готова взять на себя бразды правления целой галактикой, не то что каким-то несчастным флуггером. Если же серьезно, то вся надежда была на Федора. Смагин внимательно оглядел сверху донизу крылатую махину. Затем совершенно идиотским образом попинал огромную шину переднего шасси, точно перед ним было не космическое судно, а спортивный автомобиль, и осторожно произнес: — Я бы, пожалуй, попробовал. Он сноровисто поплевал на ладони, подпрыгнул, легко подтянулся и изящно полез, хватаясь за скобы на стойке шасси, прямиком к укромному люку под кабиной. Да, в кабинном подбрюшье у таких кораблей обычно находится люк, точное предназначение которого мне неизвестно. Может, для сброса-приемки каких-то грузов, а, может, и для аварийного покидания корабля. Но вот только глупец мог предположить, что люк будет открыт, так что лети — не хочу. Это же все-таки военный космодром, тут должен царить поистине железный порядок! Да, «брюшной», а если быть точнее, «горловой» люк кабины был задраен изнутри… Мне стало так обидно, что хотелось рвать и метать. Тайна тоже выглядела порядком расстроенной, хотя не в ее обыкновении было поддаваться унынию. И даже Федор в сердцах треснул по люку кулаком. И, представьте себе, люк раскрылся! Из проема показались на редкость знакомая физиономия и рука, призывно машущая нам. — О, Господи, — побледнела Тайна. — Да это же наш Вергилий! — Бирман, черт возьми! Вы откуда?! — Осведомился я. — В данной конкретной ситуации, — сообщил брутальный космический траппер, иронически глядя на нас, — меня больше интересует вопрос «куда»? Куда летим, дорогие клиенты? Он учтиво поклонился, после чего персонально помахал рукой в щегольской кожаной перчатке «королю» как старому приятелю. Я машинально подметил, что помимо перчаток Бирман где-то раздобыл красивый, тоже кожаный комбинезон с эмблемой Госарсенала «Геострой». Но, увы, комбинезон был непоправимо испорчен: несколько длинных разрезов, заляпанных кровью, пересекали правый бок. На груди Бирмана болтался внушительного вида противогаз, а точнее — маска дыхательного прибора, подключенная к небольшому баллону на поясе. — А с чего вы взяли, что мы куда-то летим? — Окинула его подозрительным взглядом Тайна. — А, так вы тут на экскурсии? — Осведомился Бирман и приложил ладонь к уху — где-то совсем неподалеку что-то гулко ухнуло и раскатился уже знакомый нам треск плазмометов. — И у вас тут, похоже, карнавал. В самом разгаре, надо полагать? — Ага, — кивнула Тайна. — Карнавал головоногих и пузоголовых. — Сматываться надо, — болезненно поморщился Федор. — Правильно ли я понимаю, Александр, что вы тут по наши души? — А то, — кивнул траппер. — Мои партнеры намерены сделать вам… э-э-э… некое предложение. — Партнеры? — Уточнила Тайна. — Именно так. Партнеры. — Деловое предложение, конечно? — Предположил я. — Разумеется. — Опять какая-то хрень, — проворчала Тайна. — Мы тут, знаете ли, сами себе партнеры… К вашим как-то не готовы. — Мы открыты любым разумным деловым предложениям, — я решил взять бразды переговоров в свои руки, потому что промедление было уже и впрямь смерти подобно. — Но не раньше, чем окажемся подальше от этого негостеприимного санатория. Точно в подтверждение моих слов на базе что-то громыхнуло снова. — Куда же изволите, барин? — Осклабился Бирман. — Для начала — на орбиту, — твердо сказал Смагин. — А там — в зависимости от делового предложения. Вместо ответа Бирман молча выбросил нам легкую лестницу. Ни дать, ни взять — побег графа Монте-Кристо из замка Иф, вариант запасной, трудоемкий. Я вздохнул, мужественно поплевал на ладони и… уступил дорогу даме. Заодно и прочность лестницы проверим, явственно прочел я в ледяных глазах командора, с нескрываемым, насколько позволяла мимика его статичной физиономии, злорадством взиравшим на то, как Тайна по очереди испепеляет огнем своих зеленых глаз то меня, то Федора (счастливчик уже улыбался нам из люка — но нам с Тайной скоб-трап на стойке шасси не подходил совершенно, я так запросто не подтянусь с выходом на две, увы). Когда старший лейтенант Быховский уже был готов отдать приказ попрыгать в машины и бежать, то есть организованно отступать, монстры вдруг остановились. Пару секунд они не делали вообще ничего. Затем слизни свернулись в «ежей» и… стремительно покатились прочь. Как подметил внимательный Быховский, вне зависимости от конкретных маневров, которые тварям пришлось совершать для огибания препятствий, двигались они в общем направлении на юго-восток. Там находились склады Госрезерва, но Быховский в ту минуту почему-то решил, что твари полностью признали свое поражение и решили освободить Периметр Рубрука от своего присутствия. — Ну что, голуби, перекурим? — Сипло пробасил он и, подняв бронестекло забрала, от души сплюнул на тушу дохлого органоида — сизую, в красных разводах и с поникшими длинными зелеными иглами, придававшими «ежу» сходство с увядшей пицундской сосной. Десять уцелевших бойцов, все заляпанные слизью с ног до головы, тяжело дыша, закурили посредине разгромленной базы. Одиннадцатый, некурящий, предпочел оставить забрало скафандра наглухо закрытым. У него не было сил пошевелить даже пальцем. Так он и стоял, блаженно улыбаясь и совершенно не смущаясь тем, что его ноги, закованные в титанир и керамическую броню, на добрых полметра погрузились в отвратительную жидкую кашу из останков пары слизней, более всего напоминавшую выплеснутое на снег содержимое желудка какого-нибудь глубоководного осьминога. — Никакой эстетики, мать их так, — лаконично подытожил картину окружающего раздрая Быховский. — А где, кстати, эти деятели? И трехглазый чудак? Увы, ответить ему никто уже не мог. Прикрывавший тыл осназовец, видевший задержанных последним, пять минут назад погиб. Быховский сам закрыл ему глаза. Потери осназовцев составили четыре человека, и это было уже паршиво. Еще четверо ошивались невесть где — трое ушли с майором Илютиным, Аникеев находился в головном дозоре, но ни черта не отвечал. Потерять стольких испытанных, закаленных бойцов — такого с Быховским не случалось. И потому он сейчас молча курил, мрачно ковыряя снег носком тяжелого ботинка, и сумрачно прикидывал что писать родным. У капитана Пучкова, командовавшего взводом охраны, судя по редким одиночным выстрелам, всё было «пучком», как нередко передразнивали его другие ротные. Стреляют — значит живы, хотя, наверное, многих нынче недосчитается бравый капитан. Несколько раз кряду Быховский запросил Пучкова, но наушники полнились лишь треском помех и необычным гудением. Надо будет разобраться, вот только передохнем еще минуток эн… А лучше бы даже эм… — Ладно те, — проворчал старлей. — Но где Аникеев? — Да вон он, шкандыбает, — ухмыльнулся один из бойцов, указывая вперед, туда, где аллея выныривала из района складов на оперативный простор. Это была основная и кратчайшая дорога, ведущая непосредственно к бетонкам космодрома. Туда и следовало отрядить пару бойцов на поиски сбежавших задержанных… Только вот вопрос: а не ударить ли всем вместе на комендатуру, не распыляя сил? При виде спешащего к ним Аникеева у Быховского отлегло от сердца. — Точно, бежит, — облегченно вздохнул старлей. Он уже примерился дать солдату крепкий нагоняй за то, что не выходил на связь в течение всего боя, как Аникеев вдруг замахал рукой. Другая, видимо, была задействована в управлении пулеметом, и оператор ее высвобождать пока не спешил. — Товарищ старший лейтенант, он знаки какие-то подает… — быстро вскочил один из осназовцев, тревожно глядя на широкую жестикуляцию Аникеева. Тут на связь снова вышел Пучков, и на этот раз уровень помех не превышал порога слухового восприятия. — Как там у вас, капитан? Все пучком? — Кой черт пучком! — С полоборота завелся командир охраны. — Они снова прут! — Кто — они? — В первый миг даже не сообразил Быховский. — Эти ур-р-роды, «сопли» с «ежами». Тут их море, старлей! — Конкретнее, — Быховский мгновенно включился в ситуацию и яростно махнул Аникееву, мол, давай-поспешай, сукин ты сын пропащий… — По первым прикидкам — еще столько же в эту минуту вошли на территорию базы. Хотя какая тут уже территория! — В сердцах бросил капитан. — Дальше! — Следом движется еще никак не меньше. И еще… Капитан судорожно закашлялся. — Там за ними ползет какая-то махина. Чистый динозавр, старлей. Уродина бородавчатая — одна высота этажа четыре, не меньше. — Что за существо? Оно тут живет? — Быстро уточнил Быховский, мало знакомый с местной фауной. — Оно не может тут жить, старлей! — Надрывался Пучков. — Тут морозы, лед, а она вся мокрая, эта дура. И ее сопли ходячие тоже мокрые! — Что предпринимаете? — Сухо осведомился Быховский. — Да что тут предпримешь, старлей?! — Заорал капитан-осназовец. — У меня в строю пять человек, боекомплект на исходе, ты понимаешь? Нужна эвакуация. Э-ва-ку-а-ция! Я запросил штурмовики, но не уверен, что был понят — со связью черт знает что творится. Ты бы продублировал, а, старлей? — Сейчас, — ответил Быховский. Он мысленно прикинул состояние боекомплектов — кот наплакал. Краем глаза он сейчас видел, как возвратившийся наконец-то в расположение взвода Аникеев в ответ на вопросительные взгляды сослуживцев лишь лаконично провел по горлу ребром ладони — значит, там, у комендатуры, и впрямь кранты. И вновь приложился к рации: — Ты меня слышишь, капитан? — Пока да, — откликнулся Пучков. — Мы отходим в сторону космодрома, принимайте нас. — Принято, ждем, — кивнул Быховский. — Холодный груз есть? — Есть, но не сумеем транспортировать. Несмотря на нараставший фон помех и монотонное гудение, капитан понизил голос. — Они их пожирают, старлей, — совсем тихо проговорил он. — Мы не отбили ни одного тела. Наваливаются кучей и… — Понятно, — ответил Быховский. Несколько секунд помолчал, потом упрямо тряхнул головой, отгоняя навязчивую картинку паскудного воображения: — Выходите быстрей к восьмому складу. Мимо нас не пройдете — увидите три машины. Мы вас примем. Ждем… шесть минут. Потом я отведу взвод на космодром. В случае чего — место сбора у главного КПП космодрома. Всем удачи. Конец связи. «Всем удачи» было стандартным пожеланием осназа. Но сейчас в ней отчаянно нуждались два десятка человек, обессилевших, расстрелявших боекомплект и самое главное — многократно уступавших своему невероятному противнику числом. Плавт, потеряв большую часть охотников первого эшелона и в том числе черного органоида-«ежа» с цереброй, — удача улыбнулась командору Эру в самый последний момент, но он так и не узнал этого! — к тому времени окончательно обезумел еще и от лютого голода. Монстра серьезно беспокоило также и быстрое переохлаждение, из-за которого экспедиционные органоиды могли вконец лишиться способности передвигаться. Трех церебр Плавту все-таки хватало для грубой оценки энергетического сальдо системы и оценка эта была неутешительной. В поисках пищи он пока что потерял больше энергии, чем приобрел! То же касалось и массы: огонь, плазма и стальные пулеметные шквалы уничтожили по весу больше биологического материала, чем к сему моменту Плавту удалось добыть в пределах Периметра Рубрука. Соответственно, требовалось выбирать между двумя совершенно противоположными стратегиями. Первая: вернуть все уцелевшие органоиды в остывающее озеро, уплотнить насколько возможно наружные слои зоодермы и постараться с использованием добытого скудного, но все-таки свежего биологического материала отрастить еще две церебры. После чего включится полноценный разум, активизируются речевые функции и можно будет… ну например вступить с проклятыми двуногими рефлексорами в переговоры. Но если церебры отрасти не успеют, а озеро окончательно остынет, тогда придется вернуться в анабиоз. Само собой, это было равносильно полному поражению… Вторая: немедленно навалиться на Периметр Рубрука всей массой. И, вероятнее всего, погибнуть в бою с подоспевшим подкреплением двуногих рефлексоров. Но обе описанные стратегии Плавтом осознавались совсем не так, как описаны выше человеческим языком. Поскольку у него были активны только три церебры, он выбирал примерно так же, как выбирает собака между сном и поисками пищи: руководствуясь импульсами, а не анализом. Поэтому судьбу его выбора решил случай. Один из поисковых органоидов закатился в пролом глухой стены, которой была обнесена юго-восточная часть Периметра Рубрука. Поскольку признаков живой материи там не наблюдалось, органоид собрался вернуться назад, но был с большой дистанции обстрелян из гранатомета. Уходя от обстрела, органоид оказался в эллинге, забитом однотипными бочками со значком химической опасности. В этот миг маленький горячий осколок пробил одну из бочек. Ее едкое содержимое хлынуло на пол склада. Но не загорелось, нет. Поток пахучего химиката всего лишь погнал органоида дальше и заставил его провалиться в вентиляционную шахту. И вот уже там, на уровне поземных складов, органоид наконец унюхал кое-что вкусненькое… Импульсы по коммуникационной нити достигли Плавта. И хотя спустя считаные секунды нить была пережжена агрессивной жидкостью из бочки со значком химической опасности, полученного объема информации Плавту хватило, чтобы мгновенно принять решение… …Под тускнеющими предрассветными звездами разверзлись воды «малого Байкала» и на сушу вышел Плавт. Целиком. Драгоценные церебры и эрарий Плавт укрыл в центральном органоиде — огромном скопище биомассы, представляющем собой нечто вроде безголового бронтозавра на двенадцати массивных конечностях-тумбах. Его защищали прежде всего собственные циклопические размеры и вдобавок «легкая пехота» из двух сотен новых «ежей». Впрочем, легкой эту пехоту можно было считать разве что в сравнении с главным организмом — вновь сформированные «ежи» лишь на пару центнеров уступали весом своим предшественникам, принявшим на себя основной огонь защитников Периметра Рубрука. Ввалившись на разгромленную, пылающую базу, Плавт уже не встретил там серьезного сопротивления. Ответив на скупой огонь отходящего взвода охраны мощным залпом пирофор, он для порядку отрядил в погоню за ускользавшей едой несколько десятков «охотников». После чего смог, наконец, вломиться на бесхозные склады Госрезерва. Задымилась, вздыбилась земля… И вот уже не только слизни-охотники, но и центральный органоид ушли вниз, в бескрайние коридоры хранилищ мобилизационных запасов! После чего наконец-то фаги смогли заняться своей основной задачей — пожиранием всей органики, лежавшей на складах. А если учитывать, что одних только мороженых говяжьих туш там хранилось за тысячу, пир ожидался мировой. Но Плавт не чурался и каннибализма. Те «ежи», что для острастки погнали взвод охраны до космодрома, потом вернулись и взялись поглощать по всей базе дымящиеся останки органоидов. Впрочем, для Плавта это было обыкновенное возвращение в лоно колониальной семьи ранее отчужденных масс с последующим их тщательным поклеточным, а то и побелковым упорядочиванием и тонкой настройкой структуры всего гигантского организма, волею хитрости и расчета заброшенного на эту неуютную планету. Плавт спешил. Ему, в полном соответствии с меткой русской поговоркой, было всё полезно, что внутрь полезло. Он должен был оперативно и тщательно поглотить каждую кроху, годную для строительства новых органоидов и, главное, церебр. Успеть, пока его не настигла месть хозяев. При острой необходимости Плавт был способен и принимать решения, и воплощать их в жизнь невероятно быстро. Поэтому прежде чем на базу подоспела восьмерка штурмовиков, чтобы сполна отработать по агрессору зажигательными бомбами, пронырливая бестия успела освоить почти всю органику складов Госрезерва и удрать обратно на дно озера. Плавт был полностью удовлетворен. «Пришел, увидел, победил» — так, наверное, решил бы он на свой счет, если бы был хоть немного знаком с античной культурой землян. Плавту сейчас было чем гордиться, гордиться самим собой перед самим собою. Он только что счастливо избежал гибели от голода и холода, при этом основательно запасся питательной биомассой, вполне достаточной, чтобы быстро восполнить боевые потери организма, а самое главное — спокойно отрастить себе новые церебры. И тогда, имея новый запас биологической прочности и в буквальном смысле живя с умом в виде пяти полноценных церебр, он сможет наконец-то передохнуть и решить, что же ему делать дальше… Глава 3. На орбите Май, 2614 год Периметр Рубрука — опорная орбита Планета Беллона, система Вольф 359 Маршрут «Для начала — на орбиту, а там — в зависимости от делового предложения», лаконично сформулированный Смагиным, выглядел простым и, очевидно, легко достижимым для столь опытного водителя космических посудин, каким был звездный волк Бирман. Во всяком случае подробностей предполетной подготовки и даже старта я совсем не запомнил. Да, наверное, и остальные мои компаньоны тоже, за исключением «короля», который был сделан если и не из легированной стали, то из крепчайшего прессованного космического льда уж точно. Все мы просто провалились даже не в сон — забытье. Так что имей на наш счет какие-то коварные инструкции Бирман, нас давно бы уже загружали в какой-нибудь очередной обезьянник временного содержания гуманоидов и примкнувших к ним «королей». Шутка ли! По Беллоне и окрестностям мотается как букет цветов в проруби троица землян сотоварищи с натуральным инопланетянином, которого, разумеется, надо срочно на стол, в оковы, и препарировать обстоятельно, с наслаждением, до последней клеточки! Но пока все было чики-пики. Мы выбрались на орбиту и пилили по ней, примеряясь, куда бы нам посподручнее сорваться. Бирман явно темнил, причем по-крупному, но мы покуда не форсировали ситуацию. Решительное объяснение откладывали подальше, радуясь каждой очередной сотне километров, отделявших нас от Периметра Рубрука. И в этот благостный момент в руках Тайны появился пистолет. Огромный черный пистолет с толстенным стволом. И где она только его стащила?! Допускаю, что это вообще была сигнальная ракетница из НАЗ — неприкосновенного аварийного запаса флуггера. Но ведь то мог быть и ЛП-6 — шестизарядный лазерный пистолет для самообороны от особо крупных хищных животных, взятый из того же НАЗ! В любом случае, чтобы проделать в человеке или рефлексоре дыру эта штука вполне годилась. Пистолет в руках Тайны смотрел Эру прямо в грудь. — А теперь, — сказала Тайна, — хватит придуриваться. Я — прямой потомок капитана Надежина. И я хочу знать что случилось с моим великим предком. Ты это знаешь. Выкладывай. — Все мы связаны, — уклончиво ответил командор, опорожнив добрую половину продуктового пакета НЗ, ворох которых нам только что выдал Бирман. Подкрепиться — это было как нельзя вовремя. И послушать «короля» всегда полезно. Особенно после всех его туманных намеков, что уже бывал на Беллоне, но мед-пиво не пивал, зато видывал тут Плавта и «иметь с ним конфликт». Я живо представил себе тот конфликт и решительно проголосовал за то, чтобы предоставить слово Эру. Тем паче, что неизвестно еще, когда представится такая возможность. Но мне совсем-совсем не нравился пистолет в руках девушки! — Тайна, пожалуйста, убери пистолет. Ты же видишь, что командор нам готов сам всё рассказать. — И не подумаю. Я хочу, чтобы он немедленно, безо всяких увиливаний, ответил: что именно он знает про судьбу капитана Петра Алексеевича Надежина. — Ты портишь хорошую историю, — сказал Эр спокойно. — Но ты спросить, я ответить. Твой великий предок Надежин не погиб. Коррекция: не погиб как гласили сообщения для меня. — Подробнее! Что случилось здесь, в звездной системе Вольф 359, четыреста пятьдесят три года назад?!! — Надежин думал, что поможет. Надежин боролся. Потом я улетел на Биль-лёну. Не имею данных. — «Звезда» погибла? — Я видел ее целой. Потом — не имею данных. — Тайна, ну хватит уже! С этими словами Смагин решительно вынул из ее руки пистолет. Так ловко, что девушка и глазом не успела моргнуть! — Извините, командор, у нашей спутницы дурное воспитание. — У всех землян дурное воспитание. Кроме Кость Я. Но самое интересное, что после выходки Тайны командор не стал строить из себя оскорбленную невинность, а изъявил желание рассказать «хорошую историю»! — Вы многое узнать от моих слов, — заверил нас Эр. Мы с Федором не возражали, и командор кратко сообщил о чем пойдет речь. Вот в чем отличие военного человека от гражданского лица: в начале доклада всегда полезно сформулировать его основную суть, тезисно так сказать. Потому что в боевых условиях ты можешь свой докладец и не дочитать. — Я поведаю о Дне Карлика. О Сингулярности. О встрече с землянами. — «Сага об Отчизне»! Слова командора Эра, музыка сфер. Исполняется впервые для наивных и доверчивых землян, — так иронически прокомментировала Тайна предстоящий рассказ «короля» о Дне Карлика. Из всех нас она единственная не то чтобы не доверяла инопланетянину… Скорее, призывала нас не принимать на веру совсем уж всё, сказанное командором. — Это интересно? Без сомнения, — бурчала она в ответ на наши увещевания быть с Эром повежливей и тактичней. — Это занимательно? Еще бы! Но почему, мальчики, вы требуете от меня, чтобы я всему этому безоговорочно верила? На самом деле причину возникновения той дистанции, которую Тайна держала с Эром, мы с Федором уже уяснили для себя на все сто. Это была лишь ответная неприязнь со стороны девушки, носящей фамилию Надежина, в отношении чуждого нам существа, которое при одном упоминании этой фамилии тотчас принимало такой кислый вид, что хотелось немедленно хватить стакан щелочной минералки. Правда, это не мешало Тайне внимательно слушать рассказы Эра. Она не перебивала рассказчика, не задавала вопросов, вообще не проронила ни звука, пока инопланетянин говорил. — Я сильно прекрасно понимать ваше до конца неверие, что Плавт есть житель дна, — заверил нас Эр. — Но вы тоже думать, да? Больше Плавта на Отчизне не есть никто. — И не ест никто, — не удержался я от дежурной остроты. — И не жить никто, — без тени юмора добавил инопланетянин. Гм… Если это чувство у командора и есть, то, видимо, слишком глубоко запрятано в кожистых складках его морщинистой души. Или оно уже порядком атрофировалось в горниле драматических событий, развернувшихся на их многострадальной планете при его самом непосредственном участии всего лишь несколько сотен лет назад! Итак, Сингулярность Сингулярностью, а жизнь на Отчизне продолжилась. В то время как Плавт строил свои циклопические искусственные вулканы, все, кто еще имел инфраструктуру, ресурсы и энергию, предпочли действовать так, словно ничего не случилось и планету по-прежнему ждет неминуемое Испепеление. Ну а оптимисты, поверившие в Плавта, знали, что Отчизна в этом варианте (планеты-сироты) обречена на полное вымерзание поверхности. «Космисты» бросили все силы на то, чтобы освоить вновь обретенные технологии таинственной цивилизации «Т». Их первостепенной задачей был массовый выпуск суперсовременных Т-звездолетов для организации самой масштабной эвакуации населения, какую только могли предложить их конструкторы. «Аграрии» же, ведомые светочем науки Оптоном Раку, начисто лишенным как страха перед возможной неудачей, так и элементарных тормозов, окончательно определились в приоритетах своей работы. Раку выдвинул сверхидею: в наикратчайшие сроки создать на основе вида «рефлексор» новых генно-модифицированных существ с невероятными способностями по сравнению с их предшественником на эволюционной лестнице! Таких существ, которые переживут полет планеты-сироты сквозь пустоту к новой звезде. Невзирая на явный авантюризм этой затеи, ее поддержали и «космисты». Ориентируясь на уже имеющийся парк транспортных звездолетов и рассчитывая на постройку новой армады до Дня Карлика, лидеры «космистов» заключили с Раку, ставшим к тому времени абсолютным гуру спасения мира, пакт о сотрудничестве. Ведь «космисты» уже построили флот тихоходных фотонных звездолетов. Очень близких, по сути, к тем, на которых прилетели в систему Вольф 359 экипажи Панкратова и Надежина, но заметно более медленных — конструкция фотонников у рефлексоров оптимизировалась в пользу пассажировместимости. Именно для этой, второй по счету, орды галактических беженцев и нужны были необычные существа. Им предстоял гораздо более долгий путь по сравнению с Т-счастливчиками, крайнее скудный питательный и кислородный рацион, отсутствие разносолов и элементарных бытовых удобств из-за необходимости загрузки максимально возможного количества топлива. Также этот полный лишений и непредсказуемых осложнений вариант эвакуации не исключал сурового, но единственно возможного пути к спасению всей будущей колонии. Анабиоз. Погружение в долгий сон большинства пассажиров для тотальной экономии в пути буквально всего и вся. Обычные рефлексоры при всех их обширных физиологических ресурсах организма и высокой приспособляемости вследствие врожденного радиофильства долгого анабиоза не выдерживали. Нужна была «перепрошивка» на генном уровне, но для осуществления столь мощных модификаций нужен был УРП — универсальный репрограмматор. И Раку был абсолютно убежден: Плавт им таковой предоставит! Когда в высоких кабинетах поднимались глобальные вопросы взаимной межвидовой политики («Чего Плавт хочет в конечном итоге? Не уничтожит ли он вскоре цивилизацию рефлексоров полностью?»), наиболее трезвомыслящие ученые разводили руками: по их мнению невозможно было предсказать мотивы и поступки интеллектуальной органической системы, далеко превосходящей любого носителя разума на планете. Притом что сам Плавт не желал полной и окончательной гибели цивилизации рефлексоров. Для него рефлексоры были чем-то вроде особого вида симбиотической фауны, сотрудничество с которым может быть выгодным, полезным, поучительным для церебр… Да попросту развлекать сознание Плавта! Сознание, болезненно воспаленное от близости гибели в огне и оттого вынужденное решать проблему спасения. Тем временем Оптон Раку не ставил никаких глобальных вопросов, он просто продолжал работу. За двадцать лет до неумолимо приближающейся катастрофы Оптон Раку и экспериментальные подводные лаборатории «аграриев» с помощью генетической «перепрошивки» в активных полостях Плавта максимально приблизились к практическому бессмертию. Сам по себе бессмертный, Плавт настолько успешно трансформировал клетки рефлексоров и менял направление физиологических процессов в их организмах, что вчерашний старик после «УРП-терапии» уже больше напоминал юношу! Добрая половина женского населения Отчизны стояла в многомесячных режимах ожидания на запись в «камеры омоложения». Никто так не понимает мимолетности времени, как слабый пол, и двадцать лет для многих женщин Отчизны были вполне достаточным или, во всяком случае, привлекательным сроком, чтобы прожить его в неге и чудесных переживаниях. И если многие рефлексоры давно уже волей-неволей были вынуждены свыкнуться с заветной формулой смысла дальнейшего существования на планете «Двадцать по двадцать равняется Жизнь», то теперь Жизнь свелась к последним двум десяткам лет в сухом и горьком остатке. И женщины Отчизны надеялись прожить их достойно, купаясь в собственном обаянии молодости и красоты как в лучах закатного солнца. Не останавливала их и нередко сопутствующая плавт-омоложению частичная потеря памяти… Тем временем Раку буквально горел на работе. О нем испуганно шептались и в коридорах власти, и в научных аудиториях. Де, этот невероятный рефлексор обладает поистине феноменальной, кипучей энергией и умудряется одновременно оказываться сразу в нескольких местах — ключевых узлах работы с Плавтом. Поговаривали даже о двойниках, к услугам которых будто бы прибегает Староста Генетики Спасения, как дружно именовали Оптона Раку все информационные издания по обе стороны экватора. А кое-кто считал, что Раку уже давно клонировал себя в подводных лабораториях, которые с легкой руки какого-то анонимного остряка в правительственных кругах «аграриев» уже были прозваны «плавт-ораториями». И теперь он массово выпекает свои аналоги, точные копии себя как в генетическом, так и анатомическом плане, дабы сформировать из них костяк первого транспорта звездной армады № 2. Раку был прекрасно осведомлен обо всех этих нелепых слухах. Некоторые из наиболее досужих и абсурдных вымыслов он считал целесообразным осторожно подогревать, сам же целиком отдался Контакту с Плавтом. Тем более, что время катастрофически поджимало, а планета всё более походила на развороченную хищным пралемуром колонию горных термитов. Несмотря на то, что верфи для закладки пассажирских Т-звездолетов требовали технологических циклов столь же сложных и дорогих, сколь и долгих, выбора у планеты не было. На строительство стапелей были брошены все производственные мощности Альянса. Что же до уже построенных «зодчими» Очагов и Ульев, то они сохранялись в законсервированном состоянии — насколько позволяла агонизирующая экономика. Кто-то верил в эти Очаги. Кто-то всерьез надеялся, что Т-кораблей вместе с флотом фотонных звездолетов хватит на всех. Хотя лично командор Эр был уверен, что никто не сумеет эвакуировать с планеты даже одну сотню тысяч рефлексоров. А ведь в спасении нуждались миллиарды! По мысли Эра, оставалось одно: смириться. Смириться с неизбежным и готовиться по возможности достойно встретить День Карлика. Последний день цивилизации. А в успех Плавта — в успех Плавта он не верил. Зато у командора Эра был штамм. Абсолютный вирус. Тотальное биологическое оружие. Результат работы всех двадцати пяти этажей Университета. Поставленная Старшим Зодчим Батом задача — найти оружие против Плавта — была решена. Вопрос был лишь в том: когда? Часть шестая. Сильвана Глава 1. Надежин. Истине навстречу Февраль, 2161 г. Флагман Четвертой Межзвездной Экспедиции МКК-5 «Звезда» Район планеты Павор, система звезды Вольф 359 Северное сияние я впервые увидел поначалу даже не в небе — отражением в глазах самого дорогого человека, Алены, тогда еще невесты. Мы прилетели в Карелию, чтобы хотя бы неделю побыть только вдвоем. Словно знали, что после свадьбы нам ой как нескоро представится еще такая возможность. Это была пора радужных надежд и счастливых решений. И сейчас я пытался вспомнить те оранжевые, зеленые, фиолетовые сполохи в темно-синем, почти черном небе полярного Севера. Именно тогда я впервые решился сделать предложение своей Аленке. Потому что в виду такого невероятного чуда уже не хотелось юлить, обманывать самого себя. — Просто ты хочешь жить природосообразно. И это совершенно нормально для взрослого и сильного мужчины, — вздохнула Аленка, когда я силился объяснить свои чувства при виде этого невероятного небесного свечения, хотел растолковать, что оно горит сейчас в небе над нами не случайно, что… Слова не находились, и тогда Аленка сказала все за меня. Но предложение все-таки я успел сделать первым. С тех пор я твердо уяснил себе: правильное решение мало принять. Крайне необходимо успеть это сделать в тот зачастую наикратчайший срок, который тебе отведен судьбой. И сейчас я вдруг отчетливо увидел некую точку, с которой должен был начаться отсчет чего-то абсолютно нового, неизвестного и оттого удивительно притягательного в жизни и меня, Петра Надежина, и десятков моих товарищей, и, возможно, миллионов землян, наших соотечественников… Я и сам теперь был в этой точке, и те легионы обстоятельств, что привели меня сюда, к необходимости принять именно это Решение, уже не играли никакой роли. Они сделали свое дело, мое же дело было за малым. Быть самому этой точкой, зафиксировать ее в умах ни много, ни мало — всего человечества, обозначить в истории освоения Галактики новый вектор развития. Я, Петр Алексеевич Надежин, еще никогда не ощущал внутри себя такого… даже не запаса внутренней правоты, нет — это было бы слишком плоско, одномерно в понимании того, что я сейчас испытывал, принимая решение. И высокопарных фраз я не любил, стараясь избегать их в разговорах любого уровня… Но сейчас я понимал себя как часть некой истины, и при всякой мысли об этом мне становилось и легче, и покойней на душе. Как в те минуты, когда мы с Аленкой стояли, счастливые и умиротворенные, под ночным северным небом, дрожащим от сияющих сполохов, и думали, что смерти нет, бед и болезней тоже, а есть лишь светлое будущее, и никаких гвоздей! Приведя в порядок мысли и чувства, — Надежин всегда сдержанно гордился, что может в случае необходимости запустить мозги и сердце в «синхронном режиме» — капитан приказал составить подробный отчет с полными данными расшифровки послания сильванского Абонента-1 — такое кодовое наименование присвоили радиоизлучающему орбитальному объекту. В отдельном рапорте, прилагаемом к отправному информационному пакету и составленном по-военному четко и быстро, Надежин высказал уверенность, что даже малой толики полученной информации достаточно для обоснования отправки субэкспедиции на Сильвану. Причем делать это нужно обязательно, потому что рейд на планету, по всем признакам населенную высокоразвитой цивилизацией, открывает перед земной наукой перспективы, которые пока невозможно оценить даже приближенно. В конце рапорта Надежин лаконично пояснил, почему возглавить рейд на Сильвану должен именно он, то есть командир всей экспедиции. По его мнению, путешествие «Восхода» и «Звезды» с учетом вновь открывшихся обстоятельств вступает в решающую фазу. Мотивацию по поводу командования группой непосредственно на месте высадки Надежин изложил без обиняков: «Вместе с тем обстановка на Сильване может потребовать принятия уже на месте быстрых и, возможно, жестких решений. Принимать подобные решения уполномочен только командир всей экспедиции. Управление в дистанционном режиме каждой возникающей нештатной ситуацией, неизбежной при контакте, чересчур осложнит работу группы высадки, потребует значительных, ничем не оправданных затрат времени, и к тому же чревато ошибками либо неточностями ввиду возможных естественных или даже искусственных помех связи. Поэтому принимаю решение…» Решение свое Надежин планировал первым делом разъяснить своим штатным заместителям, ключевым членам экипажа звездолета. А затем — и всему личному составу «Звезды» на общем собрании экипажа. Но это будет позже… А сейчас нельзя было тратить ни одной лишней секунды! Вначале я сказал те же слова, что и тогда, в Облаке Оорта, за минуту до плазменного выстрела «ловца комет». — Экипаж, внимание, говорит капитан! Беру управление на себя… В принципе, этого было достаточно. Я мог дать тягу на маршевые двигатели (конечно же — плавно, в мои цели не входило переломать десяток чужих рук, ног, ребер), изменить ориентацию корабля в пространстве, мог произвести любую манипуляцию с траекторией. Но поскольку маневр все-таки не был экстренным в прямом смысле слова, то есть речь не шла, к примеру, об уклонении от столкновения с метеоритом, и, соответственно, секунды не поджимали, я лишь включил ревун, световые транспаранты «ПО МЕСТАМ! ПРИГОТОВИТЬСЯ К ПУСКУ МАРШЕВЫХ!» и под бодрящие рулады тревожной сигнализации продолжил: — …Согласно Уставу Экспедиции, позволяющему командирам кораблей в преддверии и в ходе контакта с внеземным разумом и в других ситуациях исключительной важности вносить оперативные изменения в полетный план, я принял решение. Мы меняем курс, увеличиваем скорость и движемся на перехват так называемого d-компонента, Сильваны — планеты с тремя кольцами искусственного происхождения, которой суждено через сто суток столкнуться со звездой Вольф 359 и исчезнуть бесследно. Да, мы рискуем, но вся наша экспедиция с первого дня была риском. Догнав Сильвану, мы получим не менее пятнадцати дней для исследования этого удивительного феномена. И, я надеюсь, мы не будем разочарованы результатами. Я уверен, что мой экипаж поймет и поддержит мое решение. Я замолчал. И, одними губами прошептав «Боже, помоги», включил маршевый двигатель на минимальную мощность — одну сотую полной тяги. Если кто-то находился сейчас в отсеке без искусственной тяжести и при этом по каким-то причинам проигнорировал сигнализацию, он не сломает себе шею, а начнет очень-очень медленно, как сухой осенний лист, опускаться на переборку. И у него еще будет полно времени понять, где вскоре образуется «пол», где «потолок» и как ему посподручнее закрепиться ремнями. С полминуты в ходовой рубке стояла тишина, нарушаемая лишь жужжанием вентиляции и тихим гудением электрики. Наконец пошли доклады из отсеков. — Здесь двигательный, — послышался голос Каплана. — Мы одобряем ваше решение, Петр Алексеевич. — Здесь оранжерея, — это была наш ксенобиолог Софья Леонова. — Камень с плеч, командир. Спасибо вам! — Здесь камбуз. Отличные новости! — Здесь обсерватория. Мы в восторге, Петр Алексеевич. — Говорит Человек в Железной Маске, — это был, конечно же, наш химик, Хассо Лаас. — Виват, капитан! И так — отсек за отсеком. Я слышал, как бьются сердца моего экипажа — в такт с моим. Промолчали только мой заместитель, генетик и криобиотехник. Что ж, ничего другого я не ожидал. Я неспешно довел тягу до тридцати процентов и наша «Звезда», набирая скорость, помчалась навстречу таинственной планете. «Звезда» совершала маневр, ставший неожиданным для всех, кроме капитана. Только он знал в точности, почему их звездолет внезапно изменил курс и резко прибавил скорость. И уже в ходе маневра Петр Надежин сообщил экипажу о своем решении, главным противником которого он был лишь сутки назад: «Звезда» начинает погоню за только что открытой планетой Сильваной! Приняв решение, капитан не тратил времени зря. Когда восхищенный экипаж бурно обсуждал происшедшее, Надежин по экстренной связи уведомил капитана «Восхода» Панкратова о том, что он принял твердое решение догонять Сильвану. «Восходу» же было предписано планово идти к Беллоне, которая и была определена местом будущей встречи обоих кораблей. Удивленный, заинтригованный и всерьез задетый за живое капитан Панкратов потребовал объяснений. Однако тут же получил вежливое, но твердое уведомление, что это решение обусловлено должностью командира экспедиции и посему о консультациях на предмет его целесообразности не может быть и речи. Сухой канцелярский стиль сообщения несколько отрезвил возмущенного капитана «Восхода», но конфликт уже был налицо. Между тем решение своего бравого командира экипаж «Звезды» поддержал практически единогласно. Из тех же троих, кто не разделил восторгов экипажа, каждый имел право на тревоги и волнения. Генетику Камалову не понравилось, что решение принято столь резко, импульсивно; однако своего мнения в открытую он высказывать не стал, предпочитая доверить его служебной почте. Криобиотехник Васильев не был до конца уверен, что решение принято собственно субъектом Надежиным, а не некоторым альтернативным центром принятия решений внутри капитанского «я». И, наконец, первый заместитель Надежина, Чепцов, просто обижался, что решение принято без его участия. Цейтнот заставлял «Звезду» ускоряться, что приводило к росту перегрузок и неизбежных в таких случаях мелких поломок, на которые не хватало ни рук, ни всё того же стремительно тающего времени. В судовом журнале «Звезды» и личном дневнике капитана Надежина сохранились подробные описания разного рода инцидентов и нештатных ситуаций. Так, случилась разгерметизация одного из технических отсеков корабля, ставшая результатом удара микрометеорита. После чего четверо добровольцев из экипажа, в условиях постоянной перегрузки, достигающей пороговых значений, осуществили срочный ремонт, заварив повреждения плазменной горелкой. Для этого им пришлось надеть страховочные пояса и фиксировать друг друга мануально — так академично сформулировал Надежин почти цирковой аттракцион, исполненный четверкой смельчаков, вынужденных в ходе сварочных работ удерживать друг друга за ноги как заправские силовые акробаты! Затем наступил черед и пилоту-оператору Ярославу Коробко показать класс. Что Ярослав и исполнил с присущей ему лихостью и театральностью, сбив точно направленным зондом «Кварк» весьма неприятную комету. Комета эта летела почти параллельным курсом со «Звездой». Долгое время ее вообще не замечали, но когда она под воздействием солнечного ветра вдруг распушила широченный хвост… — Сманеврировать должным образом у нас, боюсь, возможности уже нет, — констатировал Надежин, ставя задачу Коробко. — Серьезные поперечные перегрузки сейчас недопустимы, курс менять и подавно нельзя. — Понимаю, — кивнул Ярослав. — Но с ней что-то надо делать. Вы только поглядите на этот хвост! Он растет с каждым часом! Раскаленные газы, сопутствующие мелкие частицы… это же такая абразивность! Не говорю уже… — Вот и славно, — перебил его Надежин, не желая влезать в подробности. — Сбей эту заразу, дружище, и дело с концом. — Не беспокойтесь, командир. Оприходуем эту гуппёшку, — отозвался пилот-оператор, пробежавшись пальцами по клавишам одного из своих пультов как заправский пианист. Руки Ярослава жили с его светлой головой душа в душу! Надежин уже покидал рубку пилота-оператора, однако замешкался в дверях. — Какую такую гуппёшку? — Поморщился он. — Да это рыбка такая, — улыбнулся Коробко, — гуппи называется. Я в детстве аквариумистикой увлекался, начинал как раз с них. У этих гуппи хвостищи здоровенные, и формой точь-в-точь как у нашей кометы, — Ярослав кивнул на экраны мониторов. — Да и мозгов, думаю, столько же, — тихо проворчал он. — Не собьешь — закажу здоровенную мраморную гуппи на твою могилку, — Надежин шутливо погрозил Ярославу кулаком. — Так точно! — Выпалил пилот-оператор и шутовски щелкнул каблуками, умудрившись проделать эту операцию сидя и при полном отсутствии оных на его мягких хлопчатобумажных туфлях. И пилот вновь пробежался по клавишам и тумблерам — особо важные операции Коробко предпочитал выполнять не программно, а вручную, «на железе», чтобы не терять квалификацию. Хотя, по большей части, это было данью присущей ему любви к театральным эффектам. Чтобы на чистом «ручнике» вывести на комету один из зондов «Кварк» со специальной боевой частью мощностью пять мегатонн, любому другому пилоту с борта «Звезды» сейчас потребовались бы три часа в лучшем случае. А Надежин получил рапорт об уничтожении цели спустя один час двадцать две минуты! Да, Ярослав Коробко был лучшим специалистом военно-космических сил России по дистанционному управлению беспилотными зондами, подлинным виртуозом своего дела. Кроме того в перечень умений Ярослава входило уверенное пилотирование вертолетов и двух специальных самолетов, имеющихся на борту корабля для ускорения перемещения экспедиционных групп на планетах с атмосферой. С таким «бортстрелком» Надежин чувствовал себя спокойно, мысленно уже пребывая на орбите Сильваны. Вполне могло случиться, что эвакуироваться с нее придется в считанные минуты. А о том, что их может поджидать на самой Сильване, Надежин предпочитал пока даже и не думать. Первый разговор с Панкратовым после окончательного оформления маневра в сторону Сильваны у Надежина поначалу складывался трудно. Можно сказать, не складывался вовсе. — Я решительно не понимаю тебя, Петр. Даже по радиосвязи было заметно, что Панкратов расстроен, хотя и пытается до поры до времени сдерживаться. Ничего не поделаешь, слухи всегда бегут как крысы, и это стопроцентно верно даже для безвоздушного пространства. Экипаж «Восхода», едва лишь стало понятно, что «Звезда» уходит к Сильване, немедленно разделился на две неравных части. Большинство под действием эмоций считало капитана Надежина чуть ли не предателем, осуждало коварство командира «Звезды» и даже предлагало броситься за ним вдогонку. Последнее предложение исходило от наиболее честолюбивых «восходовцев», понимавших, что их коллеги из экипажа «Звезды» только что устремились прямиком в Историю. — Победителей не судят, — философски изрек Борис Германович Шток, и в словах железного старца помимо досады Панкратов отчетливо услышал нотки зависти. Той самой зависти человека науки, которая одних подвигает на яростный поиск и трудные открытия, других же — на изнуряющие кабинетные войны и административные интриги. Многие прочие «восходовцы», преимущественно молодежь, давно уже рвавшаяся в бой, соглашались, что Надежин действует по Уставу Экспедиции, а значит, как ни крути — прав. Ибо, как заключил горячо поддержавший решение Панкратова первый пилот «Восхода» Володя Кульчицкий, буква Устава Экспедиции суха, но древо ее должно всегда пышно зеленеть. И сейчас наступил ровно тот случай, который судьба отпускает даже не отдельно взятому человеку — всему человечеству, быть может, в первый и последний раз за всю его историю. И как можно отказываться от такого подарка судьбы? — Командир всегда прав, — поддержал Кульчицкого инженер-двигателист Всеволод Орлов, втайне от всех мечтавший о месте старшего инженера и заветной связке пластиковых карт с вожделенным Пятым Ключом. — Даже если он не прав. Но мы будем не правы стократно, если начнем обсуждать уже отданные приказы. Хотя, конечно, на Сильвану могли бы взять и кого-то с «Восхода» — считаю, мы это все-таки заслужили. Капитан Панкратов если пока и не слышал таких высказываний собственными ушами, то во всяком случае предполагал, что подобные настроения витают среди членов его экипажа. Непременно найдутся те, кто не осудят Надежина, наоборот, сочтут его шаг поступком настоящего мужика, смелого, решительного и способного проявить инициативу самого крутого замеса. Но как капитан звездолета Геннадий Андреевич Панкратов имел право второго голоса, о чем не преминул с первых же минут того исторического сеанса радиосвязи напомнить Надежину, чья «Звезда» с каждой минутой уходила все дальше от основного маршрута экспедиции. — Право голоса безусловно имеешь, — подтвердил Петр Алексеевич, выслушав ледяной тон Панкратова, требующего объяснений. — Однако право окончательного решения — и ответственность за его принятие тоже, смею тебе напомнить, Гена! — лежит только на командире экспедиции. Надеюсь, ты еще не забыл, кого им назначила Земля? — Н-не забыл, — ответил Панкратов, чувствуя, как в нем начинает закипать глухая, темная обида. — Но мы сейчас находимся в поиске, Петя. По сути, в космической разведке. А у разведчиков есть х-хорошо известное тебе железное правило: каждый имеет право высказаться в интересах дела. Независимо от с-субординации. В последнее слово командир «Восхода» вложил, наверное, всю горечь и сарказм, накопившиеся в нем с той минуты, когда он понял суть внезапного маневра «Звезды». — Я согласен и потому внимательно вас выслушал, Геннадий Андреевич, и непременно приму к сведению ваши соображения, — ответил Надежин. — Но своего решения не изменю даже из уважения к безусловным заслугам экипажа «Восхода» и лично вас как командира звездолета. Приказ остается прежним. «Звезда» идет на сближение с Сильваной, а «Восход» берет курс на Беллону. Надежин помолчал, давая коллеге до конца переварить сказанное, после чего добавил: — Пойми, Гена, я иду на величайший риск. Возможно, «Звезде» придется срочно уходить от Сильваны. Возможно, мы вообще не сумеем высадиться на нее. «Звезда» может погибнуть там по десяткам причин, заранее просчитать которые сейчас просто невозможно. У нас практически нет никаких достоверных данных о ситуации на ее поверхности. И «Восход» — наша единственная надежда на спасение. Своевременное спасение, Гена. — И это мне сейчас говорит тот, кто еще совсем недавно к-категорически отрицал даже саму возможность отправки звездолета на Сильвану?! — Деланно изумился Панкратов. — И напоминал, что мы не только хладнокровные астрогаторы, но еще и отцы-командиры? Как вы п-полагаете, — Панкратов понизил голос, невольно копируя своего товарища и коллегу, — достаточно ли это опасно для наших кораблей? А высаживаться на поверхность гигантской п-пороховой бочки — так ли уж это способствует здоровью наших экипажей? — Не ёрничай, — устало произнес Надежин. — Да, всё это я тебе говорил не далее как сорок часов тому назад. Но теперь ситуация кардинально изменилась. — Поставить судьбу всей экспедиции под удар из-за одной-единственной картинки невесть от кого и к тому же не подлежащей однозначной трактовке? В одночасье менять свои приказы на прямо противоположные — это пристало тому, кто увенчан лаврами отца-командира? — Я понимаю тебя, — вздохнул Надежин. — Но своего решения не изменю. Характер полученного послания — а оно в миллион крат информативнее, нежели любые другие сигналы и вроде бы сообщения, когда-либо полученные нами из глубин космоса, ты и сам уже мог в этом убедиться — дает мне основания совершить именно те действия, которые ты сейчас пытаешься опротестовать. Там, на Сильване… там истина, Гена. Или, во всяком случае, часть ее. Я в этом сейчас абсолютно уверен. Он сделал паузу, наверное, ожидая ответных слов коллеги. Но их не последовало. Панкратов молчал. — Что ж, Геннадий Андреевич, — голос Надежина был ровен и бесстрастен. — Коль скоро единодушия у нас с тобой пока нет, возвратимся на время в рамки сугубо уставных взаимоотношений. Идет? — Я готов, Петр Алексеевич, — твердо сказал Панкратов. К счастью, его видеоканал был отключен, и Надежин не мог видеть, как он страшно побледнел в эту минуту. — Какие будут указания? — В ближайший час ты получишь соответствующий информационный пакет, — ответил Надежин. — Он будет содержать схему основных действий и маршрута дальнейшего движения «Восхода». Разумеется, в общих чертах. Детали возлагаю на тебя, Геннадий Андреевич. Не сомневаюсь, что ты их оперативно проработаешь и реализуешь максимально эффективно. Следующий сеанс командирской спецсвязи — по расписанию, через двадцать четыре часа. Конец связи. — Конец, — пробормотал Панкратов и устало откинулся в капитанском кресле. Он сейчас чувствовал опустошение в душе и одновременно — странную легкость, даже облегчение. С этой минуты вся ответственность за дальнейший полет обоих кораблей лежала уже не на нем. Его удел — разве что мелкие детали, которые ему отныне следует прорабатывать и реализовать. — Максимально эффективно, — процедил он сквозь зубы и вслед за тем жестко припечатал к столу большую сильную ладонь. — Всенепременно… Будь сде, царь-батюшка. Он откинул кресло назад еще дальше. Перед глазами Панкратова был только подволок отсека, без единого изъяна и даже пылинки. Идеально чистый, стерильный и оттого кажущийся таким близким подволок. — Что ж, отныне ты — надежа-государь, Петя, — прошептал он, почти физически представляя, как стальной лист начинает опускаться, вдавливая его голову в плечи, тело — в кресло, а кресло — в такую же стерильную, искусственно-безжизненную палубу, как и все здесь вокруг. — Теперь в твоих и только твоих руках истина, как ты выражаешься. Тогда в добрый час, Петя. Смотри только, не подавись этой своей истиной, дружок. Иногда, знаешь ли, для этого вполне достаточно и одного крохотного кусочка. Глава 2. Надежин. Есть контакт! Апрель, 2161 г. Флагман Четвертой Межзвездной Экспедиции МКК-5 «Звезда» Район планеты Сильвана, система звезды Вольф 359 В знаменитой застольной песне русских космонавтов «Когда не хочешь водки», авторство слов которой молва приписывает самому Басу — Генеральному Конструктору наших кораблей Леониду Владимировичу Басистову — есть такие строки: — И пусть кипят пионы — не надо громких фраз. Расплавленные дюзы пускай вывозят нас! Мы с Генкой Панкратовым не раз певали ее за рюмкой чая, потому что это — честная песня, правильная и единственная в своем роде. Вот так и «Звезда», одна-одинешенька, упрямо перла к Сильване со скоростью четыреста километров в секунду. По меркам межзвездного полета это, конечно, весьма скромно. Но внутри планетной системы, тем более такой маленькой как у Вольфа 359, мчаться с такой скоростью — и удаль, и серьезный риск. Но медленней было нельзя — с каждым часом Сильвана подходила к красной звезде всё ближе, и всё меньше времени оставалось у нас для исследований. По заветам Эдика Изюмцева мы стравили спекуляр за борт. Затем бригады по пять человек каждая, в три смены, то есть непрерывно, день за днем, ночь за ночью, занялись демонтажом насосов спекуляра. Оставляли только по одному на щит — чтобы было чем закачать абляционное рабочее тело в будущем. Наш Рубикон мы пересекли буднично. Мое решение гнаться за Сильваной само по себе еще не отсекало «Звезду» от возможности возвращения домой, на Землю. Но когда куски двух первых спекуляр-насосов покинули воздушный шлюз и, кувыркаясь, полетели в радиант созвездия Льва — это и был наш Рубикон. Ведь отныне «Звезда» уже ни при каких условиях не могла на субсветовой скорости самостоятельно преодолеть расстояние между системами Вольф 359 и Солнечной. Радиопередача с Сильваны повторилась еще дважды. Интервалы времени, разделявшие трансляции (примерно 28 часов), и дополнительные замеры, проведенные нашими спецами — Вадимом Полюшкиным и радиофизиком Димитром Пейчевым — позволили установить, что сигнал идет с некоего объекта, находящегося на высокой орбите Сильваны. Причем объект этот ведет трансляцию только из одного, строго определенного сегмента орбиты. Каковой сегмент, заметим, будучи спроецирован на поверхность Сильваны, давал центр громадного океана побольше земного Тихого. (По этой причине наш геолог, Светлана Руцкая, в шутку назвала океан Тишайшим.) Мы немедленно ориентировали ближайшую станцию «Феникс» (напомню, что еще два «Феникса» с борта «Восхода» тоже двигались к Сильване, но с существенным отставанием в миллионы километров) на слежение за Абонентом-1. Увы, объект оказался неконтрастен. Как в оптическом, так и в радиолокационном диапазоне. Настолько неконтрастен, что сразу же возникали мысли о космическом камуфляже, радиопоглощающих покрытиях и прочих военных ухищрениях. Поэтому на снимках, переданных «Фениксом», разглядеть удалось немногое. Борис Багрий высказал предположение, что мы имеем дело с небольшим естественным спутником вроде Деймоса, поверхность которого покрыта чем-то вроде графитовой сажи. Вершинин посчитал, что перед нами крупная орбитальная станция. Димитр Пейчев предложил самое экономное решение загадки: по орбите летает заурядный беспилотный ретранслятор, а передача ведется из Тишайшего океана узким лучом с полностью подавленными боковыми лепестками направленности, из-за чего мы первоисточник передачи и не можем засечь. Как бы там ни было, на следующие сутки наша станция «Феникс» вдруг перестала выходить на связь. Внушительное расстояние не позволяло наблюдать ее удовлетворительно в оптические телескопы, так что Вершинин с Багрием разглядеть в расчетной точке попросту ничего не смогли… После внезапной и загадочной потери «Феникса» ко мне пришел Камалов. Он был бесконечно серьезен. — Петр Алексеевич, из сегодняшнего ЧП мы должны сделать самые спешные и самые серьезные выводы. — Вы про «Феникс»? — Именно так. Прошу вас немедленно провести мероприятия, предусмотренные Параграфом 17 Экстренного Протокола. — Вы предлагаете мне считать, что против нас был произведен акт агрессии и ввести первую степень боевой готовности? На основании того, что произошел отказ оборудования на борту беспилотной межпланетной станции? — Я предлагаю вам считать, что беспилотная межпланетная станция уничтожена. Предположительно сильванцами. Либо представителями некой третьей стороны. В любом случае, первая степень боевой готовности крайне желательна. Я постучал пальцами по столешнице. «Все они параноики… — Подумал я. — Там, в камаловской конторе… Но с другой стороны…» — Согласен с вами, Давлат Наилевич. Заодно и ребята развлекутся. В ответ Камалов дежурно улыбнулся. «Ребят» у нас было пятеро: ЗКК, ПП, ВП, АГ, ПО. Или, выражаясь человеческим языком: — заместитель командира корабля Сергей Чепцов; — первый пилот Алексей Жиздрин; — второй пилот Анастасия Крылатская; — астрогатор (штурман) Павел Марков; — пилот-оператор Ярослав Коробко. Ну а шестым был я, но это как бы само собой разумеется. Вшестером мы составляли ОЛС МКК — основной летный состав межзвездного космического корабля. Мы и только мы имели достаточный уровень летной и общей боевой подготовки для того, чтобы при необходимости вести маневренные бои в космосе. По Параграфу 17 мы должны были привести в полную боевую готовность ракетопланы проекта «Барк-2», имевшиеся на борту корабля — «Лебедь» и «Альбатрос». Но сами по себе ракетопланы не являются носителями оружия в классическом понимании этих слов. Ведь «Лебедь» и «Альбатрос» не боевые, а воздушно-космические транспортные системы. Проще говоря: грузопассажирские катера, созданные для того, чтобы мотаться между орбитой и поверхностью планеты или, к примеру, достичь естественного спутника планеты, изучить его и вернуться обратно на опорную орбиту. Правда, «Лебедь» и «Альбатрос» были дооснащены внешними и внутренними узлами крепления для различных зондов, а также достаточно мощными радиолокационными станциями, боевыми компьютерами и другим полезным РЭО. Так что бортовое оборудование позволяло ракетопланам заметить НЛО-агрессор на солидной дистанции, определить элементы его траектории и выпустить в его направлении зонды. А вот зонды уже… Зонды у нас были разные. Три основных типа, достойные отдельного упоминания, это «Кварк», «Адрон», «Кобальт». «Кварки» — самые маленькие, круглые, диаметром полтора метра. Они похожи на старомодные морские мины с рожками контактных взрывателей. В действительности эти «рожки» являются дюзами, позволяющими «Кваркам» совершать очень резкие маневры. «Кварки» — чисто космические аппараты, неспособные входить в атмосферу и предназначенные штатно для действий на удалении не более 40 тысяч километров от носителя. «Адроны» — уже достаточно представительные пятиметровые беспилотные самолеты дельтавидной формы. Эти способны выполнять многосуточные полеты, входить в атмосферу планет, планировать в ней, совершать мягкую посадку в случае необходимости. И, наконец, зонды типа «Кобальт». «Звезда» имела таких только четыре штуки, «Восход» — шесть. В сложенном виде «Кобальты» представляют собой пирамиду с основанием в виде равностороннего треугольника с длиной стороны шесть метров. Покидая транспортный отсек ракетоплана, «Кобальт» раскрывается и превращается в двадцатиметровую валькирию… И горе тому супостату, который увидит «Кобальт» в его немирной, военной аватаре! Конструкция любого из зондов — будь то «Кварк», «Адрон» или «Кобальт» — модульная. В мирном варианте они снабжаются модулями, предназначенными для проведения всесторонних астрофизических и планетографических исследований. Там и счетчики частиц, и магнитометры, и гравиметры, и газоанализаторы, и буры, и манипуляторы для сбора образцов, и контейнеры для их транспортировки… «Кобальты» также могут выполнять транспортные задачи. В этом случае они снабжаются герметичным амортизированным модулем для перевозки двадцати тонн грузов. До некоторой степени это относится и к «Адронам», но их грузоподъемность существенно ниже. Ну а если вариант полезной нагрузки немирный… Тогда, дорогие зеленые человечки, получите всё, чем богата Россия XXII века. Ракеты «космос-космос» и «воздух-воздух», ракеты-пенетраторы для нанесения ударов по массивным и сильнобронированным целям, орбитальные бомбы, сверхтяжелые «адские машины», предназначенные для того, чтобы превратить зонд в одноразовый камикадзе чудовищной разрушительной мощи… Ну и всякие вещички поделикатнее: лазерные и ионные пушки, обычные огнестрельные автоматы, одноразовые кинетические «картечницы» и прочее, прочее… Соответственно, каждый ракетоплан, оснащенный зондами с полезной нагрузкой военного назначения, превращался в центр боевой стаи беспилотников. Такая стая, набранная из разнотипных зондов, могла атаковать, могла обороняться, могла наблюдать… Основную рутинную работу по выдаче управляющих команд выполнял боевой компьютер ракетоплана, с которым электронные мозги всех зондов тесно сотрудничали. Но также огромная роль принадлежала и офицеру, занимающему место пилота-оператора. Именно от него зависело принятие важнейших тактических решений. Также он мог в любую секунду взять управление выделенным зондом на себя. Что же касается самой «Звезды», то она, как и ракетопланы, специализированного встроенного вооружения не имела. Мы могли применять с борта «Звезды» ту же номенклатуру зондов, что и с борта ракетопланов, с теми же вариантами полезной нагрузки. Однако отсутствие специализированного встроенного вооружения еще не означает полную невозможность вести космический бой. Непонятно? Поясню. Фотонный двигатель межзвездного корабля является мощнейшим излучателем из всех, когда-либо созданных землянами. В ходовом режиме он излучает поток частиц высокой энергии шириной триста метров, который толкает корабль вперед с огромной силой. Этот поток способен испепелить любой объект на расстоянии в десятки километров за кормой корабля. Конечно, впечатляющая дистанция, но десятки километров по космическим меркам — это очень мало. Однако у наших фотонных двигателей существовал и особый, так называемый Закрытый Режим… Еще несколько недель мы провели в непрерывных трудах и хлопотах. Демонтировали и выбросили насосы спекуляра. Переместили многие сотни тонн клади в пределах грузовых отсеков, чтобы восстановить балансировку корабля. Основной летный состав привел в полную боевую готовность как оба ракетоплана, так и свыше сорока зондов. Вместе с инженерами мы протестировали под тысячу различных боеприпасов, определили варианты боевой нагрузки и порядок использования зондов в зависимости от уровня угрозы. Затем настало время сбрасывать скорость. На левом траверзе горел зловещий красный карлик — Вольф 359. Визуально он был уже крупнее Солнца при наблюдении с орбиты Земли. Почти прямо по курсу, с точностью до упреждения и необходимого в целях безопасности бокового смещения, голубела Сильвана. Огромная землеподобная планета, полная тайн… Я развернул «Звезду» кормой к Сильване, дал тягу на фотонный двигатель и мы начали первый этап торможения. Когда двигатели отработали и мы вновь временно перешли в инерционный полет, ко мне в каюту пришел Щедриков. — Вот, Петр Алексеевич. Кажется, раскололи послание. Ну, голосовую часть. — Долгонько возились. — Не хотелось спешить. Чтобы не было скоропалительности всякой. Вы понимаете. — Что ж, огласи. — Лучше сами прочитайте. Я взял протянутый Щедриковым компьютер-планшет. «Внимание! Внимание! Внимание! Говорит Пламя. Говорит Пламя. Говорит Пламя. Обращаюсь к двум кораблям, идущим с той стороны Галактики. Сближение запрещено. Сближение опасно. Сближение запрещено. Оценка ваших действий негативная.» — Так «опасно» или «запрещено»? — Спросил я у Щедрикова. — И в каком смысле? Согласись, тут множество оттенков смысла. Но ответить лингвист не успел. На мой командирский информационный терминал поступили одновременно экстренное штурманское предупреждение и рапорт моего зама Сережи Чепцова: — К «Звезде» на большой скорости приближаются два НЛО. Запросы игнорируют. Идентификации не поддаются, поперечных маневров не совершают, траектория движения — встречная. Предварительная эвристическая характеристика намерений — агрессивная. — Вас понял. По кораблю объявляется боевая тревога. Повторяю: боевая тревога! Влетев в ходовую рубку, я немедленно пристегнулся в командирском кресле и оттарабанил положенные Экстренным Протоколом ритуальные фразы: — Говорит полковник военно-космических сил Российской Директории Надежин. Властью, данной мне народом и правительством России, объявляю корабль «Звезда» боевым вымпелом в зоне конфликтных действий и принимаю командование на себя. Старшему инженеру прибыть в ходовую рубку и провести вскрытие кодовых таблиц СБЧ… В то же время, по боевой тревоге… …Ракетоплан «Лебедь» под управлением первого пилота Алексея Жиздрина и с астрогатором Павлом Марковым в качестве пилота-оператора, имея на борту восемь «Кварков», два «Адрона» и «Кобальт», снялся со стыковочного узла и, легонько пыхнув дюзами, вышел на правую раковину «Звезды», в полной готовности к запуску зондов с боевой нагрузкой. …Ракетоплан «Альбатрос» с Чепцовым и Крылатской перешел в высшую боевую готовность, но пока оставался на борту «Звезды». …Пилот-оператор Ярослав Коробко занял свое рабочее место, надел шлем и перчатки виртуального управления и вывел в космос тяжелый зонд «Кобальт». После чего, получив от меня формальное подтверждение, отправил его навстречу НЛО. Пока что — без разрешения на открытие огня. …Генетик Камалов зашел в ходовую рубку и молча сел в пустующее кресло второго пилота. Он ничего не сказал мне, я ничего не сказал ему. …Инженер систем жизнеобеспечения Мережко, криобиотехник Васильев, астробиолог Леонова, астрофизик Багрий, физик-ядерщик Харитонов и ряд других членов экипажа заняли места в различных отсеках согласно боевому расписанию в полной готовности вести борьбу за живучесть корабля. …Лингвист Щедриков и кибернетик Полюшкин, используя свои богатые наработки в языке сильванцев, пытались докричаться до НЛО из радиорубки. В целом они следовали стилистике послания от Абонента-1: — Внимание! Внимание! Внимание! Говорит корабль с той стороны Галактики. Говорит корабль с той стороны Галактики. Идем сближение. Сближение хорошо. Сближение безопасно. Сближение дважды два четыре. Несем мир. Несем ноль. Ты дать место. Ты дать мир. Ты дать ноль. («Дважды два четыре», как мне пояснил Полюшкин, в линкосе Фройденталя используется как универсально понятный выразитель категории «истина». А «ноль» служил элементарным синонимом категории «покой».) НЛО ничего не ответили и ускорились. Скорость сближения, таким образом, составила почти триста километров в секунду. Неопознанные объекты шли прямо на «Звезду» с явным намерением ее таранить! Медлить было нельзя. Времени на предупредительную стрельбу попросту не оставалось! — Приказываю: уничтожить оба неопознанных летающих объекта! Этот мой приказ касался и экипажа «Лебедя», и Ярослава, управляющего «Кобальтом». В стрессовой ситуации мы, полковники ВКС, соображаем очень быстро. В ту же секунду я осознал, что… …Обломки сбитых НЛО всё равно пересекутся с нашим курсом… …Более того, подобно выстрелу картечи, обломки перекроют достаточно широкий конус, так что маневрировать уже поздно… …Ввести в Закрытый Режим фотонный двигатель, обращенный сейчас к Сильване, а значит и к НЛО (поскольку мы закончили первый этап торможения и готовились ко второму), и использовать его в качестве сверхмощного боевого излучателя мы тоже не успеваем. Но «не успеваем» не значило, что успевать не надо, и я немедленно отдал соответствующие указания инженеру-двигателисту… …Если хотя бы один серьезный обломок НЛО стукнет по отражателю фотонного двигателя и, что неизбежно, проделает в нем дыру, мы двигатель никогда больше не включим. Ни в обычном режиме, ни в Закрытом… Решение принял мгновенно: развернуть корабль на противника носовыми щитами. — Внимание, маневр! Поперечная перегрузка! — Выдохнул я в интерком предупреждение и — медлить было нельзя! нельзя! — тут же дал тягу и на носовую, и на кормовую группы маневрово-ориентационных двигателей. «Звезда» пришла в движение вокруг своего центра масс. Чтобы развернуться на без малого сто восемьдесят градусов кораблю требовалось двадцать семь секунд. Прогноз по столкновению с НЛО был — двадцать семь секунд… Перехватить неопознанные летающие объекты мы успели. Уничтожить — не вполне. Не справились ни зонды с борта «Лебедя», ни «Кобальт» под управлением Ярослава. Каждый НЛО был поражен двумя ракетами (из примерно двадцати выпущенных) и несколькими снарядами из 30-мм авиапушек с борта «Кобальта». Учитывая колоссальную скорость сближения поражающих элементов и скромные размеры НЛО, можно было надеяться, что объекты противника буквально испарятся! Однако, этого не произошло. Объекты, как показало позднейшее тщательное покадровое изучение данных от наших телескопов и зондов, были оснащены весьма совершенным комплексом ближней самообороны. Навстречу нашим поражающим элементам они направили собственные и, плюс к ним — высокотемпературные газовые струи. В итоге мы наблюдали череду красивых вспышек и взрывов, но когда пиротехнические эффекты исчерпались, в наших расширенных от ужаса глазах отразились всё те же два НЛО… Нам удалось немного изменить их курс — на какие-то смехотворные доли градуса. И, в небольшой мере, скорость — на метры в секунду. Напоследок наша оптика дала отличную картинку и стало видно, что к нам летят два металлических конуса, исключительно похожие на… боеголовки межконтинентальных баллистических ракет! Возможно, несколько больших размеров и оснащенные различными дополнительными устройствами, но, в общем и целом… А у нас на Земле боеголовки межконтинентальных баллистических ракет какую имеют начинку?.. В следующий миг один из объектов взорвался с тротиловым эквивалентом в пять мегатонн. Подрыв произошел, надо думать, с отклонением от расчетной точки километров на шесть — в пяти тысячах трехстах метрах от носового среза нашей «Харибды», ловушки межзвездного газа. Спустя малые доли секунды носовой щит «Звезды» принял на себя удар фотонов и других быстрых элементарных частиц, спустя еще мгновение на нас обрушилась плазма. Затем носовой щит «Звезды» прошила вторая боеголовка. Благодаря тому, что угол встречи составил порядка двенадцати градусов, а точка попадания была смещена далеко от центра щита, боеголовка (она, заметим, в тот момент не взорвалась) второй щит вообще не зацепила и продолжила движение, постепенно удаляясь от осевых несущих конструкций нашего корабля. Также, из-за относительно легкой конструкции щита, лишенного к тому времени спекуляра, жесткого соударения по сути не вышло. При жестком соударении почти вся кинетическая энергия была бы передана конструкциям щита, что привело бы к его разрушению на площади в тысячи квадратных метров. Огромное количество обломков щита со всей неизбежностью ударило бы в зеркало фотонного двигателя… В нашем же случае обломков было очень мало. Те немногие, которые брызнули во все стороны, зацепили и «Харибду», и второй щит, и носовую группу вспомогательных двигателей. Но всё могло бы быть гораздо, гораздо хуже. Ну и главное: вторая боеголовка не взорвалась вообще. Ее подрыв по правому борту звездолета был бы гораздо опаснее первого, потому что световое излучение и корпускулярная бомбардировка не были бы парированы щитом. В следующую секунду боеголовка уже осталась в трехстах километрах за кормой «Звезды». Равно как и плазмоид водородного взрыва. Также — и это, быть может, самое неожиданное — Чепцов проявил воистину звериную интуицию и, как только понял, что боеголовки не поражены, он выпустил в них еще несколько ракет, после чего сразу же спрятал «Лебедь» за проекцию щитов «Звезды». Благодаря этому ракетоплан не был уничтожен поражающими факторами термоядерного взрыва в космосе. В итоге мы из крупных единиц не досчитались только одного зонда «Кобальт» — большого и красивого. Вот он термоядерного взрыва не пережил. Резюмирую: всем нам сказочно повезло. — Радиационная тревога! Осмотреться в отсеках! «Альбатрос» на взлет! Ну и главное: — Изюмцев, мать твою! Когда инженеры дадут Закрытый Режим?!! Неплохо, да? Первое же свидание с братьями по разуму обернулось ядерной атакой! Позднее наш физик-ядерщик Харитонов, изучавший материалы того боя, заметил, что, судя по некоторым характеристикам спектра взрыва, в термоядерном боевом заряде сильванцы использовали ту же старую добрую схему Теллера-Улама, на которой основаны и наши самые массовые и, соответственно, самые дешевые СБЧ. — Вот уж действительно братья по разуму, — ухмыльнулся Харитонов. Еще одним шедевром остроумия порадовал нас Хассо Лаас, который предположил, что, коль скоро сильванцы радиофилы, у них считается признаком хорошего тона приветствовать гостей добрым ядерным взрывом. Но тогда нам было совсем-совсем не до смеха. В первую очередь потому, что после первого залпа мы ожидали следующих. И в новом свете представились слова из послания Абонента-1: «Сближение запрещено. Сближение опасно. Сближение запрещено.» Мы не ошиблись! — Есть Закрытый Режим, — рапорторвал Изюмцев. — К открытию огня готовы. — Восемь целей прямо по курсу. Характер прежний, — это доложился Коробко. Да, в следующей волне нас атаковали уже восемь боеголовок. Мы отстрелялись по ним восемью зондами «Кварк» в варианте камикадзе и множеством ракет. В то же время я развернул «Звезду» фотонным отражателем навстречу противнику. Я шел ва-банк. Но всем было совершенно ясно, что сосредоточенная атака восьми термоядерных высокозащищенных боевых частей это как раз тот случай, когда следующей сдачи карт уже точно не будет. «Кварки» в целом показали неплохие результаты. Комплекс самообороны боеголовок в половине случаев спасовал и опасных целей осталось четыре. Но четыре это тоже, хм… — Внимание, наведение!.. — Я развернул «Звезду» так, чтобы центр прицела совпал с центром тяжести группы целей. Таким образом все они попали в красное кольцо зоны сплошного поражения. — Внимание, Закрытый Режим!.. Внимание… Импульс! Есть такое мнение, что выстрел любой мощности или, скажем, пуск двигателей в космосе — дело бесшумное, ведь отсутствует среда, передающая акустические колебания. Верно, в космосе она отсутствует. Но на борту корабля с передающей средой всё в порядке. Там есть воздух, и там есть конструкции, подверженные колебаниям. А еще на корабле есть множество агрегатов, которые обеспечивают пуск двигателей и производство выстрелов. Они работают подчас очень, очень шумно. Четыре специальных инжектора вбросили в выносной фокус отражателя солидную порцию осмиевого порошка. Много порошка. Тут же — с задержкой, выверенной до сотых долей пикосекунды — шестью маршевыми инжекторами в основной фокус были отправлены позитроны и электроны. Много. А из шести других маршевых инжекторов почти в тот же фокус, но с крошечным смещением, полетели нейтроны и антинейтроны. Много. Между позитронами и электронами произошла реакция аннигиляции. Между нейтронами и антинейтронами — тоже. Но это были разные реакции. Каждая из них породила поток фотонов, но вместе с ними также ударили и попутные материалы реакции — пионы. Поток увлек с собой атомы осмия. Атомы осмия развалились на субатомные частицы. Всеиспепеляющим, миллионоградусным потоком импульс Закрытого Режима обрушился на боеголовки. И боеголовки исчезли. С их атомами произошло то же самое, что ранее — с атомами нашего оружейного осмия. Они распались на нейтроны, на протоны, на электроны. И унеслись прочь. «Бам-м-м-м…» — гудел наш корабль огромным колоколом. А потом «Звезду» затопил восторженный рев экипажа. До этой секунды мы не видели боевой станции, которая применяет по нам термоядерное оружие. В деле космической маскировки сильванцы оказались большими мастерами. В ту пору я еще не знал, что этому немало способствовали технологии, подсмотренные у цивилизации «Т». Так что когда мы наконец увидели их дредноут… Для меня космические аппараты всегда были венцом развития техники. Самыми красивыми, самыми совершенными, самыми невероятными машинами из всех, построенных людьми. А тут… Это был именно дредноут… или какой-то ужасающий летучий голландец эпохи глобальной атомной войны… или что там у них на Сильване случалось? Исполинский стальной утюг, латаный-перелатаный, с надстройками, более всего напоминающими готические соборы — вот что показали камеры зондов, развернутых широкой цепью впереди по курсу «Звезды». На обращенном к нам борту прекрасно просматривались распахнутые люки шахт, из которых стартовали ракеты нам на перехват. Судя по количеству шахтных люков, которые пока оставались закрыты, дредноут мог угостить нас еще десятками боеголовок! Или уже не мог?.. Ничего не работало? Люки приржавели? Израсходовал, приветствуя термоядерными салютами других гостей? Когда я говорю «люки приржавели» — я ничего не приукрашиваю. Корабль был покрыт потеками ржавчины. Протяженными, огромными. Складывалось ощущение, что он провел немало времени в воде или под водой. Сколько? Годы? Десятилетия? И тут зонды передали, что люки открываются… Где-то около дюжины ближе к носовой части и столько же в корме… Нам оставалось только надеяться на то, что Закрытый Режим разложит дредноут на субатомные частицы так же уверенно, как боеголовки. Бить придется практически в упор… — Девять новых целей справа по курсу! — Доложил Коробко. Его голос звучал по-прежнему бодро, но мой опытный слух уже слышал, что и в этой стали появились микротрещины. В самом деле: теперь точно конец. Термоядерного удара с двух направлений мы отразить не сможем. Просто не успеем. Выжжем дредноут — девять боеголовок взорвутся сбоку. Развернемся отражателем на боеголовки — получим термоядерный град от дредноута. «Всё, допрыгались, — подумал я. — Впрочем, чему удивляться? Вышли в одиночку против целой планеты! Предупреждали же они нас, можно сказать, по хорошему, чтобы мы не совались… Кто их знает? Может, карантин какой-нибудь. А может, религиозный праздник сейчас…» Но пилот-оператор Коробко продолжал изучение новых целей и… забрезжила надежда! — Отличаются от прежних НЛО! Крупнее на порядок. Материал интересный… Серебрятся, будто ртутью облиты! Форма веретонообразная… Точнее, ножевидная… Виден выхлоп двигателей… Это очень хорошие, чистые двигатели, чище наших газофазных. Термояд! Летят на чистом термояде! Да у них носы разрисованы, поглядите! То-то радости, что они на порядок больше! Ну значит это торпеды какие-нибудь особенного могущества, каждая вообще на гигатонну… И некогда мне было глядеть, чем там они разрисованы! Что он как ребенок, честное слово? Не видит, что ли: дредноут нас сейчас отправит в сторону Земли! Домой! Частями! Характеристическим размером в ангстрем! Впрочем, от Коробко в отношении дредноута в ту секунду ничего не зависело — либо Закрытый Режим сработает, либо нет. — Внимание, Закрытый Режим!.. Внимание… Импульс! Осмий… Легкий поджиг… Тяжелый поджиг… «Бам-м-м-м…» Слишком крупная цель. Слишком много металла, дополнительной абляционной защиты, черт знает чего еще! Меч, сотканный из ослепительного света, отрубил дредноуту нос с полутора десятками почти готовых к пуску ядерных ракет. Но средняя часть и корма уцелели и, кто знает, быть может обладали достаточной автономностью, чтобы… Но в этот момент вступила в бой девятка серебристых ножей длиной в семьдесят метров каждый. И вступила она в бой… на нашей стороне! По крайней мере, дредноут вдруг весь как-то искривился, пополз, подернулся рябью… А потом металл лопнул, разошелся сразу тысячами, миллионами трещин, точно его перенапрягли нагрузками в миллиарды тонн, потащили в стороны тракторами с тягой в миллиарды лошадиных сил… Но вот только как?.. В тот же миг, когда дредноут распался, «Звезду» тряхнуло. Наскочили на кочку мирового вакуума? Ну да, ну да… А с технологиями у них, кажется, всё сложилось получше, чем у нас… Хотя если они такие умные, то почему планета в сиротах ходит? Коробко наконец добился от меня, чтобы я посмотрел на один из контрольных мониторов. Да, правда, разрисованы. И даже манера рисования близка к нашей… Китайская такая, я бы сказал. Носы серебристых космических кораблей были точно облиты языками пламени. Стилизованными. Самого обычного красного цвета. «Внимание! Внимание! Внимание! Говорит Пламя. Говорит Пламя. Говорит Пламя. Обращаюсь к двум кораблям, идущим с той стороны Галактики. Сближение хорошо. Сближение ноль. Сближение хорошо. Даю мир. Даю ноль. Даю мир. Оценка ваших действий позитивная. Дважды два четыре.» Обычный человек, перед которым взорвали ядерную боеголовку и пытались взорвать еще девять, наверняка подумает, что капитан Надежин рехнулся, если только после всего происшедшего не повернул «Звезду» прочь от Сильваны, к Беллоне. В этом заключена разница между обычным человеком и капитаном Надежиным. В этом заключена разница между обычным человеком и каждым космонавтом на борту «Звезды». Мы вместе прошли сквозь термоядерное пламя. Мы не отступили перед неизвестным врагом. Которого не знали по имени, которого не видели в лицо. Мы встретили союзников. Мы встретили Девятку. Их неведомый повелитель в лице Абонента-1 прислал нам сообщение, по смыслу полностью противоположное предыдущему. После гибели ядерного дредноута нам был «дан мир» и позволено сближение с Сильваной. Это могло быть ловушкой? Могло. Это могло быть ошибкой? Могло. Но мы верили в лучшее. Дороги назад — не было. Мы восстановили курс, восстановили скорость. До рандеву с Сильваной оставалось четыре дня. Глава 3. Надежин. Накануне Апрель, 2161 г. Флагман Четвертой Межзвездной Экспедиции МКК-5 «Звезда» Орбита планеты Сильвана, система звезды Вольф 359 На орбиту Сильваны мы выскочили — ну просто песня! Фотонный двигатель от критических температур светился ярко-малиновым, расплавленные дюзы яростно отплевывались сгустками кипящих металлов, прочих текущих проблем — по горло. Но зато мы все-таки сбросили чертову скорость и стали на орбиту! И хотя корабль испытывал серьезные проблемы с «Харибдой», щитами, носовой группой дюз, ремонт гарантировал пока что «Звезде» способность летать по системе Вольф 359. И даже, в оптимистических прогнозах, сохранялась возможность отправиться домой, к родной Земле, в кильватере «Восхода». Орбита, которую мы вынужденно заняли, была очень высокой, в среднем 77 тысяч, а афелий и вообще отстоял от центра планеты на сотню мегаметров. Для сравнения: геостационарная орбита Земли — 36 тысяч километров, а у большинства ракетопланов и станций рабочие высоты составляют лишь сотни и тысячи километров. Так высоко, на 77 тысяч кэмэ, «Звезду» пришлось поставить по трем соображениям. Первое: оперативная безопасность. Если у владельцев ржавого ядерного дредноута на Сильване остались единомышленники, лучше находиться подальше от стартовых площадок их ракет. Второе: очень хотелось высмотреть орбитальный объект Абонент-1, а это было удобнее делать, глядя сверху вниз, чтобы вычленить движущуюся точку на фоне светлой атмосферы и льдов. Третье: кольца Сильваны. Они не позволяли комфортно маневрировать в зоне средних планетарных орбит. Как мы убедились, поглядев на кольца в упор, каждое из них имело много щелей, подобных знаменитому делению Кассини в кольцах Сатурна. Щелей достаточно широких, чтобы при аккуратном расчете и известном терпении занять орбиту, проходящую через одну из них. То есть принципиально средние орбиты доступны были… Но я решил оставить их на крайний случай, если почему-то будет решено, что кольца дают известные тактические преимущества при необходимости отразить новое нападение. Опускаться ниже колец мне также очень не хотелось из элементарных соображений навигационной безопасности корабля. Ведь там уже совсем рядом поджидала атмосфера Сильваны. Ее замерзшие газовые фракции, покрывавшие планету вначале твердыми кристаллами, а затем — дымчатой жидкостью, теперь бурно кипели и поднимались ввысь. Так что атмосферная толща неуклонно росла и, более того, по экватору уже вовсю шло таяние водных льдов. То есть вслед за атмосферой на Сильване обещала восстановиться и гидросфера. До ожидаемого падения планеты в огненное горнило Вольфа 359 согласно расчетам оставалось 18 суток. Но коль скоро Вольф — относительно слабая звездочка по сравнению с Солнцем, «Звезда» на орбите Сильваны чувствовала себя пока еще относительно комфортно. Гораздо лучше, чем если бы мы, скажем, шли под потоками лучистой энергии где-нибудь посредине между орбитами Венеры и Меркурия. Там пришлось бы непрерывно заслоняться от Солнца щитами. Причем без спекуляра мы бы долго не продержались. А тут мы лишь запустили «Звезду» вращаться вокруг главной оси с ленивой частотой один оборот в полчаса и этого оказалось вполне достаточно, чтобы обеспечить равномерный теплоотвод. «Америку» мало было открыть, теперь ее надо хранить, как зеницу ока, потому что «„америки“ много не бывает». Старая истина, крепко усвоенная мной еще в Академии, оказалась железно актуальной и стопроцентно верной. Потому что «америка», как именуют америций падкие на урезку всего на свете двигателисты, в те дни шла нарасхват. Выбросить за борт «Звезды» можно в принципе что угодно, хоть историка с психологом, но только не топливо! А иначе идите вы к Гелиосу! Что ж, фольклор русских космонавтов всегда адресован самому насущному в их практике. А что может быть насущнее для ракетоплана с не слишком-то благозвучным, но единственно данным ему судьбой движком типа ГФЯРД, нежели америциевые ГТВЭЛ? Сии газофазные топливные элементы — залог бесперебойной работы реактора ракетоплана. И плюс еще, конечно, гелий в качестве рабочего тела. То же касается и большинства групп маневрово-ориентационных двигателей самого звездолета: хотя основные обслуживаются термоядерными реакторами, во вспомогательных тоже не обходится без америция с гелием. И вот на них-то — америций с гелием — и приходилось нам вечно оглядываться после знаменательного боя с ядерным дредноутом. Ибо «Звезда» перешла в состояние постоянной боевой готовности. Мы теперь всё время держали один ракетоплан на боевом дежурстве в пятнадцати тысячах километрах прямо по курсу корабля. Раз в сутки проводилась ротация: «Лебедь» возвращался на борт, «Альбатрос» поднимался; затем возвращался «Альбатрос», а на дежурство снова заступал «Лебедь». Сразу вдруг выяснилось, что «америка» при этом вылетает в трубу с такой скоростью, на фоне которой реальное блиц-банкротство США в 2075 году кажется геологической эрой. Ясное дело, пребывание «Звезды» на орбите Сильваны требовало бдительность еще и утроить! Так что к ракетоплану добавились два беспилотных «Кобальта», которые — вот ведь незадача! — тоже жрали тот же самый америций. И еще торий, если от этого кому-то легче. Теперь же мы собирались совершить вылазку с орбиты на поверхность планеты. Для этого, само собой, требовался ракетоплан. И, стало быть, та же «америка»! А коль скоро ты ведешь ракетоплан в нестабильной атмосфере (как она может быть стабильной, если три недели назад ее еще вообще не было?!!), то можешь быть уверен, что без маневров, и очень энергичных, тебе не обойтись. И я заранее поскрипывал зубами, прекрасно понимая, что существенных трат топлива нам, увы, не миновать. Так оно и вышло. С точкой назначения мы определились сравнительно легко. Когда ты видишь на тепловом портрете планеты самое яркое пятно, целесообразно избрать для высадки именно его окрестности. А коль скоро оно располагается практически на экваторе, то сей факт сулит еще и дополнительный бонус: взлет и выход обратно на орбиту пройдут с наименьшими энергозатратами. Сладкая парочка наших новых божеств, Америций с Гелиосом, должны остаться довольны! Но чтобы они совсем уж возликовали, «Звезде» предварительно пришлось совершить весьма радикальный маневр: временно все-таки спуститься на низкую орбиту Сильваны. Более-менее чисто вписавшись в зазор между верхними слоями атмосферы и нижним краем ближайшего кольца, Чепцов поставил «Звезду» на орбиту сто пятьдесят. Это «более-менее» (мы едва не царапнули кольцо) стоило мне пары лишних седых волос. Но не одному же мне пилотировать звездолет! Основной летный состав должен получать регулярную практику, иначе совсем от кораблевождения отвыкнет, одни ракетопланы гонять будет! С низкой орбиты можно было внимательней приглядеться к точке «присильванения» — словцо, которое уже успел запустить в обиход кто-то из экипажных остряков — и готовить ракетоплан. В нашей крепко сколоченной «группе захвата» — анонимный острослов «Звезды» был столь же точен в эпитетах, как и оперативен! — каждый знал свое место и функции уже в силу своих должностных инструкций. Единственное, на чем настоял я лично — чтобы высадочной партией на Сильвану командовал мой верный зам Сережа Чепцов. Коль скоро мне как командиру всей экспедиции полагалось оставаться на борту «Звезды», необходимо было, чтобы начальником группы стал человек, которому я доверяю всецело в любой нештатной ситуации. Сережа, в свою очередь, попросил отправить с ним Клима Мережко, нашего инженера систем жизнеобеспечения (ИНСЖО), человека, способного устроить сносные условия работы команде из десяти человек хоть на дне знаменитой Марианской впадины. Я не возражал. Что до количества десантников, то ракетоплан, увы, не резиновый. Вдобавок, на его борту размещены и всегда пребывают в полной боевой готовности весьма габаритные вещички: легкий двухместный конвертоплан, пара открытых негерметичных машин типа «багги» вместимостью четыре человека каждая, и тяжелый, полностью герметичный гусеничный вездеход. При штатном экипаже в четыре человека эта автономная мобильная крепость способна взять на борт в перегруз семерых и успешно защищать их от внушительного списка вредных воздействий: от проливного кислотного дождя до ядерного взрыва средней тяжести по соседству. А везде, где присутствуют конвертопланы, самолеты и вертолеты, неизменно находится и их самый ярый почитатель и пользователь — Ярик Коробко, наш штатный истребитель встречных комет и зловредных НЛО. Пилот-оператор — ценнейший кадр в группе высадки на любую космическую терра инкогнита. — Только без фанатизма, Ярик, — как всегда в таких случаях строго напомнил я бравому космострелку и нарочито проигнорировал искреннее изумление в его честнейших голубых глазищах. Знаю я его, гуся лапчатого! На случай предполагаемого контакта в группу были назначены психолог Нонна Брутян и ксенобиолог Софья Леонова. Нонна и Софья на пару, полагаю, одержат психологическую победу даже над глыбой скального базальта доисторических времен, а выгодный контакт могут наладить с любым из отделов службы снабжения нашего славного космического флота, на что в принципе неспособна ни одна другая человеческая особь. Но в этой исторической десятке был и человек, которого я отпустил на планету после некоторых колебаний. И сомневался я прежде всего потому, что, как ни парадоксально, он сам меня горячо просил об этом назначении. Астрофизик Борис Багрий вместе с химиком Хассо Лаасом относился к «спящим красавцам» — так мы с Васильевым за глаза прозвали двух жертв генетических модификаций по программе «Амфибия» в составе экипажа «Звезды». Причем на «Восходе» подобные случаи отмечены не были. Правда, у Багрия не случилось метаморфоз кожных покровов, но вышел он из первой тестовой гибернации лишь спустя пятнадцать лет. И сразу как ни в чем не бывало с жаром приступил к работе. А ведь еще не так давно величественно покоился в гиберкапсуле точно какой-нибудь доисторический Хеопс засушенный! Смутило меня вот что. Как астрофизика, Багрия могла интересовать Сильвана более как таинственный космический объект с предположительно искусственными кольцами, кои всякому представителю его специальности предпочтительней было бы изучать со стороны, в полном объеме и масштабах. Борис же высказал твердое намерение самому ступить на грунт Сильваны, решительно сменив «дальнозоркость» и огромную дистанцию в работе силового звездочета, как он в шутку себя нередко называл, на «близорукость» и короткий прицел исследователя и разведчика. Я переговорил с Васильевым. Тот, как ни странно, твердо высказался за то, чтобы включить Багрия в группу высадки. Признаться, я ожидал, что следом за нашим проблемным звездочетом в ракетоплан попросится и сам Роберт. Не иначе как понаблюдать интересующего его пациента и, если повезет — уяснить суть столь неожиданного интереса Багрия к полевой исследовательской работе. Но криотехник оказался не так-то прост, и даже от прямого предложения вежливо уклонился. — Навряд ли там пригодятся мои знания в области низких температур или структур первичных некрозов кожного покрова хомо сапиенс. Я, знаете ли, Петр Алексеевич, больше привык с экрана смотреть, через стекло, — и он указал на сияющую планету, обрамленную тремя кольцами. М-да, подумал я, эти рукотворные штуки — серьезный вызов нашему человеческому самомнению. Я, конечно, слышал о терраформировании, но воспринимал эту молодую, постепенно набирающую ход практическую науку пока что как новомодное веяние — технологии, знаете ли, отстают, чтобы вокруг той же Земли отгрохать такие исполинские кольца. Да и зачем, собственно? — А Багрию погулять по новой планетке не помешает, — улыбнулся Васильев. — Немного потопать на своих двоих вне металла и пластика, ощутить, так сказать, твердую почву под ногами, ему полезно. Если, конечно, врач ничего не имеет против. А то что-то в последнее время он у нас с вами залежался, Петр Алексеевич, не находите? — Прежде я не замечал у вас склонности к черному юмору, — сухо ответил я. И кивнул, давая понять, что разговор закончен. Насчет Багрия подумаем, а сейчас меня вызывал Панкратов. Генка только-только сменил гнев на милость и понемногу настраивался на конструктивный диалог, без всяких там соплей и обид, но тон капитана «Восхода» всё равно был холоден. Ладно, все перемелется, ему же проще — приказы командира надо не обсуждать, а выполнять. Нам же предстоит в ближайшее время решать самые невероятные задачи, которые только могут возникнуть у группы, только что высадившейся на явно обитаемой планете. Поэтому Панкратов, конечно, рассчитывает на активный обмен информацией, непременно выскажет собственные — и непременно конструктивные! — мнения по любой из предстоящих нам проблем, а значит жизнь и работа продолжаются. Виват! Таким образом сложившееся на тот день статус-кво было принято обоими командирами независимо от должностного старшинства в полном объеме, и это хорошо. «Восход» сейчас на пути к Беллоне, хотя Панкратову до нее еще пилить. Также «Восход» уже должен был с достаточно высоким разрешением наблюдать и Сильвану. Причем, после того как мы все-таки нырнули на низкую орбиту, готовясь к отправке ракетоплана, Панкратов видел Сильвану в общем даже лучше, чем мы. А уж Беллону с Вольфом 359 — качественно лучше. Хотя бы потому, что он наблюдал их круглосуточно. Всему виной был другой ракурс: для «Звезды» условия наблюдения за всей системой Вольф 359 были затруднены. То от нас Сильвана заслоняла звезду, то Беллону. То помехи наблюдениям создавали ее кольца… «Восход» же отлично наблюдал сейчас и тлеющую головешку Вольфа 359, и саму Беллону. Интересно, каково придется будущим колонистам на той ледяной планетке? А солнечный цвет там, небось, фиолетового оттенка? Хороши же мы будем на Беллоне — точно живые мертвецы… А что панкратовские орлы? Прилетят, сядут, обоснуются и начнут себе потихоньку изучать вновь открытую планету, благо Беллоне-то уж никакая катастрофа в ближайшее время не грозит. И ждать-поджидать, когда мы возвратимся и присоединимся к ним на «Звезде» с ворохом свежих новостей. — Ну а если не на «Звезде», то хотя бы на ракетопланах? — В этот раз все же не удержался от колючки в мой адрес Панкратов. — А то и вовсе в транспортных модулях «Кобальтов»? Вот ведь типус! На словах проявляет сочувствие, беспокоится о наших судьбах в предстоянии «Звезды» скорому огненному апокалипсису Сильваны. А на деле дает понять, что не удивится, если мы и звездолет потеряем, и сами еле ноги унесем — одни ведь всё решили, голубчики, без него, так что и пятки уносите оттуда как-нибудь сами! В тот момент я еще даже не подозревал о зреющем на «Восходе» заговоре жаждущих помочь «Звезде» не на словах, а на деле в противовес даже Уставу и собственному командиру Панкратову. Как помочь? Например, посредством ракетоплана с борта «Восхода»! Я понимал этическую неоднозначность своего решения идти на «Звезде» к обреченной, но еще пока живой Сильване. Но я никак не думал, что тем самым, видимо, сам того не желая, вскормил и выпустил джинна безрассудства пополам с убежденным фанатизмом, того самого чудовища с глазами, горящими неизбывной жаждой познания, перед зовом которого подчас не устоять самому дисциплинированному ученому сухарю. Глава 4. Надежин. Весна смерти Апрель, 2161 г. Флагман Четвертой Межзвездной Экспедиции МКК-5 «Звезда» Орбита планеты Сильвана, система звезды Вольф 359 Высадка не неисследованную планету! Как много в этом звуке! Чепцов лично повел «Лебедь» на посадку. Ледяной панцирь, сковавший планету, был нашим пилотам на руку. Он пока еще сохранялся во многих местах даже на экваторе и предоставлял множество естественных «посадочных полос». Потому что при всем своем техническом совершенстве, на фоне которого первое поколение земных космических челноков (еще XX века) смотрелось просто бумажными самолетиками, наши ракетопланы не умели садиться вертикально на землеподобные планеты. Им требовалась посадочная полоса длиной 440 метров или больше. Повсюду простирались огромные ледяные поля. Любое из них в принципе годилось для посадки. Но загвоздка была в том, чтобы посадочная полоса не имела крупных трещин и фатальных неровностей. Для предварительной разведки кондиций посадочных полос были задействованы три зонда типа «Адрон». Они просмотрели оптикой и прощупали радарами сотни квадратных километров поверхности Сильваны вокруг намеченной зоны высадки на экваторе. В итоге были найдены три подходящих взлетно-посадочных полосы, названных в порядке обнаружения Первой, Второй и Третьей. Я изучил возможные варианты и, не оригинальничая, приказал Чепцову садиться на Первую. Для надежности два «Адрона» еще раз прошли над ней и распылили специальный химикат, улучшающий сцепление шасси со льдом. Несмотря на очень сильный ветер, «Лебедь» уверенно сошел с орбиты и погасил скорость до 5 Маха. После самого обыденного снижения и чистой посадки ракетоплан откинул рампу. Для начала из его чрева выкатилась разведка на багги. Багги покрутился вокруг «Лебедя» по расширяющейся спирали, остановился. Честь стать первыми землянами на поверхности Сильваны выпала астрофизику Борису Багрию и геологу Светлане Руцкой. Они взяли анализы льда и почвы на радиацию, бактерии и опасные вещества. Ничего особенного. Хотя радиация заметная, да. Бактерии имелись, но какие-то скучные. Затем, получив мое «добро», из «Лебедя» выполз тяжелый вездеход «Росомаха». И — группа двинулась. Впереди шел багги. За ним — трое пеших исследователей. И, наконец, в арьергарде, всегда готовая предоставить защиту, ползла внушительная «Росомаха». Ракетоплан поднял рампу и оставался на месте в полной готовности к взлету. Его охраняли несколько автономных сторожевых комплексов АСК-5 и барраж из трех «Адронов». Благодаря системе виртуального присутствия каждый член высадившейся группы мог получать данные от своих коллег и не только вести с ними радиообмен, но и перебрасываться фотографиями, видеороликами и прочей свежей информацией. Ну а я благодаря той же системе — я как будто стоял за плечом у каждого. Огромный остов стального — о боже, конечно же, стального, на обитаемой-то планете, но как же трудно к этому привыкнуть! — механизма на колесно-гусеничной тяге торчал из грунта точно гигантская многоножка. Пыталась эта многоножка выбраться из земли, застряла и навсегда осталась на границе предгорья и длинной степной полосы — нескончаемой, до самого горизонта, покрытой густой сетью глубоких трещин. Такие почвы я видел на космодроме в Туркмении, местные жители называют их «такыр». Мне показалось, что здесь они искусственного или, так сказать, вынужденного происхождения. Ведь, с учетом катаклизмов, обрушившихся на эту несчастную планету, климатические и геологические метаморфозы протекали тут с бешеной скоростью. Вот и сейчас природа Сильваны взбесилась и пустилась во все тяжкие. Я, наблюдавший за ходом высадки и продвижения десантной группы издалека, по картинке от нескольких камер, казалось, кожей чувствовал ураганные порывы ветра, гулявшего над такырами. Я даже непроизвольно поежился, хотя ветер был определенно теплым — над Сильваной разгоралась последняя в ее истории, стремительная и быстротечная весна. Весна смерти. От сознания того, что сейчас я лицезрею мир, готовящийся вот-вот погибнуть и исчезнуть навек, без следа, на сердце было одновременно и волнительно, и величественно, и грустно. Мы еще не успели узнать Сильвану, только-только ступили на ее поверхность, а уже печалились от скорого расставания. Поистине, никогда прежде не думал, что однажды в жизни буду испытывать столь причудливую смесь чувств. — Просто гусеничный поезд какой-то. И отменно раздолбанный к тому же, — жизнерадостно произнес Ярослав, плотоядно разглядывая выступающие из грунта узлы стометровой махины. Камера наехала и отчетливо продемонстрировала зазубренные края пробоин почти метрового диаметра. Видимо, как нередко это случалось и у землян, какие-то могущественные военные группировки Сильваны решили под занавес собственной истории выяснить отношения, на сей раз окончательно и навсегда. По мере продвижения по такырам на северо-запад группа высадки всё чаще обнаруживала отчетливые следы и материальные свидетельства давних боевых действий. Развалившийся на части, весь проржавленный остов колесной машины, по виду — топливного заправщика… Два бронированных автомобиля — аналоги земных бронетранспортеров, которые подверглись воздействию чего-то вроде ацетиленовой горелки — судя по оплавленным люкам и смотровым щелям… Самоходное длинноствольное орудие, поднявшееся на дыбы, с гнутым стволом и развороченным гусеничным лафетом. Судя по степени коррозии и прочей визуалептике боевые действия здесь велись невесть когда, но прибирать территорию уже не имело смысла — всё равно что мести окурки на пылающем кладбище. По конструктивным особенностям образцов вооружения можно было уже давать первые оценки уровню развития цивилизации на Сильване. Если не принимать во внимание некоторую специфику строения местных аборигенов — кабины автомобилей и орудийные механизмы явно были рассчитаны на существ ростом примерно два метра тридцать сантиметров, — параллели с земной техникой прослеживались вполне отчетливо. Данные, поступающие от многочисленных зондов, отправленных в другие части планеты, также свидетельствовали о том, что цивилизация Сильваны была удивительно похожа на нашу. Сильванцы строили огромные мегаполисы, заставленные небоскребами, и атомные электростанции, пользовались скоростными поездами и реактивными самолетами. В общем, я записал сильванцев в наши двойники и считал так, следя за продвижением группы, следующие полчаса, пока ребята не наткнулись на нечто в высшей степени загадочное. За горным отрогом, заледенелый кряж которого треснул по всей поверхности и частично рассыпался здоровенными валунами и обломками осадочных пород вперемешку с твердым, гранитопободным камнем, возвышалось необычное строение. Из грунта торчало огромное многометровое… жерло вулкана! По крайней мере, именно вулканом мне представилась поначалу эта исполинская «форсунка»… Как показала сейсмолокация, основная часть этого невероятно странного вулкана — сотни метров, а то и километры конгломератного вещества, точный состав которого полевые анализаторы с ходу определить не сумели — скрывалась под землей. Над поверхностью находилось лишь его жерло. Всё сооружение походило либо на исполинскую скважину, либо на гигантскую пушку, закопанную в землю. Отправленная прямо в жерло летающая камера обнаружила по стенам множество невразумительных сосудов, рукавов, трубопроводов из той же, грубо скажем, керамики, что и сама «форсунка». Ниже продвинуться она не смогла, поскольку уперлась в закрытую диафрагму. Обилие валявшихся вокруг «форсунки» валунов и крупного щебня красноречиво свидетельствовало: эта странная пушка стреляет содержимым планетных недр. Я напряг воображение, но с ходу не сумел представить себе конструкцию механизмов, которые не только выстреливали горную породу, но и обеспечивали их непрерывную подачу из глубины. Оперирующий камерами Клим Мережко навел фокус на одну из особенно крупных глыб. Разумеется, он это сделал специально для меня. Она лежала в свежей проталине среди льда. На экране было отлично видно: лед вокруг глыбы по-прежнему таял довольно активно, то есть она еще не отдала ему всё тепло сильванских недр. Судя по температуре окружающей среды — в районе нуля по Цельсию (удивительно, что в первый же час высадки землян на Сильвану воздух несколько раз остывал до -10, но затем вновь нагревался до 0..+3 в считаные минуты) — последний выброс из жерла этой «форсунки» произошел недавно: самое большее, несколько часов назад. Жаль, что «Звезда», по всей вероятности, в ходе очередного орбитального витка была в ту минуту на обратной стороне планеты и мы не поспели к грандиозному зрелищу извержения. Оно могло бы прояснить главную загадку этой «подземной пушки»: куда и зачем она стреляла? И где продукты выброса? Я не сомневался, что валуны и щебень со льдом, усеивающие грунт вокруг жерла, были случайной, косвенной потерей основных «зарядов». Как далеко отправляла их «форсунка» и каким образом аборигенам, обслуживающим ее, удавалось транспортировать продукты выброса, было непонятно. Чепцов уже давно сообщил мне, что в непосредственной близости от жерла и в обозримом пространстве не обнаружено ни одного следа от колес, гусениц или иных признаков транспортировки. Ведь не на небо же улетали грунт, лед и камни? — Забавно, но мне сейчас почему-то вспомнилось. У Блока был такой образ, — заметила Нонна Брутян, наш психолог. — Пузыри земли. Я всегда очень реально представляла себе их как эдакие выбросы метана, болотного газа. А здесь впервые вижу: именно — пузыри земли. — А мне эта штука напоминает нарыв, — весело произнес Багрий. — Точно фурункул какой-то вскрывается, ба-бах — и в небо летит гной… пардон, грунт, конечно же. Планета ведь тоже может болеть, верно? А если вспомнить теорию академика Вернадского о ноосфере… О Земле как чуть ли не живом существе… — Тут — не Земля, — сухо сказал Чепцов. — Налицо шахта какой-то добывающей промышленности. Может, руда, может, топливо, шут его знает. Скорее всего, недавно заложили новый шурф, и теперь вынимают излишки грунта. — Это что же… ископаемые? Полезные? Астрофизик с сомнением поковырял носком ботинка кусок породы. — Им что, больше нечем заняться перед концом света, кроме как новые шурфы закладывать? Удивление Бориса было столь искренним, лицо стало таким по-детски наивным, что Нонна шутливо погладила его по голове, а точнее — по шлему скафандра. — Нет-нет, конечно же, нет, Боренька. И не переживай ты так. Обитатели этой планеты, скорее всего, чемоданы пакуют. Места в звездолетах резервируют. Всё лишнее выбрасывают. Им уже не до горнодобывающей индустрии. — Всё понимаю, Нонна Андреевна, — приложил ладонь к сердцу астрофизик. — Просто не могу видеть как вот прямо так, на глазах, вещи выбрасывают, извините, прямо на улицу. И без того вон какой сор из избы уже повыносили… Он выразительно ткнул большим пальцем за плечо, где далеко позади, на границе такыров, чернела разбитая техника. — Не факт, что шурфы заложены недавно, то есть перед концом света, — заметил Ярослав Коробко. — Мне кажется, они очень старые. И тут я снова вернулся мыслями к возможностям спасения Сильваны, изменения ее текущей траектории… Но то, о чем я подумал в ту минуту, не было продолжением моей давней идеи о воздействии на ее кольца. Скорее даже вступало в противоречие с прежней догадкой. Потому что новая мысль была не моей. Я вдруг подумал, что эта «форсунка», гигантская пушка, выстреливающая в пространство десятки тонн камней, породы, песка, выглядит как-то совершенно чужеродно по отношению к тем городам и транспортным линиям, контуры которых, проступающие из-подо льда, передавали зонды. Наглость, конечно: на втором часу пребывания людей на поверхности Сильваны я уже решал, что ее жителям свойственно, а что нет. И все же, все же… Может быть, подобное и называется интуицией? Думаю, не у меня одного возникло чувство, что этот искусственный вулкан словно существовал сам по себе, в отрыве от всей окружающей планеты. Конечно, он кем-то создан. Но только кем? И какие решал задачи? А какие могут быть задачи в горящем доме? Любой ценой спастись, а если повезет — еще и прихватить с собой самое ценное. А что не удержишь в руках — хотя бы выкинуть из дверей и окон, вот-вот грозящих захлопнуть огненную ловушку, в которую вдруг превратился ваш дом. Стоп! Стоп-стоп-стоп, подумал я, машинально, барабаня пальцами по маленькой столешнице сбоку от пультов. Дурацкая привычка, от которой все никак не могу избавиться. Точно заяц-барабанщик, право слово. И почему в самые напряженные моменты мышления твое сознание норовит тормозить, предательски цепляясь за обрывки совершенно посторонних, побочных мыслей? А если другую аналогию? Не горящий дом — горящий воздушный шар. И пусть даже пока что не горящий — но неуклонно падающий в огненное пекло. Как эта Сильвана — на звезду? Что делают, когда воздушный шар падает? Правильно, сбрасывают балласт, мешки с песком… Так-так-так, продолжал барабанить я костяшками пальцев. Мешки выбросят и шар взмоет ввысь… Я без особого интереса смотрел, как на экране геолог Светлана Руцкая командует отбором образцов породы, базальтов, известняков, глиноземов и обломков льда, а сам прикидывал источники энергии и векторы приложения сил, посредством которых можно попытаться увести Сильвану с ее гибельного курса… Ясное дело, самый надежный способ изменить орбиту — уменьшить массу планеты. И в первом приближении мне казалось, что изменить массу планеты проще всего именно так: выбросив как можно больше вещества на орбиту (получатся кольца), а затем — сдуть, испарить эти кольца… Как? Ну например при помощи термоядерных или аннигиляционных взрывов. Хотя и солнечный ветер подойдет… Другой вопрос, что я уже обсчитывал эту ситуацию когда-то на «Олимпике»: солнечный ветер солнечным ветром, но Сильвана всё равно быстрее свалится на Вольф 359, чем подобное воздействие на кольца внесет в ее траекторию какие-либо существенные изменения. Откуда и моя тогдашняя идея запустить в кольцах реакцию своего рода цепного разрушения, надрезав каждое из них при помощи Закрытого Режима фотонного двигателя «Звезды». При подобном подходе мы вносили некоторую эксцентричность в систему «Сильвана — кольца», смещали общий центр тяжести, а плюс к тому искусственно создавали асимметрию в давлении на эту систему солнечного ветра: он уже не воздействовал на разрушенные участки колец, но продолжал давить на пока еще уцелевшие. Однако, напомню, проведенные нами расчеты не сулили гарантированного результата. «Олимпик» дал лишь 40 % вероятности, что подобным путем удастся протащить Сильвану мимо Вольфа 359. Но когда я последний раз делал расчеты, я не видел «форсунки»! А если таких на планете — сотни? А если — тысячи? И если существует единая система управления этими орбитальными пушками-грунтострелами, тогда… Если только она существует… Если только пушки эти — работают… Если можно включать их группами, формируя различные импульсы… Если можно, к примеру, разогнанные до 9 км/с потоки грунта направлять в то или иное кольцо, бить в него такими потоками под разными углами… Стоп-стоп-стоп, Надежин, у тебя сейчас мозги закипят! Стук-стук-стук — глухо отозвалась столешница на мои очередные бессознательные упражнения в пианистике. Спустя четверть часа Руцкая известила меня о результатах предварительного анализа грунта вокруг «форсунки». До того я попросил ее соотнести химсостав и другие характеристики с известными нам данными о строении трех колец Сильваны. Выслушав ее рапорт, я испытал странное чувство: точно гончая, вставшая на свежий след зайца. Процент идентичности, формальных совпадений и даже степени различий красноречиво свидетельствовали: кольца Сильваны были сформированы из материалов, поставляемых такими вот пушками-«форсунками». Эта информация и выводы из нее меня одновременно и воодушевили, и насторожили. Следом за рапортом Руцкой пришла докладная от Нонны Брутян. У штатного психолога «Звезды» был собственный отдельный канал связи с командиром. — Я словно тот придворный шут, который единственно и может входить без доклада, в любое время дня и ночи в покои монарха, — первым делом заметила Нонна Андреевна, тестируя канал нашей двусторонней радиосвязи. — Не знаю как вам, Петр Алексеевич, а мне в этом видится весомое признание заслуг нашей отечественной психологии. Так сказать, первые у трона… Пардон, капитанского мостика. Но после краткого доклада Брутян мне стало не до шуток. Согласно ее заключению, уровень развития местных военных технологий в сочетании с методами разрешения конфликтов явно не дотягивают до того технического уровня, при котором возможно создание циклопической пушки, выстреливающей породу в космическое пространство. Этот вывод Нонна Андреевна сделала во многом на основе осмотра окрестностей «форсунки». По расчетам нашего психолога, имевшей помимо основной специальности еще и инженерно-строительное образование, именно состояние грунтов свидетельствовало о гигантских затратах энергии, вырывавшей из недр Сильваны огромные массы их содержимого с минимальным разбросом — практически всё улетало ввысь, на орбиту. Но в том-то и дело, что подобное предприятие будет не по плечу аборигенам, непрерывно выясняющим отношения при помощи танков и пушек! — Если фигурально, — пояснила свою мысль Нонна Андреевна, — то представьте себе крыс, сидящих в трюме пылающего корабля. Они уже давно чуют дым, инстинкт подсказывает, что им не выбраться, слишком силен пожар, и они привычно борются за доминирование, подстегиваемые ужасом скорой смерти. Тот, кто сильнее физически, пожирает слабых соплеменников, превращаясь в крысиного льва-каннибала и оттого становясь еще более опасным для своих товарищей по несчастью и даже недавних союзников. Крысы как обитатели трюма — суть замкнутая система, не имеющая шансов на спасение и потому не видящая перспектив своего дальнейшего существования. — А эта… «форсунка», так сказать — усилия капитана корабля по спасению судна? — Судя по руинам крупного архитектурного конгломерата, назовем его условно мегаполисом, который обнаружили к северу от нашей «форсунки» зонды, здешние капитаны либо давно отчалили на спасательных шлюпках, либо пребывают в прострации, — покачала головой Нонна Андреевна. — Если уж и дальше моделировать ситуацию в лицах, мне почему-то видится некая сторонняя сила. Она также является обитателем корабля. Не исключу, что даже его составной частью: разумной или, во всяком случае, способной действовать целесообразно. — Что же это за сила, например? — Уточнил я. Мне нравилось общаться с Брутян, в ней импонировало умение сочетать информативную полноту наблюдений, помноженную на собственную методическую базу, с оригинальной образностью и очень точной настройкой на практически любого собеседника. — Не знаю. Ну, скажем, некий кибернетический организм. Суперкомпьютер, сколь бы избито это ни звучало… Но только знаете, Петр Алексеевич, не такой «суперкомпьютер», как у нас принято показывать еще со времен «Космической Одиссеи»: красный глаз, синтезированный голос, формальная логика в каждом высказывании… — Не такой? — Спросил я чуть насмешливо. Если честно, наш собственный корабельный «Олимпик» был всех этих ретро-атрибутов полностью лишен и, в зависимости от выданных ему установок, мог болтать-чирикать так, что вы никак не отличили бы его в телефонной трубке от милой и взбалмошной студентки-второкурсницы. — Нет. В качестве нашего гипотетического суперкомпьютера мне здесь почему-то видится разум гигантского кальмара или другого исполинского моллюска. Если длить аналогию с кораблем — либо пойманного моряками и содержащегося в трюме, либо, быть может, даже живущего там изначально, от самой постройки корабля. — Дух корабля? Морской дьявол? В разговорах с нашим штатным психологом я не боялся выдвигать самые безумные идеи. Уронить свой командирский авторитет можно только перед подчиненными, в случае же с Нонной Андреевной мне казалось, что все мы, небольшая и дружная команда «Звезды», включая командира, ходим у нее в замах. Причем далеко не первых по ее штатному психологическому табелю о рангах. — Полагаю, нечто более материальное. Духам возвести такое, — она сложила пальчики изящным кольцом в виде жерла «форсунки», — пока что не под силу. Во всяком случае, в нашем мире. Я поблагодарил ее и вернулся к прежним размышлениям, подкрепленным теперь и ситуационной моделью нашего психолога. А группа высадки тем временем двинулась вперед и в скором времени к северу от «форсунки» и впрямь показались внушительные руины. Не так давно они, по всей видимости, утопали во льдах. Но теперь тающие серые глыбы уже не скрывали развороченные, зияющие огромными дырами стены и несущие балки разрушенных, завалившихся зданий. И хотя вид всего этого должен был навевать тоску и уныние, мы ликовали. Какие бы домыслы ни строились вокруг «форсунки», ее назначения и, главное, создателя, открывшиеся нашей группе останки города позволяли уже со всей определенностью судить о том, что населяющие (некогда населявшие?) планету существа имели весьма высокий уровень цивилизации. Цивилизации в том смысле, какой — мысль подсказал нам историк Ермолаев — вкладывал в это слово немецкий мыслитель Освальд Шпенглер. То есть общества, состоящего из наделенных совокупностью прав граждан, живущих преимущественно в городах и составляющих сложную систему межличностных отношений. То есть мы все-таки имели дело с почти людьми, а не с какой-нибудь там неумопостигаемой цивилизацией мыслящих мхов, сельской общиной пауков-волков или разумным лесом говорящих лиан. И от этого в душах наших было радостно и волнительно, как бывает только весной. Благо вокруг таяли льды, над руинами дул сильный теплый ветер, под ногами космонавтов чавкало и хлюпало, а вдоль краев длинных, напоминавших обочины старых дорог горизонтальных проплешин в поросшей мхами почве, сменившей былые такыры, текли ручьи грязной, пузырящейся воды. Ни дать, ни взять — пора апрельского таяния снегов, разгорающаяся повсеместно молодая весна на Земле. Но у сильванской весны не ожидалось ни зрелости, ни старости. У нее не ожидалось по сути больше ничего. А вот при этой мысли у меня, матерого космоволка, честно признаюсь, сдавливало горло. И ведь были мы здесь абсолютные чужаки, движимые лишь любопытством, прикрытым солидными и важными словами, которыми вооружила нас наука! К нашей картине мира добавилось еще несколько мазков вселенской несправедливости, а впереди, боюсь, нас ожидала целая ее палитра. Судя по устойчивому фону, большинство обитателей Сильваны находилось на более высоком уровне сопротивляемости радиации, нежели мы, земляне. Но текущий уровень фона на местности между «форсункой» и городом, к счастью, был далек от критичного для человека. Особенно если учесть, что все наши космонавты были основательно «протравлены» в ходе генных модификаций… В виду городских развалин группа высадки приняла решение остановиться на ночлег. Там же, неподалеку, находилось озеро, на берегу которого простиралась Третья посадочная полоса. Собственно, так и был проложен маршрут дня: от Первой полосы к Третьей. С таким расчетом, чтобы ракетоплан «Лебедь» перелетел прямо к лагерю. Лагерь необходимо было еще засветло разбить, организовать электронное охранение, выставить посты, ну а затем уже — хорошенько отдохнуть. Уверен, несмотря на плановое течение дел каждый из группы высадки испытывал постоянный стресс — все-таки, чужая планета, новая цивилизация. Сейчас планета Сильвана двигалась по весьма парадоксальной траектории. Однако даже на пути к Вольфу 359 она вращалась вокруг собственной оси. И, стало быть, там продолжалась привычная смена времени суток, длительность которых была вполне сопоставима с земной: 29 часов. При этом атмосфера Сильваны оставалась пока еще сравнительно разреженной при мизерном проценте водяных паров. Давление составляло порядка половины земного на уровне моря. Поэтому Багрий вначале заявил, что здешние ночи будут значительно темнее земных (по крайней мере — земных безлунных). В то же время, на Сильване действовали два фактора, отсутствующие на Земле: кольца, поставляющие отраженный свет Вольфа 359 на ночную сторону планеты, и неполярные сияния. Тьма еще окончательно не сгустилась, а в небе над спешно разбиваемым бивуаком землян уже гудело и потрескивало. Вдали, над быстро погружающейся во мрак линией горизонта, пробежали первые сполохи небесного свечения — в чем-то подобного земному полярному сиянию, только более интенсивного и имеющего яркие, крикливые, кислотные тона. А потом взошло одно из колец… Вот это было зрелище! Я обменивался репликами с Чепцовым и ребятами в лаконичном рабочем режиме и параллельно на закрытой командирской волне обсуждал перипетии высадки на Сильвану с Панкратовым. Конечно, Генка завидовал. А кто бы не завидовал? Но дело было сделано, и перед каждым из нас стояли свои особые задачи. При подходе к своей целевой планете «Восход» вполне сносно наблюдал не только ее, но и район Сильваны. У нашего же корабля наблюдение за звездной системой в целом было значительно ухудшено положением на низкой орбите Сильваны и пресловутыми планетарными кольцами. Об этом я не преминул сообщить Панкратову, добавив в интонацию легкую нотку дружеской зависти. Статую обнаружил экипаж багги, посланный Чепцовым обследовать побережье и ближайшие окрестности озера, которое ребята из группы высадки как-то сразу окрестили Домашним. Экипаж сменился: теперь в багги находились Мережко и Ермолаев. Для Клима Мережко, специалиста по системам жизнеобеспечения, разведка местности под базирование групп любой численности была делом привычным. У него были свои критерии для мест наибольшего благоприятствования, и даже при отсутствии тех или иных, казалось бы, совершенно необходимых для жизни человека факторов Мережко умел найти им замену в виде других плюсов. Ну а вторым в багги напросился наш историк! Ермолаев сказал, что нуждается в притоке адреналина — иначе, как он выразился, «заснет сном Александра Македонского накануне битвы при Гавгамелах». Они лихо обогнули озеро, попутно взяв пробы воды, провели видеосъемку лагеря с противоположного берега — для истории! — и уже на обратном пути наткнулись на статую. Раньше ее не обнаружили ни зонды, ни радары, потому что она лежала, погрузившись в озеро и основательно зарывшись в донный грунт. Но глазастый Ермолаев заметил у берега светлое пятно под водной гладью и настоял на том, чтобы Мережко остановил машину. Воспользовавшись мощной лебедкой — обязательным атрибутом каждого наземного транспортного средства экспедиции — разведчики приподняли статую и сумели установить ее почти вертикально. Выяснилось, что объект состоит как бы из двух частей: фигуры антропоморфного (с известными оговорками) существа и столба. А именно: фигура была встроена в каменный столб, словно вырастая из него, как огромная почка из высокого ствола. Антропоморфное существо, судя по явным вторичным половым признакам, имело женский пол и как бы выплывало из странной полости. Сумерки уже сгустились в полноценный вечер и качество картинки, идущей от маленьких нашлемных камер Мережко и Ермолаева, ухудшилось. Поэтому они, по моей просьбе, дополняли картинку репортажем. — Похоже одновременно и на стилизованную морскую звезду с большим количеством разновеликих лучей, — описывал в своем радиодокладе слегка запыхавшийся после такелажных трудов Мережко, — и на какое-то кишечнополостное животное, усеянное полипами, щупальцами, присосками и еще черт знает чем. Сама же фигура — вероятнее всего, млекопитающее существо, самка, закутанная в подобие плаща — длинного, просторного, развевающегося на ветру. Существо простерло вперед и вверх руки. Кстати, на ее ладонях имеются… эээ… сейчас уточню. — Не трудись, и так вижу, — велел я, внимательно разглядывая увеличенные экраном визора стилизованные глаза, вырезанные на ладонях женщины. Да, именно глаза, широко распахнутые, обрамленные, правда, не ресницами, а бахромчатыми кожистыми складками наподобие век. — У нас на Земле кузнечики ногоухие, — проворчал вклинившийся в конференцию пилот-оператор, который посадил большинство зондов на ночевку и теперь явно скучал. — А тут тетки, значит, рукоглазые? И во лбу звезда горит, ага. Над переносицей фигуры действительно имелось какое-то образование, некий нарост, который при определенной доле воображения вполне мог сойти за пресловутый «третий глаз» из земных буддийских духовных практик. Поскольку я сильно сомневался в том, что эволюции целесообразно размещать органы зрения на ладонях, то сразу предположил, что перед нами сюжет религиозного характера. Что ж, похоже, аборигены не чужды мистицизма. И это прекрасно! Ведь что лучше сближает разные расы чем совместные грезы о нематериальном мире? — Во всяком случае, понятно, что это именно тетки, — в тон Ярославу ответил Клим. — А могли быть и мыслящие тараканы, между прочим. — Антропоморфность, конечно, радует, — уныло протянул пилот. Было ясно, что это обстоятельство нашего бравого пилота-оператора как раз не слишком радует. В тараканов можно при случае и пострелять, ежели забалуют. А вот прежде чем стрелять в мыслящего антропоморфа еще десять раз всё взвесишь… Хотя ведь на борту того ядерного дредноута, если подумать… Но лучше не думать! — Да, с такими аборигенами теперь особо не развернешься, — в подтверждение моих догадок продолжал Ярослав. — Между прочим, один из моих предков по женской линии был биологом, увлекался всякой криптоерундистикой, бегал по лесам за северными чудами, реликтовыми гоминоедами… В последнем слове он нарочно нажал на букву «Е», выразив тем самым свой крайний скептицизм по поводу той давнишней и, к слову сказать, так до конца и не разгаданной загадки Земли. — Так вот, он потом в мемуарах написал, что если бы, значит, охотники были чуть менее впечатлительны и добыли бы хоть одну шкуру палеоантропа, все вопросы были бы сняты. И не важно, в ту или другую сторону. А они наоборот — погрязли в бесконечных диспутах, похож чуд на человека или всё же зверь, можно его стрелять или сие есть, видите ли, крайне негуманно и пагубно для всей нашей этики и, понимаешь, естэтики. Раскатистое, нажимное «Е» опять-таки в последнем слове Коробко как нельзя лучше отразило отношение нашего истребителя НЛО к проблемам ложного гуманизма в российской криптозоологии XXI века. — Очень хорошо, что не тараканы. Теперь ты хоть не станешь на каждое шевеление сразу отвечать бомбой, — сухо резюмировал Ермолаев. — Так что прикажете делать, Петр Алексеевич? Будем вывозить статую в лагерь? Нет? Я думаю, как и любой другой уважающий себя историк Ермолаев в бытность свою провел три-четыре сезона на археологических раскопках. И, сам собой, ко всяким артефактам, а уж тем более таким выразительным как найденная статуя, питал особое пристрастие. — Я полагаю, в этом нет необходимости, — вынужден был разочаровать его я. — Предупредите базу, что возвращаетесь, а тут оставьте видеодатчик. Не исключено, что статуя — предмет местного культа, и аборигены захотят навестить ее. — Принято. Ставим камеру, — кивнул Клим. Пока они ставили видеоконтроль, я еще раз внимательно изучил трехмерную проекцию статуи, представленную визором на анализ. Мне показалось, что складки плаща женщины скрывают какие-то анатомические детали. Но как я ни крутил их в своем воображении, ничего кроме гипотезы об опущенных вдоль тела сложенных крыльях в голову мне не пришло. Однако чтобы поднять в воздух такое тело, кстати, вполне соразмерное по пропорциям человеческому, крылья должны быть подлиннее. Гравитация на Сильване чуть-чуть сильнее земной, это не какая-нибудь Луна или Марс. Поэтому я выкинул из головы столь фантастический домысел. Но ведь я же сам предположил, что перед нами статуя религиозного характера! А у нас почти в каждой религии есть крылатые существа! Начиная с христианских ангелов… А если это и впрямь крылья, сложенные до поры до времени, значит, духовные воззрения и идейные искания аборигенов Сильваны близки к земным. Кто же из нас, землян, не мечтает хоть иногда расправить крылья и улететь к чертовой матери подальше от знакомых лиц и наболевших проблем бытия куда-нибудь в деревню?! К тетке, в глушь сильванскую! Также, приглядевшись, я обнаружил, что лишняя полнота фигуры-статуи прямо по Козьме Пруткову флюсоподобна, т. е. одностороння. Если тут и имелось сложенное крыло, то лишь слева. Справа же иллюзию объема создавали то ли складки одежды сильванской женщины, то ли цепкие объятия морской звезды, из которой она и произрастала согласно причудливой концепции неизвестного нам здешнего скульптора. Ну и шут с ними, с художественными изысками, тем более, что с базы только что пришел тревожный сигнал. К нам пожаловали гости. Чего и следовало ожидать. Хотя поначалу ночь на Сильване не показалась такой уж непроглядно темной, вскоре небо затянуло на удивление плотными тучами. Только, в отличие от земных, состояли они не из водяных паров, а из тончайшей пылевой взвеси — надо полагать, сказывалась недавняя работа «форсунок». В итоге лагерь окутала буквально чернильная темнота. Так что моим коллегам пришлось включить и пассивные, и активные инфракрасные системы слежения. Ведь, судя по героическим обломкам военной техники, ребята на Сильване жили боевые, таким пальца в рот не клади даже в штурмовой перчатке! Весьма непростым вопросом было: включить на ракетоплане, перегнанном Чепцовым на Третью полосу, габаритные огни или нет? А может его вообще подсветить поисковым прожектором вездехода? Чтобы сильванцы видели: мы не прячемся? Но затем все-таки решили весь свет погасить. Дескать, а вдруг мы смотримся вызывающе? Вот тут-то гости и пожаловали… Собственно, гость был один. Но каков экземплярчик! Смоляная, непроглядная озерная гладь неожиданно вспучилась, и оттуда с жутким сопеньем, ворчанье и поминутным всхрапыванием вылезло нечто такое, что ни в сказке сказать, ни рапортом описать! Ноктовизоры показали, что вдоль берега ползет здоровенная туша размерами с африканского слона. Обличьем и статями она напоминала атлантического дюгоня или ламантина — я всегда их путаю — и имела бы вполне миролюбивый вид, если бы не длинная крокодилья пасть, усыпанная, без сомненья, острыми зубами. Плюс костный гребень или плавник по загривку. Просто стегоцефал какой-то! Прочие возможные детали незваного сильванского визитера скрывала ночь. На людей существо не обращало никакого внимания. Оно целеустремленно перло к ракетоплану. Что за чудеса? Наши, поднявшись по тревоге и расхватав карабины, осторожно следовали за ним, разумно сохраняя дистанцию. Ближе всех, конечно же, ксенобиолог Леонова. Леонова настояла, чтобы наши стреляли только в самом крайнем случае. Я поддержал ее решение, исходя из того, что «озерный стегоцефал» может оказаться ездовым животным сильванцев. И что таким образом в лагерь уже пожаловало посольство. Софья сообщила мне, что от гостя ощутимо фонит, но в безопасных пределах. Также сказала, что зверь явно хищный или во всяком случае всеядный. Среда обитания — водная, конечности — некий гибрид лап с плавниками. Вполне может проявлять перманентную агрессию, свойственную всеядным существам, особенно в период размножения, однако сейчас внимание звероящера было чем-то сильно привлечено и на людей он даже не смотрел. Объект его интереса явно находился в окрестностях ракетоплана или даже внутри него. Интересно, как он из озера унюхал, на таком расстоянии? Чепцов, молодчина, уже выдвинулся на пару с Багрием, заступая зверю дорогу к кабине ракетоплана. Тот остановился, несколько раз повел зубастой башкой из стороны в сторону, словно принюхиваясь к ветру, но вовсе не к странным двуногим существам, стоявшим на его пути к блаженству. Двуногие могли быть пищей и, наверное, неплохой, но сейчас еда не интересовала звероящера. Он слегка потоптался на месте, чувствуя как спинной гребень понемногу расправляется, набухая кровеносными сосудами, затем повернулся и потопал в обход огромной штукенции, источавшей сладостные флюиды удовольствия. Чепцов и Багрий тут же двинулись параллельным курсом, держа оружие наизготовку. — Как обстановка, Сережа? — Всё в норме, Петр Алексеевич, — откликнулся Чепцов. — Ползет, пыхтит, чего-то хочет. — От вас? — Вроде нет. Его интересует ракетоплан. Поэтому движется к хвостовому оперенью. — Не разумный? — Не похоже, командир. Но целеустремленный — что-то ему на борту нужно. — Ладно. Контролируй, но близко к машине не подпускай. И сами держитесь от него подальше — кто знает, вдруг он ядом плюется, или у него клетки какие-нибудь… стрекательные. — Понял, командир. Да у него, похоже, только зубы… Голос у Чепцова был бодрый и, по всему видать, эта ситуация его больше забавляла, нежели беспокоила. В Сереге я не сомневался, этот дров не наломает даже по мелочи. Тем временем гость доковылял до хвоста ракетоплана и, как следует примерившись, что выразилось в долгом ерзаньи и кряхтеньи, улегся аккурат напротив дюз. После чего замер и затих, будто уснул. Некоторое время я наблюдал за ним, кося боковым зрением на экран с камерой на борту бодро катящего к лагерю багги Ермолаева и Мережко. И сам не заметил как задремал… Ну и денек… — Командир! Петр Алексеевич! — Это был Чепцов. — Ну что там у тебя? — Сопит. — Кто сопит? — Оно сопит. В смысле — мурлычет, кажись. — Зачем… мурлычет? Кто мурлычет? — Да крокозябра эта… пригрелась и мурлычет. Прямо напротив дюз. Ему, похоже, нравится. Точно мурлычет, что твой кот. — У меня нет кота, Чепцов. — Виноват, командир, это просто выговорилось так. Ну… фигура речи. — Слушай, Сергей, докладывай по существу. Этот зверь, он радиофил что ли? — Похоже на то, — согласился Чепцов. — Постой-постой, а вы что — тоже там с ним? Там же фонит черт-те как! — Да мы отошли слегка, — виновато пробормотал мой зам. — Монстра эта вполне себе миролюбивая, пусть, думаю, понежится, если ей радиация в радость. А нам с Багрием это ни к чему. — Молодец, всё правильно сделал. Пусть остается там, если хочет. Слежение оставьте. Если само не упрется, через час-другой можете гнать. В общем, решай сам, по обстановке. — Слушаюсь. Дежурство составил, разрешите отбой остальным? — Отдыхайте, Сергей. Спасибо за службу. Расскажете потом, как оно там спится, на другой планете. Отбой связи. Что ж, вот и первый контакт. Я искренне надеялся, что эта монстра ничего там не перегрызет, не откусит и не оторвет. Впрочем, у Чепцова не забалуешь. Чай, в замах не абы у кого. И я почувствовал впервые за сутки, как слипаются глаза. Напряжение дня высадки давало о себе знать. А ведь это были всего лишь обычные рабочие сутки! Двадцать четыре земных часа, каких много. Завтра будет совсем другой день, быть может, во сто крат трудней, драматичней, может быть и опасней. И, конечно, это будет день полноценного Контакта, встречи лицом к лицу с носителями другого разума. Первая в истории Земли встреча… Интуиция билась в висках как колокол, тревожила вечно пульсирующей жилкой, колола обнаженным нервом. «Разве можно в такую ночь уснуть?!» — Подумал бы в былые времена кадет Академии Петя Надежин. У него не было тогда ни страха, ни волнения, ни ответственности… А у меня всё это есть. И я ложусь спать. Вместо эпилога. Срез реальности В последний ночной час командир Четвертой Межзвездной Экспедиции Петр Надежин принял с борта звездолета «Восход», приближающегося к недавно открытой планете Беллона, радиограмму под грифом «Экстренно! Высокая важность!» В ней астроном «Восхода» Донцов сообщал о наблюдении в минувшие два часа радиообъекта Кричащий Крест, исследование которого изначально было и остается основной задачей всей экспедиции. В последние годы девять радиоисточников, составляющих Кричащий Крест, молчали. Но теперь Кричащий Крест появился вновь. Он по-прежнему представляет собой девять неопознанных летающих объектов, расположенных в форме креста. При этом он развернут таким образом, что нормаль, восстановленная из его центра, проходит секущей через сфероид звезды Вольф 359. При этом прямая, проведенная через точку прохождения секущей через поверхность звезды и геометрический центр Вольфа 359, с высокой степенью точности пересекает орбиту Сильваны. И, более того, указывает на ней точку, с которой ведущий край Сильваны соприкоснется в 11.02 минуты текущих суток (время московское). Ее астроном «Восхода» назвал Точкой Неизвестности. Поясняющая схема прилагалась. На момент получения капитаном Надежиным этой в высшей степени знаменательной радиограммы корабельные часы показывали 10.33! Что всё это означало для Сильваны, «Звезды» и «Восхода» еще предстояло выяснить. Но Надежин уже понимал: грядут судьбоносные события. В течение всё того же часа накануне тусклого сильванского рассвета — все-таки Вольфу 359 далеко до яркого земного Солнца! — лагерь землян на Домашнем озере был полностью окружен бронетанковой техникой объединенных сил Строительного Альянса, Союза Аграрных Республик и Космической Унии планеты Отчизна. Выход колонн военной техники из замаскированных ворот подземных бункеров в четырнадцати километрах от лагеря и их выдвижение было замечено за двадцать восемь земных минут до того, как лагерь был полностью окружен. Ракетоплан в полной полетной готовности был выставлен в начало полосы, прогрел все бортсистемы и ожидал возможной эвакуации исследователей на орбиту. Ярослав, как всегда перед ответственной работой сосредоточенный и молчаливый, поднял в воздух всю свою стаю зондов с боевой нагрузкой. Еще одна стая, контролируемая Жиздриным, была готова ринуться вниз, на помощь, с орбиты. Все остальные члены группы вооружились и заняли позиции, прикрываясь техникой. — Матчасть у них самая обычная, — комментировал Ярослав. — Танки как танки. Бронемашины как бронемашины. Любую их единицу легко сожжет ракета с борта «Адрона». Но численное превосходство у них подавляющее. К тому же, как легко видеть, нас держат на прицеле несколько батарей самоходных гаубиц. «Самым разумным, конечно, было бы просто погрузиться на ракетоплан и улететь, — думал Надежин. — Но вот этого-то как раз делать и нельзя.» Спустя три минуты из люка двухзвенного гусеничного транспортера выбралось существо и направилось в сторону лагеря. Внешне существо имело мало общего со статуей жительницы Сильваны. У него была высокая, несколько сутулая фигура сухощавого сложения, имелись три нижних конечности и третья, весьма видоизмененная верхняя конечность. С аборигенкой на статуе существо роднило, как ни странно, наличие пресловутого «третьего глаза», но в отличие от женщины глаз существа в военной униформе явно функционировал и никоим образом не напоминал рудимент. — Судя по анатомии, это представители какого-то другого вида, — доложил Чепцов, пока существо медленно шагало к ним в предрассветных сумерках. — Возможно, одна из воюющих сторон. С высокой вероятностью, победившая. — В таком случае, можно ли вообще сказать с уверенностью, что перед вами — коренной обитатель Сильваны? — Запросил Надежин. — Это не могут быть, скажем, захватчики, инопланетяне, разграбляющие обреченную планету? — Нет уверенности ни в первом, ни во втором, — без колебаний ответил Чепцов. — В таком случае приказываю, — велел Надежин, — на территорию лагеря его не впускать. Вообще никого не впускать до моих особых распоряжений. — Слушаюсь. — Держитесь, я на связи. У нас тут возникли некие новые обстоятельства… «Звезда» меняет орбиту. Надежин закусил губу. Обстоятельства, мать их за ногу. Именно сейчас, да. Если только это не звенья одной цепи. Посмотрим. Прямо сейчас. В последующие четверть часа «Звезда» резко увеличила скорость, невзирая на то, что из-за этого пришлось прервать текущий ремонт. Оказаться в Точке Неизвестности Надежин счел куда большим злом для звездолета и команды. Даже если это всего лишь паранойя — астронома Донцова и его личная. Набор скорости в рамках прежних параметров движения увеличил высоту орбиты. Чепцов сотоварищи с удивлением увидели на экране общей обстановки, как их родной корабль быстро поднимается над поверхностью планеты. При этом он двигался прямо в центр ближайшего кольца, опоясывающего Сильвану! Но, конечно, «Звезда» направлялась в продольную щель, делящую кольцо на две части: внутреннюю и внешнюю. То, что при взгляде издалека было едва различимой темной черточкой, в действительности являлось двадцатикилометровым зазором. Казалось, что звездолет пройдет в него без труда… Надежин решил во что бы то ни стало успеть проскочить всю дневную сторону планеты и вновь уйти на ночную. Оказалось, что щель забита микроскопическим мусором. Звездолет основательно тряхнуло, многие контрольные приборы требовательно замигали, срочно призывая ремонтников к проблемным узлам корабля… К черту! Только вперед! Лишь когда «Звезда» юркнула на темную сторону планеты, Надежин позволил себе перевести дух и вновь обратил взор в зону Контакта — благо, загодя выведенные на орбиту ретрансляторы это позволяли. И в этот момент… На обзорном экране космической обстановки, куда стекались данные отовсюду, в том числе и от камер зондов, оставшихся на дневной стороне, зародилась и потекла сверкающая капля огня, быстро увеличиваясь в размерах за счет пылающих газовых шлейфов. На звезде Вольф 359 только что произошла колоссальная вспышка! Это было полное и абсолютное ЧП! Именно в эту минуту бесстрашный трехногий инопланетянин, помедлив, непринужденно перешагнул жирную угольную черту, которую перед тем заботливо выжег лазером с борта зонда Ярослав Коробко. А затем прожег еще разок, поверх, для убедительности, тем самым недвусмысленно подтвердив ее демаркационный статус. Коробко вздохнул, пожал плечами — ну что будешь делать с этими внеземными вояками! — и аккуратно совместил перекрестье целеуказателя с трехногой сутулой образиной. — Эта нога у него явно лишняя, — проворчал пилот-оператор. Четыреста пятьдесят лет спустя в плывущем по орбите Вольфа 359 транспортном флуггере — по удивительному совпадению он сейчас проходил как раз Точку Неизвестности — сном младенца спали трое измученных землян и бодрствовали двое: один траппер и один инопланетянин. Командор Эр тихо беседовал с пилотом Александром Бирманом, человеком столь же брутальным, сколь и беспринципным во всем, что касалось денег. У Бирмана в принципе имелся один пунктик, который в его личном рейтинге мировых ценностей был выше денег. Но особенностями тонкой душевной организации молчаливого космического траппера как правило никто не интересовался, поскольку Бирман никогда не включал этот пунктик в свой типовой договор о предоставлении транспортных услуг. Командор Эр тихо спрашивал, траппер отвечал, как правило, односложно, порой лишь жестом. Со стороны это могло походить на допрос, но лишь для того, кто не знал Бирмана. Это была его обычная, скептически-ироничная манера ведения переговоров, а в том, что сейчас инопланетянин и космический суперкарго о чем-то договаривались, можно было не сомневаться. В какой-то момент переговоры, очевидно, зашли в тупик, потому что Бирман трижды отрицательно покачал головой. Для пущей убедительности Эр решил выпустить пар, причем в буквальном смысле — струя раскаленного шипящего воздуха из его мезоподы описала над головой траппера огненную дугу. Сговорчивости, однако, этот эпизод трапперу не добавил: презрительно поджав губы, тот вновь покачал головой. Тогда инопланетянин сменил тактику. Быстрым рывком, что говорило о раздражении, Эр развернул экран мезоподы и ткнул Бирману буквально под нос тускло замерцавшую картинку. Некоторое время Бирман смотрел на нее. Затем нахмурился, пару раз недоверчиво поднял взор на инопланетянина, но коварный соблазнитель всякий раз лишь утвердительно кивал с абсолютно деревянным выражением физиономии, впрочем и без того ему присущим. После чего траппер с минуту размышлял. Потом решился, достал из кармана некий предмет, аккуратно спрятав его в кулаке, и передал инопланетянину. Тот с достоинством кивнул в ответ — похоже, Эр заранее знал, что искомая вещь у траппера при себе, на несколько мгновений приложил взятое к перепонкам мезоподы и тут же вернул обратно. Оба встали из-за стола, с достоинством кивнули друг другу и разошлись: Бирман — в кабину, на свое командирское место, командор — в дальний конец транспортного отсека. Там инопланетянин улегся на жесткий диванчик, осторожно взбил под головой подушку и вынул откуда-то из кожных складок свой заветный «живой мешочек». Он долго смотрел пристальным, неподвижным взглядом, как его реликвия меняет цвета и принимает разные, порой весьма причудливые формы, точно диковинный, невероятно пластичный моллюск. Затем поднес «мешочек» к губам, осторожно подышал на него и прошептал несколько медленных, спокойных слов. Реликвия тут же замерла, слегка опала, точно из нее выпустили воздух; по ней пробежала легкая дрожь, следом вспыхнуло несколько световых точек. Эр отвел взор, словно будучи не в силах смотреть дальше. Он закрыл глаза и одновременно накрыл реликвию длинными пальцами… Мгновение спустя руки инопланетянина уже были пусты, а его грудь медленно вздымалась и опадала. Эр спал и видел сны, о содержании которых он никогда не рассказывал ни одному ныне живому существу. А те, кому рассказал, уже давно были мертвы. Старший инспектор Управления по надзору и сохранению исторических, культовых и мемориальных памятников архитектуры Петер Ильич Сазонов покосился на пульсирующую световую точку принятого вызова. Со стороны могло показаться, что он колеблется, но инспектор всего лишь выдерживал паузу, чтобы отвернуть от визора связи экраны своих мониторов и коммуникаторы. Человек, который звонил ему, способен был с одного беглого взгляда, брошенного на комнату, запомнить не менее сотни содержащихся внутри различных предметов. Тем не менее инспектор успел пробежать глазами окончание текста, которое он приготовил для отправки в почтовой программе. Он писал его почти час, не заботясь о формулировках и не подбирая слов. По его мнению, так было честней и убедительней. «…Теперь, когда вы знаете суть недостающего элемента в головоломке „Панкратов — Надежин“ под названием „Константин Бекетов“, вы поймете, что я никогда не рассчитывал использовать мои возможности государственного чиновника, дабы решить давний конфликт наших семей в свою пользу. Простите, что мне пришлось прибегнуть к столь неприглядным и отталкивающим аргументам. Увы, для нас это — драма, причем драма не одного поколения. Надеюсь, вы не впечатлительны и способны сделать общие выводы из частных фактов. Не поддавшись эмоциям. Да, я уверен, что нам необходимо остановить Анну Надежину, и это „нам“ касается напрямую и вас, Константин. Не исключаю, что найденный вами рефлексор тоже мог бы каким-то образом пролить свет на ваше, Константин, происхождение. Подумайте об этом. Я не хочу жертв, не жажду крови, наше с Надежиными давнее противостояние по сути — всего лишь застарелая история Монтекки и Капулетти. Но если для кого-то она и отдает, быть может, плесенью и дурновкусием, то присланные вам видеоматериалы из Белогорской клиники и Айшинского филиала Центрального военного госпиталя — это моя повседневная реальность, я и мои родственники с этим живем с рождения. И коль скоро Анна Надежина и те, кто, возможно, стоит за ней, жаждут справедливости в вопросах приоритета космических открытий, то мы требуем восстановить доброе имя своего великого предка, капитана Панкратова. Восстановить и утвердить в глазах всех и каждого, а не только государства, которое, к слову, давно признало и высоко оценило заслуги командира „Восхода“. Подумайте и над этим, Костя. Bashka__7 для Spaces.ru Думаю, пришло время вам определиться. Если же остаются какие-то вопросы, всегда к вашим услугам. Обещаю ответить честно. И, кстати, при случае поинтересуйтесь, почему Бирман последние как минимум 10 лет упорно отказывается от любых командировок на Землю, какую бы коммерческую выгоду они ему ни сулили. Если сошлетесь на меня, он ответит. До скорой встречи — она воспоследует гораздо раньше, чем вы думаете. Вызов повторился. Инспектор кивнул, нажатием пальца отправил почту и пригасил в комнате свет до минимума. Разговор сейчас предстоял трудный. Инспектор налил рюмочку любимого эстонского ликера, аккуратно пригубил и лишь после этого ответил на вызов видеосвязи. За минуту до этого репортер Константин Бекетов открыл глаза. Его опять преследовали давешние навязчивые сны. Но теперь сон не оборвался как всегда на одном и том же кадре. Тело человека с черным лицом на цинковом столе внутри двухметровой кюветы уже оттаяло. Патологоанатом в белом халате сосредоточенно перебирал медицинские инструменты в автоклаве, видимо, на ходу прикидывая что ему сейчас необходимо. А репортер Бекетов, неестественно застывший, точно и сам замороженный, пристально смотрел на листы протокола медицинского вскрытия, номера 17 и 18. В графе «Заголовок» значилась свежая, только что сделанная запись «Анализ содержимого мо…», остальное заслоняло плечо медика. Репортер Бекетов терпеливо ждал, когда патологоанатом отойдет или хотя бы отодвинется, но медик по-прежнему копался в автоклаве, и это была уже не реальность, а вязкий, затягивающий ночной кошмар, дурь, чистой воды соматика. Репортер Бекетов потянулся, чтобы ухватить медика за плечо и отодвинуть, и в тот же миг картинка ушла, растаяла, провалилась в тартарары. И на смену ей пришла реальность. Репортер Бекетов открыл глаза и некоторое время разглядывал близкий подволок. Затем повернул голову, поочередно оглядел спящих по соседству Тайну, Смагина и командора Эра. После чего его губы дрогнули, и он тихо, но отчетливо произнес: — Я знаю, кто убил зимовщиков на Беллоне. Никто не откликнулся, все спали, Бирман же сидел в кабине пилота и тоже ничего не мог слышать. Бекетов облизнул пересохшие губы и медленно, как сомнамбула, упрямо повторил: — Я знаю, кто убил зимовщиков на Беллоне. После чего вновь закрыл глаза и прошептал: — Он здесь, рядом. Я чувствую. Бекетов выпростал руку из-под одеяла и погрозил в пространство кулаком. — Я чувствую тебя. Ты слышишь, тварь? Ответом ему была лишь еле заметная вибрация. Почтовый терминал флуггера извещал, что получено письмо, и одновременно спрашивал перед открытием, как поступить с подозрительным вложением. Похоже, даже тупая и бездушная программа считала его отвратительным. Состав проекта Вселенная «Завтра война» на 2013 год 1. Завтра война 2. Без пощады 3. Время — московское! 1. На корабле утро 2. На корабле полдень 1. Пилот мечты 2. Пилот вне закона 3. Пилот особого назначения 4. Пилот на войне 1. Пилот-девица 1. Три капитана 2. Звездопроходцы 1. Стальной Лабиринт