Наталья Ладица


Невеста Перуна (СИ)


  Русь Новгородская. После покушения на его жизнь князь Рюрик из рода Белого Сокола, внук легендарного Гостомысла, встречает двух девушек, двух сестёр, ведающих древнюю магию и владеющих тайной силой. После женитьбы на одной из них Рюрик оказывается вовлечён в водоворот загадочных и жутких событий. Сама богиня смерти Морена объявляет охоту за его душой и душами его близких. Однако на его защиту встаёт одна из сестёр – та, которую знающие люди нарекли Невестой Перуна.




1. Лесная усадьба 
Золотоликий  Хорс[1], недавно поднявшийся на небосвод, мягкими лучами согревал землю. Юная босоногая Леля[2] завершала свой весенний бег, готовясь уступить место матери Ладе[3]. Леса и поля окутывала нежная молодая зелень. Воздух, недавно омытый весенней грозой, дышал чистотой и прохладой.
Князь Рюрик оставил далеко позади идущий в Новгород обоз, передоверив его безопасность своему давнему другу Олегу. Впервые за много лет он позволил себе расслабиться и каждой частичкой души и тела ощутить свет солнца, дуновение ветра и аромат трав. С улыбкой князь вспоминал, как, будучи пылким, восторженным юнцом, презирал эту маленькую слабость бывалых воинов - иногда просто наслаждаться жизнью. Что может быть слаще упоения битвы и приятней звона оружия? А вот, поди ж ты, почувствовал потребность отдохнуть от сражений. Впервые в жизни Рюрик пожалел, что родился не пахарем, а воином, и не обзавёлся в своё время женой и кучей ребятишек. Конечно, в его жизни было немало женщин, но ни одна из них не задела сердца настолько, чтобы можно было назвать её своей женой. Мужчина в самом расцвете сил неожиданно почувствовал себя дряхлым старцем.
Будучи варягом по рождению, Рюрик выглядел истинным сыном своего племени: продублённая морскими ветрами кожа, нос, напоминающий орлиный клюв, квадратный подбородок, жёсткий, пронизывающий взгляд, резкие черты лица. Лишь глаза цвета весеннего неба  немного смягчали суровое лицо, выдавая словенское происхождение его матери Умилы. А вот отливающие рыжиной волосы были слишком тёмными как для руса, коим являлся его отец, так и для словен - родичей матери. Высокий, несколько худощавый, в меру широкоплечий, очень жилистый. Его железные мускулы таили огромную силу: ударом кулака этот витязь вполне мог свалить с ног взрослого быка. Тяжёлый двуручный меч казался в руках князя легче пуха. Многие ненавидели его и боялись, но уважали, а дружина просто боготворила своего вождя. В общем, настоящий одинокий волк: жестокий, не знающий ни любви, ни пощады, ни поражений.
Странный, едва слышный шорох вмиг вывел князя из состояния блаженной расслабленности. Не меняя ни позы, ни выражения лица, Рюрик положил десницу на рукоять палицы и напряг тело в ожидании. Время будто замедлило свой бег, все чувства до предела обострились. Одёсную послышалась скрип натягиваемой тетивы - звук, который ни с чем другим невозможно спутать. Не раздумывая ни мгновения, князь метнул палицу. В ту же секунду стрела, вырвавшись из лука, завела свою песню - песню убийства и смерти. Из кустов послышался громкий вскрик, перешедший в предсмертный хрип, стрела же лишь прочертила глубокую борозду на щеке Рюрика.
Выждав какое-то время, князь направил коня туда, где лежал человек, столь сильно желавший его смерти. Молодой паренёк, совсем ещё мальчишка, явно не варяг и даже не воин. Хотя палица снесла ему пол головы, а оставшуюся часть лица заливала кровь, Рюрик без труда узнал в нём одного из гусляров, приставших к обозу накануне. Варяг презрительно усмехнулся: бренькал бы себе на гуслях и не совался, куда не следует, быть может, пожил бы подольше. Суметь выследить врага, первым пустить стрелу и погибнуть, не сумев забрать его с собой - что может быть глупее? Придётся и остальных молодцев этой весёлой братии казнить по приезде в Новгород - чтобы другим неповадно было. Хотя, скорее всего, они давно отстали от обоза, наверняка зная, куда направился их товарищ.
Не оглядываясь более на бездыханное тело, Рюрик повернул коня, намереваясь дальше продолжать свой путь. Однако в этот миг волна невообразимой слабости накатила на князя. Чтобы не упасть, он вцепился коню в гриву, но негнущиеся пальцы не хотели слушаться. Привычная броня вдруг стала невыносимо тяжёлой, шлем беспощадно давил на лоб и виски. Солнечный свет слепил, точно взорвавшись тысячью солнц, тело будто горело в огне, в голове били в набат. Страшная боль, пришедшая на смену слабости, казалось, рвала мышцы, ломала кости и жутким, звериным воплем рвалась наружу. Из носа и ушей показались тонкие струйки крови, на губах выступила кровавая пена. Не удержавшись в седле, Рюрик упал. “Яд! Стрела была отравлена!” - пронеслась в голове мысль и тут же угасла. Мир для него в один миг утратил все звуки. Вокруг всё качалось и плыло. Воздух тяжёлой глыбой встал посреди груди, не позволяя дышать. Нечеловеческим усилием князь пытался удержать остатки сознание, но оно убегало, словно вода сквозь пальцы. В глазах темнело. Мысленно варяг усмехнулся: надо же, всё ж таки забрал его с собой молодой гусляр. Последним, что увидел Рюрик, была золотая молния, рассекшая голубой небосвод. Грома он уже не услышал.
Очнулся Рюрик на жёсткой лавке. Тело ещё ломило от пережитого, каждый удар сердца отзывался в голове страшной болью, но он был жив! Жив, и это главное. Правда, чувствовал князь себя слабым, беспомощным и... зависимым. Очень неприятное чувство, надо сказать. Рюрик открыл глаза и попытался оглядеться. Свет, проникающий сквозь слюдяное оконце, по-прежнему слепил глаза, хотя уже не так беспощадно, а вот шея решительно отказывалась поворачиваться. Однако князь узрел, что находится в абсолютно незнакомой усадьбе. Он как можно незаметнее ощупал себя и обнаружил, что из всего вооружения на нём  лишь ноговицы да рубаха - ни меча, ни ножа, ни тем более доспехов поблизости не было, даже пояс из турьей кожи куда-то исчез. Рюрик прекрасно понимал, что воспользоваться всем этим он бы сейчас едва ли смог, но так было бы всё-таки спокойнее. Решив не терять даром времени, князь внимательно огляделся вокруг. Горница, в которой он волей судьбы очутился, довольно просторна и чиста. Скорее всего, это центральная, “общая” комната в доме.
Вдруг он услышал, как где-то поблизости скрипнули половицы. Превозмогая боль, Рюрик повернул голову. На пороге стояла девушка лет шестнадцати с большой миской пахучего варева и большим ломтём хлеба в руках. Юная прелестница была на диво хорошо сложена. Росточком она, должно быть, едва достанет ему до плеча. Густые русые волосы аккуратно заплетены в толстую косу. Чистая, изумительно вышитая цветными нитками и жемчугом рубаха и яркая, цветная понёва ладно сидели на ней. Маленькие ножки обуты в кожаные черевьи[4].  И множество дорогих серебряных украшений: серебряный венчик, на котором покачивались изящные кольца, скреплял волосы девушки. Широкие обручья поддерживали длинные рукава у запястья и локтя. Шею обвивали несколько ниток зелёных и синих бус. На цветном поясе висело множество оберегов: конёк, утка, топорик, лунница. Руки украшали несколько серебряных перстней с самоцветными вставками. Такое не на каждой купчихе и боярышне-то  встретишь, а тут обыкновенная селянка! Наконец, взгляды их встретились, и у князя перехватило дыхание. Очи юной девы были похожи на безбрежное море, спокойное и величавое. Девушка улыбнулась, и будто солнечные блики побежали по спокойной воде. Она явно робела, но отчаянно старалась не показать этого.
- Здрав будь, князь! - звонким, мелодичным голосом произнесла хозяйка.
- И тебе того же, - сильно охрипшим голосом произнёс князь. - Кто ты, девица?
- Люди зовут меня Ефандой, - ответила девушка. - Я принадлежу к тем, кого называют ведуньями. С сестрой и дедом мы собираем травы и лечим людей. На-ка вот, поешь отвара с особыми травками. Вижу я, что расспросить о многом меня хочешь, но сил на долгий разговор не хватит. А эта снедь и мёртвого поднимет. Да не бойся, князь, - усмехнулась Ефанда, заметив недоверчивый взгляд гостя. - Если бы здесь смерти твоей хотели, то оставили бы в лесу - и хлопот меньше, и совесть чище. И потом - с врагами хлеба у нас не преломляют, или ты забыл?
Рюрик взял ложку и нехотя зачерпнул тёмной, мутной жижи, одуряюще пахнущей травами. Однако варево на удивление вкусным оказалось, да и есть вдруг захотелось нестерпимо. Более того, князь чувствовал, как с каждой съеденной ложкой к нему действительно возвращаются отобранные ядом силы, проясняется разум, боль в теле утихает, оставляя о себе лишь неприятные воспоминания. Подобрав краюшкой последние капли удивительного угощения, воин блаженно откинулся на подушки.
- Теперь я могу получить ответы на свои вопросы?
Девушка кивнула.
- Давно я здесь?
- Уж третий день пошёл.
Да уж, немало. В Новгороде, наверное, переполох. Или радость великая.
- Ты меня вылечила?
- Нет, моих познаний не хватает на то, чтобы творить подобные чудеса. Ты был отравлен очень сильным ядом.  Он сгущает кровь и не даёт работать сердцу. Против яда этого нет никакого лекарства, да и действует он слишком быстро. Приди мы на миг позднее, и помощь бы уже не потребовалась. Никто, кроме моей сестры не обладает способностью лечить подобные недуги. Она не позволила яду дальше растекаться по жилам, собрала большую часть в один плотный кровянистый комок, заставляя кровь саму избавляться от сгустков, и вытащила его из твоего тела. Для этого нам пришлось сделать надрез на левом плече. Ты потерял много крови, да и часть яда осталась внутри, поэтому и слабость не проходит. Однако шрам у тебя на щеке останется, яд слишком сильно выжег кожу.
- Ничего, я не красная девица, чтоб над шрамами рыдать. Скажи мне лучше, как твоя сестра это делает. Сколько лет живу, а про подобное диво не слыхивал, - насмешливо спросил Рюрик.
- Спроси у неё сам, когда она придёт. Если захочет, то скажет, - лукаво блеснула глазами Ефанда.
- А если я заставлю?
Девушка весело засмеялась, но на вопрос не ответила.
- Где же сейчас твоя чудесница-сестра и дед? Очень хотелось бы с ними потолковать.
- Деда позвали в деревню к больному, и сегодня он едва ли вернётся. А сестра скоро будет. Она поехала в Новгород к брату. Надо же его известить, что у нас гость.
Весть о брате, а особенно то, что он ещё не знает о князе в своём доме, была не особенно приятна. Рюрик прекрасно понимал, что вряд ли сможет сейчас защитить себя, а умереть вот так, в чужом доме, прирезанным, точно жертвенный бычок, не очень то хотелось. Однако он решил немного сменить тему.
- Говоришь, тебя зовут Ефандой? Впервые слышу, чтобы славянка называлась урманским именем.
- А я впервые вижу варяга с очами славянина.
Рюрик усмехнулся, по достоинству оценив смелый ответ.
- И что же, тебя оставили одну, наедине с кровожадным варягом, не боясь ни за твою честь, ни за твою жизнь, ни за своё добро? - насмешливо спросил князь.
На лице девушки отразилось недоумение, затем удивление, и, наконец, она разразилась весёлым смехом:
- О, боги всемогущие! Неужели все витязи столь самонадеянны? Да ты сейчас не то что на меня напасть, но и цыплёнка обидеть не сможешь!
Рюрик немного смутился, но был вынужден признать правоту Ефанды, и его безудержный хохот присоединился к девичьему веселью.
Вдруг князь оборвал смех и к чему-то напряжённо прислушался. На дворе послышались топот и ржание двух коней. Вот по ступеням, ведущим в горницу, поднялись два человека. Лёгкие, быстрые шаги принадлежали, скорее всего, девушке. А вот второй был, несомненно, мужчиной, к тому же воином. Только воин может двигаться так быстро и почти бесшумно, а позвякивание железа выдавало присутствие оружия. Лишь доски слегка постанывали под его тяжестью. Рюрик напрягся в ожидании, от всей души жалея, что рядом нет его верного оружия. Вот, отворяясь, скрипнула дверь, женские шаги приблизились к горнице... Наконец на пороге возникла ещё одна девушка, очевидно, сестра Ефанды. Хотя едва ли можно сказать «ещё одна» о ТАКОЙ девушке. Она была небывало хороша: волосы цвета спелого ореха, свитые в толстую, блестящую косу, покоились на высокой груди, прямой осанке могла бы позавидовать любая княгиня, тонкие, изящные черты лица делали её похожей на богиню. А высокий рост и прекрасная фигура только дополняли сходство. Совершенно естественно на ней смотрелось богатое одеяние из дорогого шёлка и украшения из золота, которые и княгине не зазорно было бы надеть. Лишь одно роднило эту девушку с сестрой - очи цвета моря.
Следом за красавицей в горницу вошёл мужчина - вероятно, тот самый брат, о котором говорила Ефанда. У Рюрика невольно вырвался вздох облегчения. В молодом воине князь без труда узнал своего лучшего друга, единственного человека, которому мог без оглядки доверить свою жизнь - урманского[5] юношу по имени Олег. Никто в дружине не мог понять преданной дружбы этих двух мужей. Между ними лежало не только десять лет разницы, но и абсолютно непохожие характеры. Да и внешне князя и Олега мало что роднило. В отличие от Рюрика брат Ефанды обладал поистине богатырским  телосложением, а пышные кудри юноши, мягкая бородка и лучезарная улыбка давно покорили всех словенок в округе. Если самого князя сравнивали с ненасытным волком, то его друга - с красавцем-барсом, молниеносным в движениях и обманчиво мягким на вид.
Отец Олега, конунг Ольбард, князь урманский, был побратимом Годослава, отца Рюрика. С давних времен урмане враждовали с русами - родным племенем нынешнего словенского князя. Но дед Годослава сумел добиться мира между этими двумя сильными племенами, а урманского князя, происходившего из далёкого южного племени, рекомого ромеями, назвал своим братом. Постепенно оба племени сроднились, многие русы брали за себя жён-урманок, да и русинки с охотой шли за урман. И лишь князья ещё не связали себя узами кровного родства.
Незадолго до своей смерти Ольбард попросил Рюрика позаботиться о своём единственном сыне, если сам он не доживет до того времени, когда Олег возмужает и сможет защитить свою жизнь от происков дядьев - младших братьев Ольбарда. Никто из них не предполагал, как быстро наступит это время. Олегу было тогда всего двенадцать лет, но Рюрик, помня своё обещание, взял мальчишку в свою дружину и ни разу об этом не пожалел. Олег стал ему младшим братом, оруженосцем, верной тенью. Не счесть всех случаев, когда они спасали жизни друг другу. Конечно, Рюрик знал, что у Олега есть две сестры, но никак не думал, что они окажутся здесь. “А, собственно, почему бы и нет? - подумал князь. - Ведь мачеха Олега, мать девушек, кажется, словенкой была”.
Юноша снял с головы шолом и улыбнулся другу своей лучезарной улыбкой.
 - Гой еси, княже, - произнёс он. - Вот ты куда спрятался. А мы уж все ноги сбили, тебе разыскивая. Уж не чаяли живым найти. Но, видимо, твоя нить жизни прядена из крепкого железа, раз даже волшебные ножницы Хозяйки Судеб не смогли так просто её оборвать.
Пока девушки в клети[6] перебирали травы, оба воина без помех обсуждали свои дела. Нерадостные вести принёс Олег из города. Бояре, узнав о полагаемой смерти князя Рюрика (а как же иначе, коли обоз в город пришёл без князя, да ещё и кое-кто утверждал, что «верно знает», будто тот к праотцам отправился?), едва бороды друг другу не поотрывали, выясняя, кому садиться на княжеский стол. Не будь Олега с дружиной - и вовсе до кровопролития дело дошло бы. Когда же приехала Ольга - старшая сестра Ефанды - на коне Рюрика, то воины княжей дружины едва не растерзали её за «убийство» князя.
- Хотя я подозреваю, что некоторые желали бы её смерти предать именно за то, что она спасла тебе жизнь, - усмехнувшись, прокомментировал Олег. - Но тут моего вмешательства не потребовалось. Новгородцы слишком уважают мою сестру за удивительные способности к лечению и доброту и не дали в обиду. Но будь на её месте другая девушка, туго бы ей пришлось.
Когда приспело известие о том, что князь жив, на стол новгородский временно посадили Вадима Храброго - другого внука, сына старшей дочери,  князя Гостомысла, деда Рюрика по матери. Пока лад в Новгороде удаётся поддерживать дружине, но как долго это может продлиться - никому не известно. Предчувствуя новые покушения на ещё слабого князя, Ольга накрыла усадьбу особым заклинанием, не позволяющим никому без приглашения заявиться гостем непрошеным.
- Так что пока можешь спать спокойно, Рюрик, - закончил свой рассказ Олег. - Но тебе надо как можно скорее жениться и обзавестись наследником, иначе в великой смуте оставишь княжество после своей смерти. Не зря же именно тебя Гостомысл назначил своим преемником. Говорят, что боги во сне указали, кого из внуков выбрать, а вот ты доверие деда оправдать не хочешь.
- А как же мой приёмный сын Аскольд? Разве он не может унаследовать после меня новгородский стол? Или у словен приёмный сын наследником не может быть?
- Отчего же. Да только ведь кровный наследник надёжней.
- Знаю. Вот как только найду девушку, достойную столь великой чести, так и женюсь. А что до предсказания, так ведь боги всё равно сделают так, как задумали, и мы с тобой не в силах помешать им. Делай, что должно - и будь, что будет, ведь так?
- Так-то оно так, но под камень лежачий вода не течёт. Да разве мало дочек боярских в Новгороде?! - рассмеялся Олег. - Позови любую - каждая согласится княгиней стать.
- Не понимаешь ты, Олег. Не нужна мне любая. Зачем мне изнеженная боярышня, которая только и будет ждать случая, как бы мне нож в спину воткнуть до самой рукояти по наущению родичей. Нет, я такую хочу встретить девушку, чтобы сердце моё быстрее забилось при виде её, чтобы она за меня жизнь готова была отдать, а я - за неё. Чтобы и горе, и радость со мной разделила, а при случае, быть может, и совет дельный дать могла.
- Кто бы мог подумать, что Варяжский Волк окажется таким мечтателем! Где найдёшь сейчас такую жену? Ты меряешь всех женщин по мерке своей матери, но такой, как Умила, больше нет на свете. Лишь моя мачеха, Любава, могла сравниться с ней. Ну, если не хочешь боярышню, так возьми селянку - и хлопот с ней меньше, и потомство здоровее будет.
- Может ты и прав, Олег, а может, и нет. Если боги сумели создать двух таких женщин, то, возможно, и подобные им на свете имеются. Кто знает? Ведь у Любавы, как оказалось, есть две дочери, и обе, я вижу, красавицы.
- Ах вот ты о чём, князь! Ты прав, красивые у меня сёстры, да только та, о которой ты думаешь, была просватана ещё до своего рождения, ты уж извини.
- Но ведь она ещё не замужем, так что ещё не всё потеряно. Какая же девушка откажется стать княгиней?
- Нет, Рюрик, здесь у тебя ничего не выйдет. Она принадлежит не к тем девушкам, с которыми ты встречался ранее. Да и жених её не из тех, кому можно так просто отказать.
- Кто же он?
- А ты у неё сам спроси, - весело усмехнулся Олег. - Может и ответит... Если захочет.
Это известие было для Рюрика подобно ушату холодной воды. Не может быть! Она ведь ещё слишком молода! “А вот и нет, - услужливо подсказала ему память. - Ты забываешь, что здесь девочки иногда выходят замуж ещё раньше”. Однако в следующее мгновение князь успокоился. Похоже, что преданный друг и старинный товарищ впервые ошибся. Ведь по обычаю словен младшая сестра не может выйти замуж раньше старшей, а поскольку Ольга - старшая и ещё не замужем, то Олег, конечно, имеет в виду её. К тому же она, бесспорно, гораздо красивее младшей. Удивительно даже, что сердце варяга сразу легло не к ней, а к юной прелестнице, которая первая встретила его в этом доме. “Просватана ещё до своего рождения...” Ну конечно! Так могли поступить со старшей дочерью, но отнюдь не с младшей. Рюрик даже обрадовался тому, что Ольга уже чья-то невеста: теперь он без помех может жениться на Ефанде.
- Ну что ж, посмотрим, кто станет мужем твоей сестры, - глядя прямо в глаза Олегу, произнёс Рюрик.
Тот усмехнулся, видя такую непонятливость товарища, но промолчал, понимая, что слова тут бесполезны.
Этой ночью Рюрику пришлось пережить ещё толику неприятных мгновений. Во сне он внезапно почувствовал, как что-то тяжёлое сдавило грудь. Князь попытался бороться с непонятным противником, но руки и ноги налились свинцовой тяжестью и совершенно не хотели слушаться. От непомерной натуги Рюрик проснулся. Неприятные ощущения и не думали проходить. Более того, что-то мягкое и тёплое, напоминающее шерсть, забило рот и нос, мешая дышать. Лёгкое смятение охватило князя. Будучи храбрым воином и удачливым правителем, он всё же невольно испытывал трепет и невольное уважение ко всему непонятному и сверхъестественному. Однако взамен почти сразу пришла злость. Тут же вспомнились рассказы о духах дома - домовых и о том, как их можно усмирить в случае надобности. Собрав в кулак всё свою волю, шёпотом (на большее дыхания не хватало), Рюрик  произнёс такую порцию ругательств, что не только домовому, но и самому злобному духу преисподней хватило бы, чтобы убраться восвояси. Домовой заметно ослабил хватку, и князь, собрав всю свою силу, стряхнул, наконец, это наваждение. Раздался страшный грохот, а следом за этим чьи-то быстрые мелкие шажки, удаляющиеся в сторону печки. Одним быстрым движением Рюрик вскочил на ноги, готовясь в случае надобности отразить новое нападение.
В соседней ложнице, куда на ночь удалились обе девушки, чиркнул трут, и через несколько мгновений в дверях возникла одетая в исподнюю рубаху высокая фигура Ольги со свечёй в руке. Из-за её спины выглядывала русая головка Ефанды.
- В чём дело? - звучным голосом спросила старшая из сестёр, но, взглянув на растерянного князя, вдруг улыбнулась и произнесла, - Кажется, я поняла. Эй, Белун, а ну-ка вылезай, бедокур ты эдакий!
За печкой послышался шорох, потом всё стихло. Тот, кого назвали Белуном, явно не желал покидать столь уютное место.
- Выходи, выходи! Напакостил, так отвечай теперича!
Вновь раздался то ли шорох, то ли шёпот, затем что-то звякнуло, зашуршало, и из-за печки вылез маленький человечек. Никогда прежде Рюрик не видел подобных созданий. Домовой был довольно крепким стариком, ростом едва доставал до бёдер Ефанде, лицо заросло белоснежной бородой, доходившей ему до пояса, над бледно-голубыми стариковскими глазами нависала косматые седые брови, маленькое тщедушное тело, казалось, с трудом удерживает большую косматую голову. Одет старичок был в белую рубаху, подпоясанную цветным плетёным пояском, серые холщовые ноговицы и липовые лапти.
- Ты что же это, Белун, гостей распугиваешь? - принялась бранить его Ольга. - Или кровь родную не признал?
- Где ж тут кровь-то родная, - фыркнул домовой. - Самый обычный чужеземец. А я, как ты знаешь, не очень-то их жалую. Я и братца-то вашего, Олега, с трудом переношу.
- А ведь это - князь, - вставила своё слов Ефанда. - К тому же ослабший ещё. Ты ведь убить его мог! Не боязно?
- А чего мне страшиться-то, - пожал плечами старик. - По мне что князь, что холоп - всё едино. А насчёт слабого..., - мужичок смешно почесал ушибленный бок, - представляю, каков он в полной силе.
Ефанда прыснула в кулачёк, Ольга весело рассмеялась, даже Рюрик не смог удержаться от улыбки. Наконец отсмеявшись, старшая из сестёр произнесла:
- Ты бы получше пригляделся к нему, сусед[7], в душу загляни, предков его посмотри, может, и найдёшь там что-нибудь интересное.
- Это, конечно, можно, да только вряд ли толк будет, - по-стариковски проворчал дед, однако поймали взгляд князя и пристально вгляделся к нему в очи.
Рюрик почувствовал, что тело его задеревенело, застыло, всё вокруг закачалось, подёрнулось дымкой, а потом и вовсе исчезло. Только эти очи, которые - князь отчётливо понимал это - знали о нём всё (быть может, даже то, чего он сам не знал). И лишь они связывали его с миром людей. Взгляд домового, недоверчивый и настороженный вначале, заметно потеплел, стал заинтересованным, затем удивлённым и, наконец, в нём мелькнуло раскаяние и лёгкое недоумение. Вот старик отвёл взор, и в тот же миг всё вокруг стало на свои места. Рюрик глубоко вздохнул и слегка расправил затёкшие мышцы.
- Прости, князь, - вдруг поклонился в пояс ему Белун. - Не признал я тебя сразу. Видно, старею уже.
- Так ты же сам говорил, сусед, что для тебя нет разницы между князем и холопом, а теперь вот мне в ноги кланяешься, - усмехнулся молодой воин.
- Так-то оно так, да только я не из-за звания тебе сейчас кланялся. Ты, князь, и сам не знаешь, из какого славного рода-племени происходишь, чья кровь течёт в твоих жилах. Я не про твоего отца сейчас реку, и даже не про деда, а много, много поколений ранее.
- Кого же ты имеешь в виду, старик?
- А это ты после узнаешь. Когда же узнаешь - очень удивишься. Скажу лишь, что в жилах этих девушек - сусед кивнул на Ольгу и Ефанду, стоящих за его спиной - течёт та же кровь, что и в твоих. Потому и служу я им верой и правдой, и тебе, княже, служить буду. А сейчас ложись-ка ты спать. До рассвета далеко, а утро вечера всё-таки мудренее. Да и дел у меня ещё множество великое.
С этими словами домовой направился обратно к печке. Прежде, чем вновь исчезнуть, он обернулся и смущённо произнёс:
- А за проделки мои не серчай. Я ведь не со зла, просто хотел, чтобы чужой человек побыстрее ушёл, не вынюхивал тут про нашё житьё-бытьё да сор из избы не носил.
... Долго ещё после этого Рюрик не мог уснуть, обдумывая слова старинушки о кровных узах, связывающих его с молодыми хозяйками дома да прислушиваясь, не раздастся ли вновь шорох за печкой.
Потянулись дни выздоровления. Впрочем, для Рюрика они не были ни слишком долгими, ни чрезмерно скучными. Наутро после той памятной ночи, когда пришлось воевать с неуступчивым суседом, пришёл, наконец, старик Сварг, дедушка Ефанды и Ольги. В его лице князь получил интереснейшего собеседника. Казалось, дед знает все сказания, легенды и байки, которые существуют на свете, на каждый вопрос он находил свой интересный ответ. Да и младшая из внучек не давала скучать гостю. К тому же несколько раз к Рюрику приезжал приёмный сын Аскольд, привозил новости из стольного Новгорода да передавал вести от сидящего ныне на княжьем столе Вадима. Так что скучать князю не приходилось.
Первые четыре дня Рюрику не позволяли подниматься с постели, что, конечно же, несказанно его раздражало. К тому же князю очень хотелось поговорить с Ольгой и узнать про её тайны, на которые столь откровенно намекала и Олег, и Ефанда. Но та либо ловко уходила от расспросов, либо вообще куда-то исчезала. И лишь Ефанде удавалось несколько смягчать его раздражение и унимать дурной нрав, однако на вопросы о сестре она тоже не отвечала.
Постепенно князю разрешили понемногу вставать с ложа, прогуливаться вокруг дома, и тогда младшая из сестер решила немного поднять настроение гостю. В один прекрасный солнечный день, когда дома кроме них двоих, некого не было, она вошла в горницу к князю с двумя деревянными мечами в руках. Рюрик с удивлением рассматривал необычный наряд девушки: в тёмные холщовые ноговицы, короткую мужскую рубаху и мягкие кожаные сапоги. Словенки не часто рядились в мужскую одежду, но Ефанда двигалась в ней так естественно, будто это была её вторая кожа.
- Не хочешь ли немного поразмяться, княже? - с улыбкой спросила она.
- И кто будет моим противником? Ужель ты?
- А почему бы и нет? Отец с младенчества учил меня обращаться с мечом и ездить на лошади, а брат после довершил начатое дело. Попробуешь?
- А почему бы и нет? - насмешливо прищурился Рюрик. - Ручки белые не боишься вывихнуть?
- Твои бы ручки на прежнем месте остались, - фыркнула Ефанда.
Весело поддразнивая друг друга и притворно угрожая, они быстро спустились во двор. Взяв выточенный из дуба меч, князь несколько раз взмахнул им для пробы, примерил к руке и насмешливо улыбнулся:
- Ну что ж, начнём? Я, правда, никогда не сражался на мечах с девицами, но думаю, это не займёт много времени.
- Конечно, нет, - ответила такой же насмешливой улыбкой Ефанда.
Наконец каждый из них занял свою позицию. Рюрик сделал несколько пробных выпадов и с удивлением обнаружил, что меч девушки упёрся ему в шею. Он удивлённо приподнял брови.
- Нехорошо недооценивать противника, - с притворным сожалением и укоризной произнесла Ефанда.
Они вернулись на места и вновь скрестили мечи. Ефанда прекрасно владела оружием, и рука её была на удивление крепкой. К тому же, понимая, что сил у неё намного меньше, чем у взрослого мужчины, она не принимала удары, а чаще всего просто уворачивалась от них. Бывалый воин и известный поединщик, Рюрик, к своему стыду, не мог предположить, с какой стороны следует ждать появления этой невысокой, юркой девушки. Маленький рост и гибкий стан оказались ещё одним подспорием для этой удивительной кудесницы. Прошло не слишком много времени, и меч девушки упёрся ему в живот.
- Попробуем ещё раз или хватит на сегодня?
- Должен же я хоть раз одержать вверх над тобой.
Вновь скрестились мечи, вновь тела начали общий слаженный танец. Вскоре князь почувствовал лёгкую усталость - недавнее покушение всё-таки давало о себе знать. Варяг предпочёл её просто не заметить, но не тут-то было. С каждым мгновением немощь становилась всё сильнее и сильнее, в ушах появился назойливый, постоянно нарастающий звон, пот застилал глаза. Наконец, после нескольких неудачных попыток Рюрику удалось выбить меч из рук Ефанды.
- Ну что ж, ты действительно хорошо владеешь мечом, Ольбард и Олег не зря тратили на тебя силы и время, - переводя дыхание и вытирая потный лоб рукавом, проговорил князь. Он вновь почувствовал, как земля поплыла у него из-под ног, вновь каждый удар сердца отзывался головной болью, но всё-таки пытался совладать с собственным телом, не показать своей слабости. Однако Ефанда и сама заметила, что несколько перестаралась, пытаясь поднять Рюрику настроение, и не на шутку перепугалась.
- Княже, здесь под молодым дубком есть скамья, ты бы присел на неё, передохнул.
Рюрик хотел было ответить гордым отказом, но в последний момент передумал, решив, что это будет, по меньшей мере, глупо. Нехотя кивнув, он на негнущихся ногах с трудом добрёл до скамьи, и тут же услышал рядом хорошо знакомый девичий голос:
- Ефанда, глупая девка, что ты натворила! Я-то думала, что ты, наконец, повзрослела, но, видимо, глубоко ошиблась. Какая ты целительница?! Так ведь можно и угробить человека. Неужто так хотелось похвастаться своим умением? Ты бы ещё на лошади предложила ему прокатиться! Эх, мало отец порол тебя в детстве.
Ефанда виновато опустила голову, и две прозрачные слезинки упали на траву.
- Я просто хотела немножко ободрить его, сестрица. Ты ведь сама знаешь, больному не идёт на пользу раздражение, плохое настроение и упадок духа, а для мужчины нет ничего хуже, чем праздность и безделье.
- Знаю, но ты слишком переусердствовала, - Ольга опустилась перед князем на колени, заглянула ему в глаза, положила руки на плечи, затем провела по шее, по груди и, наконец, облегчённо вздохнула. - Твоё счастье, что боги наделили его выносливым, здоровым телом и огромной волей к жизни.
- Не ругай её, Ольга, - с трудом проговорил Рюрик. - Я...
- А ты, князь, тоже хорош, - резко прервала его целительница. - Гордость его, видишь ли, заела. Не мог смириться с тем, что молодая девица побеждает в шутовском поединке. И даже мысли у тебя не появилось, что болезнь не сразу и не вдруг возвращает отобранные силы. Ты ведь давно почувствовал угрожающие признаки. Почему не прекратил?
Великий русский князь неожиданно ощутил себя под взглядом этой девушки провинившимся ребёнком. Так он чувствовал себя лишь однажды, когда ещё совсем сопливым мальчишкой, желая доказать свою смелость, вышел в бушующее море на утлом судёнышке. Мать тогда строго выбранила его, а отец лишь посмеялся, сказав, что из сына вырастит отчаянный воин.
Но Ольга быстро сменила гнев на милость и, обернувшись к сестре, произнесла:
- Князь едва ли дойдёт до усадьбы, а уж наверх подняться тем более не сможет. Принеси ему...
Однако Ефанды уже не было на месте. Крикнув на бегу: “Я знаю!”, она скрылась за дверью. Рюрик, более не противясь непонятному для него лечению, без прежнего недоверия принял большую глиняную кружку, до краёв наполненную тёмной жидкостью, пахнущую травами. “И как только не расплескала,” - подумал он.  Вскоре лекарство начало действовать, и молодой князь смог, наконец, встать со скамьи, кое-как добрести до усадьбы и при помощи обеих девушек подняться в жилую часть. Там он, не раздеваясь, упал на ставшее привычным уже ложе и провалился в глубокий тяжёлый сон...
Спал Рюрик очень долго и неспокойно. Тяжёлые видения рвали душу, не давали сердцу покоя. Казалось, все болезни-лихорадки собрались у ложа князя, радостно хохоча, и весело отплясывают какой-то безумный танец. Время от времени эти отвратительные существа принимались бить и щипать его, рвать на голове волосы, душить, топтать тело белое, насылать ветры морозные и сыпать в постель уголья, от чего становилось холодно и жарко одновременно. Однако Рюрик также слышал спокойный, уверенный голос Ольги, от которого уродливые лихорадки в ужасе бежали прочь, унося с собой тревогу и немощь. Но стоило лишь  умолкнуть целительному гласу, как мерзкие старухи вновь выглядывали из всех щелей, радостно перемигивались и хихикали, опять начиная свой отвратительный танец. Временами князю казалось, что к нему подходит Ефанда, жалостливо берёт за руку, трогает лоб, кормит какими-то отварами. Рюрику хотелось ободряюще улыбнуться ей, но губы не слушались. К тому же одна из лихорадок временами вскакивала ему на грудь, не позволяя вздохнуть полной грудью. Тут уж было и вовсе не до улыбок.
Однако постепенно злобные твари, несущие болезни, теряли силу, уступая место добрым духам, сулящим выздоровление. Тягостный бред всё чаще сменялся благостной дремотой, исцеляющей и душу, и тело. Теперь Ольге не было нужды подолгу гонять лихорадок от ложа князя, а Ефанда заметно повеселела, всё больше убеждаясь, что князь идёт на поправку.
Проснувшись однажды после долгого, исцеляющего сна, Рюрик невольно подслушал разговор Ефанды и Ольги.
- Я же вижу, Ефанда, что князь Рюрик люб тебе, - говорила Ольга, продолжая, видимо, ранее начатый разговор. - Зачем ты пытаешься скрыть это от меня? Ведь и он, кажется, привязался к тебе. Беда ваша в том, что оба не хотите признавать этого. Подумай, быть может, я смогу помочь вам обоим?
- О чём ты говоришь, сестра? Кто он и кто я? Разве может князь жениться на простой селянке? Воистину ты бредишь! И потом, как я могу узнать, любит меня Рюрик или нет?
- Сердце подскажет.
- А не примет ли оно желаемое за действительное? Да и не по обычаю это - самой себя мужу сватать. Сам же он привык давно к жизни одинокого волка, не захочет жену брать.
- Но ему всяко придётся обзаводиться наследниками...
- ... И для этой цели он возьмёт дочку какого-нибудь боярина, а не дочь простой селянки...
- ... И урманского князя. Или ты забыла о том, кем был твой отец? Наша матерь Любава вышла замуж за урманского князя Ольбарда, не имея того, что имеешь  ты.
- Но он варяг!
- Твой отец тоже, как, впрочем, и твой брат. Что-то ты слишком забывчива стала, сестра. - Голос Ольги стал теплее. - Не будь глупенькой, Ефанда, не отказывайся от своего счастья. Ни с кем, кроме него, ты не будешь счастлива. Да и он тоже. Сами Боги предназначили вас друг другу.
В горнице на какое-то время воцарилось молчание, затем послышался тяжёлый вздох.
- Ты права, Ольга, я действительно люблю его. Люблю всем сердцем с того самого мгновения, как впервые увидела. Ну и что из того? Разве я могу первая ему сказать об этом? Да я с ума сойду от стыда! Да и не по обычаю это. Как посмотрит на это дед? А брат? Да и сам Рюрик. Уж лучше, сестра, положимся на волю богов. Тебе не хуже меня известно, что они и без нас сделают, что задумали.
-Ты уверена в своих словах?
-Да, - вновь тягостное молчание, затем вздох и уже более весёлые, но полные скрытого страдания слова. - Хорошо тебе, Ольга! Обещана с рождения Перуну в жёны - и никаких терзаний, раздумий, раздвоений. Счастливая!
- Счастливая... - теперь уже горечь слышалась в голосе старшей сестры. - Быть может, я тоже завидую тебе - девушке с судьбой простой смертной. Быть Божьей избранницей - тяжкая ноша. Разве это счастье - сидеть тут и ждать неизвестно чего, когда я нужна ему там? А уйду к нему - всё земное навек потеряю.
-Ты всегда говоришь о Нём как о живом человеке, а не о боге, - с лёгким недоумением проговорила Ефанда.
-Это для тебя Он - бог, а для меня - жених ненаглядный. И довольно об этом. Тяжко мне не то, что говорить - думать о своём будущем.
В доме вновь воцарилось молчание: Рюрик обдумывал услышанное, а девушки занялись каждая своим делом. Вот в горнице раздались шаркающие шаги деда Сварга. Только тогда князь решил открыть глаза и изобразить пробуждения.
- А, ну вот, наконец, наш герой проснулся, - насмешливо проговорил дед. - Как же тебя лечить, коли ты всеми силами стремишься нажить бед на свою буйную головушку? Быть может, стоит подождать, когда ты забудешь про свои безумства и начнёшь вести себя более благоразумно? А то и вовсе связать по рукам и ногам? Хотя такого молодца и сыромятные ремни и, думаю, не удержат. - Однако увидев, что Рюрик раздражённо нахмурился, Сварг примиряюще заметил. - А характер, как я вижу, у тебя будь здоров. Видать, не торопишься пока на тот свет. Это правильно - все мы рано или поздно там будем.
Старик присел на край ложа, припал к груди, слушая сердце, заглянул в глаза больному, ощупал зачем-то руки и удовлетворённо кивнул. Обе сестры тем временем вышли из горницы, и князь услышал, как одна из них спустилась на нижний этаж и зашла в клеть, а другая по какой-то хозяйственной надобности вышла во двор. Тогда Рюрик и решил завести разговор, который сейчас интересовал его более всего.
- Дед Сварг, расскажи мне про дочь твою.
Старик задумчиво посмотрел на князя, пожевал губами и спросил:
- Про которую же тебе рассказать? Трое их у меня было. Одна умерла ещё в младенчестве, другая...
- Про ту скажи, что матерью Ольге и Ефанде приходится.
- Про Любаву, значит, про младшенькую, - из старческой груди вырвался горестный вздох. - Что ж, изволь. Любавушка была моей любимой дочерью. Единственная из всех детей унаследовала она от меня дар к исцелению других. Конечно, дочка была не столь даровита, как Ольга, но тоже многое умела. Боль взглядом унимала, раны благодаря её рукам быстрее залечивались, татя или душегуба указать могла, души людей читала, как иной охотник следы лесных зверей, и даже умела зреть будущее. Однако не принесло всё это счастья моей кровиночке. Многие люди приходили к моей Любаве за советом, хворь свою унять... Да мало ли, зачем могут прийти к ведунье. В добрых делах она всегда хорошей помощницей была, а зла не чинила даже за большую плату. Да и красива была кровиночка моя - Ефанда очень на неё похожа. Многие любили и уважали мою девочку, а только женихи наш дом десятой дорогой обходили. Потому как была Любава бесплодна от рождения. Даже я не мог ей ничем помочь. Видно, хотели боги, чтобы не отвлекалась на своих детей, всецело служа людям.
- Ты ошибся тогда Сварг, не так ли? Ведь у Любавы родились две дочери.
- Нет, не ошибся. - Старик горько улыбнулся. - Я с малолетства знахарствую, болезни, хвори, недуги разные могу определить по глазам, цвету кожи, чертам лица, упругости тела и даже по линиям на ладони. Как же я мог ошибиться в собственном дитяти? Нет, тут совсем не то. - Сварг ненадолго замолчал, собираясь с мыслями. - Любава тогда уж было собралась свой век девкой коротать, да тут зачастил к нам в дом варяг, которого дочь моя намедни от копейной раны излечила. То на праздник какой позовёт, то на игрища. Я не одобрял, конечно, урманин всё-таки, но и не препятствовал. Вскоре он и свататься пришёл. Два раза сватов засылал, дочкину руку просил, и два раза я ему отказывал. А на третий раз сам пришёл. За это время пригляделся я к дочке и вижу, что и она к нему тянется. Оно и понятно - Ольбард мужчина видный, красивый был, Олег весь в него пошёл. Вот тогда и рассказал я ему про Любавин недуг. Думал, развернётся варяг - и поминай, как звали, а он только рассмеялся. “У меня, - говорит, - есть наследник, две зимы назад жена родила, да родами и умерла. Мальчонке мать нужна, а мне жена. Любавушка твоя всякая мне мила будет. Прикипела душа к ней, а она - сердцем чую - ко мне тянется. Оторвать только с кровью и мясом получится. Не противься, отец, дочь твоя за моей спиной как за каменной стеной жить будет. Или ты не хочешь, чтобы она счастье семейное изведала?” Тогда и ударили мы по рукам, а вскоре пышно справили свадьбу. Уехала Любава с мужем на новую родину. Остался я один.
- А как же твоя жена, другие дети?
- Никого к тому времени не осталось - кто уехал с семьёй, а кто погиб. Когда же и последняя, любимая дочь вылетела из родного гнезда, и вовсе тоскливо стало. Тогда каждый день стал я взывать к Перуну и матери-Макоше, просить их, чтобы сменили гнев на милость и позволили Любаве стать матерью. Богатые жертвы на требы клал, к волхвам ходил, сам с мольбами ко всем богам обращался, разные травы в огне при этом сжигал, чтобы лучше слышали они меня. К исходу второго года со дня свадьбы дочери снится мне сон, будто прихожу я в капище - знаешь то, что у Ильмень-озера на холме находится -, а там вместо привычного идола стоит, опираясь на златую секиру сам Перун. Ветер треплет лиловую, расшитую золотом рубаху, звенья кольчуги позвякивают при каждом движении. Был он огромен, точно гора, волосы клубятся, словно туча, очи - что два небольших кусочка ясного неба, борода светится, будто в ней запуталось солнце. Когда же он заговорил, голос был похож на отдалённые раскаты грома. “Радуйся, Сварг, услышаны твои мольбы, - возвестил Перун. - Через девять месяцев родит Любава дочь, а ещё через два года - вторую. Однако ты должен пообещать, что первую внучку отдашь мне в жёны”. “Как же я отдам её тебе? И когда?” “Я сам приду за ней в положенный срок. До того же времени расти её как обычное дитя. И пусть считается она моей невестой”. “Согласен!” - крикнул я. Голос мой потонул в вое ветра и ликующих раскатах грома. Откуда ни возьмись, появилась золотая колесница, запряжённая тройкой вороных коней. Перун вскочил на неё, твёрдой рукой подхватил вожжи и взмахнул на прощание секирой. Золотая молния, молния жизни, врезалась в землю у моих ног. Кони рванулись с места и в мгновение взмыли в небо. “Помни о своём обещании, Сварг, никогда не забывай”, - донёс ветер до меня прощальные слова. Когда я проснулся, за окном бушевала гроза, и слышался мне в раскатах грома весёлый, торжествующий смех величайшего из богов. Через полгода на пороге дома появился Ольбард. Он принёс радостную весть, которую я получил намного раньше его самого - бесплодная жена урманского князя, наконец, понесла. А ещё зять поведал, что однажды ночью во сне к нему пришёл великий славянский Бог и сказал, что столь неожиданной радостью они обязаны именно мне. Тогда я рассказал ему свой сон. На радостях Ольбард поклялся на мече слушать меня во всём, что касается воспитания и вообще жизни ещё не родившихся девочек. Потом в знак благодарности отстроил вот эти хоромы. Так Ольга ещё до своего рождения стала невестой самого Перуна.
- Этого не может быть. Разве может Бог брать в жёны смертную женщину.
- А почему бы и нет? - послышался насмешливый голос незаметно проскользнувшей в горницу Ольги. - Или ты отказываешь величайшему из богов в наличии мужской силы?
- Нет, конечно, но разве возможно назвать невестой ещё не рождённую дочь бесплодной женщины? Бред какой-то!
- Для богов нет ничего невозможного.
- Но не проще ли было взять в жёны уже живущую девушку? Мало ли на белом свете красавиц?
- А, быть может, для таких сложностей есть какая-то особая причина? - лукаво улыбнулась старшая внучка Сварга.
С этим предположением Рюрик не мог поспорить.
- Как же умерла твоя дочь?
- Разве ты не знаешь? - удивлённо спросил Сварг.
- Нет. Как раз незадолго до кончины Ольбарда и Любавы я с дружиной приехал сюда княжить. Сие печальное известие мы получили уже здесь, однако о подробностях до сих пор мне ничего не известно.
- Ещё бы! - хмыкнула Ольга.
- На одном из ваших кораблей помимо воинов плыли две девочки, мои внучки, которых Олег вёз в мой дом по просьбе своей мачехи. Через него же Любава передала, что вряд ли ещё со мной увидится, поскольку предчувствовала скорую кончину свою и своего мужа, просила позаботиться о дочерях и приёмном сыне. Сама же она не хотела бросать любимого в столь трудный для него час.
- Этого не может быть, я бы обязательно заметил на одном из своих кораблей столь необычных поезжан, да ещё девочек.
- Отчего же. Ты был жутко горд возложенной на тебя честью. Какое тебе было дело до двух сопливых девчонок?
- Но мне есть дело до Олега!
- Но ведь он мог и не сказать тебе, что это его сёстры из страха, что ты попросту оставишь и его, и его сестёр на берегу. Если хорошенько подумаешь, то вспомнишь, что тогда ещё не очень с ним считался.
И это утверждение, к своему стыду, Рюрик был вынужден признать верным.
- Так вот, спустя почти месяц мы с Ефандой заметили, что с Ольгой твориться что-то неладное: она побледнела, стала плакать, кричать, а потом упала без чувств и целый день то ли спала, то ли в беспамятстве лежала. Очнувшись вечером, моя старшая внучка рассказала нам о смерти обоих родителей. На княжество Годослава напали воинственные свены. Многих убили, кого-то в полон увели. Ольбард, помня о братской клятве привёл свою дружину в помощь. Была страшная сеча. Дружины твоего отца и урманского князя сумели, как им казалось, вселить страх в сердца ворогов и обратить их в бегство. Но поспешное отступление оказалось обманом. Коварные свены притворным бегством заманили в ловушку отборных воинов обоих князей. Уцелели немногие. Ольбард погиб, Годослав же, чудом одержав победу, спасся. Немногие оставшиеся в живых воини урманской дружины привезли в крепость тело своего князя. Любава, зарыдав, бросилась к мужу. Моя дочь знала, какая судьба ей уготована: её бы, скорее всего, принесли в жертву на тризне по Ольбарду, насильно отправив в царство теней, чтобы и там она была верной подругой своему мужу. Смерть не страшна - страшны ожидание и боль потери. Решение созрело мгновенно. Вскинув к небу обе руки, Любава закричала: “О Перун-громовержец, величайший из богов! Взгляни на дочь свою, на горе её! Ты дал мне дар целительницы и предсказательницы, привёл в мой дом мужа, против моей несчастной доли позволил иметь детей. Окажи теперь последнюю милость: позволь умереть сейчас же, рядом с телом моего любимого, не дай мучиться предсмертным страхом, болью утраты и ожиданием!” Только Любавушка договорила эти слова, как в чистом небе грянул гром, и лиловая молния ударила прямо в грудь моей дочери. Тут же, бездыханная, она рухнула на тело Ольбарда. Люди, видевшие всё это, были поражены могуществом славянских богов, а особенно Перуна. Спустя несколько дней Любаву и Ольбарда похоронили со всеми почестями, которые им полагались. На княжеский престол взошёл младший брат Ольбарда - трусливый и никчёмный человечишка, который сильнее самой смерти боится своего племянника. Несколько раз он подсылал убийц к Олегу, пока не понял, что тот не захочет возвращаться и оспаривать у своего дяди права на престол.
- Это мне известно. Вот лучше скажи мне, Ольга, откуда ты узнала подробности о смерти родителей?
- Разве расстояние или время может быть преградой для невесты Перуна, если она хочет узнать о судьбе своих родных? - лукаво улыбнулась девушка.
К вечеру того же дня в усадьбу пожаловал Олег. Девушки, обрадованные приездом брата, быстро собрали на стол все самые лучшие яства, какие только были в доме. Трапеза вышла отменной. Все весело смеялись и балагурили, а Ефанда даже принесла гусли и спела несколько задушевных песен. Голос у неё был звонкий и чистый, как журчание лесного ручья. Весь вечер Рюрик не сводил взгляд с девушки, с удивлением осознавая, как незнакомое доселе чувство - чувство несказанной нежности - переполняет его. Однако это не делало князя слабым и уязвимым, как думалось ранее - напротив, хотелось сделать что-нибудь отчаянно смелое и на диво прекрасное, что непременно понравилось бы Ефанде.
Лишь Олег в этот вечер был против обыкновения молчалив и серьёзен. Рюрик понял, что старый друг приехал не просто так. Скорее всего, привёз какие-то дурные новости из Новгорода, и чуть позже состоится серьёзный разговор. Но думать об этом как-то не хотелось. Желание просто наслаждаться настоящим было слишком велико.
Однако всё когда-нибудь кончается. После весёлой и продолжительной трапезы сёстры быстро убрали со стола, постелили Олегу постель на соседней от князя лавке и удалились в свою горницу, предоставив мужчинам вести разговоры о делах.
- Ну, что нового в Великом городе? - первым нарушил молчание Рюрик.
- Что там может быть нового? - усмехнулся Олег. - Твоя дружина и Боярская Дума заключила временное перемирие, дожидаясь твоего выздоровления или скорейшей кончины. По городу вновь поползли слухи о том, что твоя мать, скорее всего, была ведьмой и при помощи чёрного колдовства навеяла своему отцу тот сон, благодаря которому тебя и призвали на княжение. Или что ты сам подкупил волхвов, толковавших сон, и они объяснили его в твою пользу. Или что Гостомысл просто искал законную причину, чтобы передать власть в руки одного из сыновей своей любимой дочери. А то и вовсе сна никакого не было - так, байка пустозвонная.
- Ты что, приехал сюда, чтобы рассказывать мне эти старые россказни, которые я наизусть знаю и без того? Про тебя, к примеру, сказывают, будто ты родился от известных шалостей проказливой ведовки и любвеобильного лешего. И что с молоком матери впитал науку о том, как привораживать, обольщать и соблазнять несчастных словенских девушек. Или что сам Ярила по недомыслию обучил тебя любовным премудростям. И что, всему следует верить?
На смуглом лице Олега сверкнула белозубая улыбка. Все эти побасенки были ему прекрасно известны, но в переложении Рюрика всё это прозвучало очень забавно. Отсмеявшись, Олег продолжал:
- Две седмицы назад одна из дочек боярина Вояты родила сына и клятвенно умеряет, что это - твой подарочек.
- А ты видел мальчонку? - равнодушно поинтересовался князь.
- А то как же!
- И что, похож?
- Похож... На старшего сына Воятиного ключника, которого он по весне отослал с караваном в Хазарию.
- Почаще сечь дочку надо было да разговоры душевные иметь, может тогда и правды бы добился, - притворно зевнув, проговорил Рюрик. - А боярина более всего, небось, злит, что собственноручно щенка спровадил в такую даль. Что ж, будет ему впредь наука. А что сам Воята, часто ли прислушивается к россказням дочки?
- Так он ведь, поди, не слепой.
- Это всё, что ты можешь мне рассказать? - ещё раз зевнув, сказал Рюрик. Он чувствовал, что это совсем не то, ради чего Олег ехал сюда, и хотел вызвать его на откровенный разговор.
- А ещё говорят, что одна из внучек старого деда Сварга приворожила тебя и поэтому ты не торопишься вновь на княжеский стол.
“Так вот в чём дело! - сразу догадался Рюрик. - Хочет узнать, каковы мои думы в отношении его сестры. И, скорее всего, мыслит, что я соблазню её, а после оставлю ни с чем. Ну нет, друг ситный, так просто я тебе не собираюсь всё рассказывать. Помучайся маленько в неизвестности. Наука впредь будет, как себя родичи тех девок чувствуют, коим ты сам головы заморочил”.
- И какая же из внучек Сварга меня “приворожила”?
Олег с притворным равнодушием пожал плечами.
- По-разному говорят. Но чаще сходятся, что это старшая - она и красивее, и умнее, и по возрасту больше подходит. Но некоторые говорят, что это наверняка младшая.
- А ты сам как думаешь?
- Я думаю, что ещё совсем недавно ты вовсе не собирался жениться. Возможно, ты хочешь немного развеяться, отдохнуть от княжеских дел, но вряд ли более. Или как?
- Так ты хочешь сказать, что я - тать без чести и совести? - хмуро спросил варяг.
Воевода, смутившись, промолчал - мыслимо ли такой навет князю, а тем более другу бросать?
- Ладно, не колобродь. Поживём - увидим. А сейчас ложись-ка спать, и пусть Род во сне скажет тебе о моих самых заветных думках и, быть может, даст несколько дельных советов.
Олег понял, что разговор окончен и сейчас вряд ли удастся узнать что-нибудь ещё. Изображая крайнюю усталость, Рюрик растянулся на ложе, и закрыл глаза, в душе негодуя на давнего товарища.
Этой ночью князю таки не удалось спокойно проспать до самого утра. То ли Олег на прощание бросил недобрый взгляд, то ли податель судьбы Род решил слегка сбить спесь, да только ночью сквозь сон Рюрик почувствовал крепкий тычок в бок. Он открыл глаза и замер: прямо у его ложа, на низенькой скамеечке сидел маленький белобородый старичок. С той памятной ночи, когда домовой пытался прогнать князя восвояси, они более не виделись. Да и нынешняя встреча, по совести сказать, не особо обрадовала Рюрика. Белун же, как ни в чем не бывало, болтал ногами, точно малое дитя, плел лапти да лукаво поглядывал на гостя.
- Что, княже, не спится? - наконец спросил он.
- Так ты же, бес лукавый, и не даешь соснуть, - нелюбезно ответствовал варяг, приподнимаясь на локте.
- И то правда, - глубоко вздохнув, согласился домовой, отложил в сторону недоделанную работу и виновато заглянул в глаза собеседнику. - Вижу, что сердишься ты на меня по-прежнему. Ты уж прости, не со зла я.
- Не со зла. Едва не порешил человека ни за что, ни про что.
- Так ведь не порешил же. Ну не разобрался чуток - что ж теперь, в петлю лезть? Да и - прости, княже, - уж больно разбойничья была у тебя рожа.
Рюрик усмехнулся:
- Была, сказываешь? А сейчас я, по-твоему, краше сделался, что ли?
- Ежели по совести, так не больно-то ты изменился, - весело прищурившись, ответствовал Белун.
Варяг спешно прикусил губу, чтобы ненароком не рассмеяться и не разбудить хозяев сего гостеприимного жилища. Домовой же, вновь посерьезнев, продолжал:
- К тому ж, княже, душа твоя будто ледяной коркой покрыта. Подумай, много ли людей, которые служат тебе не за страх, а за совесть? Много ли тех, кто любит, а не боится тебя? Ничем не привязан ты к этому миру и не ищешь этой связи. А потому и не жалеешь людей, не любишь их.
- Князь должен уметь мыслить о самом важном, а не о каждом, - нахмурившись, возразил Рюрик.
- А кто решает, что есть самое важное? Уж не ты ли?
Князь молчал. До сей ночи он считал, что живет правильно, и что когда настанет его кон, не придется стоять пред богами с опущенной от стыда головой. Этот маленький старичок разбудил в душе князя старые сомнения, которые иногда принимались изводить его. Вспомнился отец, столь же безжалостный к окружающим. Даже он, родной сын, не мог похвастаться любовью к нему, что же говорить об остальных. Рядом с фигурой отца встала мать - бесконечно добрая и мудрая женщина, которая, однако, могла заставить прислушаться к себе не только убеленных сединами старейшин, но и своего мужа, сурового князя Годослава. Все, кого знал Рюрик, с теплотой и любовью отзывались о его матери Умиле. Даже старики говаривали, что с ее появлением Годослав стал гораздо спокойней, а окрестные ребятишки часто ходили за ней гурьбой. Да, эту женщину многое связывало с миром живых, но она будто черпала силу из этих оков, не становясь от этого слабее.
Белун же безжалостно продолжал:
- Сегодня ты обидел своего единственного близкого друга - просто так, из прихоти. Да ещё и негодуешь - плохо, видите ли, подумал о тебе! А как мыслишь, что он нынче чувствует? Не думаю, что тебе сейчас хотелось бы оказаться в его шкуре. Ты ведь сам видишь, защитить девушек в случае чего некому. Сварг уже стар, сам Олег заходит не каждый день, а иногда и в походы с тобой ходит либо за полюдьем уезжает. Долго лихому человеку или же могучему князю натворить беды? А сироту, сам знаешь, всякий обидеть норовит. Может, ты и не держишь камня за пазухой, но кто может знать наверняка твои думки потаённые? Потому и Олег завел этот разговор. Потому и я защищаю его сестер как могу.
Рюрик глубоко вздохнул. Неожиданно вспомнилось, как он, будучи еще маленьким мальчиком, был жестоко высмеян отцом за какую-то незначительную провинность, и, спрятавшись на заднем дворе, глотая слезы, клялся сам себе, что никогда не станет таким. Но разве он сдержал ту клятву?
- Что ж, понимаю. Ладно, суседушка, я прочно запомню твои сегодняшние слова. Впредь будем жить в мире и согласии. Ты тоже не сердись, что я тебя так об пол ринул.
- Да чего уж там, - отмахнулся Белун. - Однако же и силищи у тебя! Если ты, будучи больным и слабым, сумел так ловко со мною справиться, то когда в полную силу войдешь, небось, и подавно все косточки пересчитаешь, ежели что. Эх, заболтался я с тобой, а ведь у меня еще дел много. Ты спи, княже, до самого рассвета теперь тебя не побеспокою.
Внезапно Рюрик почувствовал, что безмерно устал. Веки будто налились свинцом, глаза сами собой закрылись, все тело, будто тонким покрывалом, обволокла сладкая истома. То ли во сне, то ли въявь князь увидел, как вместо заросшего до самых глаз домового над ним склонилась улыбающаяся Ефанда, услышал ее тихий, словно шелест молодой весенней листвы, голос:
“Спи, княже, спи, любый мой. Нет ничего целительней хорошей еды и крепкого, спокойного сна. Забудь свои тревоги и заботы, оставь горечь и печаль. Ты сейчас не князь, не воин, ты - простой смертный, который, как и все остальные, хочет  свою толику счастья. Спи, Рюрик, спи крепко. Сон вернет тебе отобранные недугом силы, победит слабость, прогонит раздражение и злость, и счастье золотым солнцем засияет над твоей головой. Когда же придет наш кон, пусть веселые девы-виллы поднимут наши души в заоблачную даль, чтобы вместе мы ступили на сверкающий Звездный Мост.”
Внимая любимому голосу и нежным, сладостным словам, Рюрик потянулся, освобождая тело от ненужного напряжения, и без остатка отдал себя в руки блаженному, целительному сну.
Время шло. С каждым днём князь Рюрик чувствовал, как возвращаются к нему силы, а немощь уходит в небытие. Постепенно отговариваться нездоровьем становилось всё сложнее, но возвращаться в Новгород Рюрик не спешил. Вскоре этот молодой, крепкий муж с удовольствием помогал по хозяйству Сваргу, взяв на себя всю мужскую работу. Достаточно окрепнув, он стал ходить на охоту, добавляя добытое к гостеприимному столу своих спасителей. Иногда к нему присоединялась и Ефанда, превращая серьёзное действо в забавное состязание. Самого же князя необычайно тянуло к этой славной, необычной девушке, и он с удивлением замечал, что ему хочется видеть её как можно чаще, что её щебетание не надоедает и не раздражает, а смех звучит как самая приятная на свете музыка.
Ефанде же с каждым днём становилось всё труднее скрывать свои чувства. Временами девушка тосковала по тем временам, когда князь беспомощным лежал на ложе, а она ходила за ним, точно за малым дитятей. Каждое утро Ефанда просыпалась в холодном поту, ожидая, что сегодня Рюрик объявит, что достаточно окреп и возвращается в Новгород. Но дни проходили за днями, и юная ведунья втихомолку радовалась, что страшная минута отодвинулась ещё на день... Ещё... И ещё.
Однако время, словно вода сквозь пальцы, стремительно бежало. Рюрик чувствовал, что нужно возвращаться в Новгород. Нынче утром он, взяв нож, лук и стрелы, в последний раз пошёл на охоту. Однако зверь будто обходил стороной пути-дороги князя. Или, быть может, ему самому было совсем не до охоты, другие думы одолевали. Так, бесцельно бродя по лесу, Рюрик незаметно углубился в его чащу. Странно, но чем дольше он шёл, тем спокойней  и радостней становилось на душе. Вскоре сердце пело у Рюрика в груди, а дурные мысли враз улетучились из головы. Земля нежилась под лучами жаркого солнца, будто юная дева, с восторгом принимающая ласки любимого. Всё вокруг дышало покоем и негой. У князя же было такое чувство, что сегодня боги с особым благоволением взирают на него с небес, а потому обязательно случиться нечто значительное и очень хорошее.
Ближе к полудню ноги сами принесли его к холму, склон которого сплошь был усыпан фиолетово-золотистыми цветами - перуницами, как называли их словене[8]. Слева от князя вилась хорошо утоптанная тропинка - не иначе, как кто-то часто бывал здесь и поднимался на самый верх. Не долго думая, Рюрик ступил на это проторенную кем-то дорожку. Поднявшись на самый верх, он остановился, поражённый невиданным доселе зрелищем, перед которым хотелось пасть на колени. На вершине холма раскинулась солнечная полянка, посреди которой поднимался, царапая ветвями небо, высокий, могучий дуб. Его стволу всемогущие боги придали вид огромного, в два человеческих роста идола. Ветви не скрывали его лица, и было видно, что глаза истукана устремлены в ту сторону, откуда каждое утро из подземного мира поднимается сияющий Хорс. Суровые черты лица полны мудрости и несокрушимой воли. Сильные руки сжимают рукоять огромного меча, остриё которого упиралось в подножие дуба. Изгибы и изломы коры складывались в замысловатый рисунок, напоминающий кольца кольчуги и вышивку одежды на теле бога. Голову нерукотворного идола, будто настоящие волосы, венчали седые мхи, а на том месте, где должна быть борода, кора бугрилась ярким золотистым пламенем. Именно по этим приметам Рюрик понял, что перед ним - воплощение Перуна, бога грозы и сражений.
У ног идола стояла большая каменная чаша для подношений. Приблизившись, князь увидел в ней остатки какой-то пищи, увядший венок из полевых цветов, маленькую лунницу, человечка, плетёного из соломы. Желая воздать должное грозному и сильному богу, Рюрик достал из котомки кусок хлеба, разломил его надвое, одну половину съел сам, а вторую положил в чашу. В ту же минуту с ветки дуба слетела чёрно-белая сорока и принялась клевать подношение.
- Твоя жертва принята, князь Рюрик, - произнёс сзади женский голос.
Рюрик обернулся и ничуть не удивился, обнаружив позади себя Ольгу. Кто ещё мог прийти на это удивительное, ни на одно другое не похожее капище, да к тому же неслышно подойти к бывалому воину?
- Откуда ты знаешь? Не уж то сам Перун нашептал?
Ольга слегка пожала плечами:
- Мы считаем, что сорока - священная птица, принадлежащая богу грозы. Если она склевала твой хлеб, значит, подношение угодно Перуну.
- Что ж, я рад, - улыбнулся князь. - Вижу, ты часто приходишь сюда.
- Да и не только я. Из Перыни[9] тоже часто приходят, - ответила девушка. Подойдя к дереву, она нежно погладила ствол и заглянула в глаза идолу. - Однако сегодня нет времени здесь засиживаться. Идём, дома нас гости заждались.
- Кто?
- Почём я знаю, - загадочно улыбнулась ведунья. - Ведь я ушла из дома ещё раньше тебя.
В который раз Ольга оказалась права. Едва ступив во двор, Рюрик увидел у коновязи двух красавцев-жеребцов. Одного - гнедого широкогрудова силача - князь хорошо знал. Этот боевой конь принадлежал Олегу. А вот грациозного, тонконогого коня белой масти варяг, кажись, видывал в конюшне своего родича Вадима. Но откуда он мог взяться здесь? Поднимаясь по ступеням, Рюрик и впрямь услышал голос Вадима.
Оба гостя сидели на лавках за столом и вовсю угощались тем, что сметливая хозяйка выставляла на стол. Старый Сварг расположился  у печи в сторонке, грея старые кости, а Ефанда, как и подобает хорошей хозяйке, обносила гостей мёдом и квасом. Едва Рюрик ступил на порог, Вадим махнул ему рукой, приглашая занять место рядом с собой. Боярин был весьма хорош собой - высокий, плечистый, хорошо сложенный витязь с ясным взором серых глаз и волосом цвета пшеницы мог покорить любую, даже самую взыскательную девку. С первого же взгляда было понятно, что он-то уж здесь частый гость. А пылкие, влюблённые взгляды, которые этот молодой и весьма гордый боярин бросал на Ефанду, делали понятным и то, ради чего (вернее, кого) он сюда зачастил. В сердце князя закралось неведомое ранее чувство: досада, смешанная с горечью и гневом. Будто Вадим пытается отнять у него что-то, на что не имеет никакого права, что принадлежит только ему, князю Рюрику, сыну Годослава из рода Белого сокола и словенской княжны Умилы, дочери мудрейшего князя Гостомысла. Однако, смирив собственную гордыню, Рюрик всё-таки присел на лавку.
Меж тем Вадим, уже изрядно захмелевший, не отрываясь, смотрел на Ефанду. Когда же она подошла к нему, чтобы наполнить кружку квасом, попытался взять её за руку, но девушка, ловко увернувшись, отошла к деду. Вадим проводил её горящим взором и обернулся к Олегу.
- Хороша у тебя сестра. И лицом красива, и статью, хозяйка добрая, разумна опять же. Всякий дом собою украсить может. Любой боярин за честь почтёт её в жёны взять. Слушай, Олег, - встрепенулся Вадим от новой мысли. - А отдай ты мне её в жёны. Казны много у меня, и она, и дети наши ни в чём нужды знать не будут. Рода-племени я высокого, да и ты в Новом граде не из последних будешь, самому князю первый друг. Ты только скажи, любое вено тебе уплачу, за эдакую девку ничего не жалко. Как, берёшь меня в зятья?
Если бы Вадим был менее пьян, он бы заметил, как напряглись все, кто присутствовал при этом разговоре. Сердце Рюрика, гулко ударившись о рёбра, испуганно замерло, а после затрепыхалось пойманной птицей. Горло будто сжала чья-то безжалостная рука. Захотелось вцепиться в глотку самоуверенному боярину, но князь не позволил даже единой жилке дрогнуть на своём лице. Сварг недовольно нахмурился, однако счёл нужным промолчать. Олегу же речи Вадима также явно пришлись не по вкусу: взгляд его стал жестче, а весёлая улыбка отчего-то теперь более напоминала звериный оскал.
- Что ж ты у меня-то спрашиваешь? - тихо проговорил он. - В семье и постарше меня есть.
Вадим вышел из-за стола и бухнулся на колени перед Сваргом.
- Дедушка Сварг, не прими за дерзость, выслушай меня. По нраву пришлась мне внучка твоя, Ефанда. Позволь сватов заслать в ваш дом, в жёны взять девушку. Сам знаешь, богат я и знатен, любое вено заплачу, какое скажешь. Будет и она, и дети её жить в доме моём, словно в Ирии небесном. И тебя не забудем, на золоте есть и пить будешь, только отдай мне Ефанду!
- Я внучку неволить не буду, - пожевав губами, ответил старый ведун. - Злато-серебро мне твоё без надобности, а помощь коли какая понадобится, так я и Олега попрошу. Поговори с Ефандой сам. Ежели не откажет, так шли сватов. Ну а на нет, сам знаешь, и суда нет.
Вадим смутился. Вообще-то следовало сначала с девушкой сговориться, а после уже свататься. Да не так, словно впопыхах, а соблюдая все обычаи, чтобы не обидеть будущих родичей или, того пуще, девушку. Но сказанного не воротишь, а потому Вадим глубоко вздохнул и оборотился к предполагаемой невесте.
- Прошу тебя, Ефанда, выслушай меня! Ты красивая девушка, хорошая хозяйка, ты достойна того, чтобы мужчина всю жизнь тебя носил на руках, не давая жёсткой земле коснуться твоих ног. Я готов молиться на тебя как на богиню до конца своих дней. Взамен же прошу тебя только об одном: согласись стать моей женой и хозяйкой в моём доме!
- Нет, боярин, и не проси! - сложив руки на груди, насмешливо ответила молодая ведунья.
- Это почему? - ошарашено спросил Вадим.
- Да потому. Ты, боярин, жену словно кобылу на торгу выбираешь: чтоб и красива, и умна, и статна была, чтоб хозяйка хорошая, да ещё желательно, чтоб и перед другими похвалиться можно было. За это и переплатить не жаль, потому и вено любое предлагаешь. Ты бы ещё зубы мои посмотрел, боярин, для полной уверенности. А то вдруг я здоровьем слаба? Не видать тебе тогда здоровых и крепких наследников. Так что благодарствуй за честь, боярин, но не про нас она.
Какое-то время в доме царила тишина. Вдруг, не выдержав, тихонько прыснула в кулак Ольга. Следом за ней усмехнулся Рюрик, захохотал Олег, ласково посмотрев на младшую внучку, улыбнулся Сварг. Вадим недоумённо оглянулся кругом, и губы его сложились в обиженную ухмылку.
- Красивая ты девка, Ефанда! - с досадой пробормотал он. - Красивая, хозяйственная... но глупая.
Это утверждение вызвало новый взрыв хохота, да такого громкого, что даже кони во дворе ответили ржанием. Наконец, поддавшись общему веселью, рассмеялся и Вадим.
- А за меня пойдёшь? - неожиданно спросил Рюрик.
В один миг вновь воцарилась тишина, лишь Ефанда ещё какое-то время смеялась.
- Да ты сватов засылай, князь, а там посмотрим! - проговорила девушка и вдруг замерла, встретившись с варягом взглядом.
Рюрик был совершенно серьёзен, даже тень улыбки не таилась в его глазах. Ефанда вдруг зарделась, словно маков цвет и опустила глаза долу. Грудь её будто сдавило, так что стало трудно дышать, во рту вдруг стало сухо. Справившись с волнением, девушка неуверенно проговорила:
- Что же ты сразу меня-то спрашиваешь? У дедушки бы сперва спросил...
- А я  для начала твоим согласием заручиться хочу. Вдруг я тебе не люб, или кому другому уже обещалась?
Девушка растерянно поглядела на князя:
- Нет, никому я ещё не обещана... Да зачем тебе я, княже? Рода я не высокого, богатства особого нет. В Новгороде, небось, краше боярышни есть и богаче меня. К чему тебе внучка старого Сварга?
- Ну как же! - неожиданно нежно улыбнувшись, ответил варяг. - Ты ведь ведунья, а я, как-никак, воин, да к тому же князь. Воина ведь и ранить могут, а князя отравить. Кто же лучше всего будет ухаживать за раненым или больным, как не жена? А, может, заговор какой сотворишь? От врагов, например, или на жизнь долгую. Ведунья, она, знаешь, как полезна в хозяйстве бывает.
Ефанда даже задохнулась от такой речи, вспыхнула было от негодования, но взглянула в смеющиеся глаза Рюрика и промолчала. «Поделом тебе, девка, - прозвучал насмешливый голос у неё в голове. - Каков вопрос - таков ответ».
- Да шучу я, - ласково проговорил князь. - Люба ты мне, Ефанда, свет белый без тебя не мил. Скажи, люб ли я тебе, пойдёшь ли за меня замуж?
- Да, - еле слышно прошептала девушка и вдруг, весело вскинув голову, рассмеялась. - Шли сватов, княже, коли тебе и впрямь так нужна собственная ведунья. Авось дедушка не откажет.
- А зачем ждать! - воскликнул Рюрик. Он обвёл глазами горницу и остановил взор на Вадиме. Глаза варяга недобро сверкнули, на лице мелькнула странная усмешка. Вадим побледнел, предчувствуя, какую казнь готовит ему счастливый соперник. Сварг нахмурился и недовольно хмыкнул, а Ольга тихонько охнула, но Рюрик перевёл взор на Олега. - Друг мой любезный, товарищ верный, во многих переделках мы с тобой бывали. Бывало, своим телом ты меня от врагов закрывал, бывало и наоборот. Окажи ещё одну услугу: будь моим сватом.
- Ну уж нет, княже, не ищи лёгких путей, - весело расхохотавшись, ответил молодой урманин, который сейчас более всего напоминал сытого, довольного кота. - Негоже единокровному брату собственную сестру сватать. Вот приедем в Новгород, возьмёшь кого-нибудь из ближних бояр и сосватаешь девушку. Как говорится, тише едешь - дальше будешь. И то правда. Что ж, возвращаемся в Новгород. - Рюрик повернулся к хозяевам дома и до самой земли поклонился Сваргу, Ольге, а затем и Ефанде. - Спасибо вам за ласку, за хлеб-соль, добрые люди, простите, коли какую обиду от меня видели. На днях ждите сватов. А ныне, други, поехали домой.
Олег и Рюрик вышли сразу, а вот Вадим замешкался. Глядя на Ефанду глазами человека, приговорённого к страшной казни, он подошёл к девушке вдруг поклонился в пояс.
- Прости меня, Ефанда, ежели по глупости да по гордости своей обидел тебя своим сватовством. Живите с князем счастливо и... не поминай меня лихом!
С этими словами боярин повернулся и стремительно вышел из горницы. Заржали кони, и скоро двор Сварга опустел.
Свадьбу Рюрика и Ефанды отпраздновали в месяц рюен[10]. Мудрый Волхов[11] принял супружеские клятвы варяга и его избранницы, после князь повёл девушку вокруг ракитового куста, скрепляя брачные узы. Когда же отшелестела опавшей листвой осень, отсвистела вьюгами зима, отгремела грозами весна, и наступило жаркое лето, под самый перунов день молодая жена родила князю дочку. Радости Рюрика не было предела. Несколько дней кряду князь, ближние бояре, вся княжеская дружина и челядь пировали в княжьих хоромах. А нарекли девочку по матери княгини Любавушкой.
[1] Хорс - божество солнечного диска. Не путать с Даждьбогом (Богом  дающим) - богом Солнца и Ярилой - богом весеннего буйства. Есть также предположение, что Хорсом звали солнечного коня.
[2] Леля - богиня весны, одна из Рожальниц.
[3] Лада - богиня любви у славян, по легенде жена Рода и мать Лели, одна из Рожаниц. Также олицетворяла собой лето.
[4] Черевьи - обувь, сшитая из кожи, снятой с живота (чрева) животного
[5] Урманами славяне называли норвежцев.
[6] Клеть - не отапливаемая пристройка в избе, соединённая с жилым помещением сенями. Часто использовалась как кладовая или летняя спальня.
[7] Суседом наши предки называли домового.
[8] Словенами называли племя ильменчких словен, живущих на севере, в районе городов Новгород, Ладога, Псков. Славяне - общая совокупность племён, составляющая народность.
[9] Перынь - славянская деревня близ Новгорода, в древности один из центров языческого поклонения Перуну.
[10] Рюен - сентябрь.
[11] Волхов - река, протекающая через Новгород.
2. Падение 
Лучи яркого послеполуденного солнца нежно ласкали воды величавого Днепра, а тот, игриво дробя солнечный свет, рассыпал его милиадами развесёлых зайчиков. Речная зеркальная гладь хранила отражение большого, красивого града, обычно суетливо-неспокойного, но нынче отчего-то сонно-ленивого. Покой, нега, жара... Лето уж перевалило за половину, давно отшумел-отгуляли купальские праздники, недавно отхороводился и Перунов день. Скоро, скоро летняя духота сменится блаженной осенней прохладой, а после запоют свои песни вьюги - вечные спутницы хозяйки зимы, но пока... Нега, жара, покой...
Город, раскинувшийся на берегу Днепра, принадлежал полянам, издревле живущим на этих землях. Как ильменьские словене вели свой род от самого князя Словена, коий дедом звал самого Перуна, так и поляне своим предком почитали Кия - божественного кузнеца и перунова побратима. Даже град, хранящий княжий стол, назвали в его честь Киевом. Жили оба племени дружно, обид друг другу не чинили, косо не глядели. Да, в самом деле, с чего им лаяться, когда общего порубежья нет, интересы у каждого свои, даже враги разные: словене всё больше с варягами бились, поляне - со степняками да хазарами. Разве что на языке одном говорили да богов одних и тех же чтили. Злые языки баяли, правда, будто поляне словен слегка недолюбливали. Мол, горды, спесивы, старшими себя величают. Но это, как есть, неправда одна. Разве могут братья всерьёз браниться из-за такой малости, как старшинство?
Покойно нынче в Киеве. Лишь тем летом могучий князь Дир ходил в поход на хитрых греков, крепко побил их да богатый откуп взял. Так что греки нынче свои раны зализывали, недосуг им было степняков на порубежье русское натравливать. Да и хазары, устрашённые мощью полянского оружия, притихли. Лишь старики ворчали в густые бороды: после победы стали появляться в Киеве молельни чужой, греческой веры, рекомой христианством. Вот и скажи, победа ли то была или новое наступление бесчестных греков?
Жара, покой, нега окутала ныне Киев. Но вдруг на горизонте возникли летящие, точно птицы, ладьи. Воды Днепра несли их бережно, величаво. Красота, да и только! Всё ближе подходили летящие под парусами красавцы. Вот уж слышна разливающаяся над рекой песня. Ветер туго выгибал бело-красные паруса. Лишь головная ладья шла под синим парусом с белым соколом - знаком новгородского князя Рюрика. Не иначе как посольство пожаловало.
Обманчиво-ленивый город как-то враз ожил, зашевелился. На пристани появились гридни, отроки, повыглядывали любопытные бабы да девки, высыпали вездесущие ребятишки. Вот, наконец, караван из трёх лодий пристал к берегу, а на встречу ему из ворот идёт князь. Впрочем, нет, не князь Дир, а его брат Аскольд. Братья давно, ещё в самом начале правления поделили бремя княжеской власти. Дир часто уходил в походы, поддерживал отношения с другими землями, княжествами да князьями, выезжал на охоту, принимал посольства, временами вершил суд в своих владениях.  Аскольд успешно разбирался с внутренними делами, принимал купцов и решал, кто достоин высочайшего внимания старшего из князей.
Вот с ладьи перекинули сходни, Аскольд с малой дружиной уверенной поступью шагает к берегу. Вадим, родич князя Рюрика и глава посольства, уж поджидал его на палубе.
- Гляди-ка, как быстро пришёл, - насмешливо хмыкнул голос откуда-то из толпы посольских. - Дары, небось, посмотреть.
Слава о сребролюбии молодшего из князей[1] ушла далеко за пределы полянских земель.
- Ага, - радостно ответил кто-то помоложе. - Купцов бы подольше мурыжил.
- Да тише вы, охальники, - рыкнул потихоньку чей-то бас.
За спинами лучших посольских мужей на молодёжь зашикали старики. Миг - все разговоры стихли. Сапог князя Аскольда ступил на сходни. Следом за ним поднялись полянские бояре, лучшие мужи Киева. Вот уж князь Аскольд и боярин Вадим стоят друг против друга.
- Здрав будь, князь, - в пояс поклонился Вадим хозяину.
- И тебе здравия, - важно кивнул Аскольд. - С чем пожаловал, гость новгородский?
- Весть у меня от князя Рюрика. А пока прими дары, князь Аскольд.
Двое сноровистых отроков тут же положили к ногам князя драгоценные шкуры соболиные да песцовые, ещё двое вынесли посуду драгоценную - золотую да серебряную. Ещё один - блюдо с каменьями самоцветными. Последний преподнёс Аскольду меч булатный да нож самозатачивающийся - диковинку, кою лишь в Новгороде и ковали. Оружие и меха удостоились лишь беглого взгляда киевского князя, а вот при взгляде на самоцветы и драгоценности глаза на его бесстрастном лице вспыхнули, точно у влюблённого юноши, узревшего лик любимой. Сразу видно, что более по сердцу сребролюбивому Аскольду.
Оглядев дары, младший князь вонзил взгляд в лицо Вадиму - чисто хозяин самой преисподней возник. Не глаза - бездонные дыры, полные мрачно-чёрного, льдисто-холодного пламени полыхали на лице Аскольда. Холодок пробежал по коже боярина - точно средь жаркого лета потянуло зимней стужей. На мгновение Вадиму Храброму почудилось - кромешная тьма обступила со всех сторон, под ногами разверзлась бездонная ямина, куда с немым воплем полетела его душа. Миг - и прошло наваждение, как не было. И как только на ногах сумел устоять? Как в самом деле криком не изошёлся? Глядь - глаза-то аскольдовы обычные, никакой бесовщины не видать, лишь самодовольная ухмылка кривит уста.
- Добро пожаловать, гости новгородские, на землю Киевскую.
Вадим не раз уже бывал в Киеве. Дважды по торговым делам, один раз - воинские пути завели. А самый первый раз - ещё едва десять лет от роду минуло. Тогда в Киев его взял отец. Сам град поразил мальчишку непривычными каменными палатами, солнечными улицами да шумным, говорливым людом. А вокруг Киева - всё больше широкие просторы да невиданное для северных земель редколесье. Солнца столько, что небо кажется не голубым или синим, а золотистым. Будто на лазурь дохнули невесомой золотой пылью. Широко кругом - всё больше поля, холмы или равнины. Нет, не для него такие просторы. Куда милее в укромном, сумрачном, величавом лесу. Тот и накормит, и от ворога убережёт, и ленью телесной забуреть не даст.
Или дело не в просторах, пугающих своей широтой, а в той, к кому сердце стремилось, кому жизнь свою он до капли готов был отдать? Вадим нахмурился - в который раз, вновь и вновь мысли его возвращались к НЕЙ. Да, Ефанда уж два лета замужем, уж дочка подрастает, а он всё ещё ждёт, надеется. На что? Вот и немногочисленные друзья, и брат Воронок говорят - скверный характер стал у него последнее время из-за этой любви. Давно следовало вынуть занозу из сердца, очистить гниющую рану, но нет! Свербит в душе гаденькая, дурно пахнущая, подлая надежда: всё устроится! Любимая будет принадлежать ему. Какой ценой? А вот цена с каждым днём интересовала всё меньше и меньше.
Раздался стук в дверь, в опочивальню вошёл невысокий, широкоплечий отрок.
- Князь Аскольд велел проводить тебя в его покои.
Вадим недовольно нахмурился - не смерд, чай, чтоб вот так-то за ним посылать.
- Зачем?
- Не ведаю, - пожал плечами парнишка.
Вот же болван! Однако, хозяин в своём праве. Придётся идти. Хоть не холопа за ним прислал, и то ладно.
Звук шагов гулко ударялся о стены и резво бежал дальше. Впереди шёл отрок, Вадим неторопливо двигался за ним. Чёрная искра глухого раздражения неприятно карябала душу. Признаться, Аскольд боярину был совсем не по нраву. Да и кому, скажите на милость, он мог быть по нраву? Горбатый (говорят, из-за перенесённого в детстве недуга), коротконогий, плешивый, с редкой рыжей бородой, Аскольд больше походил на отпрыска нечистого духа, нежели князя. Глазки маленькие, бегающие, вечно прищуренные, будто их владелец боялся выдать свои потаённые мысли. Рот большой, часто кривящийся в иронично-презрительной ухмылке. Длинный, хищный нос больше напоминал ястребиный клюв. А вот силой этот витязь обладал немереной - в потешной борьбе либо кулачном бою мало кто мог супротив него устоять. Правда, воинскому делу всё ж таки обучен не был - не способны руки оказались к оружию. Одевался князь щегольски, что ещё больше подчёркивало общее уродство.
Будучи старше летами, Аскольд, тем не менее, считался младшим князем, разбирающим и утрясающим лишь внутренние дела. Поговаривали даже, что Аскольд - вовсе не княжий сын, а подкидыш. Тем более, что его матери никто никогда не видел. Но прежний князь любил и баловал старшенького, а, стало быть, всё это - слухи, не более того. Хотя... Кто его разберёт? Может, князь околдован был.
Но была и ещё одна причина, почему нелюб князь Аскольд был Вадиму. Уж слишком живо напоминал он о счастливом сопернике боярина, ведь приёмный сын Рюрика носил то же самое имя - Аскольд.
Наконец отрок остановился у широкой резной двери, распахнул её, провозгласил:
- Боярин Вадим, посол новгородский.
Вадим ступил в покои младшего князя, двери за ним затворились.
Светлица, залитая уходящим солнечным светом, просторна и чиста, как и положено княжеским покоям. Лавки и сундуки убраны покрывалами драгоценными, на окнах - занавески шёлковые узорные, на полу - ковры пушистые. Сразу видать, привык жить князь на широкую ногу. У широкого окна - стол, уставленный лёгкими яствами: яблоки мочёные, капуста квашеная, икра чёрная да белая, пироги, грузди солёные, рябчики печёные... Да всё на посуде драгоценной. А в самой середине стола - расписной квасник и запотевший кувшин, источающий тонкий аромат греческого вина. Хлебосольного хозяина витязь не увидел.
- Мира с процветания тебе, боярин, - раздался скрежещущий голос откуда-то сбоку.
Вадим резко обернулся, с трудом подавив нежданно охватившую его дрожь. Аскольд, привычно кривя губы ироничной ухмылкой, оказался у него за спиной. Боярин поклонился:
- И тебе, князь, всех благ.
- Раздели со мной трапезу, гость новгородский, - хозяин широким жестом указал на стол.
Ох, как же не хотелось Вадиму принимать это приглашение! Но отказать - значит смертельно оскорбить человека, от которого слишком много зависит  в Киеве. По всему видать - намечается совместная трапеза, одна из тех, где заключаются НАСТОЯЩИЕ союзы, где вершатся воистину великие дела, достойные воспевания в веках, но о которых (слава Богам!) мало кому и что известно.
- А князь Дир не обидится? - попытался уйти от ненужного ему союза Вадим.
Улыбка довольного, сытого кота, играющего ничего не подозревающей мышью.
- Не обидится.
Сели за стол. Аскольд, как хозяин, разлил в чарки квас.
- За братьев наших, князя Рюрика и князя Дира.
Первый глоток едва не стал поперёк горла под чутким взглядом сотрапезника, но недаром в жилах Вадима текла кровь князей новгородских - живо с собой справился. Взял с блюда пирог, а в голове одна мысль бьётся: к чему всё это? Он ведь не мир или войну творить приехал, не судьбы людские вершить, не просить и не обещать - всего-то о торговле речь, о подтверждении обязательств и клятв прошлых лет. Или Аскольд задумал наконец сверзнуть с престола младшего брата? Так ведь не позволят ему единолично на престол сесть бояре киевские - сейчас-то едва терпят. Срамно это - ставить главой того, кого сами Боги отметили тяжким клеймом уродства.
- Ладно ли в землях новгородских? - задал вопрос князь, будто бросая первый, пробный камушек.
- Всё ладно, хвала Богам, - всё более настораживаясь, ответил боярин.
Вновь пенный напиток наполнил чарки. На этот раз выпили молча.
- И не надоело тебе, славный боярин, внук самого Буривого, под началом пришлого князя служить?
Вадим усмехнулся. Да, нечто такое он и ожидал от Аскольда и даже успел приготовить достойный ответ. Но уста, помимо воли, произнесли то, что велела душа:
- А самому не надоело ещё под молодшим братом ходить?
Сказал - и тут же прикусил ставший излишне самостоятельным язык. Сам себе дивился Вадим - давно уж не рёк он столь откровенно. Аскольд вдруг лениво усмехнулся. Так, будто знал больше, чем его собеседник мог себе представить.
- А с чего ты взял, будто это я под ним хожу, а не он подо мной. Дир - не князь, личина князя. Так, болван стоеросовый. Нет, боярин, истинный хозяин здесь - я. Но речь не обо мне. Я-то лучше в тени своего державного братца постою да на людей погляжу. А вот ты... Само имя твоё пророчит тебе быть князем[2].
Вадим весело расхохотался:
- Нет, князь Аскольд, позволь уж мне быть хозяином лишь в своей вотчине. Ты меня по себе судишь, и в том беда твоя. Того не поймёшь, что не надобен мне княжеский стол, не под то я Богами заточен. Да и волю прежнего князя, Гостомысла, чту свято.
Сказал - и осёкся, будто весь воздух из тела разом вышел: те самые бесовские глаза-дыры снова внимательно изучают его. Взгляд скользнул по переносице к губам, подбородку, шее - туда, где под кожей часто-часто бьётся живчик. Вернулся к глазам.
- Но ведь есть нечто, принадлежащее князю Рюрику, что ты считаешь своим, - голос Аскольда прошелестел будто издалека. - Что же это?
Вадим отчаянно боролся с самим собой. Смолчать было выше его сил, но и открыться - немыслимо. Боярин тщательно скрывал ото всех то, что нынче его принуждали сказать, как самую страшную, постыдную тайну, и в то же время восторженно лелеял, как счастливое воспоминание, как восторженную мечту.
- Ну? - слегка повысил голос князь.
- Жену князя.
Твёрдая, но осторожная рука тронула плечо Вадима. Боярин вскочил, с трудом ловя собственный крик. У ложа стоял тот самый отрок, что провожал его в покои князя Аскольда.
- Почивал, боярин? - тщательно пряча усмешку, спросил парень.
- Почивал?
Вадим огляделся. Та самая ложница, где его поселили нынче. Аскольд... Не уж то приснилось? Отрок терпеливо ждал, пока боярин отойдёт ото сна, и вдруг, отчего-то смутившись, пробормотал:
- Князь Дир зовёт на пир. Лишь тебя, боярин, дожидаются.
И вновь они шагают по коридорам княжеских палат, вновь широкая спина всё того же отрока указывает путь. Нет, шли они совсем не там, где давеча, но Вадима так и подмывало окликнуть  парня, спросить... О чём? Приходил ли он за ним в ложницу? Отводил ли к Аскольду? Да тот лишь умалишённым сочтёт боярина, а послы таковыми быть не должны. Вадим промолчал.
Гул множества голосов оповестил, что конец пути близок. Вот, наконец, и трапезная. Тряхнув золотыми кудрями и расправив без того широкие плечи, боярин вошёл, заложив пальцы за узорный пояс. Князь Дир широко улыбнулся, кивнул на свободное место ошую себя - одёсную уже восседал гордый, как всегда чуть надменный Аскольд. Вадим впился взглядом в его лицо, ища ответ на свой незаданный вопрос: что это было? Явь? Сон? Морок? Молодший князь прищурился и гневно поджал губы: невежливо столь нагло и открыто пялиться гостю на хозяина. Громко поприветствовав обоих князей, боярин уселся на предложенное ему место.
Славный был пир! Как Аскольд слыл сребролюбивым и скупым, так его брат Дир - хлебосольным и щедрым. Столы ломились от разнообразных блюд, широкой рекой лились квас, медовуха, пиво, даже чарку терпкого царьградского вина получил Вадим из княжеских рук. Без счёта кричали здравницы князьям киевским и князю новгородскому. Скоморохи веселили люд честной задорной пляской, громкой музыкой да частушками. После гусляры-песельники выводили густыми голосами волнующие напевы. Специально обученные девушки-рабыни из далёких стран танцевали невероятно чувственные, знойные танцы. Последнего развлечения боярин, правда, не одобрял. Ему гораздо больше нравились весёлые танцы свободных дев, танцующих не по принуждению, а по воле души, но его никто не спросил. Не дело это - указывать хозяину, чем гостей развлекать. И потом - другим, кажется, нравится.
Ласково глядя в глаза боярину, князь Дир живо интересовался здоровьем князя Рюрика, молодой княгини, их дочери, пасынка Аскольда, некоторых других знакомцев. Князь Аскольд - не то. Он сидел мрачнее мрачного, смурнее смурного, в разговоры не вступал, пил не хмелея и будто вовсе не одобрял общего веселья. Несколько раз его глаза цвета преисподней выуживали взгляд Вадима, но тот каждый раз трусливо отворачивался. Да и кто, скажите на милость, сохранил бы присутствие духа под таким-то взглядом?
Вскоре боярин заметил, что как-то слишком быстро хмель окутывает его своими липкими, сладостными сетями. В другой раз это открытие заставило бы его остановиться, но сейчас... Сейчас Вадим вдруг почувствовал себя необычайно хорошо. В тень отошли все горести, беды, печали. Изморозью беспамятства подёрнулись воспоминания о счастливом сопернике, о полюбившей другого возлюбленной, обо всех невзгодах - больших и маленьких - разом. Захотелось плясать, петь, смеяться от души, без оглядки - как в детстве. Даже князь Аскольд, кажись, повеселел, на него глядючи.
В общем, к самому концу пира боярин был бессовестно пьян. Разум, время от времени выныривающий из глубокой, зловонной ямы опьянения, приходил в ужас от речей и действий своего хозяина. Вот только жестокий (или всё-таки милостивый?) хмель утягивал тот разум всё глубже и глубже, в самое беспамятство. Вадим плохо помнил, когда и как покинул княжескую трапезную. Остались лишь смутные воспоминания о том, как два отрока тащили его по коридорам, как гулко отдавались в ушах их шаги, как заплетались, не желая никуда идти, его собственные ноги. Почти без скрипа отворилась дверь, и грузное тело упало, наконец, на жёсткую лавку. Ещё до того, как отроки покинули ложницу, богатырский храп возвестил, что боярин без боя сдался в руки сна - младшего брата самой смерти.
Клочья серого тумана, смердящего тленом и дымом погребального костра, клубились вокруг боярина. Они настырно лезли в рот, нос, глаза, уши - горькие на вкус, мерзкие на запах, мрачные на вид. В тумане слушались голоса - то страстные, то грубые, то визгливые, то нежные. Или  вдруг всё прерывалось издевательским смехом или стоном, полным немыслимой боли, или отчаянным криком. То вдруг туман принимался бесстыдно ласкать его, но стоило лишь Вадиму отмахнуться от его липких щупалец, как они жёстко оплетал руки-ноги, не позволяя пошевелиться. Дышать было тяжело и неприятно.  Вадим начал задыхаться, и туман, будто обрадовавшись, крепко спеленал его, заперев остатки воздуха в лёгких. Холодный, липкий пот ужаса выступил на лице боярина, он забился в связывающих его путах и... проснулся.
Стояла глубокая ночь. Любопытный месяц осторожно подглядывал в распахнутое настежь окно. Голова гудит, как чугунный колокол, но, что удивительно, других признаков тяжкого похмелья нет. Вадим огляделся, силясь понять, где же нынче довелось ночевать, и замер в недоумении. Это же покои Аскольда! Точно такие, как он помнил в своём сне. Вон, даже остатки их трапезы по-прежнему стоят на столе. Ой-ли, сон ли то был?
Еле слышный шорох заставил боярина вздрогнуть... Нет, буквально подскочить от неожиданности, стремительно обернуться... На соседней лавке, в самом тёмном углу сидел НЕКТО. Вадим замер, вглядываясь в темноту и, конечно, не узнавая того, кого его глаза различали только как большое чёрное пятно. Полно, да человек ли это? Может, дух нечистый? Вдруг послышался хрипловатый смех:
- Да, боярин, а ты, оказывается, горазд пить.
У Вадима отлегло от сердца. Князь Аскольд. Впрочем, кого ещё он думал здесь встретить?
- Как здоровье, боярин? Водицы испить не желаешь?
Молчание в ответ. Не желая говорить, Вадим пристально, до рези в глазах вглядывался в то, что виднелось там, в углу. Отчего-то было страшно - до рези в животе, до противной дрожи коленях. Как чадо неразумное, проснувшееся от страшного сна и вместо знакомых с детства покоев очутившееся вдруг в зловещем, укутанном тьмой царстве, где из особо тёмного места на тебя вот-вот кинется... Кто? Анчутка? Бабай? Змей Горыныч? Сам владыка мёртвых Ний? Большинство детей в таких случаях с головой зарывается в одеяло в надежде, что опасность не заметит, проскользнёт мимо, улетучится. Не таков был в детстве Вадим, который продолжал упрямо таращиться, оборачиваясь на любой звук, но не упуская при этом из вида опасного места. Чтобы, значит, с открытыми глазами встретить врага. Младшие братья почитали это за великую храбрость. Истина же была в том, что мальчишкой он просто боялся не увидеть, что происходит. Ужасно боялся.
- Впрочем, не обо мне речь, - раздался тот же голос. - Другой встреча эта надобна.
Чуть в стороне вдруг появилось небольшое облачко. Светящееся серебристым светом, оно разрасталось, становилось ярче, наливалось непонятной спелостью. Будто лунный отблеск спустился с небес в покои аскольдовы. Из мрака выступили лавки, столы, сундуки, прочая утварь. Даже черты князя уже ясно можно различить. Повеяло холодом - совсем как зимой в неожиданно открывшуюся дверь. Вот серебристое облачко вытянулось в гигантский кокон - словно у гусеницы, но размером с человека - стало плотнее, явственней. По низу побежали всполохи багряного пламени. Точно завороженный Вадим следил за настоящим волшебством - как снежный кокон, пронизываемый багряными молниями, вдруг рассыпался, явив прекрасную Деву.
О, что это была за красавица! Черты лица совершенны - высокое чело, брови точно крылья птицы, длиннющие ресницы, упругие щёчки, губы нежные, как лепестки шиповника. Превосходная, ладная фигурка буквально светилась сквозь тонкую рубашку, вышитую по подолу багряною нитью. А волосы... Предки великие, что за волосы! Цвета воронова крыла, они плотным плащом покрывали прелестные плечи и спину, спускаясь до самых колен. Кажется, если целый кувшин скатного жемчуга высыпать в эти волосы - все до единой жемчужинки затеряются, запутаются в этих густых волнах, ни одна пола не достигнет. Не дева - Богиня!
- Всё верно, боярин, - вновь раздался вкрадчивый голос Аскольда. - Богиня и есть.
Боярин спустил ноги на пол (в босые ступни тут же будто вонзились тысячи морозных игл) и замер, жадно всасывая взглядом невероятное виденье.
- Узнал ли? - ласково улыбнувшись, спросила красавица.
Ещё бы! Как он мог не узнать её - прекрасное воплощение ночи, зимы, смерти, холода, страшную и прекрасную одновременно госпожу Морену.
- Верно, это я.
- Ты - прекраснейшая из богинь! - разомкнув, наконец, уста, выдохнул Вадим.
Морена рассмеялась - будто звонкие ледяные колокольчики зазвонили. В этом смехе совсем сомлевшему было боярину вдруг почудилось глумливое торжество жестокого победителя. «Да нет, показалось, - решил он, взглядом лаская красавицу. - Не может же она...»
Меж тем богиня начала новое превращение. Волосы её, разделившись, сами собой сплелись в две косы и тут же покрылись сверкающей, как морозная изморозь, тончайшей фатой. Голову её увенчала серебряная коруна, украшенная драгоценными адамантами[3]. Тонкая сорочка заметно уплотнилась, превратившись в красивое вышитое белым по белому платье, обильно усыпанное по подолу и рукавам алым яхонтом[4], жемчугом и адамантом. Величаво, как может лишь богиня, Морена подошла к боярину, тонкими холодными пальцами дотронулась до его щеки.
- Ты силён, храбр, хорош собой, - с улыбкой произнесла она. - Настоящий витязь. Я знаю, с тобой поступили жестоко, несправедливо. Ты хочешь восстановить справедливость?
Точно истукан, сидел Вадим на лавке. От прикосновения этих тонких, изящных пальцев по всему телу разливались какие-то странные токи, заставляющие кожу вздыбливаться, а мышцы нервно подёргиваться.
- Ты хочешь стать МОИМ витязем?
Настоящее счастье наполнило сердце. Да, ничего другого боярин не желал больше. Стать её витязем, её хранителем, её слугой... Тихий смех, похожий на звон серебряных колокольчиков, оборвал мысли.
- Да-да, моим слугой, моим витязем. Только скажи это...
Широко раскрытыми глазами Вадим смотрел в её лицо.
- Всё, что бы ты ни пожелал, будет твоим. Любые богатства, новгородский престол, друзья, покровительство богов. Любая женщина, которую захочешь, будет твоей.
Странно, почему-то никак не удавалось различить очи богине. Пухлые уста, нежные щёки, высокое чело, тонкий нос, изящные брови - всё радовало глаз, но вот очи... Они будто прятались от прямого взгляда.
- Ну, так что, боярин? - чуть нетерпеливо спросила красавица.
Тот совсем уж было согласился, но... Лишь на миг, скосив глаза, он увидел лицо Аскольда. Уста кривит самодовольная и одновременно презрительная улыбка, глаза неприязненно сощурены, на лице - выражение нетерпения и злобной радости. Показалось? Возможно, только это враз отрезвило гордого новгородца.
- Прости, госпожа, но я не достоин...
- Недостойным я не предлагаю такой милости. Впрочем, это твой выбор, боярин. Не пожалей о нём.
Точёный пальчик богини упёрся в чело Вадима. Мир вокруг завертелся, мысли заволокло туманом, свет в очах потух. Как ни противился витязь, сознание оставило его, и безвольное тело повалилось на лавку.
Если ночь была прекрасна и милостива, то утро воздало незадачливому пьянице сторицей. Похмелье вцепилось в свою жертву, как бешеный пёс, безжалостно терзая голову, выворачивая внутренности, отбирая волю и силу. Сухость во рту, резь в глазах, дрожь в мышцах надёжно приковали здорового, сильного мужчину к постели. Между тем, было уже довольно поздно - по крайней мере, бьющее в окно солнце и зной вещали, что время движется к полудню.
Что его единение нарушено, Вадим не услышал, а, скорее, почувствовал. Дверь покоев медленно приоткрылась, и спиной вперёд протиснулась женщина. Точнее, молоденькая девка (чернавка, наверное), смуглая, черноволосая, босая, в простой рубахе, перетянутой пояском. Чем-то она неуловимо напомнила ту ночную красавицу, посетившую его нынче. Впрочем, теперь, наверное, любая черноволосая девка будет напоминать о ней.
- Ну, и здоров ты спать, боярин! - весело, но не громко, пропела чернавка. - Плохо небось? На вот, поправь здоровичко.
Только сейчас новгородец увидел в её руках мису с чем-то жидким, пахучим, горячим, янтарно-золотистым. К горлу тотчас подкатила тошнота, но Вадим мужественно взял из её рук посудину и, стараясь не вдыхать пряного запаха, сделал глоток. Удивительно, желудок, перед этим яростно бунтующий, вдруг успокоился и униженно-заискивающе попросил ещё. Боярин осторожно, даже боязливо принюхался. Нутро тут же откликнулось на запах съестного, но не тошнотворными спазмами, а жадным, восторженным урчанием.
Угощение закончилось неожиданно быстро. К тому времени голова самым волшебным образом прояснилась, казнившая неразумное тело слабость и дурнота вдруг обратились в силу и бодрость, яркость света и громкость звука перестали быть врагами. Вадим блаженно вздохнул, расправил широкие встречи, ласково улыбнулся девушке, протянув ей пустую мису.
- Благодарю за заботу, красавица.
- Не меня, князя Аскольда благодарить надобно, - пожав плечами, ответила чернавка, забирая посуду. Вдруг боярин, ловко поймав её за руку, резко привлёк, обняв за плеча, к себе и крепко поцеловал в губы. Девка, обмякнув на миг, тут же вырвалась и, звонко рассмеявшись, выскочила за дверь.
Вадим встал, потянулся до хруста во всём теле, подошёл к окну. Во дворе сновала челядь, часть отроков под присмотром седоусого воеводы отрабатывала бой на мечах, другая - метала стрелы в столб. Чуть в стороне разминался князь Дир, шутя отбиваясь сразу от пяти воинов. Всё правильно, за делами государственными и воинской выучке забывать не след. Телу ведь только дай слабину - враз леностью и жиром заплывёт. А вот князя Аскольда было не видно.
Аскольд... Новгородец больше не думал, что всё произошедшее - сон. Непонятно, откуда взялась уверенность, но и дневная трапеза с младшим князем, и ночная беседа с богиней были столь явными, яркими. Неожиданная тоска сжала сердце. «Ты хочешь стать моим витязем?» Уста боярина исторгли стон. Быть может, сами боги давали ему шанс, единственный шанс в его жизни. Плевать на власть, богатство, покровительство богов, но Ефанда...  «Любая женщина, которую захочешь, будет твоей». Всё, всё было в его руках, а он... «Это твой выбор, боярин». Да, его выбор. Пень замшелый! Ну кому, кому бы стало хуже, если бы он дал согласие?
Стремясь избавиться от тяжких мыслей, Вадим вышел во двор. Дир только закончил потешный бой и теперь шумно пил воду из поданного отроком ковша.
- Доброго здравия, князь, - окликнул его боярин.
- И тебе, гость новгородский.
Признаться, Дир был весьма хорош собой. Ростом лишь чуть уступал Вадиму, а вот плечами, пожалуй, слегка превосходил его. Тугие мышцы бугрились под загоревшей до черноты, блестящей от пота кожей. Широкая белозубая улыбка была частой гостьей на его скуластом лице. Серо-зелёные глаза молодца искрились весельем, но, что интересно, взгляд их всегда был цепким, внимательным. Ноги-руки не длинные, но крепкие, могучие. Будучи полным воином посвящения, князь по обычаю полян был брит наголо, лишь с макушки свисает выбеленный солнцем осерёдец - длинный клок волос. Далеко не каждый воин удостаивается такой чести - носить осерёдец. Только истинные сыны Перуна.
- Что смотришь, гость новгородский, - совсем как его брат, прищурился Дир. - Не желаешь ли потешится?
- Отчего бы и нет? - ответил Вадим. - Надеюсь, найдётся у тебя достойное оружие?
Князь расхохотался и кивнул. Тут же расторопный отрок поднёс меч. Добрый, надо сказать, меч, крепкий, гибкий, ладно отточенный. Бойцы разошлись, встали в позицию, поприветствовали друг друга, и пляска началась.
Когда мечи сталкиваются, высекая искры, исторгая мелодичный звон, это всегда приводит в невольный трепет. И солжёт каждый, кто убийство назовёт красивым, ибо несовместимы красота и преступление, противное богам. Лишь в одном случае можно оправдать отнятие жизни - когда защищаются другие жизни. Но также верно, что любой потешный поединок - будь то на мечах или кулаках - всегда похож на пляску, когда исполняется истинными умельцами. Как и любую добрую пляску можно превратить в потешный поединок, дабы показать удаль и стать молодецкую.
И Дир, и Вадим мастерски владели и оружием, и собственным телом, которое само по себе оружие хоть куда. Потому их бой был невероятно красив. Выпад, удар, шлаг в сторону, поворот, защита, шаг вперёд, удар, ещё шаг... Немыслимое, бесконечное кружение по кругу. Отроки, гридни, кое-кто из челяди, даже воеводы побросали свои дела, чтобы видеть боевой танец своего князя и его гостя. Удар, прыжок, поворот, кувырок... Дир то и дело сиял белозубой улыбкой, Вадим отвечал хитрым прищуром внимательных глаз. Ни один из противников не мог дотянуться до тела своего соперника и оставить на нём алую борозду пореза - неоспоримую метку победителя. Впрочем, соперники, казалось, и не ставили такой задачи. Их целью была всего лишь пляска.
Наконец князь опустил меч, делая одновременно шаг назад. Боярин тут же отступил.
- А здоров ты драться! - подходя, хлопнул его по плечу Дир. - Коли Рюрик чем обидит, так милости просим к нам. Приходи с домочадцами, скарбом, челядью. А то и так приходи. Мне добрые воины всегда нужны.
Вадим хотел уж было отшутиться, но тут взглянул в глаза князя. Они не смеялись, а казалось, о чём-то молили, предостерегали. Будто хотел Дир о чём-то сказать, но не мог, не смел. О чём? Готовые вырваться слова застряли в горле. Загомонившие было после поединка зрители затаили дыхание. Вадим молчал, будто задумался над предложением князя, но, наконец, тряхнул головой и улыбнулся, всё-таки желая перевести неловкость в шутку:
- Нет, княже, не сейчас. Вот ежели и вправду разойдёмся с Рюриком, тогда приду.
- Ну, как знаешь, - пожал могучими плечами воин и, в раз утратив к гостю интерес, пошёл своей текучей звериной походкой к краю площадки. Остальные, притихнув, также стали расходиться по своим делам.
Уже у самого края Дир обернулся:
- Жду тебя, боярин, и мужей твоих на совете.
В заботах прошло несколько дней. Князья киевские и мужи посольские собирались ежедневно - судили, рядили, временами спорили. В общем, договаривались. Ежедневно к вечеру устраивались развлечения - пиры, пляски, состязания в воинских искусствах. Новгородцы поначалу неодобрительно поглядывали на своего предводителя (ох, долго ещё будет аукаться тот пир!), но молчали. В самом деле, не дитя малое, чтобы выволочку ему устраивать. Поляне вели себя гораздо сдержаннее - то ли привыкли к такому, то ли просто-напросто всё равно было. Но теперь Вадим вёл себя гораздо спокойней, и его оплошность вскоре забылась. Морена более не беспокоила, и боярин впадал всё в большее уныние. Тем яростнее он брался за любое дело, пытаясь взбодриться, и тем сдержаннее принимал участие в развлечениях, дабы вновь не потерять лицо. А ночи, когда каждая отринутая днём дурная мысли наваливается на разум тяжким булыжником, отныне и вовсе были ужасны.
Дважды Дир устраивал для гостей охоту с обязательным последующим пиром на Перуновом капище. Аскольд - в силу телесных недугов или ещё каких причин - в таких развлечениях участия не принимал. В эти дни Вадиму становилось легче. Уныние и тоска отступали, уступая место тихой радости, покою. А завершающие пир гуслярные песнопения и вовсе поднимали душу в необозримые высоты, на самое седьмое небо, к порогу светлого Ирия. Тогда все горести казались боярину тленом, глупостью - посмеяться в пору. Но приходившая на смену дню ночь вновь приносила беспокойство.
Но вот пришёл день, когда все условия были оговорены, все разногласия улажены, все договоры приняты. Настало время клятв и обетов. Все нужные люди нынче с самого утра собрались на высоком княжеском дворе. Как и положено, посольские сидели по левую руку, свои мужи, киевские - по правую. Место Вадима было самое высокое - выше только княжеские места.
Наконец вышли братья-князья, гордо прошествовали к своим местам. Все поднялись, приветствуя их, после снова расселись. Вадим пристально вглядывался в обоих, искал и не находил промеж ними ни малейшего сходства. Дир - открытый, загорелый, чуточку бесшабашный. Аскольд - хмурый, суровый, болезненно бледный. Будто и не братья вовсе, а совершенно чужие люди. Боярин вдруг с удивлением понял, что природой Аскольд был замыслен высоким, отчасти даже красивым мужем. И сейчас он был только чуть ниже своего здорового, статного брата. Но болезнь жестоко поглумилась над его телом, согнув почти в дугу, а черты лица исказила вечная обида на жизнь.
По правде сказать, нынешний совет не обещал никаких неожиданностей. Всё было оговорено: размер подати с купцов за право торговать в землях полян, условия торговли и право прохода в другие земли (тут, правда, пришлось рядиться, но, скорее, для вида), военная помощь в случае нужды... Ни брачных союзов, ни долгосрочных политических обязательств, ни совместного военного похода не предвиделось - обычная рутина, продиктованная обычаем. Достаточно клятвы на мече да медвежьей шкуре. Тем удивительней вдруг было услышать:
- Нынче на Перуновом капище клятву принесём, к вечеру - у Велеса.
Сказано это было Диром. Аскольд исподлобья взглянул на безмятежное лицо брата, глаза его полыхнули яростью. Но молодший князь тут же опомнился, и личина безразличия скрыла все остальные чувства.
- Так надёжней будет, - будто отметая все возражения, проговорил Дир. И обвёл взглядом всех присутствующих, будто ища возражения. Лишь брата взглядом не удостоил.
Старики одобрительно зашумели - обычаи, доставшиеся от предков, всегда вернее. Остальные лишь плечами пожали - как скажет князь, так и будет. Вадиму и мужам новгородским было, по большому счёту, всё равно. Конечно, готовность принести клятву на капище о многом говорит, но поляне никогда не были врагами словенам. Лишь глава посольства, глянув пристрастным взором, заметил этот полный злобы взгляд, брошенный братом на брата.
На капище, на Перунов холм отправились пешком. Впереди, как и положено по обычаю, побряцивая боевым оружием шли князь Дир и Вадим. Следом выступали лучшие мужи с обеих сторон, далее - вои да отроки.
- А где же Аскольд? - немного удивленно спросил Вадим. - Отчего он не пошёл?
В самом деле, отсутствие одного из князей было удивительно и непонятно. Или так молодший князь решил выразить своё неудовольствие? Так ведь и до прямого оскорбления недалеко. Не было бы брани.
- А к чему он там? - равнодушно пожал плечами Дир. - Аскольд не воин, из оружия у него - лишь нож, Перуну клятву давать ему не пристало.
Прямо у валов, окружающих капище, делегацию встретил волхв - высокий, седобородый муж, строгий ликом и поджарый телом, босой, в белых одеждах и с посохом в руках. На шее - золотая воинская гривна, на руках - широкие створчатые обручья, держащие рукава, туловище перепоясано широким поясом, усыпанным соляными и огненными знаками. Ни дать ни взять - хозяин вышел встречать дорогих гостей.
Дир и Вадим в пояс поклонились волхву.
- Здрав будь, Велимир Светоярович, - проговорил князь. Следом приветствие повторили остальные.
- И вам поздорову, люди добрые, - благосклонно кивнул волхв и величественно прошествовал за валы.
Капище в Киеве почти ничем не отличалось от новгородского: те же восемь негасимых костров, расположенных по кругу, тот же алтарь посередине, тот же дубовый идол Перуна в центре. Вот разве что идол вырезан более тонко, искусно, да в глазницы вставлены два синих, как небо, яхонта. Не потому, что в Новгороде не было умелых резчиков или каменьев самоцветных. Просто считали словене, что не в красоте дело, а в вере. Не на тонкую работу любоваться должно, приходя на Перуново капище, а дело пытать, здесь лишняя красота только вредит. Вот Лада - дело другое, здесь не грех и расстараться. Ей всегда принарядиться приятно.
Принесённое с собой оружие князь, бояре и воины разложили у подножия идола. Благодаря расторопным младшим волхвам высоко взметнулось пламя костров. Вперёд вышел Дир. Подняв свой обнажённый меч, он двумя руками протянул его Перуну.
- Прими клятву мою, Перун, бог-воин и защитник Прави. Клянусь не поднимать сего меча против словен и брата моего князя Рюрика, не ходить войной в земли его, не полонить людей его. Клянусь при нужде помогать ему силой своего оружия. Клянусь блюсти все главы договора, что нынче был достигнут. Клянусь, что люди мои, подвластные воле моей, также примут эту клятву. А коли отступит кто от клятвы своей, коли нарушит договор, да покарает того собственное оружие, да будет проклят он от Бога и от Перуна. Да будет так.
Произнеся эти слова, Дир воткнул меч в землю пред ликом Перуна рядом с алтарём. Теперь настал черёд Вадима.
- От имени князя моего Рюрика, - провозгласил боярин, беря в руки свой меч и поднимая его вверх на вытянутых руках, - клянусь блюсти все главы достигнутого ныне договора. Клянусь, что Новгород не поднимет меча против Киева, но по первому зову придёт на помощь князю Диру и его войску. Ежели клятва будет нарушена, пусть клятвопреступника покарает его собственный меч и проклят он будет от века. Прими клятву, Перун.
Меч Вадима занял своё место перед алтарём. Старец принял из рук своего помощника, одного из младших волхвов, священный обоюдоострый нож, одной стороной сделал надрез на руке Дира, другой - на руке Вадима. Обряд сей напоминал клятву побратимства, когда на боевом оружии добровольно смешивалась кровь тех, кто желал отныне зваться братьями. Но здесь кровь не смешивалась, а приносилась в жертву Перуну в знак верности данному слову. Повернувшись к лику Перуна, волхв опустил нож в жаркое пламя костра. Кровь на ноже в один миг обернулась двумя сизыми клубочками дыма. Где-то далеко-далеко, на грани слуха послышался раскат грома.
- Перун принял клятву.
В руках Дира, а после него - Вадима оказалась братина с игристым, тёмным напитком, пряно пахнущим ржаным хлебом. Квас - истинное угощение Богов. Боярин с удовольствием отхлебнул, передал посудину одному из новгородских мужей, тот, сделав глоток, отдал дальше. Ядрёный, терпкий напиток, омочив горло, пряной волной ударил в голову, невесомой птахой порхнул в живот, тысячей тёплых иголочек растёкся по рукам и ногам, даря телу радость и блаженство. Невероятно чистая, радостная свежесть омыла душу.
Вдруг Вадим увидел, как по идолу снизу вверх побежали маленькие едва заметные искорки. Сначала медленно, будто нехотя, потом всё быстрее и быстрее, и вдруг ослепительная вспышка охватила столб. От яркого света боярин зажмурился, прикрывая глаза, а, проморгавшись, понял - необычное светопреставление было явлено ему одному. Остальные, явно ничего не понимая, смотрели на него: новгородцы - сурово, неодобрительно, киевляне - с любопытством и даже насмешкой. Только Дир и волхв переглянулись понимающе, заговорщицки улыбнувшись друг другу одними глазами.
Обратный путь Вадим не шёл - летел. Душа его пела, солнечны        й свет радовал очи, нос вбирал всю пестроту ароматов. Всё, что раньше было спорно, что угнетало и давило на плечи, ныне казалось ясным и на диво понятным. За спиной трепетали невидимые огненные крылья, казалось, стоит лишь пожелать - и взлетишь. Что за беда, ежели кто-то из бояр - хоть киевских, хоть новгородских - сейчас посчитает его чуточку тронувшимся умом. Главное, ныне Вадим как никогда ощутил себя правнуком Перуна-громовержца.
Новгородцы полагали, что воздавать почести богам и возносить клятвы следует лишь до полудня, пока всеблагое Солнце - Око Богов - не затуманено ещё человеческой неправдой и несправедливостью. За исключением тёмных богов, коих чтить полагается лишь после заката либо ночью. В Киеве не так. Здесь разным богам отводилось разное время для молитв, просьб и прочего. Велесу, например, приносить требы и клятвы нужно было после полудня, ближе к вечеру. Утром его посещали разве что бояны, скоморохи да искусные резчики по камню и дереву, благодаря за помощь в делах.[5] Заключать договор, скрепляя оный клятвой, предполагалась незадолго до того, как гости торговые, купцы именитые станут лавки затворять. Сейчас же, в час полуденный, опричный вообще не полагается вести никаких дел. А потому весь двор вернулся в княжьи палаты, дабы отдохнуть, сном полуденным вернуть крепость духа и тела.
Капище Велеса располагалось в низинке, рядом с торговой площадью. Дабы лучше выразить почтение изменчивому в своей благосклонности богу достатка, идти на капище следовало пешими. Впереди шёл Аскольд - облачённый в дорогие, шитые золотом одежды, которые, впрочем, ещё больше уродовали его. Следом плечом к плечу выступали Дир и Вадим - красивые, статные витязи. А после уж лучшие мужи Киева и Новгорода. Оружия с собой не брали - ни к чему. А вот даров богатых несли с избытком.
Вот и тын капища, где на высоких жердях красовались медвежьи да бычьи черепа. Огня здесь не возжигали - не жалует его скотий бог. Вместо этого в самой середине божьего двора высилась искусно вырезанная из тёмного дерева мужская фигура, одетая в медвежью шкуру - сам Великий Велес. Здесь же разгуливал молодой медведь - Его звериное воплощение. Нахальный бер[6] первым встретил гостей и, по привычке заревев, стал требовать угощения. Специально для этого Аскольд и Вадим приготовили сладкие пряженцы - любимые лакомства этого лагодника. Получив подношение, довольный зверь отошёл в сторону и смачно зачавкал.
Миновав это вполне ожидаемое препятствие, мужи боярские во главе с киевскими князьями ступили на широкий двор капища. Сметливые волхвы в шитых золотом одеждах споро расстелили пред очами своего бога медвежью шкуру. Аскольд горделиво прошествовал вперёд, встал как раз промеж идолом и расстеленной шкурой. В руках его оказались большая золотая чаша, от которой тянуло сладким, пряным, чуть кисловатым духом - в отличии от Перунова капища здесь причащаться принято мёдом. Дир первым сел на мохнатую шкуру, следом за ним - Вадим.
- Клянусь не чинить препятствий в торговле князю Рюрику и гостям новгородским, не заступать их путей, не желать их добра и не брать мзды выше оговоренной - провозгласил полянин. - А ежели нарушу клятву сию, пусть лик мой станет жёлтым, как золото.
- От имени князя Рюрика клянусь не чинить препятствий в торговле гостям киевским, не заступать их путей, не желать их добра и не брать мзды выше оговоренной, - вторил ему словен. - А ежели князь Рюрик или я нарушу клятву сию, пусть лик мой станет жёлтым, как золото.
Повернувшись лицом друг к другу, князь и боярин обменялись золотыми гривнами (специально для такого случая Вадим прихватил гривну Рюрика). Дир принял из рук брата чашу, сделал три больших глотка, передал её послу. Вадим также отпил вкусной золотистой жидкости, передал посудину Аскольду, также отведавшему мёда. Волна приятной истомы прокатилась по телу вслед за питьём, заражая ощущением тепла и света. Одолеваемый собственными мыслями и предчувствиями, боярин в тайне ожидал какого-нибудь знамения - как там, на капище Перуна. Но ничего не случилось. Спрятав гримасу разочарования, Вадим подал знак своему человеку. Тот час же от толпы отделились два отрока, нёсших дары Велесу - один от киевского князя, другой от новгородского. Вот уж дары у подножия идола, и вскоре все покинули место клятвы - в палатах княжьих всех ждал прощальный пир. Назавтра предстояло посольству отправляться восвояси.
Пир показался Вадиму небывало долгим и скучным. Всё те же здравы, те же скоморохи, гусляры, те же танцы заморских красавиц, явства, меды... И стойкое ощущение, что все от него чего-то ждут, наблюдают: новгородцы, киевляне, Дир и особенно Аскольд. Не раз и не два боярин, точно рыба на крючок напарывался на его ищущий, презрительно-насмешливый, высокомерный взгляд. Цепкий, как чертополох и такой же колючий. Дир, напротив, старательно отводил глаза, избегал напрямую заводить беседы, вот только напряжение, непонятное ожидание от этого лишь нарастало. От возвышенно-радостного настроения, посетившего Вадима на капище Перуна, не осталось и следа. Он пытался вызвать хотя бы воспоминания о нём. Тщетно. Весёлый для других пир всё больше напоминал пытку.
Наконец всё закончилось - надо сказать, довольно рано, ведь назавтра предстояло отправка посольства восвояси. Вадим одним из первых покинул пир с позволения князя Дира. Уже неплохо изучивший хитросплетения коридоров киевского детинца, он отказался от провожатого, желая побыть в одиночестве. Какой же ошибкой это было! Будучи мужем совсем не робкого десятка, боярин обнаружил, что до смерти боится. Чего? Вот это и было самое страшное и непонятное - боятся было нечего, но кислый, густой запах страха буквально преследовал, окружал, подчинял. Казалось, сами стены давят, угрожают со всех сторон. Как же обрадовался Вадим, увидев перед собой человеческую фигуру. И новая волна ужаса накрыла с головой, когда он узнал Аскольда.
- Чего тебе надо от меня?! - почти по-женски взвизгнул от ужаса боярин. - Почему ты преследуешь меня?
- Мне? - младший князь улыбнулся. Впервые его улыбка показалась не высокомерной, а понимающей. - Мне от тебя ничего не надо. Но ты зачем-то нужен моей матери.
- Матери?
Вадим судорожно пытался вспомнить, что он знал о матери Аскольда, но не мог. По всему выходило, что никто о ней ничего не знал. За глаза старшего из братьев чаще всего именовали подкидышем, но старый князь слишком любил и даже баловал сына, опровергая подобные домыслы. Но кто же...
- Морена - моя мать, - промолвил князь. - Она приходила к тебе, помнишь?
Да, Вадим помнил. Слишком хорошо помнил. И он отказался от её милостей. Может, зря? Такое родство вполне объясняло и внешние уродства мужчины, и милость отца. «Дир не князь - личина князя». Наверное, так оно и было на самом деле.
- Пойми, боярин, я не враг тебе, - слова Аскольда прозвучали как-то грустно, проникновенно. Впервые новгородец задумался, а каково, собственно было жить при княжьем дворе горбатому, нескладному мальчишке, старшему княжескому сыну в окружении всеобщего презрения и злословия. А князь меж тем десницей дотронулся до лба своего собеседника - и весь страх как рукой сняло.
- Не враг, - повторил Аскольд, обогнул Вадим и отправился дальше своей дорогой.
Боярин не помнил, как оказался в отведённых ему покоях. Здесь горел светец, мягкое ложе терпеливо ждало его, манило покоем и чистотой. Спать хотелось просто невыносимо. Вадим разделся, лёг, и лишь напоследок, когда душа уже заворачивалась в одеяло сна, разум оцарапала паскудная мыслишка: «Эх ты, а мог бы Ефанду навеки себе заполучить!»
... Туман, туман, туман клубится вокруг, точно скисшее молоко. Уже на расстоянии двух шагов не видно ничего, кроме неопрятных, липких клочьев. Этот туман не вонял гарью и тленом, не издавал странных звуков, не цеплялся за руки и ноги. Он просто был. Под ногами что-то неприятно хрустит, но что - не видно. Глаз различает неясные фигуры, напоминающие то ли деревья, то ли жутких чудовищ, то ли танцующих людей. Озноб страха копошится под кожей, заставляя непрерывно почёсываться. А где-то рядом на грани слуха, почти неразличимо льётся приятная, сладостная музыка.
В какой-то миг туман из белёсых хлопьев превратился в молоко. Бесплотная кисея, одновременно густая и невесомая двигалась, точно живая, хранила призраки звуков, запахов, самой жизни. Вдруг прямо из его неистощимых глубин выпорхнула птаха - нежная сизокрылая горлица. Повинуясь безотчётному порыву, точно зачарованный, мужчина потянулся к ней, попробовал поймать, но та, ловко увернувшись, нырнула в спасительные глубины тумана. Вадим загрустил было, но птаха вылетела снова, заметалась перед лицом, взметнулась вверх. Вновь пред ним возникла и исчезла, то ли до смерти напуганная, то ли игривая. Каждый раз боярин порывался схватить её, но ловкая пичуга оказывалась проворней.
Наконец, бросив пустые попытки, Вадим присел на незнамо как оказавшийся тут камень. И - странное дело! - неуловимая горлица тут же опустилась на его сложенные замком руки.  Боярин замер, боясь вспугнуть. Птаха же, вертя изящной головкой, смотрела на него то одним, то другим глазом и будто улыбалась - ласково, доверчиво. Хотя может ли птица улыбаться?
Вдруг туман пронзил громкий птичий крик. Объятый белым пламенем, с вышины упал сокол. Испуганная горлица расправила крылышки, шарахнулась в сторону и с горестным криком скрылась в тумане. Растерянный, Вадим прянул было за ней, но был остановлен, точно белой молнией, беснующейся птахой.
Сокол - птица небольшая, на человека без особой нужды не нападает, размерчик не тот. Тем удивительнее было видеть, как эта пичуга неистово, точно бесноватая, налетала, наскакивала на рослого мужчину. Острые когти да крепкий клюв были повсюду, Вадим едва успевал прятать глаза. Пронзительный крик терзал, рвал уши. Руки, лоб и щёки, все в мелких царапинах, сочились кровью. Боярин попытался было громким воплем отпугнуть назойливую птицу, но та лишь отлетела недалеко, будто для разгона, и вновь ринулась в бой.
И вдруг - багрово-чёрная вспышка, разом соткавшаяся в статного, высокого витязя. Ох, не сразу Вадим признал в нём Аскольда. И не мудрено: широкий разворот плеч, прямая спина, могучие руки, суровое, а не презрительно-надменное лицо... Таким князь мог бы стать, если бы не воля его матери. В руках киевлянина змеился чёрный, как сама тьма, кнут.
Издав пронзительный крик, сияющий сокол метнулся на нового врага. Кнут зашевелился, зашипел, точно ядовитая змея, и взметнулся ему на встречу. Птица ловко увернулась, ускользнула, невредимая, но и цели своей не достигла, метнувшись в сторону. Новый рывок - и опять неудача: Аскольд мастерски владел кнутом. Пичуга металась, точно безумная, желая прорваться ему за спину, к Вадиму, но князь уверенно отбивался. Наконец один из его ударов достиг цели: тяжёлый кнут задел сверкающе-белое крыло сокола. Крик боли пополам с отчаянием острым клинком полоснул слух. Сложив острые крылья, птица грянула оземь и... Растаяла. Довольный, улыбающийся сын Морены обернулся к новгородцу. Незнамо откуда взявшаяся горлица тут же опустилась князю на плечо.
- Смотри, боярин, другой возможности не будет, - подмигнул Аскольд Вадиму, складывая кнут. А горлица, сорвавшись с его плеча, упала вниз и... Поднялась русоволосой Ефандой. Обнажённая, закутанная лишь в собственные волосы, молодая женщина смело подошла к боярину, обвила руками его шею и устами коснулась уст.
Вадим всё ещё тешился мыслью, что поцелуй и страстные объятья - лишь сон. Сладостный, желанный, но сон. И только когда маленькие острые ноготочки царапнули плечо, он распахнул глаза. Рядом на ложе, растянувшись во весь рост, лежала Морена. На губах - сладострастная, насмешливая улыбка, на подушке - волосы цвета вороного крыла, тело - великолепное, упругое тело - точно светится в темноте. Боярин отшатнулся, да так споро, что слетел с ложа.
- Что... Что ты делаешь здесь? - вскакивая на ноги, заикаясь от волнения, задал он совершенно глупый вопрос.
Марена рассмеялась. Непостижимым образом в её смехе слышалось и воронье карканье, и мёд любовной истомы, и сияющая музыка ночных звёзд.
- Иль ты щенок лопоухий, что не понял, что здесь было? - Морена грациозно села, огладила собственные бёдра, тряхнула густыми волосами. - На самом интересном ведь прервались.
Вадим во все глаза глядел на богиню, не в силах отвести глаз. Страсть в его теле помимо воли разгоралась всё сильнее, скрыть её было невозможно, что ввергало мужчину в невыносимое смущение. Морену же это смущение несказанно веселило.
- Бо-я-рин, - пропела богиня, перекатываясь на живот. - Не бойся. Разве я не хороша? Взгляни на меня.
Одним движением, немыслимым для смертной женщины, Морена встала с ложа. Протянула к нему руки. Вадим забыл, как дышать. Единственное, что он слышал - шум собственной крови в ушах и видел только её прекрасное тело. Чаровница медленно, будто танцуя, повернулась вокруг себя и... Новгородец едва не удал на колени - перед ним стояла Ефанда. Именно такая, какой он видел её в своём сне.
- Так что, боярин?
Голос тоже был её. Вадим судорожно сглотнул. Больше всего на свете ему хотелось заключить любимую в объятья и... Нет, совесть не позволяла додумать эту мысль. Ефанда - мужняя жена, мать, княгиня. Не по-божески это. Собрав волю в кулак, боярин молча мотнул головой. Улыбка богини вдруг больше стала напоминать звериный оскал.
- Что ж, боярин, твой выбор, - всё тем же мелодичным голосом пропела она. - Смотри, не пожалей потом. В другой раз не предложу.
Гибким движением откинув за спину волосы, красавица танцующей походкой направилась к двери. И тут душа его заплакала. Нет, взвыла - горько, отчаянно, будто вся радость мира уходила вместе с ней. Зажмурившись до боли, до рези в глазах, боярин по-прежнему видел её - прекрасную, недоступную, такую далёкую и близкую.
- Стой, - отчаянно крикнул он. - Я согласен. Я твой, богиня.
Утро нежно коснулось новгородского посла, ласково стягивая покрывало дрёмы и усталости. Вадим сладостно потянулся, прогоняя из тела остатки неги. Прошедшая ночь была воистину божественна. Сколько ещё таких ночей ему предстоит? В самом деле, достойная замена Ефанде. Боярин потянулся к новой возлюбленной, открыл глаза и... с криком отшатнулся.
Лежащее рядом страшилище ничем не напоминало вчерашнюю прелестницу. Лицо - точно череп, обтянутый сухой, мёртвой кожей. На месте носа - две дыры, губы тонкие, морщинистые, ввалившиеся щёки. Тело - худое, с торчащими костями, совсем не притягательное, не желанное. Но самое страшное - глаза, точно две дыры, из которых глядит преисподняя. Сразу вспомнилось, как в первую встречу Морена прятала от него взгляд. Лишь густые волосы цвета воронова крыла были прежними.
Богиня рассмеялась приятным, звонким смехом, и от этого сделалось ещё страшнее.
- Не нравлюсь? - насмешливо произнесла она. - Ничего, привыкнешь. Ты теперь мой.
Морена поднялась с ложа. Безжалостно-правдивое солнце, бьющее сквозь открытые ставни, высвечивало всю неприглядность и даже уродливость представшего зрелища. К счастью, богиня тьмы, холода и смерти, видимо, не могла долго выносить солнечного света (или просто была по-женски тщеславна), а потому скрылась в самом тёмном углу опочивальни.
Поражённый, уничтоженный Вадим широко раскрытыми глазами смотрел ей вслед.
- Нет, - прошептал он. - Нет, нет, нет! - повторил громче. - Нет!!! Ты не властна надо мной!
Страшилище тут же выглянуло из своего убежища.
- Ты так думаешь? - каркнула вдруг она неприятным, дребезжащим голосом.
Морена слегка склонила голову на бок, её чёрные глазницы нашли взгляд боярина и впились, вцепились в него, точно клещ. Новгородец почувствовал, как грудь сдавило, точно в тисках, сердце болезненно затрепетало, по телу прокатилась волна страшной боли, но закричать и даже застонать он не мог - воздух совершенно перестал проникать в лёгкие. В очах потемнело, ноги скрючило в судороге, пальцы скребли ненавистное ложе. Всё прекратилось также внезапно, как и началось. Вадим рухнул, как подкошенный.
- Знай своё место, - злобно каркнула карга.
Только сейчас боярин в полной мере осознал, ЧТО он совершил. Никогда он не будет свободен, отныне обречённый вечно предавать друзей, любимых, родичей.
- Теперь мы связаны с тобой, Вадим, крепко связаны, - елейным голосом вторила его мыслям богиня. - Но не бойся, не навечно. Отпущу тебя, когда каждый получит желаемое. Ты - Ефанду и княжеский стол, я - власть над потомками Перуна и над ним самим.
Морена скрылась за пологом, отделившим небольшой закуток от остальных покоев. Надо же, раньше Вадим его не замечал. Или ему специально отводили глаза. Впрочем, неважно. Боярин потихоньку поднялся с ложа, оделся, выскользнул за порог: оставаться с ней в одних покоях он не мог. Уже затворяя дверь, он услышал тихий вздох:
- Не совладал, значит.
Сердце от неожиданности скакнуло в груди. Резко обернулся. Прямо за дверью стоял Дир.
- А тебе что от меня надобно? - грубо спросил его Вадим.
Тот будто не слышал вопроса, продолжая глядеть на новгородца то ли с жалостью, то ли с брезгливостью, то ли с разочарованием.
- Не тебе меня судить, - надменно произнёс боярин. - Сам-то прочно сидишь у них под пяткой. Не князь - личина князя, как сказал Аскольд.
Слова ещё только покидали уста, а Вадим уже ужаснулся их жестокости. Никогда он ещё не был столь бессмысленно жестокосердным. На лице Дира заплясали желваки, но голос оставался на удивление спокойным:
- Да, ты прав, боярин. Но ты забыл, что у меня не было того, что было у тебя. Свободы выбора. Кровь родная, она, знаешь ли, не водица. Я, пойманный в ловушку родства и отцовской клятвы, не мог отказаться, но ты...
Князь придвинулся к собеседнику почти вплотную:
- Что она тебе посулила? Власть? Богатство? Женщину? - и увидев, как слегка, совсем чуть-чуть дёрнулось лицо новгородца, всё понял. - Женщина. Та, которую ты не мог заполучить по-другому. Да, боярин, не мне тебя судить. Но подумай вот над чем: даже если она даст тебе желаемое, что потребует взамен? Не окажется ли цена слишком высокой?
Отвернувшись, Дир, как-то странно ссутулившись, пошёл прочь от новгородца. Он ступал медленно, тяжело, будто на плечи давил непосильный груз. Но вдруг остановился, обернулся.
- Теперь ты как я. И тошно, и страшно, а сделать ничего нельзя. И отказаться уже не можешь. Ведь не можешь?
Князь уже скрылся за поворотом, а Вадим всё ещё стоял и смотрел ему вслед. А ведь киевлянин совершенно прав, отказаться - выше его сил. И не только из-за страха за свою жизнь (хотя и это тоже). Причина в другом. Надежда будто крепкая верёвка привязывала его к своей мечте и своей мучительнице. Раньше его любовь была мучительной, болезненной и безнадёжной, но теперь... Теперь он не откажется от счастья (или несчастья) обладания Ефандой.
К тому же, даже зная, КАКОЙ на самом деле была Морена, какова расплата за нежданно нахлынувшую страсть, прошедшая ночь была воистину великолепной, самой лучшей ночью в его жизни. И он жаждал повторения.
Ещё до полудня караван из трёх новгородских лодий отчалил от гостеприимного киевского берега. Посольская ладья шла во главе, на носу её стоял Вадим. Ветер ласково трепал его кудри, речные волны, весело переговариваясь, бились о борта. Вёсла дружно ударили по воде. С негромким хлопком развернулись паруса - один синий с белым соколом и два бело-красных. Над рекой взвилась песня - возвращение домой всегда радостно.
Провожать караван вышли оба князя - Дир и Аскольд - со своим двором. Оба теперь стояли бок о бок на берегу. Девок да ребятни высыпало - не сосчитать. Караван увозил с собой богатые дары, предназначенные князю Рюрику. Но главное - в головной ладье вместе с главой посольства из Киева уходила сама Морена.
[1] Здесь имеется в виду младший не годами, а по положению.
[2] Вадим буквально означает «тот, кто ведёт за собой».
[3] Коруна - корона; адамант - древнерусское название алмаза.
[4] Яхонтом называли сапфир, рубин и другие красивые виды драгоценного корунда. В данный момент имеется в виду рубин.
[5] Велес, помимо того, что был скотьим богом и богом торговли, считался покровителем искусства.
[6][6] Бер - старинное название медведя. Собственно, слово «медведь» образовалось как иносказательное наименование для бера (ср. берлога - логово бера).
3. Охота на Белого Сокола 
Судьба... Как много надежд и отчаяния, счастья и скорби в этом маленьком слове. Судьба человека, судьба народа, судьба мироздания... Как мало они значат друг для друга, но связаны так, что захочешь разделить - и не получится. Большее покоится на малом; как может цвести крона дерева, если засохли его корни?
Люди по-разному относятся к судьбе. Кто-то во всём  уповает на небёса, боится и шагу лишнего ступить, сделать какое-нибудь невиданное дело - а вдруг не суждена ему удача?! Неурожай ли, пожар либо иная какая беда - пожмёт лишь плечами такой человек, склонит голову да вздохнёт горестно: что поделаешь со злодейкой-судьбой! Лишь спросит робко, боязливо: за что караете, боги всемогущие? Во всём полагаются они на заступу богов, везде ищут плохие либо хорошие знамения.
Однако есть и другие люди. Такие, которые бесстрашно бросают вызов судьбе, яростно борются против воли провидения. Они вечно ищут что-то, стремятся сравниться по силе и могуществу с богами, но, заранее обречённые на неудачу, гибнут во цвете лет, оставляя после себя разброд в умах живущих, стремление к чему-то новому, да еще волнующие воспоминания, превращающиеся позже в песни, саги, сказания. Но, кто знает, быть может, на небесах, в чудесном Ирие боги насмешливо усмехаются в усы, взирая на такого смельчака. В этом ведь и есть судьба некоторых людей - взволновать закисшие умы, сломать старые устои, показать новое русло реки жизни.
Так или иначе, но государыня-судьба часто вмешивается в наши замыслы и в наши жизни, заставляя совершать безумства, приводя в отчаяние, либо наоборот, возрождая угасшую было надежду. И никто не знает, где, на какой тропинке встретит он свою судьбу, когда и как потеряет что-то очень для себя дорогое, либо приобретёт нечто, о чём и мечтать не смел.
Вот так однажды и случилось, что неумолимая судьба столкнула на дороге войны двух родичей, наградив, однако, каждого равными шансами на победу.
Месяц листопад[1], вступая в свои права, подкрался тихо, неслышно, незаметно украшая леса золотом и багрянцем. Стояли последние погожие деньки - началось бабье лето. По всем приметам выходило, что зима нынче будет необычайно суровой, но сейчас, под ещё тёплыми лучами осеннего солнца, верить в это не хотелось. Ефанда сидела в своей светлице у раскрытого окна за прялкой. Пять лет счастливого замужества мало изменили её, разве лишь сделали её более степенной, заменив девичью необузданность материнской заботливостью. Нет, она не убрала в дальний угол меч и лук со стрелами, но упражнялась нынче лишь для того, чтобы «рука не отвыкла». Отныне люди чаще видели молодую княгиню с травами, отварами и притираниями, коими та подчивала всех нуждающихся.
Неожиданно во дворе послышались весёлый детский визг и заливистый смех. Ефанда выглянула в окно и невольно улыбнулась открывшейся её взору картине. По двору гордо шла высокая статная девушка в мужских портах и с отливающей золотом косой через плечо - сестра Вадима Доброгнева. Три лета тому назад она пришла проситься в дружину отроком[2], чем немало насмешила воеводу Дубыню и привела в ужас любящего брата. Не стоит удивляться, что боярышня тут же получила от ворот поворот, да ещё и суровую отповедь от князя пришлось выслушать. Неужто на Руси мужи перевелись, что уж девки стали в дружины проситься? Однако девушка оказалась чрезвычайно настырной. Заручившись поддержкой княгини, она вновь пришла к воеводе, и вскоре в рюриковой дружине появилась девка, отменно владеющая любым оружием. Ныне эта восемнадцатилетняя боярышня пользовалась заслуженным уважением среди гридней[3].
Следом за Доброгневой шагал Аскольд, приёмный сын Рюрика. Временами он высоко подпрыгивал либо крутился волчком, чем немало веселил маленькую девчушку, сидевшую у него на плече - юную княжну Любаву. Когда девочке исполнился год, Рюрик полушутя - полусерьёзно предложил приёмному сыну стать пестуном для маленькой княжны. Однако Аскольд гордо отказался, заявив, что не дело отроку радеть о девчонке сопливой, пусть даже и княжеской дочери. Когда же в дружине появилась Доброгнева, всё изменилось. Став гриднем, молодая боярышня с удовольствием взяла на себя заботы о Любавушке, проводя с ней всё своё свободное время. Вот тогда к ним и присоединился Аскольд, тайно влюблённый в деву-воительницу. С тех пор эту троицу часто видели вместе.
Был у беспокойной княжны и третий покровитель-защитник. Вот и он. Парень, лишь на пару лет моложе Аскольда, быстрым шагом пересекал двор, нагоняя своих спутников. Неизменная котомка с гуслями шлёпала по спине, будто подгоняла, несуразное тело смешно переваливалось на кривых, коротких ногах. Прямо сказать, на первый, неискушённый взгляд казалось, что Род изрядно обделил мальчонку при рождении. Невысокий, колченогий, одно плечо заметно выше другого, черноволосый, точно галчонок, с узким и длинным, как у ласки, личиком. И глаза - огромные, в половину лица, голубые, точно весеннее небо, окаймлённые длиннющими густыми ресницами - всем девкам на зависть. Из этих глаз на мир глядела душа - широкая, чистая, добрая. А когда паренёк принимался играть на гуслях, так и вовсе забывалась его неказистая внешность. Недаром прозвали юного гусляра Соловей.
Ефанда хорошо помнила, как он появился на княжьем дворе. Было это в то же лето, когда Вадим ездил с посольством в Киев. Соловей пришёл с целой ватагой скоморохов, которые почтительно попросились на княжий двор, суля всю зиму развлекать и самого князя, и всю его челядь на пирах, гуляньях и праздниках. Рюрик, после того покушения, что и свело их с Ефандой, скоморохов, а особенно гусляров, недолюбливал. Но тут, отчего-то сменив гнев на милость, позволил остаться.
«Фу, какой убогий!» - презрительно поджав губки, фыркнула одна из ближних боярышень, заприметив колченогого паренька. Большинство её подружек захихикали в ответ, но тут же осеклись под суровым взглядом княгини. Отрок, если и слышал насмешку, никак того не показал. Тихий, застенчивый, первое время все приняли его за немого, и назвище его - Соловей - казалось жестокой насмешкой. Пока однажды на пиру он не взял в руки гусли. И полилась музыка - да какая! Слышался в ней и звон ручейка, и завыванье ветра, и пение птиц, и шелест лесной листвы, и даже грохот перуновой колесницы. А когда Соловей запел... Никто никогда не слышал на княжьем дворе таких песен. Пел он без слов, лишь голосом, мастерски вплетая горловые вибрации в мелодию медных струн. Позже отрок пел разные песни - со словами и без - но та, самая первая, навсегда осталась в памяти у слышавших её.
Скоморохи перезимовали, и как снег сошёл, подались в путь-дорогу. А Соловей вот прибился к ним. Поначалу жил с волхвами на капище перуновом, чем немало всех удивил: всё-таки баяну лучше было бы у Велеса, коему все песельники да скоморохи издревле требы клали. После Рюрик предложил мальчику перебраться в княжий терем. Тот поначалу артачился, но князь обещал не держать в клетке Соловушку - птичку певчую, отпустить, едва он уйти захочет. Особо полюбился певчий отрок княжеской дружине. Часто звали его на пиры княжеские, к священному костру или просто в дружинную избу с единой просьбой-мольбой: пой, Соловушка! И сидели кругом сильные, могучие, испещрённые боевыми шрамами мужи и молодые отроки, слушали чудесную музыку, внимали дивным песням, и на их суровых лицах часто блестели слёзы. Тогда и познакомился Соловей с княжичем Аскольдом,  а после сдружился и с маленькой княжной.
Неожиданно в раскрытые ворота детинца ворвался три всадника, разом вернув разум княгини из страны воспоминаний. Быстро спешившись, они кинули поводья подбежавшему холопу. Другой холоп, подошедший узнать, с чем прибыли гонцы, что было духу рванулся в княжеские хоромы - лишь пятки сверкнули. В сердце Ефанды закралась непонятная тревога. Отложив работу, княгиня поднялась с лавки. Конечно, приём подобных послов - дело мужское, однако и женский глаз в подобных вещах не помеха.
Двери хором, где князь Рюрик обычно принимал послов, были широко распахнуты. Ефанда скользнула внутрь и заняла причитающееся ей место по левую руку мужа. Рюрик, уже ожидавший послов, кинул на жену полный любви взгляд и едва заметно кивнул ей. Молодая женщина смущенно улыбнулась. Думные бояре, те, кто был на княжьем дворе, быстро заполнили просторную хоромину. Явился и боярин Вадим, по-прежнему бывший первым после князя, и занял место справа от Рюрика. Наконец в дверях показались сами послы, тут же завладевшие вниманием всех присутствующих.
Вошедшие были гриднями из дружины, которую Рюрик послал в Ладогу, поставив воеводой там Олега. Появление гонцов из Ладоги само по себе было событием знаменательным, а уж столь спешное...Странным было и то, что гонцы потребовали присутствия думных бояр. Гридни в пояс поклонились князю с княгиней и боярам.
-Доброго здравия, князь-батюшка, тебе и твоей княгине, - начал говорить старший из послов. - Прислал нас к тебе воевода Олег с тем, чтобы просить тебя вершить суд. Ижора отказывается платить дань, которую ты на них возложил.
-Это ещё почему? - нахмурился Рюрик.
-Они говоря, что ты обещал защищать их от разных пришлецов, но этим летом на их деревни напали урмане. Многих селян разорили и угнали в рабство, а воевода не только не пришёл на помощь, но и карать татей отказался - не послал погоню за кораблями разбойников. Быть может потому, говорят ижорские старосты, что воевода - сам урманин?
Бояре возмущённо возроптали - кто-то негодуя на Олега, кто-то осуждая поспешное решение ижорский старост, а кто-то вполголоса проклиная всех пришлицов-иноплеменников. Многим в Новгороде не по нраву было то, что словенский князь столь благоволит воеводе-урманину. Рюрик хмуро оглядел всех присутствующих, и ропот стих.
-А что же сам Олег? - спросил князь.
-Олег самых ретивых взял под стражу, а после, когда остальные роптать стали, нас послал к тебе. Сказал, что лишь князь может разрешить сей спор. Да и, если по совести, не видели мы урман у наших берегов.
Рюрик тяжёлым взглядом смотрел на гонцов. Что-то неправильное, несуразное было в их рассказе. В это время со своего места поднялся Вадим:
-Дозволь, княже, слово держать. Думается мне, что тебе не нужно ехать в Ладогу. Олег и сам со всем прекрасно справится силой оружия. Ясно же, что ижора просто хочет выйти из-под твоей руки, вот и измыслили сей навет.
-А что, если нет? - поднялся со своего места боярин Заруба. - Ежели в самом деле бесчинствовали урмане в ижорских селениях? Неужто князь будет родича своей жены выгораживать, и мы никогда правды не добьёмся?
-Правильно речёт Заруба, - вскочил с лавки боярин Лютобран. - Ежели и впрямь напраслину на воеводу возводят, примерно наказать надо бы ижору, чтоб другим неповадно было. А ежели Олега вина, так тем паче суд княжий требуется.
Со своего места поднялся воевода Дубыня.
-А может, прав Вадим? К чему князю без толку ездить туда-сюда. Я сам поеду, всё разузнаю...
- Ага, может и суд сам творить будешь? - насмешливо спросил Заруба.
Остальные зашумели, соглашаясь с боярином.
- Ну что ж, - проговорил Рюрик, вставая. - Так тому и быть. Завтра поутру я с малой дружиной отправлюсь в Ладогу. Суд по праву я должен сам творить, тем более, когда дело касается моего родича и друга. За себя оставляю боярина Вадима, коего остальные за князя чтить должны.
Князь поднялся и, не оглядываясь, вышел из гридницы. Следом за ним потянулись и бояре. Ефанда какое-то время ещё продолжала сидеть на месте. Неясное ощущение надвигающей беды сменилось предчувствием чего-то страшного и непоправимого. Молодая женщина хотела было бежать следом за мужем, попытаться остановить его, но что-то не пускало. Где-то в груди появился тяжёлый ледяной комок, который болезненно трепыхался и будто рвался наружу
-Что с тобой, княгиня? - услышала вдруг она знакомый голос. - Ты как будто побледнела. Уж не заболела ли?
Подняв глаза, Ефанда совершенно неожиданно встретилась взглядом с Вадимом, склонившегося к ней. Дрожь прошла по её телу, как будто кто-то насыпал снега за шиворот. Глаза боярина лучились участием и заботой, но в самой их глубине молодой ведунье почудились торжество, смешанное со злобой. Несколько долгих мгновений для Ефанды ничего в целом мире не существовало, кроме этих глаз. Вдруг Вадим улыбнулся:
-Ну, княгиня, ты будто блазня[4] увидела. Не уж-то я так страшен?
Ефанда вымучено улыбнулась:
-Нет, конечно. Прости, боярин, ежели обидела тебя. Мне что-то сегодня не здоровится - в глазах вдруг потемнело.
-В самом деле? Быть может позвать чернавку, пусть отведёт тебя в ложницу?
-Нет, ни к чему. Просто... мне надо к мужу.
Молодая княгиня встала и направилась было к дверям, но, пройдя несколько шагов, почувствовала, что голова её закружилась, а в глазах потемнело. Вадим едва успел подхватить на руки падающую Ефанду и отнёс её на лавку.
-Быстро принеси воды княгине! - крикнул он заглянувшему отроку.
Буквально через мгновение парнишка уже вернулся, держа в руках чашу с водой. Боярин принял её у отрока, жестом отправив его обратно. Не смея ослушаться старшего, парнишка тут же рванул к дверям и не увидел, как Вадим простёр руку над чашей и что-то быстро прошептал. Потом повернулся к Ефанде и поднёс чашу ей к губам:
-На-ка вот, княгиня-матушка, испей, легче будет.
Молодая женщина жадно припала губами к посудине. Прохладная освежающая жидкость полилась в горло, буквально возрождая её. Ефанда закашлялась, вытерла губы и торопливо поднялась с лавки.
-Благодарю тебя, Вадим, - смущённо пробормотала она. - Не понимаю, что со мной случилось.
-Ничего, княгиня. Иди, тебя князь уже, небось, ищет.
На негнущихся ногах Ефанда направилась к дверям, провожаемая задумчивым взглядом боярина Вадима.
Остаток дня прошёл в приготовлениях к завтрашнему походу. По совести говоря, сборов особых не было. Оружие своё и доспехи рюриковы воины всегда держали в надлежащем виде, кони в княжеской конюшне были всегда ухожены и сыты. Оставалось лишь взять припасов на два дня пути и отправляться. Но бывалые воины не гнушались лишний раз проверить верное оружие, не передоверяя его отрокам. Глядишь, и не подведёт, выручит-сбережёт при случае. Да и коня - друга сердечного - не чтили за труд собственноручно обиходить.
Лишь к вечеру князь Рюрик смог выкроить время, чтобы заглянуть на конюшню. Его верный конь по прозвищу Лютый как всегда приветствовал появление хозяина радостным ржанием. Варяг ласково улыбнулся ему и погладил по белоснежной морде.
Вдруг сзади мягко, почти бесшумно прошелестели чьи-то шаги. Князь обернулся. Позади него стоял невысокий, кряжистый муж, волосы и бороду которого уже изрядно побила седина - воевода Дубыня.
-Не любо мне всё это, княже, - без обиняков заявил воевода.
-Что не любо?
-Вся эта сказка[5] про Олега, - уверенно закладывая большие пальцы рук за пояс ответил Дубыня. - Я хорошо знаю сего воеводу, он не стал бы идти супротив совести и покрывать урман, а с наветчиками сам бы разобрался, да так, чтоб вдругорядь неповадно было. И потом, ты знаешь, что гридни, прибывшие с этой вестью, не из олеговой дружины, а из вадимовой?
- Ну и что ж с того? Вадим родич мне...
- Так-то оно так, да только не всякий родич другом бывает. Нутром чувствую - нечисто тут.
-Что нечисто?
- Не ведаю, - досадливо покачал головой Дубыня. - А вот жену с дочкой ты бы всё-таки поостерёг.
-Вот ты и пригляди за ними, - проговорил Рюрик, подкармливая Лютого с руки загодя принесённым лакомством. - И смотри, коли убыль какая с ними приключится - ни на что не погляжу, живьём шкуру спущу, понял?
Воевода задорно прищурился, растянув тонкие губы в довольной ухмылке.
-А вот это мне любо, княже. Не беспокойся, сумею девочек в целости и сохранности сберечь до твоего приезда.
Вдруг на конюшню вбежала растрёпанная и раскрасневшаяся Доброгнева. Поведя шальными глазами вокруг и увидев князя, она тут же кинулась к нему:
-Князюшка, помоги! Брат не велит мне с тобой ехать. Говорит, что немного от меня в походе проку будет, даром, что состою в ближней дружине. А вот у княгини, говорит, на душе неспокойно, и потому ей наперсница нужна. Ну, какая из меня наперсница, князюшка, коли я только мечом и умею махать?
Следом за девушкой вошёл хмурый Вадим. Рюрик про себя подивился такому решению боярина - после того, как его сестра сумела пробиться в дружину, тот никогда не препятствовал её участию в походах, не единожды подчёркивая, чьё это было решение, а, следовательно, кому и ответ держать. Однако, обдумав слова Доброгневы, князь нашёл доводы Вадима разумными.
-Твой брат прав, боярышня, - мягко проговорил Рюрик. - Княгиня и впрямь в последнее время будто немного не в себе. Да и Любавушка будет скучать по тебе. Так что, сделай милость, останься с ними. А в походе мы и впрямь без тебя справимся.
Девушка было вскинулась, желая спорить, но не посмела. Обиженно надув губы, она лишь пробормотала: «Твоя воля, княже», - и, будто ужаленная, выскочила в двери. Облегчённо вздохнув, Вадим в знак благодарности склонил голову перед князем:
-Спасибо, княже, что вразумил девку неразумную.
Лишь Дубыня, наблюдавший за этой сценой, недовольно нахмурился, но этого никто не заметил.
Вадим возвратился в свою усадьбу уже очень поздно. Немногие слуги, ещё не успевшие лечь спать, спешили убраться подальше от грозного взора боярина. Нравом он в последнее время стал слишком уж суров. Ни на кого не сзглянув, молодой боярин прошёл в свою ложницу. Здесь в светце мирно курилась лучина, давая слабый, мерцающий свет. Вадим плотно прикрыл за собой дверь и направился к маленькой дверце в дальнем углу комнаты. Взору открывалось небольшая клетушка, в котором раньше мужчины его рода молились родовым богам и духам. Теперь здесь обитали совсем другие силы. Кругом стояла кромешная темнота, которая тут же обвила боярина будто липкими щупальцами, но тот нисколько не смутился - он давно уж научился видеть в непроницаемой для других тьме.
-Ну что, всё сделал? - раздался свистящий шёпот из тьмы. Вадим вздрогнул, как будто за шиворот ему бросили горсть муравьёв, но быстро справился с собой.
-Да. Только, по-моему, заговор на неё не подействовал. Она тут же побежала за мужем, почти не взглянув на меня.
В ответ раздался неприятный каркающий смех:
-Глупец. Для этого нужно время. А когда Рюрика не станет, так ей и вовсе деваться некуда будет.
Вадим украдкой вздохнул. Не по нутру ему было принуждать Ефанду к любви силой заговоров, но, похоже, другого пути у него нет. Ничего, глядишь, после и с этим справится. Авось со временем она и впрямь полюбит его.
Утро следующего дня выдалось ненастное. Небо хмурилось, плотнее укрываясь одеялом из сизых туч, промозглый ветер старался пробраться под одежду и покрепче ущипнуть холодной рукой горячее человеческое тело. Люди, высыпавшие на площадь перед княжьими палатами с тем, чтобы проводить князя с его дружиной, украдкой вздыхали, вспоминая, каким тёплым и солнечным был день вчерашний. Временами принимался моросить мелкий, противный дождик, что хорошего настроения собравшимся, понятно, не прибавляло. Воины недовольно хмурились, а старики обещали удачу в походе, который начинается в дождь.
Наконец на высокое крыльцо вышли князь с княгиней и боярин Вадим. Молодая женщина улыбалась, но глаза её хранили следы слёз и бессонной ночи. Лицо Рюрика было спокойным, и лишь самый внимательный видок мог заметить проглядывающую сквозь спокойствие настороженность. А вот Вадим был хмур и явно чем-то обеспокоен. При виде князя и его спутников толпа на площади стихла.
-Ну что, други, - разнёсся над площадью зычный голос Рюрика. - Нынче мы с вами выступаем в Ладогу. Так пусть боги благословят наш путь и позволят свершить суд праведный, на котором настаивают ижорские старейшины.
Люди одобрительно зашумели. Воины во главе с князем сели на своих коней. Напоследок Рюрик обернулся и, встретившись глазами с женой, ободряюще ей улыбнулся. По щекам Ефанды вновь потекли слезы. Но вот варяг во главе свой дружины выехал из ворот Новгорода, а молодая княгиня долго ещё стояла на верхней ступеньке всхода и смотрела вслед мужу. Сердце её бешено колотилось в груди, предчувствуя беду.
Путь из Новгорода до Ладоги проходил довольно густым лесом. Вскачь больно не поскачешь, ну да, впрочем, дело и не требовало особой спешки. Умный и дальновидный Олег едва ли станет принуждать к повиновению силой оружия, а не слишком храбрые ижоры и подавно не посмеют поднять бунт. К тому же им и впрямь неплохо живётся под рукой рюриковой: непосильной дани на них никто не возлагает, а вот за помощью всегда обратиться можно, что князь и его дружина уже не раз доказывали. Тогда что же заставила их отринуться от покровительства батюшки-Новгорода? Не уж-то и впрямь Олег чем-то насолил? Но в это Рюрику, хорошо знавшему друга, поверить было нисколько не легче. Что-то не вязалось во всей этой картине. «Впрочем, чего гадать всуе? - устало подумалось варягу. - Вот приеду и сам со всем разберусь».
В голове Рюрика бились и совсем другие мысли. Покоя не давали воспоминания о том, как расстроила его жену весть об отъезде мужа в Ладогу. Нет, она не пыталась отговорить его от поездки, но видно было, что сердце Ефанды разрывала тревога. Всю ночь молодая женщина проплакала, но на вопросы о причинах слёз отвечала уклончиво. Не добившись внятных объяснений, варяг со вздохом решил, что беда грозила именно ему, но, оставаясь в Новгороде, он подвергался ещё большей опасности. Но что это за напасть такая, которая, нависнув над князем, не угрожала самой княгине и их дочери Любаве? «Вадим!» - внезапно осенило Рюрика. А ведь и Дубыня намекал ему на то же. Эти мысли едва не заставили варяга повернуть обратно, однако усилием воли он сдержал себя. Мало ли что могло почудиться его воспалённому воображению. Где доказательства измены Вадима? Кто или что может подтвердить, что боярин пылает страстью к мужней женщине? На бабьи предчувствия ссылаться? Вовсе люди засмеют. А без явных доказательств, пожалуй, кто угодно решить может, что милостивые боги лишили князя разума, вложив в его сердце беспочвенную ревность и чрезмерную подозрительность. А такой человек, пожалуй, не достоин править княжеством. Невольно хмурясь своим мыслям, Рюрик продолжал путь в Ладогу.
Меж тем дорога по-прежнему послушно ложилась под копыта коней. Гридни потихоньку переговаривались, кутаясь от промозглой сырости в уютные мятли[6] из плотной ткани. Мерный бег коней, серый безрадостный лес кругом, сочащееся влагой пасмурное небо... Подремать бы, но уж слишком сыро кругом. Мелкие капельки будто повисли в воздухе, превратившись в мокрый туман, и безвольно оседали на людской одежде, волосах, шапках, незащищённой одеждой коже. В такую погоду бы дома сидеть, в ласковом избяном тепле, перед государыней-печкой да с милой любушкой рядом. Однако никому из рюриковичей и в голову не пришло бы роптать. Не за страх - за совесть служили гридни своему вождю, готовы были пойти за ним в огонь и в воду. Впрочем, и сам Рюрик был так же предан своей дружине.
Неожиданно сквозь тучи проглянуло бледное, будто больное солнце, послав на землю один-единственный слабенький лучик. Суровый князь невольно улыбнулся этому лучу, будто старому другу. Повеселела и остальная дружина: глядишь, к вечеру Догода[7] разгонит дождевые облака, и вечер будет не такой муторный, как утро. Даже кони, почувствовав изменение в настроении своих хозяев, заметно приободрились. Мокрый туман постепенно рвался в клочья, как и серые облака в небе, золотая колесница Даждьбога всё чаще прорывалась сквозь рваное небесное покрывало. Скоро ветерок окончательно разогнал обрывки облаков. Солнечные лучи заиграли в капельках дождя, сплошь покрывавших желтеющую траву, в один миг превратив их в драгоценные камни. На сердце сразу сделалось веселей, вскоре среди воинов послышались шутки и смех, кто-то затянул удалую, залихватскую песню, и вот ему уже подпевает вся дружина. Что ж, с песней путь вдвое короче кажется.
Дорога сделала очередной поворот, огибая высокий холм, и Рюрик резко натянул узды, останавливая коня. Прямо на пути княжеской дружины на замшелом валуне сидел седовласый старик в белых одеждах - ведун Сварг, дед княгини Ефанды. Князь тут же спешился и в пояс поклонился старинушке:
-Здрав будь, старче. Какими судьбами ты оказался здесь?
-И тебе поздорову, внучек. Вот, решил приглядеть за тобой в походе, ибо боги открыли мне, что нынче туго придётся и тебе, и твоей дружине. А я, как-никак, не только ведун и врачеватель, но и волхв.
-Как же ты опередил нас? Или у тебя в чаще резвый конь припрятан?
Рюрик и сам улыбнулся такому предположению.
-У нас, волхвов, свои пути, - хитро улыбнулся Сварг. - Однако дальше, боюсь, одному из твоих молодцов придётся взять меня к себе в седло.
-А ты сдюжишь, дедушка? - с сомнением спросил кто-то из гридней.
-Ничего, я крепче, чем кажусь на первый взгляд, - ответил ведун, поднимаясь с валуна. - Да и ехать нам недалеко.
-Как это? - возроптали воины. - Мы до вечера ехать собирались, лишь к закату лагерь разобьём...
-Это если жить вам надоело, - ответствовал дедушка. - А ежели нет, то работа перед сном нам предстоит нешуточная. Иначе после ночного нападения никого в живых не останется.
Гридни самоуверенно рассмеялись.
-Кто же может угрожать княжьей дружине?
-Разве только ватага разбойничья, ну да мы их быстро мечами приголубим.
-Да и от зверья лесного как-нибудь отобьёмся.
-А ежели опасность эта такова, что мечи не больно-то помогут? - спросил старик.
Мужчины смущённо замолчали. Спорить с родичем князя не хотелось, тем более что сам князь, задумавшись, не произносил ни слова. Рюрик меж тем внимательно смотрел на Сварга.
-Опасность, говоришь, нам угрожаешь? Ефанда тоже о какой-то опасности говорила. Вот только действительно ли она так велика?
-Очень велика, - без тени улыбки ответил Сварг. - Настолько велика, что мне и самому страшно. Так что думай, княже, верить мне или нет. Если веришь, то придется уйти немного в сторону от прямого пути. Здесь недалеко есть полянка, на ней и переночуем.
-Хорошо, старик, - не долго думая, ответил варяг. - Военег, возьми дедушку к себе в седло. Показывай свою полянку, ведун.
Место, выбранное Сваргом для ночной стоянки, и в самом деле оказалось недалеко. Небольшая проплешина в густом лесу являла собой почти правильный круг, по краю которого звенел переливчатым голоском прозрачный ручеёк. Ведун тут же услал часть людей в лес за дровами, других - копать канаву вокруг поляны, остальные принялись обустраивать ночлег и кормить коней. Однако те, явно чем-то встревоженные, ели неохотно. Даже близость людей, которым эти животные полностью доверяли, не успокаивала их. Выручил всех Сварг. Подойдя к коням, тревожно сгрудившимся посреди поляны, он что-то начал быстро бормотать, поглаживая то одного, то другого. К удивлению всех, кони успокоились, послушно смежили веки и заснули.
-Ну вот, так-то лучше, - проговорил старик. - Теперь можно и об остальных подумать.
Работа кипела вовсю. Князю даже не пришлось никого подгонять. Вскоре уже прямо на земле теплился костёр, на котором готовился ужин, а рядом высилась немаленькая гора дров. На закате неглубокая канава, опоясавшая поляну, наполнилась текучей родниковой водой.
Когда всё было готово и котёл снят с костра, воины расселись вокруг и принялись чинно в очередь уплетать вкусное варево. Сварг меж тем, отказавшись от угощения, зашептал над костром какие-то заговоры, потом голой рукой взял из костра горящую головню и опоясал поляну ещё одним, внутренним кругом. Гридни внимательно наблюдали за действом ведуна - кто с интересом, кто с удивлением, а кто с откровенным недоверием и насмешкой. Меж тем Сварг, закончив чертить круг, вернулся к костру, отвязал от пояса полотняный мешочек и, достав из него щепотку какого-то порошка, кинул его в огонь. Над поляной запахло чем-то горьковатым, от чего захотелось чихать.
-Ну вот, - произнёс кудесник. - Надеюсь, этого достаточно для защиты.
-Защиты от чего? - дерзко крикнул один из воинов.
-Скоро увидите, - печально улыбнувшись, таинственно ответил ведут.
К этому времени вокруг было уже довольно темно. И как-то необычайно тихо. Лишь треск костра да звонкая песнь ручейка слегка разгоняли тяжёлую давящую тишину. Притихшие помимо воли гридни понемногу стали расходиться и устраиваться на ночлег. Вдруг один из них громко вскрикнул:
-Смотрите, что это?
Из леса странной семенящей походкой вышло необычное существо. Невысокое, скрюченное, тоненьки ножки, похожие на птичьи лапки, нелепо поджатые ручки...
-Да ведь это же навья! - прошептал парнишка по имени Ратмир.
Существо быстро проковыляло к поляне, но тут будто натолкнулось на стену. Круг, образованный текучей водой, не пускал его дальше.
-Смотрите, а вон ещё!
С другой стороны подошло другое существо: кряжистое, косматое, с длинными когтями и кабаньими клыками. Следом за ним появилась уродливая волосатая баба с безобразно отвисшими огромными грудями, очень худой человек с мертвецки синюшным лицом и горящими глазами, жуткого вида волк, небывало красивая девка с распущенными волосами и красными зубами, одетая в белую рубаху, подпоясанную красным поясом... К поляне стекалось несметное число разной нежити, которая, рыча и стеная, остервенело пыталась пробиться сквозь ограждающий круг. А внутри круга, тесно прижавшись друг к другу, замерли люди - трепещущий комочек жизни в этом царстве смерти.
Неожиданно со стороны леса раздался ужасный, леденящий кровь вопль. В лунном свете между деревьев мелькнула белая рубаха.
-Кто это? - потрясённо спросил Рюрик.
-Это Рудый, - трясясь, словно осиновый лист, ответил Ратмир. - Он заявил, что старик, не иначе, из ума выжил, а князь ему в том потакает. Вот Рудый и остался, чтобы доказать нам...
- Ну и что, доказал? - тихо спросил Сварг.
Меж тем молодой парнишка, по недомыслию оставшийся в лесу, что есть силы бежал к поляне. Сзади его преследовал косматый кривой[8] мужик с огромными зубами и когтями. Вот под ноги гридню кинулась маленькая сгорбленная старушонка с длиннющими руками. Парень упал, а гнавшийся за ним еретник[9], подскочив, стал рвать живую, трепещущую плоть. Рудый закричал от боли. Вся нежить, почуяв живую кровь, направилась туда, где слышался крик. Воины, сбросив с себя оцепенение, повскакивали и ринулись за оружием в надежде отбить у жутких пришлецов своего товарища.
-Стоять! - зычно закричал князь. - Или вы не знаете, что круг нарушать нельзя? К Рудому захотели?
-Ему уже не поможешь, - печально проговорил ведун. - А вот остальных от нежити спасти ещё можно.
Несчастный парень очень быстро затих, а стоящие внутри круга люди с ужасом и отвращением наблюдали, как мертвецы, оборотни и прочая нечисть с довольным урчанием разрывает плоть, с хрустом раскусывает кости и, чавкая, поглощает куски тела. Кое-кого из бывалых, матёрых гридней стошнило, кто-то громко, не стесняясь, всхлипнул, другие, словно утопающий за соломинку, хватались за обереги и отчаянно молились светлым богам. Но нежить не могла проникнуть в круг, минуя текучую воду и черту, прорисованную горящей головнёй.
Однако, как ни велики были ужас и отвращение от всего произошедшего, а усталость брала своё. К тому же ничто не может длиться вечно, даже страх. Постепенно люди стали клевать носом, а ближе к полуночи Рюрик велел всем ложиться спать. Поначалу он хотел оставить дозорных, но Сварг его остановил.
-Ни к чему. Плохие люди да лесные звери к нам не подойдут - сам видишь, какая охрана. А вот блазень появиться может. Кто тогда может поручиться, что твои гридни не откроют дорогу нежити сюда, за хранящую нас черту? Лучше я один эту ночь покараулю - больше проку будет.
-Хорошо. Только я с тобой буду. Негоже в карауле в одиночку стоять.
Кудесник ничего не ответил, лишь отвернулся к огню. Когда все улеглись, варяг вновь подсел к нему.
-Скажи мне, дед, почему Ефанда не предупредила меня об опасности. Ведь она чувствовала её. Неужели то, что ожидает меня в Новгороде страшнее ЭТОГО?
Сварг загадочно улыбнулся:
-Но ведь здесь тебе помогли. А ТАМ всё гораздо серьёзней. И потом, не уж-то и впрямь моя внучка никак не пыталась тебя защитить? И ничего не дала тебе с собой?
-Дала, - удивлённо проговорил Рюрик. Нетвёрдыми руками он достал из-за пазухи верёвочку с навязанными на ней хитрыми узлами. Ведун внимательно посмотрел на неё и усмехнулся:
-Наузы[10]. Хорошая вещь. Одно плохо - защитить они могут лишь тебя одного. Если бы я не встал на вашем пути, то сегодняшней ночью ты бы, может, и выжил, а вот дружина твоя... Кто-нибудь видел, как она дала тебе это?
-Нет. Это было утром, ещё в ложнице. Ефанда надела верёвочку мне на шею и тут же велела спрятать под рубаху.
Дед удовлетворённо кивнул:
-Хорошо. Спрячь её и никому, как и доселе, не показывай.
-Вот только кто же это напустил на нас нечисть? - задумчиво проговорил князь. - Не верю я, что всё это случайность.
-А ты сам-то как думаешь? - тяжело вздохнув, спросил Сварг.
-Не уж-то и впрямь Вадим?
-Не один, конечно. Ничего, вскоре сам обо всём узнаешь. А за жену свою не беспокойся. Туда Ольга обещала наведаться. Если и впрямь туго придётся, она и Ефанду, и Любавушку вытащит.
Подбросив в костёр очередную порцию дров, Рюрик задумчиво уставился на огонь. Вскоре все его товарищи уснули, и на поляне наступила тишина. У границ круга больше не видно было непрошеных гостей. Лишь временами из леса выходил кто-нибудь из нежити и пробовал на прочность защиту Сварга. Однако варяг чувствовал - они там, среди деревьев, и не спускают голодного, жадного взгляда с живых. Настораживало то, что вокруг было слишком тихо.
Вдруг Рюрик встрепенулся. Ему послышалось, что кто-то позвал его из леса. Через несколько мгновений крик раздался снова, и уже значительно ближе. Князь вскочил на ноги. Этот голос он узнал бы из тысячи других. Вот снова отчаянный крик резанул уши. Вскоре из-за деревьев выбежала молодая женщина с ребёнком на руках - его жена Ефанда и дочка Любава. Лицо княгини было расцарапано, платье разорвано, а девочка в её объятьях отчаянно плакала. А за ними огромными прыжками гнался свирепый волк. Рюрик рванулся к ним, даже не услышав гневного окрика Сварга, но у самого края поляны остановился. Как Ефанда могла оказаться здесь, да ещё вместе с дочкой? Не раздумывая более, варяг схватился десницей за верёвку с наузами.
В тот же миг видение пропало. Люди по-прежнему спали, костёр всё так же отбрасывал золотые отблески кругом. Лишь старик-чародей, вскочив на ноги, гневно смотрел на князя.
-Ничего, поблазилось, - смущённо сказал Рюрик, возвращаясь на своё место. - Видимо, заснул ненароком.
-Да нет, это тебя Морена с ума свести пыталась. Впредь умнее будь.
Князь вновь присел рядом с костром. Покоя не давая мысль о том, как легко его оказалось обмануть. И ведь знал же, глупец, что не могут они здесь оказаться! Что же случилось?
-Да не кори ты так себя, княже, - вновь подал голос Сварг. - Не своим умом ты думал, когда круг едва не нарушил. Морок твой разум замутил. Даже спрашивать не буду, что ты увидел - понятно, что ничего хорошего. Может, всё-таки поспишь?
Рюрик молча покачал головой. Сварг тяжело вздохнул и подбросил в огонь ещё дров. Вновь наступила тишина. Князь отошёл от костра и поднял глаза к небу. Судя по расположению звёзд, миновало уже больше половины ночи. Наступало самое тёмное время, когда особенно хочется спать, когда нечисть, чувствуя близкий рассвет, входит в особую силу. «Ничего, как-нибудь отобьёмся» - подумал варяг, продолжая рассматривать звёзды. На небе ярко светил Звёздный Мост[11] - путь, по которому рано или поздно пройдёт каждый из ныне живущих, дабы очутиться среди богов в Ирие. Либо кануть в преисподнюю, в царство Морены. Словене считают, что звёзды - души умерших предков, взирающие с небес на своих потомков. Там, среди звёзд, было много друзей и родичей Рюрика, и он надеялся, что когда придёт кон, боги не отвергну его, не сбросят в нижний мир. Участливое подмигивание звёзд подбадривало и успокаивало одновременно. Неожиданно для самого себя князь почувствовал, что безмерно устал. Варяг вновь подсел к костру, и коварная Дрёма, незаметно подкравшись, смежила ему веки блаженным сном.
Меж тем Сварг тоже смотрел на звёзды. В отличие от большинства людей, свет от костра не мешал ему наслаждаться их сиянием. Ведун зрит душой, а от её взора ничто не может утаиться. Старик точно знал, что, несмотря на телесную крепость, земной жизни ему осталось не более года. Звёзды манили его. Их свет согревал душу, как жар костра - тело. Неслышно подкралась усталость. Ну что ж, дело-то стариковское. Сварг даже усмехнулся: надо же, ведуна утомило ночное бдение. Старик подбросил в костёр ещё дров, сел поудобней, опёрся на свой посох. Искры из костра разлетались в разные стороны, будто огненные цветы распускались на горящих углях, или неведомые жар-птицы вырывались из пекла... Кудесник и сам не заметил, как заснул.
Молодой князь проснулся от непонятной, щемящей тревоги. Казалось, что-то страшное, неясное тянулось к нему и его спутникам. Рюрик огляделся. Его люди крепко спали, некоторые из них стонали и метались во сне. Сварг сидел напротив, опершись на свой посох. Несколько мгновений варягу потребовалось для того, чтобы понять, что старик тоже спит. Меж тем костёр уже почти догорел, и над поляной начала сгущаться непроглядная тьма. Рюрик встал, потянулся и нашёл глазами кучу дров для костра. И вдруг спину его будто обожгло холодным огнём. Князь обернулся. У границы круга виднелась женская фигура в белом одеянии.
-Князь! Княже, душа моя! - протянув к нему руки, нежным голосом позвала женщина.
Рюрик ничего не ответил и, отвернувшись к огню, подбросил в него несколько веток. Фигура у края круга отшатнулась, но вскоре приблизилась вновь.
-Что же ты не встречаешь меня, друг мой любезный, или не признал? - ласково проворковал всё тот же голос.
Князь снова не обернулся, лишь рукой нашел под рубахой верёвку с наузами и крепко сжал в кулаке. Хотя разве возможно оберечься от самой Морены, богини смерти?
-Что ж ты, княже? Никак боишься меня? А ведь раньше, кажись, посмелее был.
Не дождавшись ответа, Морена продолжала:
-Как же ты, князь, не уберёг свою жену и дочку? Они ведь сейчас там, в Новгороде, в руках Вадима. Более того, скажу тебе по секрету, недавно боярин просил меня научить его приворотному заклинанию. Для чего ему это, ты не знаешь, варяг?
Рюрик почувствовал, как в груди его поднимается гнев пополам с тревогой. В одном богиня смерти была права - Ефанда и Любава остались там, в Новгороде. Но вот Вадим... Не уж-то и впрямь всё это - его рук дело? Вспомнилось, что раньше, ещё до их с Ефандой свадьбы, боярин ухаживал за его невестой. Но прошло столько времени...
-А может, это именно твоя жена хочет от тебя избавиться? - будто сквозь туман услышал князь голос Морены. - Приворот-то, поди, уже подействовал. Кто знает, на что способна ведунья, чтобы и от постылого мужа отделаться, и княгиней остаться.
-Неправда!
Рюрик вскочил и обернулся к Морене. Глаза их встретились, и варяг почувствовал, что пропал. Вместо глаз, какие должны быть у человека, на прекрасном лице богини смерти были будто две дыры, из которых на князя смотрела кромешная тьма. В один миг тело его одеревенело, потом сделалось податливым и послушным, будто масло, но не ему, а той, что стояла за кругом. Душу, будто паутиной, опутали страх и безысходность. Рюрик с отвращением почувствовал, что с готовностью пойдёт за Мореной куда угодно и сотворит какую угодно мерзость. «От такого чародейства не спасут и наузы» - мелькнула в голове мысль и исчезла. Богиня рассмеялась неприятным каркающим смехом и поманила свою жертву к себе:
-Иди ко мне!
Сам того не желая, князь сделал первый шаг. Прекрасное лицо Морены оплыло, как-то незримо изменилось и стало похоже на череп, обтянутый кожей. Она продолжала манить его костлявой рукой, похожей на скрюченную птичью лапку. Ещё один трудный шаг... Ещё... Неожиданно что-то тяжёлое крепко приласкало Рюрика поперёк спины.
Очнулся варяг на земле. Между ним и страшным видением в развивающихся одеждах стоял Сварг. Рюрик почувствовал, как от пережитого волосы зашевелились на голове, а по спине струится холодный пот. Проведя дрожащей рукой по лицу, князь прошептал:
-Спасибо тебе, старинушка, выручил. Век помнить буду.
Меж тем Сварг, направив в сторону богини свой посох, громко нараспев говорил какие-то непонятные слова, похожие на заклинания. На миг Рюрику показалось, что Морена стала погружаться в землю. В ответ та громко расхохоталась, взмахнула рукой, и земля как будто выплюнула её.
-Жалкий смертный! - прошипела богиня смерти. - И этим ты задумал сразить меня?
Морена воздела руки к небесам, и в её десницу лёг сверкающий ледяной посох. Богиня взмахнула им над головой, и над поляной собрались тучи, а через несколько мгновений на землю упали первые неприятно-колючие снежинки. Сразу стало очень холодно - так холодно, что кровь буквально стыла в жилах.
-Следи за огнём! - крикну чародей враз закоченевшему князю. Сам же он, подняв над головой свою клюку, с мольбой обратился к богам. - Стрибог могучий, разгони тучи чёрные. Сварог-батюшка, помилуй нас. Матушка-сыра земля, не отдай детей своих на поругание.
Сразу после этих слов над поляной как будто встал купол, защитивший людей от снега и холода, а поднявшийся ветер быстро разогнал тучи. Тогда Морена, воткнув свой посох в землю, принялась руками творить кощуны. Прямо из её скрюченных пальцев возник смерч. Разрастаясь и набирая силу, он помчался прямо на  людей, минуя зачарованные круги. Однако, напоровшись на выставленный вперёд посох Сварга, смерч рассыпался и пропал без следа. Завизжав от злобы, богиня смерти выхватила из земли посох:
-Умри же, старик, - прокричала она, нацелив его конец в грудь Сварга.
С посоха сорвался луч смертоносного леденящего огня и устремился в старика. Но тут случилось нечто непредвиденное: из глубины ручья, окружавшего поляну, вынырнула прекрасная дева, вся будто сотканная из капелек воды. Именно она приняла в себя мертвящий луч, и, повергнутая им, упала, рассыпавшись миллиадом снежинок. Ручеёк замолчал, превратившись в безжизненный лёд. Злобная тварь за кругом расхохоталась.
В это мгновение Рюрик заметил, что пламя костра стало быстро опадать. Он попытался подбросить ещё дров, но враз ослабевший огонь не мог ухватить подношения. Осмелев, тьма перетекла через край поляны и стала быстро приближаться к людям. Тогда князь, озарённый внезапной мыслью, желая помочь чародею и не дать погаснуть спасительной искре, сорвал с шеи верёвку с наузами и бросил её в костёр. Яркое пламя взметнулось до небес, освещая всё кругом своим божественным светом. Испуганная Морена, закричав и завыв, обратилась вихрем и растворилась в непроглядной тьме. А в небе, у самого края земли, показался алый край покрывала девы Зари.
Поначалу в лесу стояла звенящая тишина. Но вот, разбуженные светом, подали голоса птицы. Вскоре, очнувшись от зачарованного сна, стали просыпаться люди. Оглядывая поле ночной битвы, Сварг криво усмехнулся:
-Ну что, княже. Видать, нынче мы с тобой пережили второе рождение. Вот только медлить тебе и твоей дружине нельзя. Нынче же вы должны быть в Ладоге. Если нет - не быть вам вживе. Морена уже наверняка рассказала всё Вадиму...
-Послушай, дедушка, а может, ни при чём здесь Вадим и зря мы напраслину на него возводим? Едва ли он мог собрать столько нежити, не под силу это смертному. А то, что эта ненавистница тут баяла... Так ей сроду веры не было.
-Да нет, Вадим тут очень даже причём. Жена ему твоя нужна, ради этого он на всё пойдёт. Что же касается Морены... Помнишь, два лета назад боярин привёз девку из хазарскую, подаренную ему, как он сказал, князем Аскольдом? Сразу увёл её в свои палаты и более никому не показывал. Вот это она и была. Роту на верность дал ей Вадим в обмен на обещание отдать ему твою жену и твоё княжество.
-Давно ты об этом знаешь? - мрачно спросил Рюрик.
-Нет. Давеча боги открыли, когда на водной глади ворожил. Боги ведь лишь то нам открывают, что сами нужным считают и лишь тогда, когда захотят. Я, как узнал, сразу поспешил тебе на выручку. За жену и дочку не беспокойся, Ольга к ним отправилась. Если что - она их так спрячет, не то, что Морена - сам Переплут не сыщет. А я нынче же в свою усадьбу вернусь.
-Зачем тебе в усадьбу? Там тебя Вадим враз сыщет. Давай лучше мы тебя в Ладоге укроем.
-Нет, княже. Спасибо, конечно, за приглашение, но в пути я вас только задерживать буду, да и привычней мне дома-то. А насчёт сыщет... - дед плутовато усмехнулся, - ты не беспокойся: усадьба моя окружена особенным охранным заклинанием. Человек с дурными измышлениями ни за что её не найдёт, даже пройдя всего в двух шагах. Но Вадим этого не знает, так что для него я просто исчезну.
-Послушай, старик, я ещё хотел тебя спросить...
-Спрашивай, - согласился дед.
-Та берегиня, что жизнь тебе спасла... Не уж-то всё кончено, и она погибла?
Сварг тихонько рассмеялся.
-Ну что ты, княже, разве можно умертвить то, что от века жило? Вот придёт весна, пробудится от зимней спячки ручеёк, растает, а там, глядишь, и берегиня оживёт. Руки у Морены на неё коротки. А теперь ступай, княже. Глядишь, ещё и свидимся.
Старик, тяжело опираясь на клюку, перешагнул через обе черты, образующие круг, и скрылся в лесу. Варяг какое-то время с грустью смотрел ему в след, гадая, суждено ли им ещё встретиться. Но время терять было нельзя, и Рюрик, обернувшись, обратился к ждавшей его дружине:
-Что ж, други, жизни наши только от нас зависят. Нынче засветло нужно нам быть в Ладоге. Иначе все мы разделим судьбу Рудого. Посему отстающих не ждём и на привалы не останавливаемся.
Напуганным людям не пришлось говорить дважды. Очень скоро кони были осёдланы, следы костра убраны, князь должным образом отблагодарил лесного хозяина за гостеприимство, и вскоре поляна опустела.
[1] Листопад - октябрь
[2] Отрок - младший член дружины.
[3]Гридень - член княжеской дружины, профессиональный воин.
[4] Блазень - привидение
[5] Сказками в старину называли рассказ о чём-либо реальном (от слова «сказать»)
[6] Разновидность плащей.
[7] Догода - божество тёплого, приятного  ветра, который, по славянским поверьям, нес тёплую, солнечную погоду.
[8] Кривой - одноглазый.
[9] Еретник - «живой мертвец» сродни упырям и вурдалакам.
[10] Наузы - особым образом завязанные и наговоренные узлы, защищающие от чародейства.
[11] Млечный путь.
4. Узы 
Не всем нынешнее утро принесло успокоение и облегчение. Едва Морена проникла в Новгород, тут же ворвалась в поместье Вадима и грубо растолкала хозяина. Услышав рассказ богини, боярин смертельно побледнел.
-Но почему так получилось, ведь ты же обещала?...
-Сварг вмешался, - прокаркала Морена. - Ему Перун покровительствует, да и сам он чародей знатный. Наверняка уже знает, для кого я всё это делаю.
Вадим закрыл лицо руками. Тысячу раз он уже пожалел, что связал себя клятвой верности Морене. Но сделанного не воротишь, да и отступать уже некуда. Теперь решение следует принимать очень быстро.
-Нужно немедленно брать Ефанду под свою руку, и дочку её тоже. Рюрик не простит моего предательства, он обязательно вернётся. А так у нас будет возможность его на привязи держать.
-Не выйдет, сама Ефанда тебе этого не позволит. Она рваться к мужу будет из последних сил.
-Но ведь я прочёл заговор...
-Пока варяг жив - никакой заговор не поможет. А раз так, то его нужно убить, либо сделать моим рабом. Только тогда сердце его жены будет свободно.
-Зачем же тогда ты заставила меня напоить её заговорённой водой?
-Зачем? - Морена зловеще усмехнулась. - Этот заговор убивает свет в её душе. Не сразу, конечно, а постепенно. Сначала она станет раздражительной, нетерпимой, а потом и жестокой. Но любовь - чувство особое. Оно стоит на страже света и не даёт расползаться тьме. Поэтому и нужно два заклинания: одно - убивающее свет, другое - разжигающее страсть к тебе.
Вадим почувствовал, как волосы шевелятся на его голове. Неужели он сам, своею рукой обрёк на весь этот ужас свою любимую? Превратить женщину в бездушное, жестокое существо - разве это ему было нужно? Нет, Вадим не хотел заполучить её такой ценой. Вдруг спасительная мысль пришла ему в голову.
-У тебя ничего не выйдет, - уверенно проговорил боярин. - У Ефанды останется свет в душе - это её дочка.
-Предоставь это мне, - усмешка вновь исказила лицо богини. - Из любого ребёнка можно вырастить что угодно. Я сделаю девчонку своей жрицей, и тогда свет легко превратится во тьму.
-А как же моя любовь к Ефанде? Благодаря ей свет в моей душе...
-...Уже ничего не значит. Ты сам отдал мне свою душу, помнишь? Душу и тело. И хватит травить пустые побасенки. Нынче мне нужно набраться сил, так что приготовь мне жертву. А ночью я вновь попробую сотворить то, что мы с тобой задумали. Да смотри, не пускай к Ефанде её сестру, иначе всё пойдёт прахом. И мальчишку, Соловья, из города выгони. А ещё лучше - мне отдай.
Морена направилась в свою клетушку позади хозяйского ложа, а Вадим с тоской почувствовал, что вновь не в силах противостоять ей. С тяжёлым вздохом он отправился выбирать раба для нового жертвоприношения.
Однако Ольга уже давно была в городе. Ещё накануне вечером она, предчувствуя неладное, тайно наведалась к воеводе Дубыне. Тот, не вдаваясь в лишние расспросы, спрятал девушку среди отроков, загодя переодев её в мужские порты. Лишь поздно ночью воеводе удалось, наконец, провести молодую ведунью в ложницу к её сестре.
...Ефанда спала неспокойно. Душу её томили странные виденья, в которых она призывно улыбается Вадиму, а он нежно берёт её руки в свои и устами тянется к её устам. Это видение сменялось другим, в котором она в белых одеждах с ножом стоит над жертвенником, где распростёрта Ольга. То своими руками пытает каких-то людей... Видения сменяли одно другое, не давая успокоения. И вот что странно: всё существо княгини будто разделилось надвое. Одна часть её ужасалась этим снам, другая же безумно радовалась им.
Неожиданно проснувшись, молодая женщина обнаружила у своего ложа Ольгу. Та стояла над ней, ласково гладила по волосам и чему-то печально улыбалась.
-Сестра? - удивленно проговорила Ефанда. - Что ты здесь делаешь?
-Вот, пришла проведать тебя, - ответила девушка.
В душе Ефанды проснулось раздражение. «К чему это всё? - подумалось ей. - Они с дедом что, совсем ополоумели? Не уж-то до сих пор считают меня маленькой девочкой, которая нуждается в надзоре?»
-Нет, конечно, сестрёнка. Ты жена и мать, разве можем мы надзирать за тобой?
-Ты что, читаешь мои мысли? - ещё больше раздражаясь, спросила Ефанда.
-Иногда. Вот и сейчас не только мысли, но и душа твоя у меня точно на ладони.
-Вот как? И что же ты видишь?
-Вижу, что мечется она, не разумея, что происходит с ней. Зло поселилось в тебе, а ты к тому не готова. Опоили тебя, сестрица. Вот только кто?
-Пустое это, сестрица, - спуская ноги на пол, проговорила княгиня. - Никто меня не опаивал. Зачем ты пришла? И без тебя, небось, не пропаду.
-Погоди, Ефанда, - Ольга положила руку на плечо сестре.
Лицо княгини вдруг изменилось до неузнаваемости, превратившись в маску злобы и отчаяния. Она затряслась всем телом и попыталась сбросить с плеча руку сестры. Раздался вопль, полный боли и раздражения.
-ПУСТИ!!!
-Нет уж, сестрёнка. Говори, кто опоил тебя.
-Не знаю я ничего!
-Неправда. Душа твоя уже обо всём догадалась. Скажи мне.
 Ефанда засветилась изнутри багровым пламенем, а тело её при этом стало холоднее льда. Ольга же крепко, с любовью обняла её, прижала к себе.
-Пусти! - прохрипела княгиня.
-Назови имя.
Молодая женщина билась в руках сестры, выла, хрипела, рычала. Казалось, ещё немного, и она превратится в дикого зверя. Вдруг послышался тихий струнный перебор. У ложа стоял невесть откуда взявшийся здесь Соловей. Он играл, играл как никогда раньше. Руки его, точно бабочки, порхали над гуслями, извлекая замысловатую, невыразимо прекрасную мелодию. Подчиняясь музыке, человеческая душа то взмывала в необозримые выси, прямо в светлый Ирий, к богам Прави, то падала в самые глубокие бездны, пред очи самого Змея, к стопам страшного Ния, но лишь для того, чтобы вновь бесплотно воспарить в небеса.
Ефанда заметно притихла. Она уже не хрипела и не выла, лишь смотрела куда-то в потолок. Из широко открытых глаз по щекам струились потоки слёз. Тело молодой женщины ещё продолжала сотрясать крупная дрожь. Она вновь сделала слабую попытку вырваться, но Ольга держала крепко.
-Вадим!!! - с мукой в голосе вскрикнула наконец Ефанда.
В тот же миг Ольга отпустила сестру, и княгиня, не чувствуя больше её поддержки, без чувств повалилась обратно на ложе.
- Благодарю тебя, Соловушка, - оборачиваясь, проговорила ведунья и замерла: за спиной парня она увидела смертельно бледную Доброгневу.
-Давно стоишь?
-Про Вадима слышала, - ответила боярышня и, помедлив, добавила. - И поняла.
-И что делать мыслишь?
-А что делать? Я Рюрику роту на верность давала.
-Вот и ладно. Тогда помоги мне. Нам ещё в чувство её приводить и от колдовства отводить. А поутру приведёшь сюда Любаву, Аскольда и Дубыню. Мыслю, не лишним это будет.
Гусляр присел на ложе рядом с Ефандой, ласково вытер со лба испарину, провёл рукой по волосам. Ресницы княгини дрогнули. Медленно, точно через силу женщина открыла глаза и робко улыбнулась.
- Благодарю тебя, Соловушка, - тихим, почти безжизненным голосом прошептала она.
Доброгнева уже скрылась за дверью, когда Ольга, присев на ложе рядом с Ефандой, подозвала Соловья. Они долго смотрели друг другу в глаза. Вот ведунья улыбнулась, нежно потрепала парнишку по волосам:
- Тебе бы укрыться где-нибудь, Соловушка. Уйти из города.
Тот отрицательно мотнул головой.
- Вадим тебя искать будет.
Отрок равнодушно пожал плечами, и отвернулся, упрямо закусив губу.
- Пропадёшь ведь.
Никакого ответа.
- Ну, как знаешь, - девушка со вздохом поднялась и отошла к окну. - Только помни: из покоев княгини чтоб ни на шаг. Понял?
Мальчишка радостно улыбнулся и кивнул. Уж от-то точно знал, где нынче его место.
День близился к закату. В последнее время Вадима очень раздражало яркое солнце, но сегодня, хвала Морене, было пасмурно. Ефанда второй день не показывалась из своих покоев. Впрочем, в этом ничего необычного не было. Она всегда на несколько дней запиралась в своей ложнице и постилась, когда Рюрик уезжал из города. Воины с уважением говорили, что в эти дни княгиня ворожит о благополучном возвращении мужа домой. Так ли это, боярин доподлинно не знал, но сейчас это причуда Ефанды была ему на руку. Странным было другое: куда-то пропала вся весёлая братия, возглавляемая маленькой княжной Любавой. С самого утра никто не видел ни саму девочку, ни её постоянных спутников - Доброгневу, Соловья и Аскольда. Это немного беспокоило Вадима (особенно пропажа Соловья), но пока он решил не предавать этому значения.
Догорели последние лучи солнца. Боярин знал, что Морена уже ушла из его дома с тем, чтобы попытаться ещё раз нагнать князя и его дружину. Вскоре настанет время действовать. Нынче ночью Вадим остался в княжеских покоях, а в караул расставил верных ему людей, дабы избежать лишнего шума. Вопреки распоряжению богини смерти боярин решил всё-таки пленить Ефанду: мало ли что может случиться. Время тянулось невыразимо медленно, точно, зная о злодеянии, задуманном Вадимом, само замирало от ужаса.
Наконец настала полночь. Боярин вышел к своей ближней дружине, обвёл всех тяжёлым взглядом.
-Что же, жребий брошен, - проговорил он и направился к покоям княгини. Вооружённые гридни двинулись за ним.
Личный караул княгини скрутили быстро и без лишнего шума: опоенные вои (кто усомнится в верности Вадима или его ближних?) не способны к сопротивлению. Дверь в покои отворилась тихо, пропуская заговорщиков. Но, к немалому удивлению Вадима, княгиня не спала. Более того, в полном облачении, с мечом у бедра Ефанда стояла посреди ложницы. За её правым плечом с секирой наперевес виднелся Дубыня. За спиной, в полумраке маячил Аскольд с Любавой на руках. Девочка, доверчиво прильнув к мальчишескому плечу, крепко обнимала его за шею. А за левым плечом молодой женщины - Вадим даже задохнулся от неожиданности - с заряженным луком в руке высилась гибкая фигура Доброгневы. Остриё стрелы было нацелено прямо в грудь брата.
-С чем пожаловал, боярин, в столь поздний час, - ровным голосом спросила Ефанда.
-Прости, княгиня, - беря себя в руки, проговорил Вадим. - Я с дурными вестями. Стало известно, что по дороге в Ладогу твой муж был убит вместе со своей дружиной. Лишь одному человеку удалось избежать общей участи. Весь израненный, недавно он постучался в ворота и умер на моих руках.
-Очень вовремя, не правда ли, - холодно осведомилась княгиня. - Уж не твоими ли стараниями, боярин, погиб мой муж? Да и с чего ты взял, что Рюрик мёртв? Или ты видел его тело?
-Нет, но...
-Вот и не хорони его прежде смерти. А теперь все вон из моих покоев.
Вадим почувствовал, как гнев подымается в его груди. Невероятным усилием подавив его, боярин заговорил вновь:
-В тебе говорит горе, княгиня, но, к сожалению, должен сказать, что и ты в опасности. Нынче ночью Рюрика убили навьи, и тот человек говорил, что в опасности вся семья князя. Он-де прогневил какого-то колдуна, и тот поклялся уничтожить всех живущих ныне Белых Соколов[1].
 -И чем же ты можешь помочь нам?
-Моя стража день и ночь будет охранять тебя, Аскольда и Любаву. Когда опасность минует и мы поймаем колдуна, ты будешь свободна.
-Благодарю за заботу, но у нас уже есть охрана, - Ефанда повела глазами на Дубыню и Доброгневу. - А с колдуном я, если ты помнишь, и сама в силах справиться. Только сдаётся мне, что это ты, БОЯРИН, своего князя пытаешься со свету сжить и место его занять - и на престоле новгородском, и на моём ложе. Так ли?
-Как же так, братец, - подала голос Доброгнева. - Ведь ты князю роту на верность давал. Не уж-то слову своему не хозяин боле?
Вадим побагровел от гнева, жилы на шеё у него вздулись, руки помимо воли сжались в кулаки.
-Молчи, девка глупая, о том, в чём не смыслишь! - рыкнул боярин на сестру. - Или забыла, с кем разговоры ведёшь?
-Да что ты с ними байки травишь? - подал из-за спины Вадима голос один из его гридней. - Взять баб и пащенка под стражу, и дело с концом.
Не долго думая, парень вытащил из ножен меч и ленивой походкой направился к Ефанде. В тот же миг свистнула стрела и воткнулась гридню прямо в горло. Тот схватился за древко стрелы, будто пытаясь вытащить её из собственного тела, захрипел и повалился на пол. Доброгнева, не дрогнув лицом, тут же бросила на тетиву новую стрелу.
-Ах ты, дрянь! - громко крикнул родной брат убитого парня и рванулся к девушке, но тут же упал как подкошенный. Из груди его торчал нож Дубыни. Остальные гридни возмущенно зашумели и качнулись вперёд.
-Стоять! - зычно крикнул Вадим. - Если хоть кто из вас причинит вред женщинам или девочке - живо на кол посажу. Понятно?
Воины в нерешительности застыли в дверях. Вдруг из темноты, от окна послышалось пение. Боярин побледнел, узнав голос Ольги. Распахнув настежь окно, глядя куда-то в небо, девушка-ведунья завела странную песню без слов, одним голосом выводя мелодию. Песня будто заворожила всех, опутала тонкой, искрящейся паутиной, не позволяя шевельнуть ни рукой, ни ногой. Но вскоре песня изменилась. Она будто звала кого-то, молила о помощи. Лоб Вадима покрылся холодной испариной, когда он понял, КОГО невеста Перуна могла позвать на помощь. Однако время шло, ничего не меняя вокруг, оцепенение стало потихоньку спадать. Перун и не думал мчаться на выручку возлюбленной. Боярин с облегчением расхохотался.
- Глупая ты девка, - весело выкрикнул он. - Никто не придёт вас спасать. Перун? Да он уж холодом близкой зимы скован.
Вдруг звонкий перебор струн взрезал тишину ночи. Соловей выступил из тьмы, сверкая белой одеждой и развеивая холод ночи. Тёмные волосы, перехваченные на лбу тесьмой, сияющие неземным светом глаза, горделивая осанка - сейчас он казался даже красивым. Что значат внешние недостатки по сравнению с красой души и верой в свою силу? Песня Ольги, получившая столь неожиданную поддержку, зазвучала с новой силой, но теперь в неё вплёлся ещё один голос - высокий, сильный, чистый. Это была та самая песня, что Соловей пел на том давнем пиру, только придя в Новгород. Но теперь она была ещё прекрасней.
Далеко-далеко на востоке небо прорезала первая зарница.
Вадим был в ужасе. Мало того, что он и его люди вновь оказались беспомощны, обездвижены, так ещё и Перун, вопреки обещаниям Морены, отозвался-таки на призыв, ответил и мчит теперь на выручку. Вот молния расцветила небо чуть ближе, потом ещё ближе. Уж слышны стали и громовые раскаты. В страхе глядя на полыхающее небо, одной лишь силой воли преодолевая оцепенение, ценой воистину богатырских усилий боярин дотянулся-таки до поясного ножа, потянул его из ножен.
Гусли отчаянно вскрикнули, будто от боли, и замолчали. Соловей безмолвно осел на пол. Из груди его, прямо против того места, где у человека находится сердце, торчал нож. Стекленеющие глаза отрока уставились в потолок. Любава, тихонько всхлипнув, спрятала личико, уткнувшись в плечо побледневшего Аскольда. Почти сразу небо отозвалось огненным всполохом - совсем близким, а оттого ещё более страшным. В тот же миг навеянное оцепенение спало с людей.
-Держите их, не дайте уйти! - закричал боярин, но было поздно. Сильнейший порыв ветра ворвался в ложницу и опрокинул светец, погасив огонь.
-Огня! - завопил Вадим. - Быстрее огня!
Но, когда внесли огонь, боярин буквально зарыдал от бессилия: ложница была пуста. Ни княгини, ни её спутников, ни даже мёртного Соловья в ней не было.
...В ту же ночь, ближе к рассвету, в Новгород ворвались навьи и прочая нежить. Те дома, которые оказались недостаточно защищёнными, тут же были уничтожены. Застигнутые врасплох горожане погибали прямо на своих ложах. Рюрикова дружина и верные ему бояре, оставшаяся в городе, были перебиты все до последнего человека.
Всё смешалось: небо и земля, сон и явь, боги и люди. В сизых тучах, клубящихся кругом, узнавались очертания огромной колесницы. Ветер свистел в ушах, угадывалось ощущение быстрой езды. Ольга уверенно правила гигантскими тучами-лошадьми. Ефанда переняла из рук Аскольда свою дочку, крепко прижала к себе и стала шептать на ушко испуганной девочке ободряющие слова.
- А где Соловей? - вдруг спросила Любава.
Мать смущённо замялась, но Ольга, услышав вопрос племянницы, ободряюще улыбнулась:
- Перун его забрал, милая.
- Сам Перун?
Глазёнки Любушки заблестели восторженно и недоверчиво одновременно.
- Конечно, - уверенно ответила ведунья. - Мне ли не знать? Ему, понимаешь ли, очень не хватает таких вот умелых гусляров.
Девочка, сразу поверив, радостно заулыбалась. Ефанда же украдкой горестно вздохнула. Нет, она не станет опровергать слова сестры, дабы не огорчать дочурку, но мысль о том, что тело маленького музыканта пришлось оставить на поругание, бередило душу.
- Не грусти, княгинюшка, - ласково пробасил над ухом Дубыня. - Ты лучше сердце послушай. Оно знает истину.
Ефанда прислушалась к себе и с удивлением поняла: они правы. Не было на сердце горечи утраты, лишь грусть от расставания. Будто не умер Соловушка, а всего лишь ушёл. И радость за него - в доброе место попал теперь паренёк.
Доброгнева, о чём-то задумавшись, стояла, закусив губу и ни на что не обращая внимание.
-Дубыня, как мыслишь, твоя матушка будет рада принять нас в столь поздний час? - весело спросила Ольга, оборачиваясь через плечо.
-А то как же! - в тон ей ответил воевода. - Она хозяйка гостеприимная, а уж княгиню с семьёй за честь почтит принять.
-А куда мы едем? - робко подал голос Аскольд.
-К Ладоге, - коротко ответила Доброгнева, прекрасно знавшая, где живёт мать Дубыни.
-К ней, - согласился воевода. - Если только ты, юноша, обещаешь не смотреть на девицу столь пылко, как смотришь сейчас, а не то у моей бедной матушки дом воспламениться.
Даже в неверном лунном свете было видно, как у мальчишки покраснели уши. Все давно знали о тайной влюблённости Аскольда в молодую боярышню. Дубыня часто не зло подтрунивал над мальчишкой, но тот, глубоко уважая воеводу, ни капли не обижался. Ну, если только совсем чуть-чуть. Вот и сейчас парнишка лишь кисло улыбнулся да стрельнул глазами на Доброгневу, но та, погружённая в свои мысли, даже не заметила его взгляда. Дубыня ободряюще хлопнул Аскольда по плечу:
-Не огорчайся, юноша, что девка не обращает на тебя внимание. Зато ты мчишь на колеснице самого Перуна, а этим мало кто может похвастать.
Тем временем колесница мчалась быстрее ветра и выше туч. Но вот Ольга направила её вниз, в лунном свете блеснула река, по обеим берегам которой чернел лес. Вот впереди показался город, и туча-колесница, вильнув в сторону, плавно опустилась на землю прямо перед небольшим домиком и растаяла. Дверь дома медленно распахнулась, и на крыльцо вышла маленькая сухонькая старушка. Высоко подняв руку со свечой, она вгляделась в лица гостей и ласково улыбнулась.
-Да это никак и впрямь сыночек мой припожаловал, да ещё и гостей с собой привёл. Что ж, проходите, гости дорогие, ни к чему под порогом топтаться.
Меж тем в Ладоге этой ночью тоже не всё было ладно. Рюрик со своей дружиной успел попасть в город незадолго до заката. Однако, как он и думал, здесь их никто не ждал. Олег был обрадован приездом друга, но крайне обескуражен. Князь не стал подробно рассказывать о том, что привело их нынче в Ладогу, лишь немного поведал о кознях Вадима и злоключениях прошедшей ночи.
-А теперь мне и моим людям нужно хорошенько попариться, чтобы смыть с себя всю скверну, что могла прицепиться в лесу, - закончил он. - Прикажи затопить бани.
Молодой урманин заметно посуровел.
-Значит, Вадим оказался предателем, и моя сестра сейчас в его руках. Твоя дочка, кстати, тоже. Что делать-то будем?
-Твоя сестра, между прочим, ещё и моя жена. В остальном ты прав. Однако для начала нам нужно пережить нынешнюю ночь. Защитим город от нападения навий на сегодня, а дальше - как боги укажут. Ворота все нужно крепко-накрепко закрыть и заговорить. Людям скажи, чтобы не поленились и замолили нынче все запоры. Воинам запрети открывать ворота кому бы то ни было, даже если увидят за стеной мать родную. О том, как вызволить из Нового града Ефанду с Любавой, после поразмыслим. Ежели в живых останемся.
Вскоре бани были протоплены, и вся Рюрикова дружина отправилась париться. Их порты[2] сметливые бабы разобрали для стирки, дабы ни кусочка скверны не задержалось в них. Оружие и доспехи, прокалённые священным огнём, как известно, в очищении не нуждаются. Другое дело тканая одёжа, в которой, будто людские судьбы, переплетаются нити, и где, будто в сетях, может запутаться что угодно: и благословение, и проклятие, и живительный дух, и мертвящее зловонье. Воинам же в закромах сыскали новые порты - обрядиться после баньки.
Управились со всем ваккурат до полуночи. Вновь пришедших разместили в дружинной избе, князь же отправился в палаты. Утомленный ночным бдением и дневной скачкой, а пуще всего разморенный банным жаром, Рюрик уснул в одно мгновение. Меж тем караульным, стоявшим в эту ночь на ладожских стенах, пришлось отнюдь несладко. Когда темнота со всей неотвратимостью навалилась на город, около городских стен стали появляться странные существа. Напуганные люди хватались за обереги, однако нежить не могла прорваться в прочно запечатанный город. Нынче в караул Олег определил самых крепких и рассудительных гридней, но даже им, пуганым, казалось, всеми уже страхами, пришлось тяжело. Жутко было смотреть на нежить, злобно скалящую зубы в ожидании богатой добычи, трудно противостоять мороку, навевающему страшные картины. Несколько раз под стенами видели саму Морену, богиню смерти, но даже она не смогла противостоять обережным заклинаниям и прочным запорам, коими были запечатаны все городские ворота. Лишь незадолго до рассвета вся нечисть и их жуткая предводительница куда-то подевались. Однако даже в урочный час ворота открывать было страшно, а потому город зажил обычной жизнью гораздо позже обычного.
Первой в раскрывшиеся, наконец, городские врата просочилась женщина в тёмном плаще из сермяги[3], с надвинутым на глаза капюшоном. Один из караульных попытался было остановить странную гостью, но женщина, казалось, ненадолго пропала с глаз. Когда же воин очнулся, закутанная в плащ фигура мелькнула далеко впереди. Женщина быстро шла по направлению к покоям, в которых с некоторых пор обитал Олег, а нынче ночью - ещё и князь Рюрик. У ворот путь её преградил молодой гридень.
-Куда идёшь, убогая. Князь не принимает нынче никого.
-Какой ещё князь? - строго спросила незваная гостья.
-Рюрик, какой же ещё?
Женщина откинула с лица капюшон, и перед парнем предстала Ольга.
-Отнеси своему князю добрую весть, воин. Скажи, что жена, дочь и пасынок его целы и невредимы. Они ждут в доме ворожеи Жданы, матери воеводы Дубыни.
Рюрик мчал во весь опор, временами нетерпеливо понукая жеребца, по направлению к главным воротам. Вот он миновал их и устремился туда, где меж деревьев скрывалась избушка ворожеи.  Наконец гостеприимный дом зовуще подстелил под ноги князя первые ступени всхода. Варяг спрыгнул с коня, взбежал наверх, рывком распахнул дверь и застыл на пороге. Прямо напротив двери на лавке сидела Ефанда и частым гребнем расчесывала волосы дочери.
-Тятька, тятенька приехал! - радостно завопила Любава, враз спрыгнула с лавки и подбежала к отцу. Рюрик подхватил девочку на руки, зарылся лицом в мягкие, сладко пахнущие волосы и почувствовал, как глаза слегка заволокло пеленой. Княгиня робко подошла к мужу и дочери. Не выпуская дочку из рук, варяг нежно обнял жену за плечи.
-Что ж вы сразу в город не пришли? - глухо спросил князь.
-Боялась я, вдруг Ладога тоже на измену пошла. Вадим ведь сказал, что ты мёртв уже. Да и нельзя нам было сразу. Сам поди знаешь, что ночью под крепостной стеной нежить бродила.
-Как же вы уцелели ночью?
-Бабушка Ждана помогла. Травки, какие надо сожгла, заговор прочитала, огонь в печи запалила, вот нежить нас и не заметила, мимо прошла.
-Аскольд где?
-Да здесь он. Они с Дубыней в лес за дровами пошли.
Вдруг совсем рядом скрипнула половица. Рюрик обернулся и увидел идущую к ним Доброгневу. Девушка остановилась и бесстрашно глянула в глаза князю.
-Ты? - не веря своим глазам, проговорил Рюрик. - Что ты здесь делаешь?
-Жену и дочь твоих стерегу, как ты заповедовал, - с вызовом ответила боярышня.
-А братец не заругает? - уже мягче, с усмешкой продолжал допрос князь.
-Ничего, как-нибудь отобьюсь, - спокойно, без тени улыбки ответила Доброгнева.
-Да ладно вам лаяться! - перебила их Ефарда. - А тебе, муж, и вовсе стыдно должно быть. Гневушка ради нас брата родного бросила, а ты слова доброго для неё найти не можешь.
Рюрик меж тем задумчиво смотрел на девушку. Если бы кто другой вместо неё здесь оказался, он мигом заподозрил бы видока. Но Доброгнева всегда, сколь князь знал её, поступала по совести. Нет, обвинять её в предательстве было немыслимо. Рюрик улыбнулся:
-Что ж, боярышня, за спасение моей семьи благодарю тебя. И за верность тоже. Впрочем, я другого от тебя и не ждал. Вот только понимаешь ли, что нам с Вадимом воевать придётся? Пойдёшь ли за меня супротив брата своего?
-А ты думаешь, я в бирюльки здесь играть собираюсь? - гордо вскинув голову, ответила боярышня. - Не скрою, я надеюсь, что Вадим одумается, но в случае надобности да по твоему приказу возьму в руки меч.
Когда Рюрик со своим семейством вновь вышел на высокое крыльцо, первое, что он услышал - конский топот со стороны Ладоги. Олег лихо, на всём скаку, осадил коня у самого всхода, ловко спешился и помог спуститься Ольге. Незнамо откуда появившаяся бабушка Ждана ласково улыбнулась гостям:
-Что ж, люди добрые, проходите в дом. Кваску попьём, пирогов поедим да заодно и дело попытаем. Дубыня-то где?
-Да вот же он, - Ольга махнула рукой в сторону леса. Из-за деревьев и впрямь вышли воевода и Аскольд. Дубыня нёс целую охапку дров.
-Ты бы, мать, хоть на стол накрыла, что ли, - проворчал воевода, подходя к дому. - Не каждый день, чай, столь высоких гостей принимаешь.
-Да мне что князь, что смерд - всё едино. Гость дорог не званием, всякого принять нужно, кого боги под кров привели. Проходите же в дом, люди добрые, ни к чему у порога толочься.
Едва все отдали должное стряпне бабушки Жданы, а Аскольд вместе с Любавой были отправлены во двор, Рюрик обратился ко всем присутствующим за советом.
-Что делать будем, люди добрые? Как видите, боярин Вадим на измену пошёл, задумал извести меня, а жену мою себе на ложе взять. Не по закону это и не по праву, но дать достойный ответ ему мы сейчас едва ли сможем.
-А что если обратиться к новгородскому вече? - робко спросила Ефанда. - Едва ли новгородцы отважатся выступить супротив законного, природного князя, внука самого Гостомысла.
-Сестрёнка, ну ты прямо как дитя малое, - с усмешкой ответил Олег. - Перво-наперво, Рюрик попросту не доедет до Великого Новгорода. Ты ведь слышала, какие опасности подстерегают ныне честных путников по дороге туда. Клянусь секирой Перуна, нападение навий должно было прикончить законного князя, и Вадим бы остался неповинен в его смерти в людских глазах. И потом, едва ли вече захочет разбираться и вставать на чью-то сторону, скорее отстраниться и промолчит. Да, Рюрик законный князь, поставленный Гостомыслом на престол, но и Вадим - его внук, да ещё и от старшей дочери, так что нить преемственности не прервётся. К тому же боярин родился и вырос здесь, а потому как князь более желанен вече.
-Это всё полюбовница его, - задумчиво проговорила Доброгнева. - До её появления брат был совсем другим.
-Какая полюбовница? - настороженно спросила Ждана.
-Два лета назад привёз он девку одну из Хазарии. Из посольства привёз, сказывал, князь Аскольд, что в Киеве, ему подарил. Бережёт её, словно зеницу ока, никому не показывает, даже ближние холопы её почти не видят. А мне и вовсе велел подальше от неё держаться. Поселил брат девку ту в своей ложнице. Вот только заметила я, что, как она появилась, Вадим меняться стал. Будто и тот же человек, да не тот. Злее стал как будто, грубее. Не знаю, действительно ли она в том виновата...
-А как звать-то девку ту? - спросила Ольга.
-Кажись, Маринкой он её называл, - ответила боярышня.
Ольга, Ефанда и Ждана переглянулись. Заметив их взгляды, Олег немедленно подал голос:
-А вы, никак, знаете, кто это. Может, и нам расскажите?
-Знаем, - помолчав, ответила Ольга. - Морена настоящее имя полюбовницы Вадима. Богиня зимы, смерти, злобы, ненависти. Впрочем, вы и сами знаете, кто она такая.
-Как? - чуть насмешливо переспросил Рюрик. - Сама богиня смерти?
-Дожили! - невесело усмехнулся Олег. - Я, конечно, не раз смотрел в глаза смерти, да и за нос водить её приходилось, но вот воевать с богиней смерти...
-Этого не может быть! - недоверчиво проговорила Доброгнева. - Боги уже давным-давно не ходят по нашей земле.
-Ошибаешься, девочка, - с мягкой улыбкой ответила старая ведунья Ждана. - Просто светлым, добрым богам сложнее спуститься к нам, чем сумеречным, так как зло твориться чаще, чем добро. Вот и брат твой Вадим свернул на широкую дорогу зла, потому и завладела Морена его душой.
-Как ты можешь судить моего брата! - порывисто вскинулась боярышня. - Прости за грубость, бабушка, но, как знать, быть может, обманом завладела она душой брата
-Может быть и так, - вздохнула Ждана.
Меж тем Ольга внимательно наблюдала за несчастной девушкой. Было видно, что та и сама не очень-то верит своим словам, но любовь к брату не позволяла ей поступать иначе.
-Не суди нас, боярышня, - примирительно улыбнувшись, проговорила Перунова невеста. - Пусть светлые боги вразумят и защитят Вадима, а нам о своём думать надобно. Не стоит бояться слишком Морену. На самом деле она не та, за кого себя выдаёт. Не богиня она, а вернее, богиня лишь наполовину.
-Как так? - удивлённо спросила Ефанда.
-Отцом ей приходился обычный смертный мужчина, а вот мать... Матерью она зовёт ту, кого мы обычно величаем Матерью Богов или Матерью - Сырой землёй. Издавна люди умные звали её Живой, ибо жизнь даёт она всему сущему. Но люди мудрые зовут её Мара, ибо знают, что жизнь всегда ведёт к смерти, а смерть рождает новую жизнь. Не даром Макошь, Мара и мама - слова суть единого корня. В те давние времена, когда на людях ещё не было греха, не было болезней и войн, люди умирали лишь от старости и слабости, да ещё от того, что уставали ходить по земле. Мара принимала их тела, а души воспаряли к небесам. Люди звали её милостивой, а старики в конце жизни сами звали смерть, не желая быть обузой детям и внукам. По Звёздному Мосту их души без труда поднимались в Ирий, где и дожидались, когда Рожаницы спрядут-соткут им новые тела. Но однажды Матерь Богов воспылала преступной страстью к обычному мужчине и, явившись к нему в человеческом обличии, зачала от него дитя. Конечно, её муж Бог-Отец, бог неба Сварог не мог стерпеть такого бесчестия и сначала хотел уничтожить и мужчину, и ещё нерождённое чадо, но всё же сменил гнев на милость. Более того, он уступил просьбам жены и сделал её ребёнка бессмертным. Однако в наказание заставил богиню прожить человеческую жизнь в обличье смертной женщины женой того мужчины, пройти через смерть и, очистившись таким образом, вновь стать богиней.
Пришедшую в мир новую богиню назвали Мареной, что значит принадлежащая Маре. Рождение её предвещало падение с неба Чёрной звезды. Именно тогда появились на земле зависть, потом пришли болезни, войны, злоба, распутство, жадность и прочие беды. Матерь Богов с ужасом взирала на всё это, понимая, что именно она впустила в мир эти напасти. Теперь умерших ожидал не только светлый Ирий, но и тёмный, холодный нижний мир, из которого сложно переродиться. Люди стали бояться умирать, а страх смерти порождал ещё большую жестокость и злость. А потому воспылали живущие завистью к бессмертию богов и стали восставать против своей природы, возжелав бессмертия для себя. Не сразу боги поняли, что всё это - козни Марены, которая, посчитав себя обиженной, возненавидела и других богов, детей Живы и Сварога. Но более всего богиня смерти ненавидит Перуна, старшего из них, того, который не раз рушил её планы и развеивал колдовские чары. Потому заветная мечта Марены - уничтожить на земле род Перунов, дабы беспрепятственно управлять людьми. Потому позже и переименовали её в Морену, ибо несёт она лишь смерть, разрушение и мор.
В избе воцарилось молчание. Ни у кого не возникло мысли подвергнуть слова Ольги сомнению, но и поверить в её рассказ было трудно.
-Да, - проговорил наконец Рюрик. - То, что Морена - богиня лишь наполовину, не слишком облегчает нашу участь. Что делать-то будем?
-Ждать, - мрачно проговорила Ждана.
-В самом деле, - поддержала её Ольга. - Скоро наступит зима, а это - её время. Зимой едва ли можно как-нибудь совладать с Мореной. Ближе к весне соберём людей и дадим бой Морене, а заодно и Вадиму, если он до того времени не опомнится.
-Где людей-то возьмём? - неожиданно подала голос Доброгнева.
-С окрестных сёл ополчение соберём, с тех племён, что дань нам платят. Урман, наконец, на помощь позовём, у русов воинов спросим. Так, с миру по нитке, и соберём.
-Ну да, так они и будут ждать, когда мы, наконец, приготовимся к брани! - насмешливо протянул Олег. - Может, Морена и лишь наполовину богиня, но ведь не полная же дура. Она ведь и сама понимает, в чём её сила. К чему ей ждать весны?
-А вот это уже моя забота, братец. Я смогу задержать до весны Морену, но город нам надо будет защитить от её происков - не дело своих людей на произвол судьбы бросать. И лучшего способа защиты, чем опахивание, я просто не вижу.
-Опахивание, говоришь, - задумчиво проговорила Ефанда. - Ритуал древний и очень действенный, но только я нигде не слышала, чтобы целый город опахивали.
-Значит, мы будем первыми, - решительно проговорила Ждана. - Да, тяжело будет, кто же спорит. Но и дело стоит того.
-Значит так тому и быть, - решительно проговорила княгиня. - Нынче же соберу боярынь и боярышень, купчих, смердок - всех свободных баб и девок. Ты, бабушка Ждана, за сохой пойдёшь, править будешь. Я, Ольга и Доброгнева в соху впряжемся. Ты не против, боярышня?
Девушка мотнула головой.
-Вот и ладно. Вы же, мужчины, дома завтра сидите, на улицы носа не кажите.
-Это мы и сами знаем, - буркнул Дубыня. - Только сможете ли дотянуть до конца, соха-то больно тяжёлая.
-Ничего, - поднимаясь со своего места, проговорила Ольга. - Я зелье нужное сварю, дабы силы наши увеличить. А теперь в город возвращаться надо. Бояре, небось, уже всполошились, куда это князь со своим воеводой умчались.
...До самого вечера шумела Ладожская вечевая площадь. Но против обыкновения заседали на ней не знатные бояре и прочие свободные мужи, а их жёны и дочери. Женщины с жаром обсуждали то, что должно было случиться завтра. Мужчины же нынче благоразумно обходили эту часть города стороной, понимая, что лишние уши запросто могут разрушить чары, столь тщательно готовящиеся. Лишь незадолго до заката площадь, наконец, опустела.
В Ладоге князь со своими домочадцами разместился в олеговой усадьбе. Прежде Рюрик сам жил здесь, более того - со своей дружиной строил её. Тогда, много лет назад, варяг-русин, полный честолюбивых мечтаний и надежд, спешил по зову своего деда князя Гостомысла в Новгород. Сказывают, что однажды князю Гостомыслу приснился странный сон. Будто его средняя дочь Умила в образе матери-Лады поднялась на высокий холм в Перыне и протягивает руки к небу, как будто взывая к богам. Вдруг разверзлось чрево её, и оттуда стало расти древо невиданной красы, быстро обрастая ветками и листьями. Миг - и дерево зацвело, а ещё через миг покрылось сочными, невиданными прежде плодами. Многие люди приходили за плодами, и все оставались сытыми и довольными. Ветви меж тем продолжали разрастаться, покрывая собой всё больше и больше земель.
Проснувшись поутру, старый князь тут же призвал волхвов с тем, чтобы они растолковали тот сон. Посовещавшись немного, кудесники-волхвы заявили, что всемогущие боги вняли его молитвам и открыли наконец, кто должен править в Новгороде после смерти Гостомысла, ибо к тому времени сыновья Гостомысла уже отправились в лучший мир. Именно из чрева Умилы выйдет великий и могущественный род, который сможет накормить и облагодетельствовать всех славян. Поразмыслив немного, словенский князь собрал вече и объявил, что намерен посадить на новгородский престол старшего сына своей дочери Умилы. И вскоре новгородские послы уже стояли перед князем русов Гостомыслом с тем, чтобы передать ему просьбу тестя.
Однако, к великому неудовольствию Рюрика, отправленного отцом в Новгород вместе с братьями Синеусом и Трувором, дед в один миг отослал старшего внука в тихую Ладогу, меньшую сестру великого торгового города, выросшего на обоих берегах Волхова. «Погляжу, как ты там княжить будешь, а после уж и до новгородского престола допущу. Если заслужишь, конечно». Рюрик, сын Годослава, князя русов, вспылил было, но ему вспомнилась мать, княгиня Умила. «Ты, сынок, едешь в наши отчие земли, туда, где корни нашего рода, - напутствовали она юношу. - Запомни, словене очень гордые люди. Чтобы править ими, нужно немало мужества, ума и терпения. Не каждому это по силам, но в случае удачи и награда будет велика». Смирив гордость, молодой княжич подчинился воле Гостомысла и правил Ладогой с умом и терпением, чем заслужил уважение не только ладожан, но собственного деда. Братья же его сели один на Белоозере, а второй в Ростове. Вскоре после смерти Гостомысла и Трувор, и Синеус ушли к праотцам - одного настиг меч в бою, другого подстерегла коварная лихорадка. Так старший сын Годослава стал единоличным правителем в необъятном Новгородском княжестве.
На дворе уже стояла глубокая ночь, но Рюрику не спалось. Будто душа неприкаянная бродил он из угла в угол по трапезной, освещённой лишь лучиной. В голову лезли думы о давно минувшем: вспоминались упокоившиеся уже ныне отец и мать, детство, проведённое на Венедском[4] море, братья и сёстры, рождённые Умилой. Вспоминался и дед, особенно его последние слова. Уходил Гостомысл в полном сознании, будто не прожитые годы принуждали, а сам он, смертельно устав, покидал эту жизнь. «Смотри, внучок, - напутствовал его старик на прощание. - Будь новгородцам, будто родной отец - строгий, но справедливый. А не то,  - тут умирающий усмехнулся, - покажут они тебе путь из Новгорода обратно в Ладогу, а то и вовсе на море Венедское». «Ну, вот они и показали путь, хорошо, что хоть и впрямь не до моря гонят», - пришла в голову непрошеная мысль. Однако неожиданно для себя Рюрик разозлился. «Нет, не Новгород прогнал меня. Вадим сам, собственной волей измену сотворил и из дома меня выжил. Новгородцы же хитры. Они затаятся и наблюдать будут, как мы грызёмся, точно звери дикие, а оставшегося в живых князем над собой признают. Что ж, Вадим, поборемся с тобой, посмотрим, кто кого».
Неожиданно взгляд князя натолкнулся на зеркало, висевшее на бревенчатой стене, и он замер в изумлении. Два лета назад сию диковинку среди других даров Вадиму поднесли царьградские купцы, а тот,  ко всеобщему удивлению, передарил он её Олегу. Тот поначалу отказался, говоря, что Доброгневу, сестру боярина, наверняка порадовал бы такой подарок, но Вадим только рассмеялся. «Что ты, воевода, - сквозь смех проговорил боярин. - Для моей сестры лучшее зеркало - добрый меч, а праздничный наряд - мужские порты. Да и любушки, достойной такого дара, у меня нет, так что самому оно мне без надобности. У тебя же часто бывают красивые девицы, пусть они и радуются купеческой диковинке». Правду молвить, зеркало и впрямь было дивной работы. Не из медного листа - из чистого, светлого серебра в серебряной же оправе дивной красоты, величиной оно было почти в половину человеческого роста. Однако сейчас Рюрика привлекла не красота зеркала, а нечто другое. Сначала он никак не мог понять, что именно не так, но, внимательно присмотревшись, замер от дива дивного, явленного всемогущими богами. Зеркало отражало совсем не то, что было вокруг. Князь с удивлением увидел в нём свои собственные покои, оставленные в Великом Новгороде. Повинуясь безотчётному порыву, варяг встал против зеркала, с трепетом заглянув в его необозримые глубины. И оттуда на него глянуло вдруг лицо Вадима.
От неожиданности варяг отпрянул и оглянулся себе за спину, но там, конечно, никого не было. Рюрик осторожно дотронулся до своего лица, почти ожидая обнаружить в нём какие-либо изменения, но всё осталось, как прежде. Вадим же, довольный замешательством князя, весело расхохотался.
-Что, не ожидал меня здесь увидеть? - проговорил он сквозь смех.
-Признаться, нет, - ответил князь.
-А я ведь давно за тобой наблюдаю, жду, когда ты, наконец, меня заметишь.
-Что тебе надо?
-То же, что и раньше. Чтобы ты, варяг, убрался с нашей земли, чтобы оставил новгородский престол и Ефанду - не про тебя она. И чтобы никогда более мы даже слыхом не слыхивали о Белых Соколах.
-Вот как? - с притворным удивлением проговорил Рюрик. - А кто же место моё займёт в стольном Новгороде и на ложе Ефанды? Уж не ты ли?
-А ты, никак, можешь предложить более достойного?
-Не уж-то и вече с тобой согласится?
Вадим зло рассмеялся:
-Ты ведь, как-никак, чужой здесь. Кто тебя поддержит? Да и кто спрашивать бояр будет. Сейчас все напуганы нападением навий, после которого никого из твоих сторонников не осталось. А если кто и возразит - в крови весь город утоплю.
-Ну, а как же пророчество волхвов и последняя воля Гостомысла?
-Ну, это уж совсем просто. Можно найти тех волхвов, что толковали сон старого князя и заставить признаться в сговоре с князем Гостомыслом, которому очень хотелось посадить на новгородский престол старшего внука своей любимой дочери. Или так: объявить, что Умила была ведьмой и она наслала чары на своего отца, а после и на волхвов, желая получше пристроить своё любимое чадо. Или, быть может, просто хотела услать тебя подальше от своего ревнивого, не любящего шуток муженька? А то, знаешь ли, некоторые люди, хорошо знавшие Умилу ещё в девичестве, говорили, что из отчего дома она уезжала уже непраздной. И ещё я знаю, что дядька[5] мой, младший брат отца, сватался к юной княжне, да только получил отказ. Однако вскоре он отчего-то крепко уверился, что быть ему-таки мужем Умилы. После её отъезда он вдруг смерти искать в бою вздумал, да только неудачно. И жениться так и не смог. С чего бы это вдруг, Рюрик? Видать, крепко зацепила княжна его своими ласками, а?
В сердце князя начал разгораться огонь гнева. Вадим же меж тем продолжал.
-Или лучше так. У тебя ведь, кажется, дочь есть. Любушка уже сейчас обещает быть красавицей. Пока я возьму в жёны Ефанду (нельзя же вовсе без бабы жить), а девочка будет при ней как княжна. Когда же войдёт в лета, я возьму её второй женой. Наши с Любавой дети и станут после меня наследниками, которые, как и предсказывает пророчество, «накормят и облагодетельствуют всех славян».
Рюрик почувствовал, как в нём, словно волна в бурю, поднимается гнев. Но князь всегда остаётся князем, и варяг, смирив себя, насмешливо спросил:
-Хорошо всё для себя придумал? А у самой Ефанды спросить не позабыл?
-Зачем? Поверь, на самом деле ей нет разницы, ты или я на ложе к ней поднимаемся. Ты думаешь, она за тебя по великой любви вышла? Ей важно только то, что ты князь новгородский. А если я князем буду, чья будет Ефанда?
Ярость, затопившая душу, грозила перелиться через край, но Рюрик ещё силился овладеть собой, а потому, набрав в грудь воздуха, он продолжал:
-Интересно, кто же тебе это присоветовал? Никак, баба твоя? Как её звать-то? Маринка? Или...Морена?
Глаза Вадима блеснули злобой, но он вновь рассмеялся:
-И про это прознал. Или тоже кто подсказал? Ольга что ли?
Неожиданно варяг почувствовал безмерную усталость, будто кто-то отворил ему разом все жилы, и кровь капля за каплей покидала тело. Мгновением позже Рюрик обнаружил, что не может отвести взгляд от серых очей Вадима. Будто прочитав его мысли, боярин зловеще усмехнулся.
-Понял, наконец, зачем я веду с тобой эти речи? Думал, небось, что приятно глядеть на твою рожу? Нет, мне надо было лишь удержать тебя здесь да протянуть между нами тоненькую, но весьма прочную ниточку ненависти. Ведь ты сейчас ненавидишь меня за все мои слова больше всего на свете, не правда ли? Теперь всё уладится само собой, в прошлое уйдёт наше соперничество, не будет спора между Ладогой и Новгородом. Всё теперь достанется мне - и престол, и Ефанда. Я выпью из тебя всю силушку по капле, и поутру здесь найдут лишь твоё бездыханное тело, а душа превратишься в одного из послушных рабов Морены-смерти. Люди нарекут тебя навьей, тобой будут пугать детей, а сам ты будешь жаждать лишь одного: загубить ещё одну душу да услужить своей хозяйке. Жалкий конец для того, кто собирался основать величайшую в мире державу.
Слова Вадима с трудом достигали слуха князя, очи застилал чёрный туман. Рюрик попытался было стряхнуть наваждение, избавиться от колдовской власти взгляда своего врага, но это плохо получалось. Варяг уже почти терял сознание от слабости, но тут благодетельница-память заставила вспомнить его лица горячо любимых жены и дочери, и Рюрик всей душой устремился к ним. Из тьмы небытия вдруг выступила тень его матери и с нежностью обняла своего сына. На грани слуха почудились варягу чудесные звуки - тихий гусельный перебор, а в зеркале за спиной Вадима мелькнул неясный, расплывчатый лик Соловья. Любовь к родным да дивные звуки струн лишь на одно недолгое мгновение помогла князю преодолеть смертельное оцепенение, но этого оказалось достаточно. Собрав в комок всю свою волю, Рюрик схватил со стола тяжёлый бронзовый кубок и со всей могуты метнул в зеркало. Тот тяжело ударился в его блестящую поверхность. Раздался звонкий хлопок, и тысячи искр выплеснулись из узорчатой рамы и разлетелись в разные стороны. Само зеркало сорвало со стены и будто взорвало его изнутри. Раздался душераздирающий вопль Вадима. Самого же Рюрика, вложившего в бросок последние силы, поглотила обступившая его тьма.
Человек стоит на краю бездны. Везде, куда ни посмотри, клубится серый туман, так что на десяток шагов ничего не было видно. Всё вокруг того серо-золотистого цвета, какой бывает, когда на земле ещё властвует ночь, но уже видны отблески золотой колесницы Даждьбога. Пограничный час перед рассветом. Безвременье, когда возможно всё.
Прямо перед князем из бездны поднимается огромное древо, чья верхушка теряется в необозримой вышине, а ствол так велик, что обхватить его едва ли могли десяток взрослых людей. На ветвях этого дерева сидит диковинная птица, размером сильно превосходящая орла. Оперенье её переливается золотом и серебром и даже при таком сумеречном свете его сияние слепит глаза, а лапки, цепляющиеся за ветку, ярко-красного цвета. При этом птичье тело венчает хорошенькая женская головка с длинной русой косой. Глаза чудесной птицедевы - что молодая листва, лицо юное, чистое, щёчки - что налитые соком яблочки, а венчет голову золотой венец, усыпанный самоцветами. Дева улыбнулась алыми, словно спелая вишня, губами и пропела нежным серебристым голоском:
-Гой еси, светлый князь Рюрик Годославич. С какой бедой ко мне припожаловал? Иль совета спросить хочешь?
«Да ведь это вещая птица Гамаюн, та самая, что сидит на ветвях Мирового Древа и знает все тайны земные!» Рюрик до самой земли склонился в поклоне перед вещей птицедевой.
-И тебе поздорову, вещая птица Гамаюн. Не скажешь ли, как я здесь оказался?
-Ты слишком близко подошёл к границе между Жизнью и Смертью. Это - Кромешная страна, где начинается путь в царство мёртвых. Посмотри туда. - Гамаюн простёрла крыло в сторону. Проследив за её жестом, князь увидел, что по ту сторону бездны начинается Звездный Мост, уходящий в небо. - По этому Мосту души людские поднимаются в Ирий, царство богов. Если душа чиста и свободна от грехов, она легко туда доберётся. Если же при жизни человек был порочен и много грешил, то, сорвавшись с Моста, упадёт в самые глубины земли, где в вечном холоде властвует Морена. Ты уже почти умер, но боги рассудили, что умирать тебе ещё рано, потому ты и оказался по эту сторону Великой Бездны. Значит, скоро сможешь вернуться обратно, в свой мир. Пока же я отвечу на любой вопрос, который ты мне задашь.
Каждый человек хоть раз в жизни мечтал бы заглянуть в день завтрашний с тем, чтобы доподлинно узнать, что там, за тёмной пеленой будущего. Однако, если вдруг судьба, расщедрившись отчего-то, задаёт прямой вопрос: «Что именно ты хочешь знать?», обещая честно на него ответить, все мысли в один миг улетучиваются из головы. Поневоле призадумаешься, уж не боги ли берегут неразумных от ненужного, а порой и опасного знания. Но Рюрик задал свой вопрос, не колеблясь:
-Правду ли сказало пророчество моему деду Гостомыслу о великом будущем для меня и моих потомков?
-Правду. Только вы сможете объединить славянские земли и превратить их в великую державу. Однако - берегись, князь, - то, что правление ваше начинается бранью с родичем, совсем не ладно. Много боли и крови может это принесть в будущем.
Неожиданно поднялся сильный ветер. Князь увидел, как высокий столб бешено крутящегося тумана неотвратимо приближается к нему. Понимая, что времени осталось совсем немного, Рюрик вновь обернулся к птицедеве:
-Скажи, птица Гамаюн, что будет с моей семьёй? Останемся ли мы в живых после этого?
-Останетесь, да ещё и с прибытком, - улыбнулась птицедева. - Хотя и ждут тебя и твоих близких потери и горе. А также встреча с теми, кого не чаял увидеть.
Смерч подхватил князя, швырнул его в свою круговерть и, словно лёгкую пушинку, поднял высоко в воздух. Однако сквозь вой ветра до него эхом донеслись слова птицы Гамаюн:
-Берегись мёртвой руки.
Свет померк, туман ещё больше сгустился и стал похож на кисель. Рюрик почувствовал, что задыхается в этом киселе. Вновь навалилась слабость, сердце, казалось, вот-вот остановится совсем. Не в силах более сопротивляться, варяг вновь погрузился в беспамятство.
...Очнулся он в той же самой горнице, слабый, как только что вылупившийся из яйца птенец. По полу были разбросаны куски серебра, раньше бывшие зеркалом. Живительный, казавшийся необычайно свежим воздух беспрепятственно проникал в грудь. Рюрик чувствовал, как с каждым ударом сердца возвращаются силы, как разжимается ледяная рука Смерти, как в голове утихает перезвон колоколов, и мир вновь наполняется красками. Воистину прекрасны ощущения человека, вновь вернувшегося из потустороннего мира. «И впрямь моя нить жизни свита из крепкого железа», - усмехнулся про себя варяг.
Вдруг прошуршали чьи-то шаги, и тонкая женская рука тронула его шею, пытаясь найти живчик. Рюрик открыл глаза и увидел склонившееся над ним озабоченное лицо Ефанды.
-Что с тобой, любый мой? - с тревогой спросила она.
Князь устало, но вместе с тем радостно улыбнулся.
-Ах, ладушка ты моя! Думается, что нынче я одержал свою первую победу над Вадимом.
Раннее утро занялось над Ладогой, но город уже не спал. Когда величавое солнце начало свой ежедневный путь по небосводу, окрестности огласили дикие крики, лишь отдаленно напоминающие женские голоса. Из городских ворот вывалилась толпа баб и девок, одетых лишь в одни исподние сорочки. Они трясли космами, бесстыдно задирали подолы, вопили и неистово ругались на разные голоса и гремели кто печной заслонкой, кто сковородой - кто чем. А среди этой толпы виднелась соха с запряжёнными в неё тремя молодыми женщинами - ведуньей, княгиней и воительницей. Шла за сохой седая старуха, в которой с трудом можно было угадать опрятную, мягкую, добрую Ждану, мать Дубыни.
Вся эта процессия, начиная свой нелёгкий путь вокруг города, создавала невообразимый шум. Вдруг из посада наперерез сохе кинулся чёрный заяц, стремясь удрать в лес. Однако бабы - откуда только прыть взялась - сумели поймать быстроногое животное и безжалостно разметали его тело по полю. Возбуждённые первой кровью, участницы хода и вовсе превратились в неистовых бестий, которые выли и визжали, кидаясь на всё, что вставало на их пути. Нынче мужчины не узнали бы своих ласковых и покладистых жён, но, хвала богам, они не могли их видеть.
Меж тем небо начало хмуриться, подул холодный ветер, а вскоре с неба посыпался колючий снег, но это никого не смутило. Попадая на разгорячённые тела, снег тут же таял, а холод лишь раззадоривали женщин. Из очередной подворотни метнулась белая, точно снег, собака, но бабы не зевали, и вскоре  на припорошённой земле остался её изуродованный труп. Ни у кого не было жалости к этим тварям. Все знали, что свои животные нынче сидят дома запертые, а те, что пытаются вырваться из смыкающегося кольца, всего-навсего посланцы Морены, призванные шпионить для неё, сеять раздор и болезни.
Солнце поднималось всё выше, а круг постепенно смыкался. Ещё несколько раз посланцы богини смерти пытались вырваться из города, но все они потерпели неудачу. Женщины с тревогой поглядывали на тех, кто тащил соху, но они шагали столь же бодро и неутомимо, как и в начале - ведь ещё до рассвета бабушка Ждана напоила княгиню и обеих её подруг особым настоем, который предал им небывалую силу и бодрость. Но даже несмотря на это, нынешний поход явно тяжело давался всем троим.
Но вот, наконец, соха вернулась на то же место, откуда начала свой нелёгкий путь. Круг замкнулся, и город оказался в его оберегающем кольце. Отныне ладожане могли не опасаться происков Богини смерти до самой весны. Однако радоваться и праздно рассиживать на лавках, право слово, не стоило. Ведь победить врага способен лишь тот, кто прилагает к этому немалые усилия.
В Новгороде, в княжеских покоях на просторном ложе лежал Вадим. Багровый туман застилал его глаза, тело решительно отказывалось повиноваться, а голова - думать. В таком состоянии боярин находился уже несколько дней. Будто сквозь толщу воды до него вдруг донёсся вопль нечеловеческой боли. Исстрадавшаяся душа, затрепетав от неподдельного ужаса, попыталась было юркнуть обратно в блаженное небытие, но что-то крепко держало её, не давая спасительного забвения. Крик, перешедший в нечленораздельное рыдание, раздался вновь. Неожиданно Вадим почувствовал, что бессилье уже не наваливается столь беспощадно, как раньше, и он вполне может двигаться. Багровый туман постепенно рассеивается, а мысли вновь обретают ясность. Но, против обыкновения, никакого облегчения это не принесло. Боярин прекрасно отдавал себе отчёт, что это оплачено немалой ценой. Так и есть: его носа коснулся ужасающий запах - запах крови, человеческих страданий и смерти. Вадим приподнялся на локте. В ногах у него лежало истерзанное тело человека. Скорее всего, это был холоп. Тот был ещё жив, но от невероятных мучений уже утратил всякие зачатки разума. Лицо, грудь и руки умирающего, так же, как и самого боярина, был покрыты непонятными знаками, начертанными кровью.
-Неужели в этом была такая уж необходимость? - невольно содрогнувшись, спросил Вадим. Нет, ему не было жалко этого человека, но то, какую смерть он принял, невольно ужасало.
-Конечно, - холодно ответила Морена, стоявшая в изголовье. - Иначе возвращать тебя из небытия было бы гораздо сложнее. Кровавая жертва и мучительная смерть другого для тебя нынче - лучшее лекарство.
Богиня смерти сделала небрежный жест рукой, и холоп, подаривший боярину свою жизнь, последний раз конвульсивно дёрнулся и навеки затих. Вадим попытался было подняться с ложа, однако на полу увидел ещё два тела в не менее жутком виде. Тут уж он не выдержал, желудок молодого мужчины судорожно сжался, и его жестоко стошнило желчью. Морена дождалась, когда тот придёт в себя, и с кривой усмешкой щёлкнула пальцами. В тот же миг непонятно откуда взявшийся смерч подхватил изуродованные трупы, очистил горницу от засохшей и свежей крови, убрал малейшие следы сотворённого здесь недавно убийства.
-Ничего, скоро ты к этому привыкнешь, - проговорила богиня.
Вадим тяжело дышал. Да, он предполагал, что после того, как отдал себя в услужение Морене, увидит немало страшных и жестоких смертей. Но, как оказалось, предполагать и видеть воочию - всё-таки разные вещи. Действительность оказалась гораздо более пугающей. Вот только отступать было уже поздно.
-Что теперь будем делать? - отдышавшись, спросил боярин. - Зеркало ведь, скорее всего, уничтожено, так что подглядеть, что твориться в Ладоге, не удастся. Но, быть может, можно как-то по-другому?..
-Нельзя, - резко ответила Богиня смерти. - Пока ты валялся без чувств на ложе, ладожские бабы опахали свой город. Между прочим, твоя сестра тоже впряглась в соху.
При упоминании о сестре сердце Вадима болезненно сжалось. Он искренне любил Доброгневу, и её уход больно задел боярина. Но сделанного не воротишь, да и не смог бы он удержать своевольную девку, а значит, думать нужно не о прошедшем, а о том, что будет дальше.
-Рюрик-то, небось, сдох прямо там? - усмехнувшись, спросил Вадим.
-Жив князь. Жив и здоров, бодр и весел.
Боярину на миг показалось, что прочные стены ложницы заметно дрогнули, а пол под ногами буквально заходил ходуном.
-Как же так? - внезапно осипшим голосом спросил он.
-Очень просто, - равнодушно пожала плечами Морена. - Когда Рюрик порвал связывающую вас нить, всё зло вернулось обратно к тебе. Ты должен был умереть ещё две ночи назад, но твою смерть на себя холопы приняли. Потому и умирать они должны были медленно и мучительно. Столь же медленно, по капле ты отбирал силы у князя, да не совладал. Не по зубам он тебе, видно, не по зубам.
Вадим вскочил и заметался, словно раненый зверь в клетке. Подскочив к столу, он со всей силы грохнул по нему кулаком.
-Проклятый варяг! Да что ж это такое? Сколько раз уже он был на волосок от смерти, но всегда выживал почти чудом. Что же в нём такого, что даже ты не можешь забрать его, наконец? Почему боги так его берегут?
-Да есть отчего. Слыхал, небось, что в давние времена Перун ходил по земле? Так вот, была у него в то время здесь жена и даже дети - дочь и сын. Вот с них-то и пошёл род людей, в жилах которых течёт кровь сего воинственного бога. Сёстры Ольга и Ефанда - прямые потомки этого племени, а Рюрик... Рюрик объединил в себе две его боковые ветви.
Боярин остановился, будто громом поражённый:
- Так значит, это правда, что род Словена ведётся от Перуна? Я-то думал - басня. Что же это получается, если варяг объединил в себе две ветви, значит, и Умила из того же рода? Значит, и в моих жилах течёт та же кровь?
Морена подняла голову, и её глаза, похожие на две чёрные дыры, словно ножи, вонзились в боярина.
-Да, это так. Потому ты и столь важен для меня.
-Ещё бы. Потомок самого громовержца в полюбовниках у богини смерти.
Чародейка зло ощерилась:
-Да, ты из правнуков его. Однако Перун вряд ли поможет тебе. Став моим, ты отрёкся от прежней родни. Но кровь его по-прежнему течёт в твоих жилах.
-Зная это, ты и подослала ко мне Аскольда, окрутила, опутала, заставила служить тебе... Какая же ты подлая, мерзкая, коварная!
-И это правда. Но никто не заставлял тебя давать мне роту на верность. И потом, чем ты, боярин, лучше меня? Ты хочешь стать князем новгородским, взять в жёны нынешнюю княгиню, что замужем за твоим родичем, а самого этого родича извести. При этом любые средства не могут быть непомерными: ни сестра, ни воля умершего, ни кровь родича на твоих руках. Я же всего-навсего хочу свергнуть Перуна с небесного престола и сама стать Матерью богов. Не уж-то много? - богиня приблизилась к Вадиму столь близко, что лик её почти касался его лица, и прошипела, -
Ты сам выбрал свой путь, и винить тут некого. А теперь довольно слов, - Морена подошла к ложу и удобно улеглась на нём. - Иди ко мне, ненаглядный.
Вадим почувствовал, как страсть пополам с отвращением помимо воли разгорается в его теле. Не в силах противостоять приказу своей госпожи, он нехотя пошёл к ней.
[1] Белый Сокол - существует версия, что  легендарный князь принадлежал к роду Белого Сокола и Рюрик - это его родовое имя (Рарог в переводе со старорусского означает Белый или Огненный сокол).
[2] Слово «порты» означает не только мужскую одежду типа штанов, но и одежду вообще.
[3] Сермяга - толстая шерстяная ткань переплетения «через нитку».
[4] Балтийском.
[5] Дядькой в те времена называли не обязательно кровного родственника. Это был своеобразный воспитатель, который, как правило учил мальчика военному делу.
5. Соколёнок 
Ладожская вечевая площадь гудела и шумела. Свободные мужи города ждали князя. Вот, наконец, Рюрик появился, занял причитающееся ему место, и всё тотчас стихло. Варяг суровым взглядом оглядел площадь. Уже было известно о нескольких смертях в близлежащих хуторах, у изгоев, а ещё в одном селении начался странный мор. Ладожане со страхом смотрели в будущее. Наконец князь обратился к собравшимся:
-Люди славного города Ладога, бояре, купцы и ремесленники! Вы знаете уже, какие напасти нас постигли. Несколько дней назад жёны наши опахали город с тем, чтобы защитить всех от ещё больших бед. Однако все вы хотите знать, отчего вдруг это столько горестей низверглось на наши головы. Я расскажу вам.
Не мудрствуя лукаво, Рюрик повёл речь о том, как новгородский боярин Вадим преступил роту на верность, данную своему князю, и сам посягнул на престол. О кознях Морены, которая преследует его семью, желая извести. О том, как жена, дочь и приёмный сын Рюрика чудом бежали из мятежного города. Не утаил рассказа и о той ночи, когда боярин едва не достиг своей цели и, стремясь уничтожить соперника, пытался забрать у него все жизненные силы. И, наконец, о том, как была попрана последняя воля князя Гостомысла, по напутствию богов посадившего на новгородский престол своего внука.
-А теперь, мужи ладожские, сами решайте, что дальше делать, - закончил свою речь Рюрик. - Решите приютить беглого князя и его семью - возможно, отвечать придется перед Новгородом и самой богиней смерти. Решите выдать нас мятежникам... что ж, так тому и быть.
Над площадью разлилась тишина. Люди недоумённо переглядывались и напряжённо обдумывали речь варяга. В самом деле, не каждый день тебе предлагают выбор: либо совершить немыслимое предательство, либо самим сунуть голову в петлю и безропотно дожидаться, когда на шее затянется верёвка. Наконец, со своего места поднялся степенный и всеми уважаемый боярин Жиромир.
-О чём ты говоришь, княже? Разве Ладога когда-нибудь подводила тебя? Или мы были недостаточно почтительны к твоему деду? Зачем же ты лаешь нас, достопочтимый князь?
-И правда, нас-то зачем с душегубами сравнивать? - раздался голос из задних рядов, где располагались ремесленники и купцы средней руки.
-Так-то оно так, - поднялся со своего места ижорский староста. - Да только не выйдет ли хуже. В Ладогу-то она не доберётся, но ведь есть и другие селения. А ну как им и за нас, и за себя достанется?
-Что же ты предлагаешь, сразу ручки связать, спинки согнуть и к Морене на поклон топать? - раздался из толпы дерзкий голос. - Чтоб поменьше досталось на орехи от неё. Или, если повезёт, место при ней потеплее занять.
-Ну, зачем же так-то... - смутился староста. - Просто я хочу сказать, что их тоже защитить нужно - вот о чём князь помнить должен.
-А вот здесь уважаемый староста прав, - вновь заговорил Жиромир. - Однако сейчас защищать, я думаю, нужно лишь от мора. Не такой уж глупец Вадим, чтобы собираться в поход нынче. Достаточно разослать послов по селениям - и дело сделано.
-Мы ещё кое о чём забыли - с усмешкой заговорил Олег. - Сейчас выжить - дело одно, но воевать с Вадимом всё-таки придётся. И с Мореной тоже. Не испугаетесь, народ ладожский?
-Ты ведь не испугался, - с такой же насмешкой проговорил всё тот же дерзкий голос. - Не уж-то мы оплошаем?
-Так у меня и выбора особого нет, - развёл руками молодой воевода. - Я ведь с князем узами родства связан и узами дружбы. Да и увяз я в этом деле по самый... - Олег неожиданно замолчал и задорным, многозначительным взглядом обвёл площадь. Раздались понимающие смешки. - Вот то-то и оно.
Весёлое замечание урманина немного ослабило напряжение, царившее на вечевой площади. Люди зашевелились, кто-то начал что-то обсуждать с соседом, кто-то просто поторопился высказать своё мнение. Однако едва со своего места поднялся Дубыня, всё тут же стихло.
-Думаю, все согласятся с тем, что выдавать князя Рюрика и его семью богине смерти никак нельзя, - оглаживая бороду, начал свою речь воевода. - Сегодня она потребует их, а что будет завтра - никому неизвестно. Тем более, что за их голову выкуп нам никто ещё не предлагал, да и вряд ли предложит. Выгнать Белых Соколов из матушки Ладоги - тоже не самое умное решение. Я согласен с почтенным Жиромиром в том, что Вадим не решится выступить на нас прямо сейчас. Быть может он и горяч излишне, но не безумен. А, следовательно, у нас есть время хорошо подготовиться к этой войне. Поверьте, боярин не погнушается поставить под свои знамёна не только новгородскую рать, но и окрестные племена, да ещё и нежить разную вооружит, и волкодлаков, каких сможет. Так что нужно и нам союзников искать, коли выжить хотим. Ну что, други, кого о помощи просить будем?
-Я думаю послать послов в окрестные племена, - взял слово Рюрик. - Не только ведь мы должны защищать тех, кто ходит под нашей рукой. Они и сами должны что-то сделать для своего спасения. Нужно уже нынче собирать воинов под свой стяг, пока это не сделал Вадим. Да и русы, думаю, нам помогут. Племя моего отца тоже нам не чужое - всё-таки славяне.
-Быть может, и урман о помощи попросить? - робко спросил кто-то.
-Не думаю, что это хорошая мысль, - возразил князь. - Ни к чему чужим знать, что у нас не всё ладно.
-Кого же пошлём помощи просить, как мыслишь, князь? - деловито осведомился Жиромир.
-К русам, мыслю, послать нужно Олега. Его там хорошо знают, да и он знает, что сказать нужно, дабы получше дело уладить. А вот чтобы горячий норов не сыграл супротив нас, с ним поедет Доброгнева.
-Ну, с русами понятно, - проговорил Дубыня. - А с остальными что? Мыслю, что к тем, кто под рукой князя Рюрика стоит, поехать должен либо сам князь, либо кто-то из его семьи. По-другому они ведь могут и не послушать.
-Пошлём Аскольда! - живо предложил молчавший до того боярин Велимир. - Он приёмный сын князя, парень серьёзный, сей чести вполне достоин. Если, конечно, сам князь не возражает.
Все вопросительно воззрились на Рюрика, а тот не спешил с ответом. Что-то в его душе отчаянно противилось такому решению, но ведь не Ефанду же, в самом деле, посылать! Самому ехать тоже не с руки - нельзя совсем без головы град оставить. Кто лучше подойдёт для такого дела, как не сын князя. А приёмный или единокровный - не всё ли равно? Наконец Рюрик принял решение:
-Да будет так: пусть Аскольд с моей ближней дружиной едет по окрестным сёлам собирать ополчение, а воевода Олег с боярышней Доброгневой - к русам.
...Оба посольства собрали довольно быстро. Ещё бы, каждый тёплый день был на счету. Скоро наступит месяц грудень[1], а там и зима не за горами, а с ней - и сильные ветра, делающие моря практически непригодными для судоходства. Конечно, Волхов всю зиму оставался свободным ото льда, а варяги издавна слыли искусными мореходами, но к чему лишний раз испытывать милость богов? За какой-то месяц посольство Олега должно было обернуться туда и обратно, более того, привезти в Ладогу подмогу. Задача Аскольда была не менее сложной: пройти от селения к селению, собирая ополчение, пробираясь через полный опасности лес, где возможна встреча с Мореной. Дары для князя русов собрали быстро, почти наспех. Уже скоро посольство, возглавляемое Олегом и Доброгневой, на корабле отбыло по реке к Варяжскому морю. А через несколько дней в путь отправился и Аскольд с отцовской дружиной.
Посольство, возглавляемое Аскольдом, устало тащилось по лесу. Позади остались несколько деревень. Встречали по-разному: одни старосты, верные своему слову, заверяли, что нынче же начнут собирать ополчение, досыта кормили княжескую дружину, заверяли в своей верности Белому Соколу. Другие, прикинув, насколько такая поддержка может быть опасна, начинали отговариваться занятостью и нехваткой рабочих рук, стремясь при этом как можно быстрей выпроводить нежданный гостей. Как раз одну такую деревню они только что покинули. По совести говоря, сам Аскольд заставил бы гнусных предателей собрать войско силой оружия, но и Рюрик, и Ольга строго-настрого запретили принуждать людей идти за ними.
Между тем юноша пребывал в самом скверном расположении духа, и, право слово, было от чего. Аскольд не раз замечал, какие откровенные взгляды бросал на его любимую урманин Олег. Однако это было бы ещё полбеды, но ведь и Доброгнева, ловя на себе его взгляд, не хмурилась гневно, а, напротив, опускала очи долу и краснела, словно маков цвет. Значит, и ей этот варяг был небезразличен? Прежде Аскольду отчего-то казалось, боярышня обязательно со временем ответит на его чувства, но теперь... И зачем только этот урманин появился? Да отец ещё им потворствует. А нынче они вместе ещё и к русам отправились! Парнишку даже пот прошиб, когда он представил их в объятьях друг друга. Ну почему отец отправил Доброгневу с Олегом, а не с ним? Когда Аскольд впрямую задал Рюрику этот вопрос, то получил вполне сносный ответ: «В Доброгневе знают сестру Вадима так же, как в тебе моего сына. К чему вводить людей в заблуждение, ведь нынче Вадим враг нам». Так-то оно так, но к чему же было тогда её к русам отправлять? Ужель лишь за тем, чтоб норов воеводы смягчить могла?
Дружина остановилась на ночлег прямо в лесу. Вскоре затрещал весёлый костерок, на котором принялись готовить еду, но всё это не улучшило настроения. Напротив, с каждой минутой становилось всё тяжелее. Наконец, не выдержав, Аскольд сказался больным и ушёл к себе в шатёр. Там, закутавшись в тёплую медвежью шкуру, молодой варяг забылся тяжёлым сном.
Однако проспал парнишка недолго. Вскоре его разбудили людские крики. Выглянув из шатра, Аскольд первым делом увидел широкую спину боярина Велимира - того самого, что предложил Рюрику отправить сына собирать по деревням ополчение.
-Что здесь происходит? - спросил молодой варяг.
Боярин обернулся, и юноша поразился тому, насколько странным и страшным было его лицо - злобное и торжествующее одновременно. Велимир слегка отодвинулся в сторону, и  взгляду Аскольда предстала ужасающая картина: по лагерю метались какие-то странные полупрозрачные сущности, похожие на косматых, горбатых старух. Они наваливались на растерянных, ничего не понимающих людей. Тела несчастных в тот же миг покрывались жуткими гнойными язвами, сильные и умелые прежде воины синели от удушья и падали на землю замертво.
-Что это? - чувствуя непреодолимое отвращение, спросил юноша.
-Это? - боярин, весело усмехнувшись, кивнул на бойню, творящуюся вокруг. - Лихоманки, лихорадки, лиходейки, которые изводят людей по указу Морены.
-Как же так? - тихо проговорил Аскольд. - Не уж-то никто не догадался выставить караул или хотя бы защититься от чародейства?
-Отчего же, - пожал плечами изменник. - И караул выставили, и чародейский заслон поставили. Видимо кто-то открыл проход, снял защиту. Кто бы это мог быть, не знаешь? - боярин лукаво подмигнул своему пленнику.
Гнев волной захлестнул юношу. Bashka__7 для Spaces.ru Недолго думая, он выхватил засапожный нож и замахнулся на ладожанина. В этот миг на становище ступила высокая, худая, очень бледная женщина, и руку словно льдом сковало. К тому времени вокруг не осталось ни одной живой души, помимо Велимира и Аскольда. Повинуюсь приказу своей хозяйки, все лихоманки тут же с визгом разлетелись в разные стороны. Морена торжествующе огляделась вокруг.
-А ты, Белый Сокол, верно, и не знал, что я уже много лет служу Морене верой и правдой? - насмешливо спросил боярин.
Наконец богиня смерти подошла к двум мужчинам. Взглянув на юношу с беспомощно вывернутой рукой, она хищно усмехнулась.
-Опусти десницу, воитель.
Этих простых слов было достаточно, чтобы Аскольд вновь почувствовал свою руку, которая начала понемногу неметь, живой и здоровой. Понимая всю бесполезность сопротивления, парень молча опустил её.
-Что ж, правильное решение. Тем более, что ты сам позвал меня. Разве не ты хотел избавиться от своего соперника с тем, чтобы самому завладеть любимой девушкой? Теперь ты сможешь сделать это. Более того, при новом князе займёшь высокое положение - опять же, будет чем перед любимой похвалиться. Иди служить мне, юноша, не обижу.
От таких слов у парнишки закружилась голова. Извести ненавистного Олега, заполучить Доброгневу - не об этом ли он мечтал? Перед глазами замелькали сладостные картины: вот боярышня отказывает ненавистному воеводе и падает в его, Аскольда, объятья. Вот сам Аскольд в богатой одежде по правую руку от князя помогает вершить суд и расправу, а проситель смотрит на него с надеждой и робостью... Рядом с князем? Но с каким? Ведь если к власти придёт Морена, его отец на престоле не задержится. Да и вообще, останется ли он в живых?
-Нет, я не могу.
-Балда, - беззлобно проговорил Велимир. - Учти, больше такого шанса разделаться со своими врагами не будет.
Парнишка молча покачал головой.
-Рюрика, небось, жалеешь? - неожиданно сладким голосом проворковала богиня смерти. - Так ведь это он виновен в смерти твоих родителей. Не веришь? Зря, уж я-то знаю, что говорю. Вся его любовь и забота - не более, чем муки совести.
Аскольд замер. Верить, конечно, не хотелось, но юноша чувствовал: на этот раз Морена не лжёт. Сразу вспомнилось, что Рюрик никогда не рассказывал о том, как умерли его родители, даже имени никогда не называл. На все его вопросы отвечал лишь, что они были достойными людьми. В сердце поселилось первое сомнение. Аскольд решительно отогнал его и твёрдо мотнул головой:
-Нет.
-Ты только представь, - вновь заговорил Велимир. - Что ждёт тебя у Рюрика? В лучшем случае даст тебе какую-нибудь вотчину или поставит воеводой в Псков или Ладогу. А как время придёт, сосватает тебе какую-нибудь боярышню или, быть может, княжну. Разве этого тебе надо? Да и то, чтобы сделать это, Белому Соколу нужно выжить, а ему нынче будет трудно это сделать. При князе же Вадиме ты станешь вторым человеком в Новгороде, будешь его десницей и оком. Любая баба, какую только пожелаешь, твоей будет. Что скажешь, парень?
-Нет. Всю мою жизнь Рюрик был мне как отец, да и жена его не была злобной мачехой. Что же касается родных отца и матери... Что ж, думаю, князь давно уже искупил их смерть заботой обо мне и муками совести.
Морена загадочно усмехнулась и взмахнула длинным рукавом. Фигура её подёрнулась дымкой, слегка расплылась, затем дымка рассеялась - и вот перед юношей стоит улыбающаяся Доброгнева.
-А как же я? - протягивая к нему руки, проговорила она.
Аскольд даже задохнулся от неожиданности. Девушка предстала перед ним во всей своей красе. Тело её было лишь слегка прикрыто дивными золотистыми волосами. Юноше несказанно захотелось погрузить руки в это мягкое, теплое золото и ласкать их, ласкать долго и страстно. Тело Доброгневы будто светилось во тьме, маня к себе своей красотой и доступностью. Словно завороженный, Аскольд не мог отвести взгляда, продолжая упиваться открывшимся зрелищем.
-Иди же ко мне, мальчик мой, и я сделаю так, что она и в самом деле станем твоей.
Юноша с усилием стряхнул с себя наваждение. Нет, он, конечно, хотел любви Доброгневы, но настоящей, а не этой обманки. И не такой ценой. Да и, если пристальней разобраться, Олег - не такой уж злодей и стервец, далеко не самый худший муж для юной боярышни. Сам Аскольд, например, видел от него только хорошее. Да и с чего он вдруг решил, что Олег - враг ему? И потом, какая разница, кого выберет Доброгнева, главное, чтобы счастлива была. Юноша даже задохнулся от такой простой мысли. Ну конечно, вот в чём настоящий смысл любви - не только самому быть счастливым, но и дарить счастье окружающим людям, а если нужно - жертвовать собой ради любимого. Жертвовать - собой, а не другими. «А как же ты? - услужливо подсказал внутренний голос. - Ведь Морена после такого отказа, скорее всего, не оставит тебя в живых. Доброгнева даже не узнает о твоей жертвенности». «Ну и пусть, - упрямо мотнул головой Аскольд. - Зато перед собственной совестью и перед своими предками я буду чист. И Звёздный Мост не осыплется под моими ногами»
-Глупец! - зло прошипела Морена. Чужая личина в один миг слетела с неё, словно прошлогодняя шелуха, и богиня смерти предстала в своём прежнем ужасающем виде. - Мечтаешь с честью пройти по Звёздному Мосту? Не выйдет. Ты станешь не просто моим помощником, но и моим послушным рабом.
Морена протянула свою костистую руку к юноше, её глаза, похожие на две чёрные дыры, вонзились в него. Аскольд почувствовал, что не может шевельнуть ни рукой, ни ногой, а его воля и решимость вытекают из него, подменяясь покорностью и страхом. С ужасом паренёк понял, что ему уготована участь во много раз худшая смерти: стать безвольной куклой в руках врагов, собственными глазами видеть, как покорно предаешь родных и любимых людей в руки Смерти. Аскольд попытался было противиться чужой воле, но тотчас безжалостно был сломлен.
-Сейчас ты передашь мне своё имя и полностью утратишь собственную волю, данную при рождении великими богами. А твоя звезда будет отныне гореть кровавым цветом.
Юноша с тоской и покорством был уже готов назвать своё настоящее имя, данное ему при рождении отцом[2], как вдруг что-то неуловимо изменилось. Большая тень пронеслась над бывшим становищем, и огромный волк, подскочив к Велимиру, с силой толкнул его на Морену. Раздался жуткий, леденящий кровь вопль, и боярин, невольно опрокинув богиню смерти на землю, сам упал уже мёртвым. Аскольд, почувствовав себя свободным, мигом понял, ЧТО сейчас должно сделать. Юноша поднял нож, ранее выпавший из его руки, и, не долго думая, вонзил себе в грудь. Поднявшись на ноги, Морена огляделась вокруг. Волк, разрушивший её чары, в мгновение ока скрылся среди деревьев, Велимир лежал у её ног мёртвый, Аскольд, умирающий тут же от собственной руки, более был ей недоступен. В бешенстве богиня смерти пнула ногой безжизненное тело своего слуги, и над лесом разнёсся её полный немыслимой ярости крик. После этого она взмахнула руками и исчезла.
Аскольд лежал на стылой земле и тихо умирал. Его нож должен был пробить сердце, но то ли рука в последний миг дрогнула, то ли мальчишка и впрямь был пока никудышным воином, да только острое лезвие всего-навсего разорвало кровяную жилу, не достигнув сердца. Теперь юноша поил своей кровью мерзлую землю, с невольным ужасом ощущая, как постепенно деревенеют пальцы, руки, ноги... Ещё безжалостно точила мысль о том, что поручение князя Рюрика и всей Ладоги не было исполнено, что не соберут к весне они достаточное ополчение. И никогда ему не увидеть уже ни красавицы Доброгневы, ни отца, ни маленькой, забавной княжны Любавы... «Ну и пусть, - упрямо подумал юноша. - Зато, в отличие от Вадима, я не предал своих, никто из родичей не погиб по моей вине, так что совесть моя чиста, и я с честью взгляну в лица моих предков».
Неожиданно Аскольд почувствовал, что на поляне он более не один. Слегка повернув голову, паренёк встретился глазами с волком. Тем самым волком, что совсем недавно спас его от участи более страшной, чем смерть. Ещё миг - и волк, перекувыркнувшись через голову, обратился в человека. Вскоре над юношей склонилось до боли знакомое бородатое лицо.
-Ты? - удивлённо прошептал Аскольд. - Так ты - оборотень?
Мужчина кивнул.
-Прости, но большего я для тебя сделать не мог.
-Я понимаю. И на том спасибо. Лучше умереть, чем быть её рабом. Но я не оправдал доверие отца.
-Это ничего. Думаю, он и так по праву может гордиться тобой.
-Ты вправду так думаешь?
-Конечно, - тепло, почти ласково улыбнулся человек-волк.
Вновь воцарилось молчание, однако продлилось оно не долго.
-Я и не знал, что ты оборотень, - вновь слабым голосом проговорил юноша.
-Мало кто знает. Люди боятся нас и потому стремятся убить.
-И то правда.
По телу паренька прошла судорога. Волкодлак невольно нахмурился, подмечая знакомые приметы близкой смерти. Судя по всему, жить мальчишке оставалось всего несколько мгновений.
-Ты бы лучше силы поберёг, Аскольд. Не трать их на праздные разговоры.
-Я вот что ещё хотел сказать. Возьми мой нож, передай его отцу. Пусть оружие, спасшее меня от позорного рабства, послужит ему оберегом. Сделаешь?
-Обязательно.
Мужчина поднял с земли перепачканный кровью нож, бережно завернул в тряпицу и заткнул за пояс. В ясном, высоком небе перемигивались звёзды, но умирающему казалось, что всё вокруг подёрнулось мутной дымкой.
-Спать хочется, - пожаловался вдруг он.
-Ты поспи, - ласково погладив юношу по волосам, проговорил оборотень. - Я здесь, с тобой посижу, покараулю тебя.
Аскольд благодарно улыбнулся, смежил веки, и уже через миг душа его отлетела к звёздам. Человек-волк тяжело вздохнул, поднялся с земли и огляделся вокруг. К становищу, сверкая роскошной серебряной шубой, вышла матёрая волчица, подошла к мужчине и ободряюще потёрлась лбом о его ноги. Тот опустился на колени и нежно обнял её.
-Зови остальных. Пусть, кто может, собирает дрова, остальные - хворост. Будем разводить погребальный костер. Надо достойно проводить в мир иной умерших.
...Ближе к рассвету над лесом поднялось зарево большого погребального костра. Дружина Белого Сокола во главе с Аскольдом честь по чести отправилась в Ирий, обитель всесильных богов.
В тот миг, когда пламя костра с рёвем устремилось в небеса, в далёкой Ладоге князь Рюрик с криком очнулся от тяжёлого липкого сна.
-Что случилось? - хриплым спросонья голосом спросила Ефанда.
-Аскольд. Моего мальчика больше нет, - проговорил варяг. Он сел на ложе, закрыл лицо руками и глухо застонал.
Молодая княгиня замерла, будто прислушиваясь к чему-то, затем удручённо кивнула головой:
-Да, его и впрямь больше нет среди живых. Но что случилось? Как это произошло?
-Морена настигла его, предлагала ему стать правой рукой при новом князе, завлекала любовью Доброгневы... Я и не знал, что он столь серьёзно влюблён в неё.
-А что Аскольд?
-Он предпочёл смерть.
-Молодец, парень, - улыбнулась Ефанда. - Значит, слово «честь» для него не пустой звук. Тебе есть, чем гордиться, муж мой. Видимо, правильно ты его воспитал. Вадим вот перед искушением не устоял.
-Да уж, хоть это и слабое утешение. Вадим-то жив, а вот Аскольд...
-Зато Звёздный Мост не рухнет под ним, и боги его не отринут. Сможет ли этим похвалиться Вадим? Более того, ни одна живая душа не назовёт его предателем. Нам же остаётся лишь с честью предать его тело благословенному огню.
-Не нужно. О его теле и о телах гридней, ехавших с ним, позаботился какой-то человек-волк. Ещё Аскольд передал ему для меня нож, которым себя убил. Как оберег для меня. А я... я сам послал его на смерть, в лапы подлой Морены.
-Подожди, как же ты узнал о смерти мальчика, о волкодлаке, о ноже, наконец?
-Аскольд приходил ко мне только что.
-Вот видишь, значит, он не сердится на тебя, не винит в своей смерти.
-Да уж, не винит, это правда. Но я сам себя виню.
Ефанда поближе придвинулась к мужу и нежно обняла его за шею. Какое-то время они сидели молча, но наконец, молодая женщина не выдержала и задала давно снедавший её вопрос:
-Скажи, Рюрик, откуда у тебя появился Аскольд? Ты никогда об этом не говорил.
Варяг невесело усмехнулся:
-Просто гордиться здесь нечем. Это весьма гнусная история. Когда-то, очень давно, у меня был друг Гунар. Дружили мы с самого детства. И вот однажды богам вздумалось проверить нашу дружбу. Полюбили мы с ним одну девушку, прекрасную и смешливую, точно фея... или вила, как тебе больше нравится. Мы оба ухаживали за ней, но девица выбрала моего друга. На свадьбе я честь по чести принял невесту и передал её жениху. Уже после их свадьбы прибыли послы от деда к моему отцу звать меня на княжеский престол. Прошло несколько лет, и корабль Гунара показался у берегов Ладоги, где я тогда правил. Так я вновь встретил свою возлюбленную. За годы брака, с мужем, от которого ни в чём не знала отказа, робкая, скромная девушка превратилась в великолепную женщину. На руках у неё был трёхлетний Аскольд, а Гунар... он был безумно счастлив. По случаю встречи мы устроили пир, вино и мёд текло рекой. Мы много выпили, а ночью она явилась ко мне в ложницу. К стыду своему должен признать, что не сильно противился её ласкам. Как потом я узнал, этой ночью мой друг заходил ко мне, а увидел свою жену... Он очень любил её и доверял мне, а потому не смог пережить этого двойного предательства. Гунар бросился на меч. Его бесстыжую жену я отправил на погребальный костер её мужа, но не как жену, а как рабыню. Оставшегося же после смерти друга сироту взял к себе, при всех назвав сыном, чтобы хоть так искупить свою вину. После этого я ещё долго ни одну женщину не допускал в сердце. Ты первая и единственная, с кем я решился разделить не только ложе, но и судьбу. Нет, я не хочу оправдываться, сам тоже хорош. Но если бы в ту ночь она не пришла ко мне, Гунар был бы жив, а у Аскольда был бы настоящий отец.
-Может быть, но мы не знаем, что бы тогда было. Кто сказал, что это было бы лучше? Боги послали тебе сына, так радуйся этому подарку.
...Нож, обещанный приёмным сыном, князь, к своему удивлению, нашёл поутру на столе в собственных покоях. Добротные кожаные ножны, узорчатая, покрытая эмалью рукоять, узкое лезвие с полоской из серебра... Засохшая кровь, пятнающая сие лезвие, вопящая об отмщении... Тем более, что имя предателя сын тоже нашептал. Не долго думая, Рюрик собрал дружину.
Усадьба Велимира встретила их густой, точно кисель, тишиной. Ни  во дворе, ни в доме не было ни одной живой души - даже собак перебила чья-то безжалостная рука. Дальняя клеть оказалась завалена трупами. Тут были все: отроки велимировой дружины, не прошедшие посвящения, челядь, ребятня... Старая велимирова матушка, почтенная боярыня. Пятнадцатилетняя сестра. Молодая жена. И даже пятилетний сын боярина-предателя. Не было лишь двух его братьев да всей ближней дружины.
Отчего-то Рюрик точно знал - у беглецов нет иного пути, кроме как в Новгород.  Тем более что путь их на снегу был хорошо виден - некогда было заметать следы. Пособники Смерти, не жалея, гнали коней вперёд, уповая на покровительство той, кому поклялись служить. Но - увы - среди них не было ни одного волхва, способного вызвать Морену. Да и времени не было. И потому, как ни гнали вперёд страх и жажда жизни, благородная ярость и месть постепенно настигали убийц. Волей богов велимирцы были настигнуты не в лесу посреди деревьев, а на открытой поляне. Горстка потерявших всякую честь воинов ощетинилась было мечами и копиями, но не тут то было. Княжеские кмети просто перебили гнусных предателей, ранее звавшихся людьми, а тела их бросили тут же, на потеху лесному зверью. Все очень надеялись, что больше видоков Морены в Ладоге и её окрестностях не осталось.
По подсказанным Аскольдом во сне приметам Рюрик легко нашёл место, где той злосчастной ночью был разведён погребальный костёр для погибшего посольства. От самого кострища почти ничего не осталось, тем не менее на этом месте в память об ушедших был насыпан небольшой курган. Русичи и словене отдали погибшим последнюю дань уважения. Князь же, дабы закончить начатое приёмным сыном дело, снарядил новое посольство, возглавляемое теперь воеводой Дубыней.
[1] Ноябрь.
[2] В старину считали, что человек не должен всем и каждому доверять имя, данное при рождении, поскольку в имени хранится часть его души. Следовательно, заполучив настоящее имя,  колдун легко мог подчинить себе этого человека, либо навести порчу.
6. Брат и жених 
Два корабля весело бежали по волнам. Время зимних ненастий неумолимо приближалось, но пока боги миловали. Стоя на носу головного корабля, Олег с наслаждением вдыхал терпкий солёный воздух. По его собственному мнению, всё прошло как нельзя лучше, посольство увенчалось полным успехом. Русы приняли их весьма благосклонно, хотя и выслушали с большой осторожностью. Правду сказать, какой же князь, не раздумывая, отправит часть своей дружины на помощь княжеству, с которым даже нет договора о мире. Временами воевода просто-напросто терял терпение. Хвала богам, что рядом с ним была разумная, невозмутимая Доброгнева. Эта девушка довольно быстро завоевала уважение русинов своей сдержанностью и не по годам мудрыми рассуждениями. Была незаменима рядом с горячим, быстрым в суждениях Олегом. В общем, после не слишком продолжительных уговоров в распоряжение князя Рюрика был предоставлен боевой корабль с воинами на борту. Конечно, один корабль воинов - это не много. Однако по-настоящему выученные воины стоят многих ополченцев. К тому же, следовало подумать и о том, как Ладога будет кормить стольких пришлецов - дружина самого князя, его семья, воины-русы, да ещё ближе к весне начнёт собираться под стяги Рюрика ополчение. Так что Олег был вполне доволен тем, как он выполнил возложенное на него дело.
К слову сказать, хорошее настроение урманину подарила не только хорошо выполненный наказ его князя, но и кое-что другое. Молодой воевода был безмерно счастлив оттого, что с ним на корабле находится самая лучшая девушка из всех, кого он когда-либо знал. За время поездки урманин сумел по достоинству оценить ту, что всё это время была рядом с ним - боярышню Доброгневу. Как часто Олег исподволь наблюдал за ней, восхищаясь её умом, выдержкой и красотой. И в какое бешенство он пришёл, когда старый князь, вслух восхищаясь девушкой, то ли в шутку, то ли всерьёз предложил ей стать женой одного из его сыновей, а Доброгнева, проказливо улыбаясь, обещала подумать над столь лестным предложением. Конечно, никто из окружающих так и не увидел, какие страсти бушевали в тот миг в душе воеводы - а как же иначе? - но ему самому они о многом сказали. Да, незаметно для самого себя Олег не просто возжелал, а полюбил юную воительницу, но не как толкового советника или верного друга, а как мужчина может полюбить женщину. Но вот незадача - вместе с любовью пришла незнаемая раньше робость. Воевода просто не мог сказать ей о своей любви.
-О чём задумался, воевода? - раздался позади нежный девичий голос.
Олег невольно улыбнулся, прекрасно зная, кто стоит за его спиной. Обернулся. Доброгнева зябко куталась в тёплый, подбитый мехом плащ и с тоской смотрела на серое, взволнованное море. В который раз урманин почувствовал, как у него при виде девушки сладко заныло сердце, но при этом противно задрожали колени. Снова и снова по уши влюблённый воевода собирался задать мучавший его вопрос, но каждый раз позорно трусил, страшась услышать ответ. Однако нынче Олег, набравшись мужества, решился, наконец, на разговор.
-Вот, боярышня, решил я жениться, наконец, - развернувшись к Доброгневе всем телом, с дерзким отчаянием в голосе проговорил урманин. - Как мыслишь?
Девушка пристально взглянула на собеседника. В её глазах Олег без особого труда прочёл интерес, пытливость и... что-то ещё. Неужели страх? Или, напротив, затаённую надежду?
-И на примете уже кто-нибудь есть? - спросила она.
-А то как же!
-Ты... любишь её?
-Если бы не любил, так и о женитьбе бы не думал.
-Ну, так же чем же дело стало? - тихо, печально проговорила Доброгнева. - Поговори с девицей, быть может, она и ответит на твои чувства.
-Вот я и хочу спросить тебя, Доброгнева, люб ли я тебе?
Боярышня тяжело вздохнула и вновь перевела взгляд на море.
-А то ты сам, воевода, ответ мой не знаешь...
-Откуда? - тихо спросил мужчина.
-Неужели сердце не подсказывает?
-Быть может, я боюсь принять желаемое за действительное?
-Люб ты мне, воевода, и давно уж люб...
Олег стоял, словно громом поражённый, потом весело расхохотался, подхватил прелестницу на руки и закружился с ней по палубе. Захваченный невыносимым в своей полноте счастьем, урманин и не заметил, как на ресницах боярышни задрожали непрошеные слезинки. Наконец, немного успокоившись, он спросил:
-Так я могу сватов к тебе заслать?
-Куда? - еле сдерживая рыдания спросила Доброгнева.
-Как куда? - Олег с неподдельным удивлением посмотрел на свою предполагаемую невесту. - На княжий двор, конечно.
-На княжий двор, говоришь? - девушка шевельнулась, желая выбраться из объятий любимого, и то бережно поставил её на палубные доски. - Быть может, ты позабыл, воевода, но у меня ведь брат родной есть. Что ж ты меня, будто сироту какую, у князя просить собираешься?
Гнев мигом полыхнул в сердце урманина. Какой такой брат? Предатель, клятвопреступник, пособник богини смерти? Однако Доброгнева тихим голосом продолжала:
-Ты, возможно, не поймёшь и осудишь меня, Олег, но мы с Вадимом всегда были очень близки. Я родилась ведь в самый праздник Корочун[1], в ночь. Старики говорят - не чистое это время, и при таких родах выживает лишь один: либо мать, либо дитя. Моя мама жизнью заплатила за то, чтобы жила я. Отец же долгое время даже видеть меня не хотел, виня в смерти любимой жены. Вот и пришлось Вадиму, как старшему после отца, взять на себя все заботы обо вне. Это он нашёл мне кормилицу, которая временно взяла меня в свою семью. Спустя два года он, рискуя навлечь гнев родителя на свою голову, вернул в отчий дом. Это Вадим сумел убедить упрямого, сражённого горем отца, что я не виновата в смерти матери. Он же, не имея представления о том, как должно воспитывать девочку, учил меня сражаться на мечах и вообще преподавал ратную науку. Теперь из всей нашей семьи никого не осталось, кроме нас двоих. Отца задрал в лесу медведь-шатун, остальные кто в битве пал, кто на охоте, кого болезнь унесла - будто рок навис над нашим родом. Так и вышло, что из семерых братьев у меня остался лишь один. Я ведь, когда за княгиней пошла, мыслила, глупая, что брат, увидев мою преданность Белым Соколам, одумается, о чести воинской вспомнит. Но не вышло... Ответь мне теперь, воевода, как жить, чтобы и по совести, и в согласии с собой?
Слушая тихий голос любимой, Олег постепенно остывал. В самом деле, как? Хвала богам, его самого боги не поставили перед выбором, что милее - сестра или честь. Но ведь это не значит, что теперь нельзя жить, любить, выходить замуж, рожать детей...
-Да, я понимаю тебя, Доброгнева. Однако ты сама сказала, что по доброй воле оставила брата, так зачем теперь всех винить? Ты говоришь, что сватов нужно засылать в родное гнездо, но как ты это мыслишь? Не забывай, что Новгородом по-прежнему правит Морена, а Вадим во всём ей покорен. Или ты просто хочешь отказать мне? Так скажи об этом прямо.
-Нет, нет! - боярышня испуганно вскинула глаза на молодого воина. - Я не отказываю тебе, я лишь прошу, чтобы ты... немного подождал. Вдруг Вадим и Рюрик замирятся, и тогда мы всё сделаем честь по чести. В этом случае брат не откажет сватам, посланным тобой, ведь он в самом деле весьма уважает тебя. Я прошу всего лишь об отсрочке.
-Но сколько мне придётся ждать? - настойчиво спросил Олег. - Вдруг они и вовсе не замирятся, что тогда?
-Подожди до весны, - решительно проговорила девушка. - Весной Морена ослабеет, может, тогда что и решиться.
Воевода задумался. Нет, он ни на миг не поверил в возможность примирения между Рюриком и Вадимом, но не говорить же, в самом деле, об этом Доброгневе. К тому же, ежели по совести, то Олег вполне способен был подождать. Ведь она не отказывала ему. Что такое несколько месяцев по сравнению с целой жизнью? Урманин ласково улыбнулся:
-Конечно, любовь моя, я буду ждать столько, сколько потребуется. Только бы знать, что ты не откажешь мне в день сватовства.
-Не откажу...
Завидев удобную бухту, корабль пристал к берегу. Близился вечер. Ватага быстро разбила стан, радуясь, что завтра уже все будут греться у родных очагов в Ладоге. Пока же воевода Олег велел запалить костёр, дабы сварить всем горячего, и устраиваться на ночлег. Счастливый данным Доброгневой обещанием, воевода достал небольшой бочонок зелёного византийского вина, сберегаемого им неизвестно для какого случая, и предложил отметить счастливое возвращение домой. Никто, понятно, не разгадал истинных причин щедрости своего вождя, однако все радостно приветствовали эту мысль. Хотя гуляние, понятно, надолго не затянулось - назавтра предстояло держать ответ перед князем за свершённые дела, да и до самой Ладоги ещё нужно было доплыть. Поэтому, выставив караулы, все начали укладываться спать. Русы, бывалые мореходы, отклонили предложение сойти на ночь на берег, и после пирушки вновь поднялись на борт своего корабля. Словене же, более привязанные к земле-матушке, разбили лагерь на суше. Совсем скоро над стоянкой разлилась блаженная, сонная тишина.
Спал, однако, Олег плохо. Во сне он увидел всё ту же стоянку, караульных у костров и Доброгневу, мирно посапывающую рядом. Неожиданно из-за деревьев вышел Вадим. Никем не замеченный, он бегло огляделся и вдруг увидел свою сестру, спящую бок о бок с урманином. Лицо боярина вмиг побледнело, а потом налилось краской ярости.
-Немедленно отойди от моей сестры, варяг! - сквозь зубы процедил Вадим.
-Это отчего же? - вставая, насмешливо спросил Олег.
-Ты не достоин и волоса с её головы. Стыдись, варяг, где же твоя честь, которой вы, рюриковичи[2], столь гордитесь! Не умея достойно отомстить воину, глумишься над его ни в чём не повинной сестрой.
-Нет, Вадим, - покачал головой урманин. - Это ты, не сумев достойно отпустить потерянную для тебя женщину, начал, точно пёс цепной, бросаться на всех подряд. Я же в самом деле больше жизни люблю Доброгневу и честь по чести думаю заслать к ней сватов по весне.
-Сватов, говоришь? - лицо боярина заметно помягчело. - А почему же только по весне? Или нынче заботы другие?
-Доброгнева просила, - пропуская мимо ушей замечание о «заботах», ответил воевода. - Надеется, глупая, что вы с Рюриком замиритесь.
-И впрямь глупая, - грустно улыбнулся Вадим.
Успокоившись, оба мужчины сели около костра. Вадим задумчиво смотрел на огонь, Олег же пристально наблюдал за ним самим, пытаясь понять, как из вполне хорошего человека получился столь отъявленный предатель.
-Это хорошо, что она выбрала тебя, - проговорил, наконец, боярин. - Ты мне всегда был люб. Товарищ хороший, воин ладный. А что до баб большой охотник, так Доброгнева тебя от этой блажи быстро вылечит. Девка она славная, добрая, а вот рука у неё тяжёлая.
Воевода усмехнулся.
-Коли жена хороша, так на чужих баб и смотреть не захочешь. Сам-то ты как дальше жить думаешь?
-А как трава в поле: день прожил - и ладно. Ты обо мне не беспокойся, о себе подумай. Хотел бы я посоветовать вам отойти от Рюрика, да знаю, что не послушаете.
-А нынче ты как живёшь?
-Как... - Вадим невесело усмехнулся. - Спереди Рюрик мечом грозит, сзади Морена за ворот держит. Не соскучишься!
-Ты бы, может, покаялся перед князем и людьми, - неуверенно проговорил Олег.
-И как ты себе это измышляешь? И потом, не простит меня Рюрик. Я бы не простил. Да и что ему со мной делать? Услать подальше - страшно, да и под боком держать опасно. В любом заговоре перво-наперво меня подозревать будет. Так и будем всю жизнь друг от друга ждать удара либо мечом в живот, либо ножом в спину, либо палицей по голове. Радости в том, как ты сам понимаешь, опять же немного. Нет уж, лучше я за своей звездой следовать буду, а счастливая она или нет - то богам лишь ведомо. Да и то не всем.
Воевода вздохнул. В словах его собеседника слышалась полная безнадёжность, но они были правдивы. Пути назад не было, давно уж не было. Оставалось надеяться лишь на силу своего оружия да на милость богов.
Внезапно Вадим вскочил со своего места и к чему-то напряжённо прислушался. Откуда-то издалека донеслись странные визгливые голоса, мерзкое хихиканье и свист. Высоко в небе показалась странная белёсая туча. Внимательно приглядевшись, урманин увидел, что туча распадается на множество странных полупрозрачных фигур, похожих на уродливых старух. Поднялся сильный, сбивающий с ног ветер. Над стоянкой закружился снег, ставший вдруг необычайно колючим. Вадим выхватил из-за пояса меч и обернулся к опешившему Олегу:
-Уходи отсюда, возвращайся в Явь[3]! С ними ты не справишься, только жизнь зря потеряешь. Прощай!
Боярин поднял меч к небу, навстречу приближающимся сущностям. Урманин почувствовал, как вихрь подхватил его, закружил, поднял в воздух и с неистовой силой швырнул вниз...
Очнулся Олег всё на той же стоянке, всё так же сжимая в объятьях Доброгневу. У костра, негромко переговариваясь, сидели караульные. Ни ветра, ни странной тучи, ни тем более Вадима не было и в помине. В небе постепенно гасли звёзды, предвещая скорый рассвет. Занимался новый день.
Дом, родной, тёплый дом... У Олега давно уже не было места, которое он по праву  мог бы назвать домом. С тех самых пор, как умерли его родители. Теперь там уже никто не ждал его, не обрадовался бы его возвращению. Позже урманин стал считать домом усадьбу посреди леса, в которой жили дедушка Сварг и сёстры. Вот и нынче воевода торопился туда, где его ждали и радовались ему, торопился домой, к сестрам, племяннице, друзьям... Вскоре замелькали до боли знакомые места, потом из тумана вынырнул ласковый, дорогой сердцу берег, на котором можно было различить три фигуры, стоячие опричь остального народа: князя Рюрика, его жены и Ольги. Его, Олега, родные, его семья.
Когда корабль подошёл к берегу, воевода, не дожидаясь, пока спустят сходни, одним сумасшедшим прыжком перелетел на твёрдую сушу - дружина лишь позавидовала силе и ловкости воеводы. Ефанда, радостно завизжав, кинулась на шею брату. Сияющая от радости Ольга попыталась обнять их обеих, но тут Олег не удержался на ногах, и вся троица, весело хохоча, повалилась в снег. Рюрик лишь улыбнулся в бороду, покачал головой, жалея, что не может веселиться столь же безоглядно, и крепко, по-родственному обнял спустившуюся по сходням Доброгневу. Вся остальная дружина посыпалась на берег, точно горошины из стручка. Довольные ладожане радостно приветствовали своих родичей, матери и отцы обнимали прибывших сыновей, жёны целовали соскучившихся мужей.
К вечеру князь Рюрик затеял обильный пир. Ладога чествовала вернувшееся посольство, а заодно приветствовала прибывших по зову их князя русов. От Олега не требовали, как обычно, ответа за прошедшие дела - всё и так было очевидно. Однако это не мешало людям веселиться, тем более, что после гибели Аскольдова посольства многие уже боялись верить в благополучный исход брани с Вадимом.
Пир длился долго, и гости, и хозяева разошлись уже сильно заполночь. Рюрик и Олег, верные давнему обыкновению, поднялись в княжеские покои, дабы без лишних ушей, за кружкой ядрёной медовухи обсудить текущие дела.
-Что-то я на пиру Аскольда не видел, - первым заговорил Олег. - Никак, из похода ещё не вернулся?
-Не вернулся, - нехотя ответил князь. - Да и не вернётся уж.
-Что так?
-Морена его настигла в лесу. Мёртв Аскольд.
-Парнишка-то ей чем помешал - удивлённо пробормотал урманин.
-Мыслю я, что ей просто нужен был некто, кто мог бы следить за мной, находясь постоянно рядом. А кто подходит для этого лучше, чем сын?
На некоторое время в покоях воцарилось молчание. Сказать, что эта новость поразила воеводу - ничего не сказать. Он знал юношу ещё ребёнком и по-своему любил его. Отныне было, за что мстить богине смерти и её прихлебателям.
-Я что-то и Велимира за столами не видел. Или он вместе с ним?..
-Велимир... - Рюрик произнёс это имя так, будто оно жгло ему язык. - Велимир оказался тайным волхвом и послухом Морены. Благодаря ему богине смерти и удалось подобраться к моему сыну. Но ты прав, он тоже мёртв. Мне об этом Аскольд поведал, он приходил ко мне уже после своей смерти. Кстати, он ещё упоминал про какого-то человека-волка, который помог моему мальчику избежать позорного рабства, а после соорудил погребальный костёр для него и всей остальной дружины. Ты не знаешь, кто бы это мог быть?
Олег покачал головой.
-Жаль. Хотелось бы потолковать с ним.
-О чём? Он помог парнишке, похоронил тех, кто был с ним - чего ещё? А если он не хочет раскрывать себя, так может, не стоит его искать?
-Ты говоришь прямо как твои сёстры. Я и к Ефанде, и к Ольге подступал с этим вопросом - молчат, будто воды в рот набрали. Не пытать же мне их, в самом деле.
-Мои сёстры мудры. Советую прислушаться.
-Но почему он прячется?
-Видать, есть причина.
-А причина и впрямь есть. Люди жалуются, что в последнее время волкодлаки больно уж пошаливают, на скот, на людей нападают...
-Вот видишь. Люди склонны на волкодлаков всех собак свешивать, не разбираясь, в самом деле они, или ещё кто повинен. Кому ж это по нраву придётся? Кто сказал, что это именно волкодлаки озоруют? Вот то-то и оно. Да и тот ли это волкодлак, кто подскажет? И потом, если ты будешь знать, кто этот человек-волк, нужно будет что-то делать, дабы рассерженный народ успокоить. А так... Знать ничего не знаю и ведать не ведаю.
-Ну что ж, может ты и прав. А у тебя какие новости?
-Мои новости повеселее будут, чем твои, дружище, - несмотря на только что изреченную горестную весть, воевода не смог сдержать счастливой улыбки. - Мы с Доброгневой сговорились, что по весне я зашлю к ней сватов.
-Добро, - кивнул князь. - Давно уж пора. Вот только... Чего ждать-то?
- Это условие Доброгневы.
-Вот как? - князь удивлённо приподнял одну бровь. - А я думал, что все девки мечтают поскорее замуж выскочить. Тем более за такого витязя, как ты.
-Доброгнева не все. К тому же она, видишь ли, надеется, что до весны вы с Вадимом замиритесь.
Рюрик кивнул. Конечно, он знал, что мир между ними отныне невозможен, но понять девушку ему труда не составляло. И жалко её, да ничего не поделаешь.
-Хочешь, я сам с ней поговорю? - предложил наконец варяг. - Должна же она понимать...
-Да ничего она не должна, - отмахнулся Олег. - И говорить с ней об этом ни к чему. Ты думаешь, Доброгнева совсем дурочка и ничего не понимает? Нет, всё она знает, но надеяться-то хочется. Ничего, я не из торопливых. Пусть пока подумает, после раздумье приведёт к мечтам и, если повезёт, то и к нетерпению.
-Ну, ты и коварен! - рассмеялся Рюрик.
-Ничуть. Тем более, что благословение её брата я уже получил.
-Вот как? - князь даже с лавки привстал. - И когда же?
Довольный реакцией друга, Олег в подробностях рассказал свой давешний сон. Рюрик внимательно выслушал, однако с восторгами решил обождать.
-Послушай, Олег, - проговорил он. - С чего ты взял, что твой сон - отражение Яви, а не прихоть кого-нибудь из богов, а то и вовсе причуда твоих раздумий? Отчего ты решил, что именно этому сну нужно верить?
-Я говорил с Ольгой. Она поведала, что Вадим, как полюбовник богини, и впрямь теперь обладает некоторыми скрытыми от других умениями. В том числе, может по своему желанию являться во сне, особенно если человек открыт для этого. Хотя сюда, в Ладогу, пробраться он действительно не в силах - спасибо нашим женщинам. Так что сон мой, скорее всего, правдив и Явь отражает почище серебряного зерцала.
-Так почему же ты не расскажешь о нём Доброгневе? Она рада будет получить весточку от брата и на радостях, быть может, сменит гнев на милость.
-Ну, уж нет. Даже ты, мой давнишний друг, мне не поверил. Что же говорить о девушке, которая после этого рассказа и вовсе будет подозревать меня в предательстве и всевозможных кознях в отношении её брата. Нет уж, пусть всё идёт своим чередом, не стоит бежать впереди лошади.
-Что ж, твоё дело.
Друзья ещё какое-то время просидели за столом, отдавая должное медовухе, но вскоре князь Рюрик заторопился к себе в ложницу, где его, без сомнения, дожидалась жена. Олег же ещё долго сидел, глядя на неверное пламя светильника, и с мечтательной улыбкой предавался каким-то своим потаённым думкам.
[1] Праздник зимнего солнцестояния. Считалось, что в эту ночь умирает старое солнце и нарождается новое, в связи с чем ночью наступает некоторое опасное безвременье, при котором становится возможным очень многое и, как правило, не слишком хорошее.
[2] В те времена подобными «отчествами» называли не только кровных детей, но и ближнюю дружину князя или боярина, поскольку они считались его «детьми», а он был их «отцом».
[3] Славяне делили вселенную на три уровня: Правь - мир богов, Явь - мир людей и Навь - мир мёртвых, который также являлся миром сновидений.
7. Карачун 
Зима ворвалась на славянские земли  под свист метелей, треск лютых морозов и завывание ветров. Даже старики не помнили столь холодной и ветреной зимы. Поговаривали, что нынче слишком уж разгулялись и Кощей - верный помощник Морены, и Позвизд - студёный северный ветер, и сам Морозко - суровый хранитель зимнего леса. Оно и понятно - что ещё можно ожидать, ежели сама Морена, повелительница зимней стужи встала на дорогу войны. Однако ладожане не унывали. Добрым предзнаменованием было уже то, что мор, посетивший несколько соседних деревень, стороной обошёл и Ладогу, и многие сёла, оставшиеся верными Рюрику. Охотники часто в лесу стали видеть жуткие зрелища: людей - и мужчин, и женщин, - которых ещё живыми вмораживали в лёд. Поговаривали, что именно такие жертвы более всего угодны жестокой Морене. Это, осмелев, подняли головы те, кто прежде тайно, а нынче явно поклонялся богине смерти.
Но всё идёт своим чередом. Казалось, прошло совсем немного времени - и вот в двери уже стучится праздник Карачун. Нынче его ждали с особым чаянием: а ну как возьмёт силу Морена и не позволит народиться новому, молодому солнцу? Вдруг мир снова на тридцать лет и три года погрузится во мрак и холод, как уже было когда-то в старину? А потому люди готовились к этой ночи особенно тщательно, дабы потом не в чем было себя упрекнуть. В каждом доме готовилось богатое угощение для того, чтобы следующий год был богаче и сытнее нынешнего.
С наступлением ночи в домах были потушены все огни. Вместе с ними люди оставляли в прошлом и свои грехи, и обиды, которые ещё не успели простить. Нынче сам князь с лучшими боярами должен был разжечь живой огонь[1], маленькую частичку которого каждый ладожанин принесёт в свой дом. Быть может, следующий год и впрямь будет лучше и чище минувшего, кто знает? К полуночи для возжигания чистого огня всё было готово. Посреди княжеского двора врыли два бревна с мощными рогатинами наверху, а на них утвердили ещё одно бревно, с одного конца обвитое прочной пенькой[2]. Снизу же уложили специальную колоду, а между ней и верхним бревном встала сухая лесина, зажатая с обоих концов. В полночь, когда на площади собрался весь честной народ, князь и лучшие бояре нагими, как того требует обычай, вышли к этому сооружению. Лесина была обвита петлёй, бояре разделились на две равные числом ватаги и взялись за концы верёвки. Рюрик ухватился за пеньку, свисавшую с бревна, и что было мочи потянул её к земле. Остальные при помощи петли принялись слаженно поворачивать лесину, вжатую бревном в колоду. Когда из разогретой колоды пошёл дымок, и разгорающийся юный огонь был подкормлен горючей соломой, люди вокруг вздохнули, наконец, с облегчением: быть может, и впрямь всё окончится благополучно?
Вскоре здесь же, на площади, развели  костры, и весёлые девки затеяли водить вокруг них хороводы. Нынче в честь праздника все они постарались одеться особенно нарядно. Даже Доброгнева против обыкновения надела женскую одежду и, заметно смущаясь, встала в хоровод. Однако вскоре парни проказы ради, стали умыкать из хоровода особенно пригожих девушек и затевать собственные пляски. А вскоре развеселивший люд кто по одному, а кто и парами принялись прыгать через костёр, прибавляя себе здоровья, а роду - благополучия.
Ефанда недолго побыла на празднике. Когда молодёжь затеяла пляски, Рюрик, уже одетый и слегка отдохнувший, взял её за руку и повёл к костру. Самыми первыми, как и подобает князю и княгине, они перелетели сквозь пламя, а вскоре молодая женщина потихоньку ушла с праздника. Карачун - не простое время. В эту ночь жаждущим истины душам может приоткрыться будущее. Ефанду, в отличии от её мужа, мало волновала судьба всего княжества и всего народа - об этом было кому подумать. Нет, её, как и всякую женщину, тревожили более простые насущные вопросы: что будет с её семьёй, её маленьким мирком, её мирным островком в бушующем океане жизни.
Войдя в свою светлицу, Ефанда разделась, оставшись в одной исподней рубахе, сняла все украшения, распустила волосы. На столе стояли две заранее приготовленные свечи, а позади них - небольшая круглая чаша из светлого серебра, наполненная талой водой. Княгиня запалила обе  свечи лучиной, взятой из костра на площади, взяла в руки костяной гребень, склонилась над чашей и принялась расчесывать волосы, глядя на своё отражение в воде. Этому гаданию научила молодую женщину мать, но раньше пользовать материнскую науку не приходилось - боязно было. Мало ли что боги напророчат. Нынче же нужда заставила. Шестой год уже была она замужем, дочку вот родила, но что-то не торопились боги посылать им второго ребёнка. Князю же нужен был сын, наследник. Особенно теперь, когда не стало Аскольда. Того и гляди, вторую жену возьмёт, которая, на радость Рюрику, станет рожать ему сыновей. Ефанда ни на миг не сомневалась в искренности мужниной любви, но сама мысль о том, что придётся делить его с другой женщиной, была невыносима.
Все эти мысли и страхи роились в голове молодой женщины, а рука её с костяным гребнем всё скользила по волосам. Вдруг вода в плошке слегка подёрнулась рябью, и перед княгиней открылась чудная картина: на берегу Ильмень озера сидел мальчик лет трёх и сосредоточенно что-то мастерил из бересты. Ефанда, жадно вглядывающаяся в его лицо, отметила, что чертами мальчонка похож на Рюрика, да и глаза у него были точь в точь как у Рюрика - будто два кусочка ясного неба. К маленькому ребёнку подошла девочка лет восьми, в которой молодая княгиня без труда узнала свою дочь Любаву, и, смеясь, надела ему на голову яркий венок. Мальчик поднял голову и протянул Любаве что-то напоминающее кораблик. Девочка взяла из его рук игрушку, а малец поднялся на ноги и сладко потянулся. Тут Ефанда просто задохнулась от счастья: на груди у мальчика поблёскивал приметный оберег. Тот самый, что давным-давно, перед самым отъездом на Русь, надела ей на шею мать. Значит, это и её, Ефанды, сын! Значит, боги всё-таки смилостивятся над ней и пошлют им с мужем наследника.
Меж тем в её видении мальчонка, не оглядываясь на сестру, побежал к водам Ильмень озера, туда, где стояла привязанная к острому колышку лодка. Любава же осталась на берегу, с тоской глядя в след брату. Каким-то своим внутренним чутьём женщина поняла, что жизнь её дочери будет крепко-накрепко связана с Волхвом и Новгородом, в то время как сын свою долю искать будет в чужих краях. Что ж, на то он и мужчина. Меж тем картинки в воде стали быстро сменять одна другую. Вот её сын, уже возмужавший, плывёт куда-то на ладье вместе с изрядно поседевшим Олегом. Вот он же держит речь на площади какого-то незнакомого города. Вот рубится с недругами. Немного настораживало то, что ни её самой, ни Рюрика в этих видениях ни разу не было видно рядом с сыном, но княгиня не стала задумываться над этим.
Отражение вновь подёрнулось рябью, и теперь уже Ефанда увидела Олега и Доброгневу, на лыжах скользящих по снегу. Оба безмерно счастливы, однако за их спинами темнеет беспроглядная тьма. Вдруг княгиня приметила нож, занесённый над головой девушки. Картинка тут же изменилась, и Ефанда увидела распростёртое на снегу тело своего брата и склонившуюся над ним золотоволосую головку боярышни. Но вот Доброгнева выпрямилась и, повернувшись, в упор взглянула на гадающую. Ефанда закричала от ужаса: вместо милого, приветливого личика Доброгневы на неё глянул обтянутый кожей череп с двумя бездонными провалами вместо глаз. Княгиня резким движением смахнула чашу на пол. Вода вылилась, в один миг лишившись своей волшебной силы. Но она уже и не была нужна. Ефанда узнала всё, что хотела. Даже ещё больше. Оставалось лишь предупредить Доброгневу и Олега о грозящей им опасности.
Наутро, когда новорождённое солнце впервые после Карачуна выкатилось на небосвод, Олег и Доброгнева затеяли прогулку в лес. Об этом они сговорились ещё накануне, на самом празднике. А что, оба прекрасно бегали на лыжах и всерьёз могли постоять за себя, а потому, лишь огненная колесница вышла из-за горизонта и открылись городские ворота, они, никого не спросясь, отправились в путь. У каждого из-за спины торчал лук и тул со стрелами, пояс оттягивал меч, а на плече примостилась котомка с едой и разной мелочью. День выдался погожий и, против обыкновения, не слишком морозный, поэтому прогулка обещала только хорошее.
Едва парочка миновала ворота и посад и встала, наконец, на лыжи, воевода стремительно побежал к лесу. Его спутница ни на шаг от него не отставала. Миновав открытое пространство, Олег и Доброгнева углубились в лес. Казалось, урманин испытывает бегущую вслед за ним девушку, всё более и более ускоряя шаг. Однако и боярышня была не лыком шита. В Ладоге мало кто мог соперничать с ней в ходьбе на лыжах. Конечно, девушка вряд ли могла тягаться с сильным, выносливым мужчиной, но, чтобы утомить её, тоже следовало немало потрудиться. Наконец, Доброгнева начала уставать. Они летели по заснеженному лесу уже довольно долго, время перевалило за полдень, а Олег не выказывал ни малейших признаков усталости. Пот заливал боярышне лицо, ноги постепенно начали неметь от стремительного бега, но она скорее позволила бы отрубить себе правую руку, нежели призналась в собственной слабости. Однако, к счастью, урманин и сам догадался, как сейчас тяжело его спутнице.
-Привал! - объявил он, наконец, и указал на небольшую поляну посреди леса.
Доброгнева, едва добравшись до назначенного места, буквально рухнула в снег под деревом и без лишнего смущения предоставила своему спутнику позаботиться о снеди. Несмотря на усталость и стремительный бег, девушка от всей души наслаждалась нынешней прогулкой. Весёлые солнечные лучи искрами резвились на свежевыпавшем снегу. Не ощущалось ни малейшего дуновения ветерка. Олег, не торопясь, достал из котомки холодное варёное мясо, хлеб, ароматный рыбный пирог, флягу с медовухой, и, хитро прищурившись, несколько печатных пряников и горсть калёных орехов. Доброгнева улыбнулась. На самом деле она была страшной сладкоежкой, но отчего-то ужасно стеснялась этой маленькой слабости. Последним из котомки появилось одеяло, на которое урманин со всей торжественностью и усадил девушку.
-Что ж, приступим к пиру в честь новорождённого солнца, - проговорил Олег, и оба путешественника жадно набросились на еду.
Ели они долго и с удовольствием. Обоим казалось, что никогда в жизнь не едалось ничего вкуснее, чем эта нехитрая, в общем-то, пища. А от медовухи по телу пробегали приятные горячие волны, снимающие усталость с утомлённых членов и даря ощущение блаженной расслабленности. Доброгневе казалось, что теперь она смогла бы пройти путь и вдвое, и втрое больше, чем накануне. Могла бы..., но отчего-то не хотелось. От сытной еды и доброго питья боярышня совсем сомлела. Да и бессонная праздничная ночь давала о себе знать. Доброгнева сладко зевнула. Заметив это, урманин хитро прищурился.
-Не уж-то наша лёгкая прогулка столь сильно утомила бесстрашную воительницу?
-Ничуть не было, - тут же встрепенулась девушка, но предательская зевота вновь явила себя во всей красе. Оба путешественника весело расхохотались, а потом Доброгнева смущённо призналась. - Видимо, я и впрямь устала.
-Так в чём же дело? Приляг, поспи, наберись сил на обратную дорогу, а как проснёшься, отправимся домой, в Ладогу.
Предложение было весьма заманчивым, однако боярышня решительно покачала головой:
-Нельзя. Вдруг Морозко увидит, осерчает, да и заморозит нас. Да и то, правду сказать, поделом нам будет за скудоумие.
-На что же он осерчает? - искренне удивился воевода. - Я-то ведь спать не лягу, буду беречь твой сон. А коли и впрямь пришагает Морозко - что ж, у меня есть, что ему сказать.  Не глупи, ложись, а то ещё обратно волоком на себе тебя тащить придётся.
-Поделом бы тебе было, - с притворным негодованием произнесла Доброгнева. - А то совсем меня загнал. Ладно, только для того лишь, чтобы тебя не утруждать...
Боярышня откинулась на одеяле, сладко, до хруста в костях, потянулась, смежила веки и уже через несколько мгновений безмятежно посапывала. Олег, сидевший рядом под деревом, нежно улыбнулся. Вид этой юной девы заставлял его сердце стучаться быстрей, а кровь буквально бурлить в жилах. Его тело властно требовало своей дани, но урманин не хотел собственной торопливостью испугать девушку. Тем более, что она ответила на его любовь и даже сроки сама назначила. Нет, следовало просто перетерпеть, и урманин принялся внимательно, с любовью рассматривать свою возлюбленную: её нежные черты лица, изящную фигуру, выбившиеся из-под шапки волосы... Незаметно подкралась Дрёма. Откуда варягу было знать, что это был зачарованный сон, и охота на двоих беспечных смертных уже началась? Олег лишь на миг смежил ставшие вдруг тяжёлыми веки, и тут же провалился в глубокий сон.
Ефанда, обычно встававшая весьма рано, нынче поднялась далеко за полдень. После вчерашнего гадания и почти бессонной ночи у неё страшно болела голова. Ольга, узнав причину сестриного недомогания, укоризненно покачала головой (к  чему гадать, если можно просто спросить у старшей сестры?) и отправилась искать снадобье от её недуга. Наконец боль утихла, и молодая княгиня покинула свой ложе, быстро оделась и вышла из светлицы. Бесцельно бродя по коридорам терема, она вдруг услышала радостны крики  здравницы в честь князя, доносящиеся из трапезной. Ефанда поспешила туда. Князь, как обычно, восседал во главе стола, а его дружина, уже крепко подвыпившая, дружно славила своего вождя. Рюрик, увидев жену, тут же поднял кубок во здравие жены. Всё было, казалось бы, мирно и спокойно, но что-то всё же тревожило. Княгиня внимательно оглядела присутствующих.
-Где Олег и Доброгнева? - резко спросила она.
-Олег и Доброгнева? Так они ещё утром куда-то в лес отправились.
Молодая женщина слегка побледнела.
-Куда в лес?
-Я-то почём знаю? - в голосе князя послышалось раздражение. - Караульные доложили, что вышли они на лыжах через те ворота, что выходят на закат.
-На лыжах... На закат...
Перед глазами молодой женщины встала картина: Олег и Доброгнева, на лыжах скользящие по снегу. Оба безмерно счастливы, однако за их спинами темнеет беспроглядная тьма... Нож, занесённый над головой девушки... Распростёртое на снегу бездыханное тело... Череп, обтянутый кожей, с тёмными провалами вместо глаз... Ефанда рванулась к той двери, что вела во двор, с силой распахнула её и замерла на месте. Ещё недавно ясное небо быстро заволакивало чёрными тучами, ветер ярился и бесновался, пригибая деревья к земле, колючий снег неистово носился между домами. Поднималась буря.
Олег проснулся оттого, что злой Позвизд швырнул ему в лицо целую пригоршню колючего снега. Урманин закашлялся, вытерся рукавом и открыл, наконец, глаза. День, столь славно начавшийся, преподнес весьма неприятную неожиданность. Ясный и тёплый денёк по воле богов превратился в ненастье. Олег разочаровано крякнул: надо же, как это его угораздило уснуть посреди леса, да ещё и прозевать начало бури. Воевода живо растолкал Доброгневу:
-Вставай, соня, пора и честь знать. Домой надо сбираться.
Девушка блаженно перевернулась на спину, потянулась, открыла глаза, ласково улыбнулась своему возлюбленному. Но улыбка тут же сползла с лица, едва она увидела затянутое тучами небо над головой.
-Что это?
-Буря, - коротко ответил Олег. Сам он быстро собирал лыжи, остатки пиршества, котомки и одеяло, дабы быстрее отправиться в город.
-Это я как раз вижу. Почему ты раньше меня не разбудил?
-Наверное, потому, что и сам уснул. Давай лучше собирайся быстрей. Пока буря не разыгралась, нужно поближе к Ладоге подойти. Сильный ветер может до неузнаваемости изменить лик леса, и тогда мы с тобой отсюда точно не выберемся.
-Всё равно не успеем.
-Конечно. Идти будем, покуда сил хватит. Потом с головой укроемся этим одеялом. Снежком ещё присыплет - авось не замерзнем. Главное, чтобы что-нибудь тяжёлое поперёк хребта не прилетело. После выберемся и целёхонькие вернёмся домой.
Доброгнева поёжилась. Пережидать бурю в лесу - не самое приятное приключение, но другого выхода, похоже, не было. Девушка приготовилась уже вновь встать на лыжи, как вдруг какое-то неясное движение в глубине леса привлекло её внимание.
-Олег, посмотри, что это?
Урманин поднял голову, проследил за направлением руки боярышни и застыл на месте: прямо к ним из леса брело странное существо. Издалека оно напоминало снежный столб, но вскоре у фигуры без труда можно было разглядеть голову, руки и ноги, напоминающие человеческие. Вот только там, где полагалось быть лицу, словно переливчатые угли в печи, полыхали два глаза. Само же чудище, казалось было наскоро слеплено из пушистого снега и оживлено чей-то небрежной рукой. Оба путника, будто зачарованные, смотрели на приближающееся страшилище, которое неторопливо, вальяжно, но всё же очень быстро приближалось. Олег совсем уж было собрался заговорить с пришлецом, но тот молча (а был ли вообще дан ему дар речи?) вскинул руку. Только теперь люди увидели, что эта мягкая, пушистая лапа оканчивается невероятно острым и длинным - с человеческую ладонь - лиловым ледяным когтем.
В один миг очнувшись от столбняка, Олег увернулся от прямого удара и выхватил свой меч. Чудовище, не ощутив мягкой человеческой плоти, развернулось и вновь подняло руки для удара, но воин, недолго думая, вонзил меч прямо ему в грудь. Железо легко, точно сквозь снежный сугроб, прошило тело, и злобное создание рассыпалось на тысячи тысяч искристых снежинок. Но в ту же пору из-за деревьев вышли ещё два таких же чудовища. Урманин услышал за спиной тихое шуршание - Доброгнева, очнувшись, наконец, от наваждения, освободила из ножен свой меч.
На поляне закипела нешуточная схватка. Оба воина бились со всем умением, на какое были способны, несколько чудищ уже рассыпалось пушистым снегом, но каждое следующее из них, казалось, было сильнее и умнее предыдущего. К тому же с каждым мгновением крепчающий ветер, стремясь сбить с ног людей, как будто незримо помогал их противникам. Сражаться и с непогодой, и со снежными духами было невероятно тяжело. Вскоре и Олег, и Доброгнева стали заметно уставать. Сразив очередное страшилище, урманин обернулся посмотреть, как обстоят дела у его возлюбленной. Девушка билась с изяществом кошки, ещё миг - и её противник разлетелся по ветру. Боярышня повернулась к урманину, и вдруг её лицо исказилось от ужаса.
-Олег, берегись! - крикнула она, бросаясь между своим возлюбленным и снежной тварью, незаметно подобравшейся со спины.
Мужчина резко повернулся и увидел, как страшный ледяной коготь чудовища вонзился в незащищённый бок девушки. Не издав ни единого звука Доброгнева, будто подкошенная, упала на холодный снег. Страшилище с утробным рычанием кинулось к ней, чтобы добить, но тут же отскочило: над поверженной девицей уже стоял смертельно бледный Олег. С глухим урчанием чудище попыталось зайти за спины урманину,  но тот вновь не подпустил его, отогнав мечом. Некоторое время они в полном молчании кружились по поляне. Наконец чудище, раскинув руки, стремительно кинулось Олегу под ноги, ринуло его наземь и всем телом навалилось, лишая всякой подвижности. Снег тут же залепил урманину лицо, и он скорее почувствовал, нежели увидел, что страшилище замахивается своим жутким когтём, намереваясь точным движением перерубить ему горло. Неимоверным усилием воевода сумел высвободить руку и снизу вверх ударил своего врага мечом. Олегу показалось, что его с головой зашвырнули в колючий снежный сугроб. Изо всех сил урманин рванулся наверх, выныривая из холодного вороха, боясь, что очередное чудовище, выйдя из леса, с лёгкостью лишит жизни и его, и его подругу. Однако более из-за деревьев никто не вышел. Олег внимательно огляделся, но никого не увидел. Холодея от страшного предчувствия, урманин огляделся ещё раз в поисках боярышни. Она лежала в нескольких шагах от него и поила мерзлый снег своей горячей кровью. Вокруг бесновался ветер, стонали деревья, трещали кусты, ломались и падали ветки деревьев, но Олег не видел ничего, кроме своей невесты.
Не нужно было быть всемогущим кудесником, чтобы понять: Доброгнева умирала. От боли сознание покинуло её, грудь еле-еле вздымалась, проталкивая внутрь воздух. Одежда в месте удара потемнела от крови, сама же рана выглядела страшно и неестественно. Её рваные края казались слегка примороженными, а во все стороны по жилам разбегалась сеточка синюшных следов, будто от самой раны по всему телу через кровь расползалась какая-то зараза. От безысходности воевода взвыл, будто раненый зверь.
-Ольга! - закричал он сквозь бушующую вокруг непогоду. - Услышь меня, сестра! Помоги ей, чем сможешь.
По совести сказать, Олег и не ожидал какого-либо ответа на свой безумный призыв. Но почти тотчас же поверх его десницы, ощупывающий раненый бок боярышни, легла лёгкая и тёплая ладошка.
-Отойди, - не глядя на брата, проговорила Ольга.
Мужчина послушно поднялся и отошёл в сторону. Душа его тотчас же успокоилась: раз старшая из сестёр здесь, значит, и впрямь всё будет в порядке. Вновь обретя возможность думать, урманин вдруг всполошился: как Ольга оказалась здесь? Не уж-то морок ему явился? Хотя... глаза тут же подметили странную вещь: на ведунье было лишь лёгкое домашнее платье. В таком в лесу долго не походишь. Да и ревущий вокруг ветер, то и дело старающийся повалить воеводу навзничь, её будто обходил стороной. «Значит, не морок, - вздохнул с облегчением Олег. - Его от правды отличить весьма трудно». После недолгих размышлений Олег догадался: на самом деле девушка сейчас не здесь, а, скорее всего, в Ладоге. На помощь же брату поспешил лишь её дух.
Наконец Ольга оставила Доброгневу, поднялась с колен и повернулась к Олегу. Лицо её не предвещало ничего хорошего.
-Здесь я ничего не смогу сделать, - с сожалением проговорила ведунья. - Всей моей силы не хватит, дабы воскресить твою любушку.
-Так она мертва? - внезапно осипшим голосом спросил воевода.
-Почти.
-И нет никакой надежды спасти её?
-Ну почему, надежда есть, - поколебавшись, ответила девушка. - Только это весьма рискованно, да и получится ли ещё...
-Говори, что это за средство?
-Ты и сам можешь погибнуть, вступив на эту тропу.
-Неважно.
Ольга пристально взглянула в глаза брату.
-Нужно призвать ту, что стоит на границе между мирами, ту, что повелевает мёртвыми, но видит и живых. Справишься?
-Да, - без тени колебания ответил Олег. Ведунья наклонилась и подняла из снега страшный льдисто-лиловый коготь. Все остальные смертоносные полумесяцы рассыпались в ледяную пыль, едва лишились своих хозяев. Но этот, обагрённый кровью Доброгневы, так и остался лежать на снегу.
-Ты знаешь, что делать, - проговорила Перунова невеста и вложила коготь в руку брата. От этого прикосновение всё тело тут же пронзил жестокий холод, а сердце дважды споткнулось. - Только учти, начнёшь ЭТО - обратной дороги не будет.
Урманин, будто заворожённый, смотрел на коготь.
-Спасибо, сестрёнка, я и впрямь знаю, что делать, - проговорил он и поднял глаза на сестру. Но той уже нигде не было видно.
Воевода повернулся в сторону уходящего солнца и, не обращая внимания на летящий в лицо снег, поднял над головой руку с когтем. С губ его сами собой сорвались странные слова:
-Жизнь и смерть, смерть и жизнь; одна суть, один и путь. Смерть порождает жизнь, жизнь ведёт к смерти. Ничто не вечно, но ничто и не умирает. Да будет так во веки веков.
При последних словах Олег глубоко вонзил острый, точно клинок, коготь в жилу на своей деснице. Жуткая, ни с чем несравнимая боль волной прокатилась по всему телу. Сердце забилось пойманной птицей и вдруг замерло. Чувствуя, что слабеет, урманин сделал несколько шагов туда, где каждый день скрывается пресветлое солнце, и рухнул лицом в снег.
В тот же миг вокруг разлилась странная, ни на что не похожая тишина. Она не звенела на разные голоса, не давила на уши. Она просто БЫЛА, и не было ничего, кроме неё. Наверное, так тихо бывает только в могиле.
Воевода поднял голову и огляделся. Удивительно, но даже следа боли  уже не ощущалось. Деревья стояли вокруг, будто нарисованные, снег был нетронут и девственно чист. Доброгнева, свернувшись калачиком, лежала невдалеке и, казалось, спала. Лицо её было расслабленно и безмятежно, страдание больше не искажало её черты. Вдруг послышался тихий перебор струн. Прямо перед Олегом стоял невысокий мальчик с ясными, лучистыми глазами. В руках его были неизменные гусли. Соловей.
- Здравствуй Соловушка, - внезапно севшим голосом проговорил воевода.
Отрок застенчиво улыбнулся и кивнул.
- Куда мне теперь?
Гусляр подныл руку. Указывая куда-то за спину Олега. Обернувшись, тот увидел невзрачный домишко, поставленный на две сваи. Хотя нет. Это не сваи, а, скорее, столбы дыма. Или всё-таки наги, напоминающие куриные? Надо же, настоящая Избушка на курьих ножках, за которой лежит страна мёртвых. И впрямь, лес по ту сторону избушки был сплошь укутан непроницаемым туманом. Урманин откуда-то знал: обходить необычное строение, и даже просто входить в застланный туманом лес было ни в коем случае нельзя. Но по сю сторону в сплошной стене не было ни оконца, ни, тем более, двери. Лишь посвящённый мог попасть внутрь, лишь тот, кто знал слова, способные повернуть домишко к себе лицом. Олег знал.
-Эй, избушка! - закричал он. - Встань по-старому, как Мать поставила. Повернись к лесу задом, а ко мне передом.
Необычное строение мелко задрожало и, повинуясь приказу, стало медленно поворачиваться. Вскоре показалась боковая стена дома, а затем и лицо. Едва избушка остановилась, открылась тяжёлая, крепкая дверь, и на пороге возникла старушка. Её седые космы, как и положено колдунье, лишь слегка были подвязаны платком, одежда чистая и аккуратная, но без каких-либо вышивок и украшений, лицо не уродливое, а даже по-своему приветливое... Старушка как старушка, ничего необычного. Вот только ноги, видневшиеся из-под подола, были разными: одна обычная, как у всех людей, обутая в лапоть, другая являла собой голую кость, не одетую ни мясом, ни кожей. Что ж, на то она и Баба Яга - Костяная нога, что одной ногой, обычной, стоит в мире живых, а другой, костяной - в мире мёртвых.
Нисколько не робея - до того ли? - Олег низко, до самой земли поклонился владычице царства мёртвых.
-Здрав будь, бабушка.
-И тебе поздорову, добрый молодец. Ну, зачем кликал?
-Беда у меня бабушка...
-Понятно, что беда, - фыркнула Яга. - Ко мне с добрыми вестями не ходят.
-Помоги мне бабушка! - урманин бухнулся перед старухой на колени. - По недомыслию загубил я ту, что была мне дороже жизни, дороже солнца небесного и радостей земных. Прошу тебя, коли сможешь, оживи её.
Баба Яга подняла глаза, прищурившись, внимательно поглядела за спину воеводе и сурово покачала головой.
-Что ж ты, окаянный, наделал? Ну, уснула девка, так ведь ты обещал, что сторожить её будешь! И то, что сон, насланный Мореной, был зачарованный, тебя не оправдывает. Иль не знаешь, что зимой в лесу нельзя спать без сторожа? Хоть бы божка деревянного поставил или костёр запалил. Вот и углядели вас слуги Кощея. Да скажи спасибо, что ни сам Морозко на вас набрёл. Уж тот бы долго разбираться не стал, кто каким сном заснул, живо превратил бы в две ледяные глыбы. Ох, люди, люди, беспечные вы существа. Сами делов натворите, а потом сетуете, что боги от вас отвернулись!
Воевода, понурившись, сидел в снегу и молча слушал. А что тут скажешь? И впрямь, кругом сам виноват, даже единого слова в свою защиту сказать не мог. Потому каждое слово жалило безжалостно, точно рой пчёл.
-Ладно уж, - сменила гнев на милость колдунья. - Неси её сюда. Да осторожно неси, не растряси, смотри. Скажи спасибо, что сама Перунична за тебя просила, не то непременно наказала бы тебя, олуха.
Олег вскочил, подхватил на руки Доброгневу и передал её на руки Яге. Та неожиданно легко приняла на руки боярышню и направилась в дом.
- А ну, следуй за мной, - через плечо бросила старушка воеводе.
Урманин, не брезгуя приглашением, легко вскарабкался на высокий порог, ещё раз подивившись тому, как легко его слушается раненая рука, протиснулся в узкую и низкую дверь, обернулся. Соловей, по-прежнему лучась улыбкой, в пояс поклонился воеводе. Дверь тут же сама собой закрылась.
Изнутри домишко оказался гораздо больше, чем снаружи. Здесь была и печь, и широкая лавка, на которую Баба Яга тут же уложила раненную, стол и огромный котёл, полный прозрачной воды.
-Присядь пока, - Яга кивнула по скамейку, стоявшую у стола.
Олег присел, а сам взгляда не мог отвести от своей возлюбленной. Душа металось от безумной надежды к полному отчаянию. Получится ли оживить её, не поздно ли? Словно завороженный, урманин следил за тем, как колдунья начала раздевать девушку. Вот обнажились жемчужные плечи, высокая грудь, бок, изуродованный раной, стройные бёдра...
-Отвернись, охальник, - не оборачиваясь, цыкнула старуха. - Нечего смотреть, девка тебе такого права пока не давала. Лучше вон десницу в котле обмой, пока сам на тот свет не отправился.
Урманин поспешно отвернулся. И впрямь, чего уставился? Будто юнец безусый, который женских прелестей воочию ни разу не зрел. Равнодушно поглядев на изуродованную руку, молодой мужчина по локоть обнажил её и опустил в котёл с водой. И в тот же миг синюшная сеточка начала изглаживаться, серые примороженные края раны порозовели, на короткое мгновение порез начал сочиться кровью, но скоро мышцы и сухожилия принялись срастаться и одеваться кожей. Когда воевода вынул десницу из воды, на ней лишь белела тоненькая ниточка шрама. Олег онемел от изумления, и лишь теперь поверил, что с Доброгневой и впрямь всё будет в порядке.
Меж тем Яга начала шёпотом читать какие-то заговоры, чем-то тихонько постукивать, а временами принималась петь странную песню без слов. Вот она прошлёпала мимо воеводы, набрала полный ковш воды из котла и вернулась обратно. Олег хотел было спросить, не проще ли было сразу полить рану чудесной водой, но передумал - наверняка старушке гораздо лучше него, простого смертного, ведомо, что и как нужно делать. Время текло медленно и неповоротливо, будто речная улитка ползла по камням, но урманин всё ещё не решался повернуться и хоть одним глазком глянуть, как дела и его наречённой. А ну как сглазит всё лечение? От жара в избе и долгого ничегонеделанья Олегу отчаянно захотелось спать. Тихий шёпот колдуньи успокаивал и усыплял, незаметно для себя воевода начал клевать носом и даже, кажется, успел увидеть какой-то сон. Вдруг сквозь дрёму к нему прорвался тихий голос юной воительницы.
-Где я?
Не помня себя от счастья, Олег махом стряхнул с себя вязкий полусон и рванулся к Доброгневе, но ту же был остановлен властным жестом Бабы Яги:
-А ну, сядь на место! Нельзя её ещё трогать. Дай душе в теле укрепиться. Да и одеться девке не помешает. Сядь, говорю. Я скажу, когда подойти к ней сможешь.
Подчиняясь велению старушки, воевода вернулся на прежнее место и принялся терпеливо ждать, когда девушка окончательно придёт в себя. Наконец боярышня тронула его за плечо. Не помнящий себя от счастья Олег нежно, осторожно заключил любимую в объятья. В глазах предательски защипало. Доброгнева прильнула к груди возлюбленного и замерла. А за спиной девушки стояла улыбающаяся, как-то враз помолодевшая Яга, совсем не похожая на ту суровую колдунью, что ещё совсем недавно поносила пришедшего к ней за помощью мужчину.
-Ладно вам, - проворчала, наконец, старушка. - Садитесь-ка лучше за стол. А не то что же я буду за хозяйка, коли гостей от души не попотчую?
Молодые люди недоуменно переглянулись. Каждому живущему с малых ногтей известно - коли попал в мир мёртвых и не хочешь там остаться навсегда, ни в коем случае не притрагивайся к угощению, которое тебе будут там предлагать.
-Да не бойтесь, - усмехнулась Яга. - Была ли нужда вас лечить, чтобы потом оставить в мире мёртвых? Пока дверь моей избы смотрит в сторону живых, пировать можно безбоязненно. Тем более, что подкрепиться вам сейчас всяко не помешает. Так что милости прошу к столу.
Бабушка достала из сундука белоснежную скатерть, расстелила её на столе, и в один миг перед изумлёнными гостями появились самые разные яства: каша, щедро заправленная салом, душистая похлёбка, мягкий хлеб, квас, несколько головок лука, мясо. Только теперь и Олег, и Доброгнева почувствовали, как же они голодны. Не заставляя себя долго ждать, молодые люди подсели к столу.
Поначалу трапеза проходила в полном молчании, но вот Яга стрельнула глазками на Доброгневу, потом на Олега, вновь на боярышню и со вздохом проворчала:
-Ладно уж, спрашивай, только учти, что я не на всякий вопрос ответ даю. Много будешь знать - быстро состаришься.
Девушка удивленно подняла глаза:
-А ты, бабушка, почём знаешь, что меня любопытство гложет?
-Я души человеческие насквозь вижу, - насмешливо ответила старуха. - Ты, ежели ответ получить хочешь, поторопись, а не то я ведь и передумать могу.
-Скажи, бабушка, где мы и как здесь очутились. Последнее, что я помню - метель в лесу, бой со снежными чудовищами и жуткую боль в боку. А потом - твоя избушка, ласковое тепло, слабость во всём теле... Как так вышло?
-Видишь ли, дитятко, - задумчиво начала Яга, - бывают случаи, когда умерший не достоин светлого Ирия, поскольку жил не слишком праведно, а великого деяния совершить не смог. Или не успел. Однако и в ледяную пустыню Морены  отправлять его вроде как не за что. Так, серединка на половинку человек и жил - не плохой и не хороший. Вот и попадают эти души сюда, ожидая, когда светлые Рожаницы соткут им новые тела. Но произойдёт это после того, как они трудом праведным искупят свои неблаговидные поступки при жизни. Житьё здесь мало отличается от жизни человеческой, только воин никто меж собой не ведёт. Вот над этими душами я и владычествую, дабы порядку больше было. Но бывает, что в этот мир попадают люди, чей кон ещё не пришёл и помирать им рано - как вам двоим, например. Эти души остаются рядом со своими телами, и при желании их можно вернуть обратно. Если только умирающий сумеет позвать меня. Твой возлюбленный вот сумел, потому ты ещё и жива.
-Благодарю тебя, воевода, - улыбнулась боярышня Олегу.
-Благодарит она... - проворчал тот. - Ты лучше скажи, воительница великая, отчего такой простой удар так позорно упустила?
Доброгнева, не ожидавшая подобного выпада, жарко раскраснелась, но тут же, взяв себя в руки, язвительно ответила:
-Да вот, за тебя, дурака, отчего-то испугалась. Совсем позабыла, что ты у нас бессмертный.
-Напрасно. О таких вещах всегда помнить надобно.
-Зря ты её ругаешь, - прервала их перепалку Яга. - Успокоить этих существ может лишь пролитая ими кровь. Если бы ранили тебя, то твоей спутнице едва ли пришло бы в голову вызвать меня. А тебе, девка, не только его благодарить надобно, но ещё и Перуничну. Это она твоего возлюбленного уму-разуму научила.
-Перунична? - недоумённо переспросила девушка.
-Моя сестра, - коротко объяснил Олег.
-Но почему Перунична? Она ведь ещё не жена Перуну, а лишь невеста?
-А вот это вам знать пока ни к чему, - сурово произнесла бабка. - Всё, довольно разговоров. До утра спите здесь, а после отправитесь домой.
Поднявшись из-за стола, Яга звонко хлопнула в ладоши, и стол с нехитрыми яствами исчез, будто и не бывало. Зато стоявшая у стены лавка оказалась застелена покрывалом из звериных шкур. И воевода, и его возлюбленная почувствовали безмерную усталость, поэтому, едва добравшись до предложенного им ложа, тут же уснули беспробудным сном.
Проснулся Олег оттого, что нечто влажное, холодное ткнулось ему в щёку. Воевода открыл глаза, да так и застыл: рядом с ним стоял матёрый волк. Рука сама собой потянулась к бедру в поисках меча, но его там не оказалось, лишь пустые ножны. «Ну конечно! - вспомнил урманин. - Ведь в избушку Бабы Яги я вошёл без него». Олег приготовился было к схватке, но зверь и не подумал нападать. Человек и волк напряженно стояли друг против друга и пристально вглядывались друг другу в глаза. «А глаза-то у него не простые, - подумалось вдруг воеводе. - Смотрит так, будто всё понимает. И не нападает, хотя время нынче голодное, а мы, надо полагать, его законная добыча». Неожиданно серый странно ощерился, будто улыбнулся, и слегка вильнул пушистым хвостом. Олег замер. Вспомнился рассказ Рюрика о том, что от позорной участи вечного раба его сына Аскольда избавил человек-волк. Не уж-то и впрямь оборотень? Тем более что «улыбка» волка и впрямь кого-то напоминала. В голове завертелся хоровод мыслей, урманин почти узнавал этого незваного пришельца в серой шкуре, но тут же запретил себе об этом думать. Он не лгал своему другу, советуя не искать оборотня - так всем спокойней будет. Сам воевода тоже не хотел этого знать. Как говориться, меньше знаешь - крепче спишь.
-Ну, здравствуй, дружище! - спокойным голосом проговорил Олег. - Спасибо, что разбудил, а то так недолго и новых бед дождаться. Не подскажешь ли, где наши котомки, а то домой сбираться надо.
Волк ещё раз вильнул хвостом, отбежал в сторону и принялся усердно рыть лапами. Вскоре из-под снега показалась одна котомка, потом вторая, обе пары лыж... Меж тем воевода наклонился к боярышне и тронул её за плечо:
-Вставай, лежебока. Иль для тебя подушка - лучшая подружка?
Доброгнева сладко потянулась, открыла глаза и нежно улыбнулась своему возлюбленному. Урманин прищурился, борясь с искушением заключить девушку в объятья.
-Поднимайся, домой пора, нас уже, наверное, обыскались. Только не пугайся, мы здесь не одни.
Боярышня приподнялась и замерла, разглядев, кто пожаловал к ним на поляну. Серый равнодушно глянул на неё, едва заметно качнул лохматой головой, точно приветствуя, и вновь принялся разгребать снег. На этот раз на свет божий появился Олегов меч, а после и меч самой Доброгневы.
-Вот за это благодарю тебя, братко-волк! Что ж, все наши вещи, как я погляжу, на месте, можно и возвращаться.
Олег внимательно огляделся вокруг. Давешняя буря до неузнаваемости изменила лик леса. Появились завалы и буреломы, коих вчера ещё не было, кое-где намело высокие сугробы - в аккурат по грудь взрослому человеку, некоторые деревья изрядно поломало. Да и небо было покрыто столь плотными тучами, что не определишь, в какой стороне солнце. Воевода покачал головой. Как из леса выбираться - неведомо. Но тут Доброгнева внимательно пригляделась к оборотню.
-Погляди, Олег, кажется, он нас зовёт куда-то.
И правда, волк неторопливо засеменил по снегу куда-то в сторону, постоянно оглядываясь на людей, однако, увидев, что те никак не реагируют, вернулся, ухватил мужчину за полу тулупа и легонько потянул за собой.
-Значит, за собой нас приглашаешь, - усмехнулся урманин. - Ну что ж, дружище, пойдём. Надеюсь только, что ты не к своей стае на обед нас поведёшь.
Оборотень укоризненно посмотрел на воеводу, дождался, когда люди встанут на лыжи, и припустил вперёд прямо по свежему, чистому снегу. Возвращение домой было несравнимо тяжелее, чем давешняя прогулка. То и дело на дороге возникали буреломы, которых ещё вчера не было, или высокие сугробы. К тому же, вновь стал подниматься ветер, и Олег с Доброгневой невольно ускорили шаг - продолжения вчерашней битвы не хотелось никому. Волк между тем легко бежал впереди, выбирая наиболее лёгкие пути. Вот он взлетел на очередной холм... и пропал. Воевода рванулся следом за ним. С вершины холма открывался величественный вид: широкий Волхов, который из-за быстрого течения не замерзал даже зимой, стремительно нёс свои воды в Нево, а на излучине реки раскинулась матушка-Ладога. Боярышня, поднявшаяся на холм вслед за Олегом, радостно рассмеялась, обняла своего суженного и крепко расцеловала его.
Город встретил путников настороженной, почти враждебной тишиной. Ладожане выходили из домов, дабы взглянуть на чудесно спасшихся от бури, но радости на их лицах не было. Оно и понятно: кто может поручиться, что это и впрямь люди вернулись из леса, а не злобные духи в человеческом обличии? Спасибо, что вовсе ворота перед носом не захлопнули - не для того, мол, по осени город опахивали, чтобы нынче в него всякую погань впускать. Всё это было понятно, ни Олег, ни Доброгнева не винили горожан за их недоверие и осторожность. Даже Ефанда, радостно выбежавшая навстречу брату, вдруг испуганно отпрянула.
-От вас мертвецами за версту смердит, - поморщившись, проговорила она и тут же обернулась к спешившим за ней холопам. - Растопите баню для воеводы и боярышни да выпарьте хорошенько обоих. До того времени никому с ними не разговаривать.
Нелёгкое это дело - посреди зимы растопить остывшую баню, немало времени на это требуется. Всё это время Олег и Доброгнева просидели, подпирая спинами стены деревянного строения, где им предстояло отмыться от скверны смерти. Никто из прохаживающихся вокруг людей, памятуя о словах княгини, не заговаривал с ними, и скука навалилась со всей своей гнетущей тяжестью. Девушка вскоре задремала, урманин же, привычно прищурив глаза, наблюдал за снующей туда-сюда челядью. Но вот поблизости заскрипел снег, и перед воеводой предстал князь Рюрик.
-Гой еси, Олег Ольбардович, - поприветствовал князь друга.
-С нами нельзя разговаривать, - вместо приветствия ответил воевода.
-Князю ли, благословлённому Перуном, скверны бояться? - небрежно ответил Рюрик. - Воину ли смерти страшиться?
-Зря ты так, - серьёзно проговорил Олег. - Коли знал бы, что с нами приключилось, небось, живо осторожность заимел.
-Так расскажи мне!
-Э, нет, княже, - хитро усмехнувшись, погрозил воевода пальцем князю. - Больно любопытен ты. Завтра обо всём из первых уст и узнаешь.
-Не уж-то так худо было?
-Даже ещё хуже. Ты, княже, в глаза смерти смотрел, мы же с Доброгневой на том свете побывали. Поэтому жена твоя и сказала, что от нас мертвецами разит. А хуже всего то, что по моей вине моя любимая и вовсе там едва не осталась.
-Ты впредь поосторожней будь, Олег, - присаживаясь рядом, проговорил Рюрик. - Я за каждого из своих людей в ответе, а за неё - вдвойне. Ты, верно, и позабыл уж, что она роднёй мне приходится?
-Как же, помню. Ведь в случае чего вено мне тебе уплачивать, да и сватов на твой двор засылать, верно?
-Верно. Только я ведь сейчас не о том речь веду.
-Знаю. Тяжела ноша на твоих плечах - за каждого в ответе быть. Но и её ноша не легче. Мыслимо ли предать человека, который долгие годы и вместо отца, и вместо матери был, который жизнь готов был положить её счастья ради. Ведь и тогда, в Новгороде, она свято верила, что правильно поступает. Думала, увидит её брат - опамятвует, не станет нелепие творить. Ан нет, не вышло. Вот и мечется душа её, скорбит, сомневается.
-Сомнения и скорбь - не самые лучшие спутники, - покачал головой князь. - Так и до отчаянья недалеко. Нужно отвлечь её от мыслей о брате.
-Как? Хотел было я её от  горьких мыслей отвлечь прогулкой, да вот что из этого вышло.
-Как - не ведаю, но отвлечь нужно.
-Сам знаю, - со вздохом проговорил Олег.
-А прогулок таких более не устраивай, - усмехнулся  Рюрик. - Ефанда вчера чуть с ума не сошла, когда увидела, что на дворе буря, а тебя нет. Точно безумная металась по хоромам, пока Ольга не сказала ей, что с тобой всё в порядке.
-Да уж, представляю. Всё-таки хорошие у меня сёстры. Ольге передай от меня поклон. Если бы не она, мы бы с тобой сейчас здесь не беседовали.
Ненадолго воцарилось молчание. Поднявшийся ветер разогнал-таки тучи, нависшие над градом, выглянуло неяркое зимнее солнце. Наконец урманин резко хлопнул себя по коленям.
-Вот что, княже, - промолвил он. - Ступай-ка ты к жене и дочке. Не след тебе тут со мной попусту побасенки травить, не то холопы твои дыры в нас насквозь взглядами проглядят. Мы тут как-нибудь сами время скоротаем. Завтра с утречка пошлёшь за нами, вот тогда всё и расскажем.
-Что ж, воля твоя. Но завтра... Завтра ты так просто от меня не отделаешься.
Рюрик поднялся и, бросив ещё один взгляд на измученную ожиданием парочку, поспешил к терему.
Наконец всё было готово. Один из отроков осторожно приблизился к воеводе и со смесью страха и любопытства в глазах сделал знак, что в баню можно заходить. Олег поднялся с бревна, брошенного у стены вместо лавки, потянулся до хруста в костях и оглянулся на просыпающуюся Доброгневу.
-Значит так, первым париться иду я...
-Это ещё почему? - без особого, впрочем, возмущения поинтересовалась девушка.
-Первый пар зимой в бане ещё не слишком ядрёный. По мне - так в самый раз, а тебе пропариться надо будет получше. Да и рану свою застудишь ещё.
-Рану! - фыркнула боярышня. - Да от моей раны и следа, поди, не осталось - сам же видел.
-Видеть-кто видел, да кто знает, как оно на самом деле. Я и другое видел - как эта рана чуть в могилу тебя не свела. В любом случае, тебе смертельный холод из тела выгонять надобно. Для этого второй пар - самое время.
Ни слова более не прибавив, воевода скрылся за дверью бани. Доброгнева мягко улыбнулась. Она вовсе не думала спорить со своим возлюбленным, напротив, девушка от всей души наслаждалась тем, что кто-то, помимо брата, заботится о ней, памятуя о том, что, не смотря на весь свой грозный вид, она - всего-навсего слабая женщина.
Парили Олега добросовестно, не позволяя даже самой маленькой толике мертвечины задержаться в своём теле. Изредка слышалось, как вверху, на полатях кряхтел, охал и поскрипывал банник, так и не посмевший плеснуть на пришлеца крутым кипятком или зашвырнуть раскалённым камнем. Но вот, наконец, воевода выпарился, смыл текучей водой пот, оделся и вышел из бани. Тут же его подхватили под руки два отрока и отвели в приготовленную клеть. Оставшись один, урманин внимательно осмотрелся кругом. В углу стоял стол, на котором дожидались полкаравая хлеба и кувшин студёной воды. Рядом в светце, над корытом с водой горела лучина, и ещё несколько сухих смолянистых палочек лежало с краю на столе. Широкая лавка оказалась застелена шкурами, да и на полу чья-то заботливая рука постелила несколько шкур. «Что ж, - подумал Олег. - Здесь и впрямь неплохо. Пожалуй, вполне можно пережить ночь и не околеть от холода, голода и жажды.» С этими мыслями воевода решительно уселся на лавку и принялся ждать Доброгневу.
Прошло довольно много времени, и дурные мысли вновь незвано-непрошенно полезли в голову. Не простое время - Карачун, старики говорят, что по тому, как прошёл первый день при народившемся солнце, можно судить о том, как пройдёт весь год. Так о чём же говорит давешняя прогулка? Смерть девушки, которая приходится родной сестрой Вадиму, затем её чудесное воскрешение, гостевание у Владычицы мёртвых... По всему выходило, что для Ладоги грядёт неплохое время, хотя и страданий, поди, не оберёшься. Но что это значит для самой Доброгневы? Переживёт ли она этот год?
Олег невольно вздрогнул, очнувшись от своих дум, когда вновь скрипнула дверь, впуская юную боярышню. Воин задорно тряхнул головой, прогоняя прочь тяжёлые мысли, и улыбнулся ей. Лязгнул засов, послышались удаляющиеся шаги, затем всё стихло.
-Ну что ж, Гневушка, - весело подмигнул девушке воевода. - Вновь мы с тобой вместе. Видимо боги и впрямь благосклонны к нам.
Доброгнева бросила на него мрачный взгляд, от чего урманин весело расхохотался.
-Ладно, не дуйся, нам с тобой ещё ночь вдвоём коротать. Прежде всего, наверное, следует подкрепиться. Как ты думаешь? Я, признаться, жутко голоден.
-Да, пожалуй, - слегка нервничая, ответила девушка.
Трапеза прошла в полном молчании. Боярышня с аппетитом уплетала свою горбушку и искоса поглядывала на мужчину, сидящего рядом. Тот же, ни на что не обращая внимания, сосредоточенно жевал свой кусок хлеба. Что и говорить, Олег был очень хорош собой. Безмужние девки так и вились вокруг него. Многих из них красивый и удачливый воевода одаривал своим вниманием, без счёта рассыпая ласки и поцелуи. Однако ни одна из прелестниц не могла похвастаться тем, что крепко-накрепко привязала к себе любвеобильного урманина, и тот позвал её замуж. Хотя ходили слухи, что некоторые особо настойчивые прелестницы пытались попросту приворожить Олега, но с того всё как с гуся вода. Никто, кроме Доброгневы, не мог похвалиться, что заполучил в свои сети столь желанного жениха. Правду молвить, ни одна из словенских девушек не была в обиде на воеводу за следующее вслед за жаркими объятиями расставание. Да и как, скажите на милость, можно обижаться на вольный ветер, гуляющий в поле, на дождь, что льёт с небес, на реку, что течёт лишь в своём русле. Так же и Олег, до сих пор никому не принадлежавший. До сих пор... Доброгнева и сейчас ещё не могла поверить, что он не исчезнет в скором времени из её жизни, точно растаявший на вешнем солнце снег.
Но вот последние крошки хлеба были съедены, и урманин лукаво взглянул на девушку:
-Ну, что будем делать дальше?
Боярышня очень убедительно зевнула и потянулась.
-Может, пришло время отдыха? Спать хочу - моченьки нет!
-Ну что ж, спать - значит спать. - Не раздумывая, Олег растянулся на лавке. - Иди ко мне, здесь и на двоих места с лихвой хватит.
Лишь на миг девушка замешкалась, но потом решительно нырнула под тёплое покрывало из шкур и прижалась к тёплому боку любимого. В то же мгновение крепкие, сильные мужские руки оплели её хрупкие плечи. Доброгнева приподнялась на локте, взглянула в очи любимого и ощутила, как тонет в их водоворотах, будто потерпевшее крушение судно. Уста воеводы нашли нежные, податливые губы боярышни, по телу её прокатила горячая истома, сводящая с ума и почти лишающая сил к сопротивлению. Почти...
-Олег, - прошептала Доброгнева, отстраняясь. - Олег, подожди. Моя рана...
Воевода на миг замер, потом тихо, дразняще рассмеялся.
-Маленькая лгунья! - проворчал он, щёлкнув девушку пальцем по носу. - Ладно уж, спи. Хотя я, признаться, не прочь был бы пропеть с тобой Песнь Жизни.
Княжий терем тоже готовился ко сну. Страх и напряжение прошедшей ночи и следующего за ними дня сменились, наконец, блаженной расслабленностью. Нынче Рюрик торопился к жене, и потому, едва дождавшись отрока, известившего его о том, что воевода и боярышня закрыты, наконец, в клети, направился в светлицу. Время было довольно позднее, и Любава уже наверняка спала в покоях кормилицы, а Ефанда, конечно, вновь беседует со своей сестрицей. Вот, наконец, и знакомые двери. Князь бесшумно возник на пороге светлицы. Так и есть: Ефанда и Ольга при свете лучины пряли пряжу и о чём-то тихо разговаривали. Необычайно ласковая улыбка смягчила суровые черты воина, волна почти болезненной нежности затопила душу. Грозный князь Рюрик, достойный сын Белого Сокола, одно имя которого повергало в трепет врагов, нынче себя не помнил от любви к жене и дочери. И как он только жил без них раньше, да ещё и мнил себя счастливым? Только теперь варяг приблизился к пониманию того, что же такое на самом деле счастье. В который раз Рюрик подивился тому, что любовь, оказывается, не делает мужчину слабее, а напротив, даёт ему силы, позволяющие, если нужно, весь мир перевернуть.
Меж тем обе женщины вели свой, чуждый праздному уху разговор.
-И зачем тебе вздумалось гадать, ума не приложу, - пожала плечами старшая из сестёр. - И так ведь понятно, что твой муж любит тебя без памяти. Даже если бы он и взял в дом ещё одну жену единственно для продолжения рода, это ничего бы не изменило.
-Легко тебе говорить, - вздохнула младшая. - Я же не хочу мужа, богами данного, ни с кем делить. Чем я только прогневила небеса, что не дают они мне сына родить?
-Да будет у вас сын, - ласково улыбнулась Ольга. - Ещё следующая зима не наступит, как ты родишь.
-Неужто правда?
-Конечно. Разве я когда-нибудь ошибалась?
Будто почувствовав чей-то взгляд, Ефанда обернулась и увидела в дверях Рюрика. При виде мужа вся она так и засветилась изнутри неземным светом - светом любви и радости. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять - варяг не только любит, но и любим безмерно. В два шага князь пересёк светлицу и опустился на лавку рядом с женой.
-О чём беседу ведёте? - поинтересовался он у обеих женщин.
-Да вот, Ольга нам с тобой в скором времени наследника предрекает.
-Ну что ж, это весьма радует, - кивнул варяг. Крепкая, жилистая рука его нежно обняла Ефанду за плечи, и её голова тут же склонилась ему на грудь.
-Да, работы, как я вижу, сегодня уже не будет, - с притворным вздохом проговорила Перунова невеста. - Иначе моя сестрёнка рискует исколоть себе все пальцы или запутать пряжу.
От этих слов молодая княгиня зарделась, точно маков цвет, и в смущении спрятала глаза. Князь же лишь весело рассмеялся и сильнее притянул жену к себе.
-Вот что, родные мои, - сказал, наконец, Рюрик. - Мыслю я, что прошлая бессонная ночь и нынешний суматошный день совсем вас доконали. Пора ложится почивать; утро, как старики говорят, всегда мудрее вечера.
-Что-то ещё завтра Олег нам поведает, - нахмурилась Ефанда.
-Ничего хорошего, - тихо, словно про себя проговорила Ольга, но, конечно, её никто не услышал.
-Не будем гадать попусту, а лучше дождёмся утра и сами его честь по чести обо всём выспросим, - твёрдо проговорил князь. - А нынче - спать, спать, спать! Все насущные дела будем решать завтра.
-Ну что ж, спокойной вам ночи тогда. - Ведунья лукаво стрельнула глазами в Рюрика и Ефанду и поспешно вышла из горницы, оставив влюблённых наедине.
Поутру, едва только рассвело, сметливый отрок открыл клеть и разбудил обоих горе-путешественников. Князь Рюрик, де, желает их немедленно видеть. Ни слова не говоря, Олег и Доброгнева вслед за парнишкой пошли в княжий терем.
Услышав рассказ об их злоключениях, князь пришёл в ярость.
-Ладно бы мальцом был безусым! - в исступлении орал он (благо, происходило всё в княжьих покоях, где были только сам Рюрик да его жена, а не при всём честном народе). - Сам чуть не погиб, девку едва не сгубил... Мало нам козней Морены и Вадима, так вы ещё и сами приключений на свои головы непутёвые ищете!
-Тихо, княже, не шуми, - остановил друга воевода. - Всё же хорошо закончилось (спасибо Ольге и Бабе Яге). Мы вернулись целыми и невредимыми... Ну, почти невредимыми, - взглянув на свою спутницу, исправился Олег. - Зато теперь учёными будем. За одного битого, как говориться, двух небитых дают. И потом, я и помыслить не мог о таких страшилищах, каких мы давеча в лесу встретили.
-Это потому, что после них в живых никого никогда не оставалось, - подала голос Ефанда. - Вы первые будете.
-С нынешнего дня никаких прогулок в лес, - сурово проговорил Рюрик. - Лишь по особой надобности. Особенно Доброгневе. Ты, Гневушка, со смертью соприкоснулась, а значит, за тобой она в первую очередь и охотиться будет. Я же в ответе за тебя перед всеми, даже перед твоим братом. До весны в городе посидишь.
Говоря эти слова, князь даже не задумался о том, что нечаянно вложил в сердце девушки уже начавшую угасать надежду на примирение Вадима и Рюрика.
[1] Живой огонь добывался только посредством трения дерево о дерево
[2] Пеньковая, т. е. конопляная верёвка.
8. Неудавшееся сватовство 
В этом году весну люди ждали особо: кто с надеждой и радостью, а кто со страхом и безысходностью. В конце зимы в Ладогу стало прибывать ополчение, обещанное князю Рюрику окрестными сёлами. Однако время шло, а дни не становились теплее, солнышко по-прежнему было неласково, а холодные ветра столь же злодейски пробирали тело до самых костей. Давно уже должна была звенеть капель, набухать почки на деревьях, таять снега, но весну будто что-то задержало в пути. Уже дважды ладожане палили масленые костры, сжигали чучело Морены, зазывали Лелю-весну, но зима по-прежнему оставалась в своих правах. Старики лишь разводили руками и качали седыми головами, предчувствуя большой неурожай и голод. Кое-кто призадумался, вспоминая злосчастную прогулку воеводы и его возлюбленной в лес - всякий ведь знает, что первые дни после возжигания нового огня оказывают воздействие на весь год. Вспоминали, но пока держали язык за зубами, справедливо полагая, что раз оба возвернулись живыми, значит, и беда стороной минует. Да и гнева княжеского опасались. Многие с надеждой поглядывали на князя, а некоторые - и на невесту перунову, но и тот, и другая молчали.
С каждым днём Олег становился всё мрачнее и мрачнее. Доброгнева обещала принять его сватов по весне и пока от слов своих не отказывалась. Но, по совести говоря, разве можно сказать, что наступила весна, когда снег валит почище, чем зимой, когда вьюга воет ночи напролёт, когда мороз временами трещит такой, что дыхание перехватывает. Боярышня же, поначалу затосковавшая было, всерьёз решила, что боги хранят её от жуткого непотребства - выйти замуж без благословения старшего в роду.
Наконец однажды воевода решился. «Что ж, двум смертям не бывать, а одной не миновать. Чем так вот мучиться ожиданием неизвестно чего, так пусть уж лучше сразу отринет. А что до обещания ждать до весны, так она давно уже должна была вступить в свои права». С этими мыслями он направился на княжий двор.
Найти Доброгневу было несложно. В это время она обычно с другими гриднями обучала отроков, либо возилась с детскими - детьми воинов, состоящих на службе у князя. Так и есть - ещё издали Олег приметил у княжьего крыльца толпу ребятишек, плотным кольцом обступивших высокую девушку в мужской одёже. Однако стоило урманину приблизиться к ним, как ребятня, будто почувствовав что-то, точно растворилась, оставив свою благодетельницу один на один с её возлюбленным.
-Всё с чужими детьми возишься? - без лишних предисловий проворчал воевода. - Своих уж иметь пора.
-Ты это о чём? - настороженно спросила боярышня.
-Сама знаешь. Гневушка, не мучь ты меня, скажи, когда сватов слать?
-Опомнись, воевода! Ты ведь обещал весны подождать. Оглянись вокруг, где она - весна?
-По времени весна уже давно идёт, и тебе это ведомо не хуже моего. Кто ж виноват, что она задержалась где-то в пути?
-Подожди ещё немного, Олег, - с мольбой в голосе проговорила Доброгнева. - Быть может, это боги дают нам знак, что нет нужды торопиться. Вдруг Рюрик и Вадим ещё помирятся...
-Да не помирятся они, - выходя из себя, прокричал воевода. - Как ты представляешь себе мир после такой ссоры? Всю жизнь ждать удара в спину друг от друга? Говорят, что худой мир лучше доброй ссоры, но этот мир всегда будет грозить войной. Ни Рюрик, ни Вадим не пойдут на это. Что же касается знака... Ладно мы с тобой, но другие люди здесь причём? Или ты думаешь, что ради нас двоих боги весь мир готовы наизнанку вывернуть?
На миг Доброгнева прикрыла глаза и, собравшись с духом, произнесла:
-Хорошо, воевода, будь по-твоему. Шли сватов на княжий двор. Только пусть сваты приходят после полудня - я хочу прежде с предками поговорить.
Олег замер. Как же так, ведь только что она, отговариваясь то немирьем князя с её братом, то какими-то божьими знамениями почти отказала ему, а тут... Что-то в действиях девушки настораживало, но, против всякого обыкновения, урманин заглушил внутренний голос и возликовал. Подхватив любимую на руки, он закружился с ней по двору, хохоча во всё горло.
-Гневушка, ладушка моя, ненаглядная моя, я ведь всю жизнь на руках тебя носить буду, ни ветру не позволю на тебя дохнуть, ни солнышку обжечь. Жемчугом и самоцветами осыплю, в ткани узорные одену, в лучшие черевьи ножки обую...
-Что, так и будешь всю жизнь взаперти держать? - с притворным ужасом спросила Доброгнева.
Воевода хотел было что-то ответить, но тут взгляды их встретились, и все слова в смущении куда-то убежали. К чему они, если сердца и так говорят друг с другом? Руки девушки ласково обвили крепкую мужскую шею, а губы их встретились в нежном, сладострастном поцелуе.
Поднявшись в свою светлицу, Доброгнева опустилась на лавку и закрыла лицо руками. Поддавшись порыву, она позволила Олегу прислать сватов, но теперь в сердце её вновь закралось старое сомнение. Вспоминались слова князя: «Я же в ответе за тебя перед всеми, даже перед твоим братом». Не зря же он брата помянул, быть может, и сам помириться с Вадимом хочет, да только вот как - не знает? Может, помочь им надобно? Боярышне отчего-то казалось, что ей просто нужно поговорить с братом, и всё встанет на свои места. Решение созрело быстро: нужно в последний раз попытаться всё наладить, нужно увидеться с Вадимом, поговорить с ним. Что же до Олега... Доброгнева была уверена, он обязательно поймёт и простит её, но сейчас она не могла довериться ему. Страшась за неё, воевода обязательно постарается воспрепятствовать задуманному девушкой походу в Новгород, а ей того очень не хотелось.
Дождавшись темноты, боярышня оделась, захватила свои короткие и широкие лыжи и тайно выскользнула из дома. Ворота уже, конечно, были закрыты, но ей это не помешало. Ещё давно, в детстве, по недомыслию Доброгнева, движимая любопытством, отправилась в лес в тот день, когда, ежели верить старикам, лешие перед зимней спячкой буйствуют. Вот и заблудилась в лесу, где каждый куст, каждое дерево с младенчества знакомы были. Долго водил её леший, покуда, крепко умывшись слезами, не заснула девчушка прямо под высокой елью. Здесь её посреди ночь и нашёл гридень по имени Дубыня. А поскольку городские ворота давно уже были закрыты, то провёл он девочку в город потайным лазом, строго-настрого наказав никому про то не сказывать. Все эти годы Доброгнева свято хранила тайну, и вот теперь она ей пригодилась. Стараясь никому не попасться на глаза, девушка прокралась к городской стене и нащупала лишь ей ведомую дверцу.
-Далеко ли собралась, ягодка? - услышала вдруг боярышня над ухом тихий шёпот. Вздрогнув, Доброгнева обернулась и увидела совсем рядом (и как только сумел так тихо подкрасться?) всё того же Дубыню.  Видимо, старые воспоминания не только ей не давали покоя.
-Так куда собралась-то? - повторил свой вопрос воевода.
-В Новгород, - упрямо вздёрнув подбородок, ответила девушка.
-А по какой такой надобности?
-По семейной.
-Эх, девка, тебе ли со мной спорить? - покачал головой Дубыня. - Ты думаешь, я зла тебе желаю? Не пори горячку, выслушай старика. Ни к чему тебе в Новгород спешить. Кто тебя там ждёт? Думаешь, брат тебе обрадуется? Ничуть. У него нынче свои заботы, с тобой никак не связанные. Или ты хочешь человека хорошего опозорить? Представь, каким насмешкам его подвергнут, когда он приедет ко двору князя со сватами, а невеста-то сбежала. Вот где будет разгуляться злым языкам.
-Ничего, Рюрик те языки живо укоротит!
-На каждый роток не накинешь платок. Не упрямься, девочка, вернись  в свою опочивальню, выходи замуж, рожай детишек и живи счастливо.
-Да не упрямлюсь я! - со слезами в голосе вскричала Доброгнева. - Я всего лишь выполняю свой сестринский долг!
-Вадим давно забыл о своём долге перед тобой, забудь и ты.
-Не могу. Я - не Вадим.
-Здесь ты права, - вздохнул воевода. - Ты выше и чище своего брата.
-Но ведь не был он таким, не был! - с отчаянием в голосе проговорила девушка, и вдруг новая мысль, точно удар плетью, ожгла её сознание. - Это всё его любовь к Ефанде. Ох, на беду нам всем он её встретил. Да и сама она... Не уж-то брат мой недостоин её любви? Вот кто на самом деле во всех наших бедах виноват, а не мой брат.
-Не притворяйся юродивой, Доброгнева. Ты и сама знаешь: то, что ты говоришь - глупость. И потом, Аскольд тоже любил тебя, а ты на его любовь не ответила. Более того, выбрала Олега, как и Ефанда выбрала Рюрика. Почему же он к Морене не переметнулся?
Боярышня раздражённо пожала плечами:
-Аскольд - мальчишка, едва ли его чувства были сильны. И потом, быть может, он бы и не отказался, да только вот сама Морена его не услышала.
-Здесь ты не права, - неожиданно глухо проговорил Дубыня. - Морене очень хотелось заполучить его - ещё бы, такой видок при Рюрике. Даже твою благосклонность предлагала в качестве награды. Вот только Аскольд не захотел предавать своего приёмного отца, да и любовь из-под неволи была ему не нужна. И потому этот «мальчишка», как ты его назвала, предпочёл умереть.
-Я и не знала, - пристыжено прошептала девушка.
-Откуда бы тебе это знать, ведь, дабы не тревожить твоё сердечко ретивое, Рюрик запретил говорить тебе о том, как умер его приёмный сын. И ещё кое-чего ты не ведаешь. Приходил Вадим к Олегу. Во сне, правда, но что это меняет? Давно, ещё когда вы домой из посольства возвращались. Поведал Олег ему о любви вашей, о грядущей свадьбе. Брат выбор твой одобрил, посетовал лишь, что весны ждать долго.
-Что же Олег сам мне о том не сказывал? - удивлённо спросила девушка.
-Зачем? Чтобы ты его во лжи обвинила и, того хуже, вовсе верить перестала?
Доброгнева виновато опустила голову:
-Твоя правда, я бы ему не поверила. Решила, что он нарочно это придумал, дабы меня побыстрее замуж сманить. Что ж, раз так, не стану я более судьбе своей противиться.
-Вот и правильно. Только ты уж не обессудь, девочка моя, но нынешнюю ночь я здесь покараулю. Дабы ты случайно не передумала.
-Хорошо, дядька Дубыня. - поддавшись внезапному порыву, девушка крепко обняла воеводу за шею. - Спасибо тебе за науку.
С легким сердцем боярышня вернулась в опочивальню, разделась, легла на своё девичье ложе. Поначалу Доброгнева пристыжено обдумывала то, что поведал её воевода о смерти Аскольда, однако вскоре молодость взяла своё, и горькие мысли как-то незаметно улетучились. В голове закружился хоровод сладостных мечтаний о том, как счастливо заживёт она со своим любимым мужем после того, как все распри будут улажены. Как нарожает ему много ребятишек, как вместе они будут ходить в походы или как радостно будет она встречать мужа, ежели будет в очередной раз в тягости. За этими счастливыми мыслями Доброгнева и сама не заметила, как заснула.
Неожиданно с тихим скрипом дверь отворилась и на пороге возник... Вадим! Вскрикнув от радости, девушка бросилась было к брату, но он, мягко улыбнувшись, слегка отстранился:
-Тише ты, егоза. Не нужно меня касаться. Не тело моё здесь - только дух. Вот, пришёл тебя проведать. Как живёшь-то, сестрица милая?
-Хорошо живу. Никто на меня не косится, не шепчется за спиной. Князь благоволит. Завтра вот сватов жду от Олега, свадьбу играть будем.
-Свадьбу... А мне плохо без тебя, сестра. Морена совсем заела. И сбросить бы её иго, да сил нет. Была бы ты со мной - всё возмог бы, а так...
-Как же я помогу тебе, братец? Ты там, в Новгороде, а я в Ладоге. Самому тебе решиться надобно.
-Не могу. Приди ко мне, Гневушка, помоги, а я перед Рюриком покаюсь, сам Новгород ему отдам, Морену взашей выгоню, только приди!
-Да не могу я, - уже не так уверено произнесла боярышня.
-Но почему? Нешто тебя взаперти держат?
-Нет, но завтра Олег со сватами приедет. Вот позор будет, ежели невеста, дав согласие, сбежит от него.
-Олег любит тебя, он простит. А ты и мне, и ему, и князю Рюрику поможешь.
Неожиданно по горнице промчался невесть откуда взявшийся ветер. Лицо Вадима в один миг изменилось, стало чужим и мёртвым. Ветер начал обдирать куски плоти с его лица и тела, превращая их в прах. Показался голый череп, который тоже стал разваливаться на куски.  Вадим протянул руку к девушке, но и рука развеялась в один миг.
-Гневушка... - прошептал боярин, однако тело его последней горстью пепла разлетелось по ветру. С воплем ужаса Доброгнева вскочила с лавки и... проснулась.
Вокруг было тихо. Темень стояла - хоть глаз коли, но девушке казалось, что она всё ещё чувствует присутствие в темноте некой потусторонней силы. Доброгнева нащупала оставленную на столе котомку, нашла трут, запалила лучину. Руки всё ещё тряслись от пережитого ужаса, но в голове уже зрело решение. Нужно идти в Новгород, спасать брата.  Но как? Девушка не сомневалась, что Дубыня исполнит свою угрозу, в самом деле будет стеречь тайный проход всю ночь. Да и днём соваться туда не след. Через городские ворота пройти тоже не выйдет - Рюрик строго-настрого наказал всем караульным не выпускать её одну за городские ворота ещё тогда,  после их с Олегом злосчастной прогулки. Впрочем, если хорошенько подумать...
Поутру, лишь только ворота открылись, к ним подошла молодка, державшая на руках объёмистый свёрток, очертаниями сильно напоминавшего маленького, но плотно укутанного во многие одёжки ребёнка. Лицо её наполовину закрывал тёплый платок (видимо, из-за сильного холодного ветра, поднявшегося накануне), фигуру укутывал длинный тулуп, из-под которого выглядывала шерстяная понёва. Благодаря обилию одежды трудно было догадаться, кто это, да и время было раннее, но один из караульных - тот, что постарше - решил всё-таки окликнуть женщину.
-Куда ж ты, сердешная, по такой погоде отправилась. Да ещё и с дитём.
-К бабушке Ждане. Вот, дитя прихворнуло, лечить будем.
Сквозь закрывающий рот платок трудно было разобрать голос, но в целом слова женщины подозрений особых не вызвали - бабушку Ждану, мать воеводы Дубыни хорошо знали в Ладоге, многие у неё лечились. Лишь молодой гридень слегка хохотнул.
-Нешто не ведаешь, что бабка нынче у сына своего в усадьбе живёт? Туда иди.
-Так она ещё накануне к себе в избу отправилась - печь протопить да отвары кое-какие сварить. Я же поутру должна к ней явиться.
-Что ж, ступай, да поклон ведунье передавай, - кивнул старший из гридней, и Доброгнева, никем более не остановленная, вышла за ворота.
У самой кромки леса она остановилась и оглянулась на город. На сердце было гадко, вещий глас души кричал, прося остановиться, звал обратно, суля беду в случае непослушания, но девушка, отринув все сомнения, быстрым шагом направилась в избу старой ведуньи. Конечно, здесь её никто не ждал, да это было и не нужно. В избе боярышня быстро развернула свёрток, в котором оказалась увязана её обычная одежда - короткий полушубок, меховые штаны, тёплая шапка, подбитые мехом сапоги. Быстро скинув с себя женскую одёжу, облачилась в привычные порты, взяла из клети лыжи (благо, ни бабушка Ждана, ни Дубыня не догадались их забрать) и, не давая себе времени на раздумье, двинулась в полный опасности путь.
Бегство Доброгневы обнаружилось ближе к полудню. Лишь к этому времени Ефанда решилась побеспокоить девушку, желая поинтересоваться её настроением перед столь важным для каждой молодки событием, но ложница была пуста. Снедаемая беспокойством, княгиня тут же послала за мужем и сестрой. Первой мыслью было, что боярышня просто вышла куда-то, да только никто с самого утра не видел её. Рюрик подумал было, что его родственницу похитили - какой-нибудь прихлебатель Морены вроде Велимира. Однако вокруг не было и следа беспорядка, хотя Ольга углядела какие-то признаки враждебной магии. Князь велел пристально порасспросить караульных, не проходил ли через ворота с утра кто подозрительный, но те в один голос твердили, что не видели никого чужого. Наконец двое караульных припомнили, что рано поутру выходила-таки из города молодуха с ребёнком, но ни один, ни другой из них не смогли узнать эту женщину. А направлялась она к старой избе бабушки Жданы. Точно вихрь помчался к дому своей матери Дубыня и обнаружил сброшенную женскую одежду и пропажу самых лучших лыж. Лишь тогда стало понятно, куда подевалась Доброгнева.
Олег примчался на княжий двор, едва узнал о случившемся от отрока, посланного Рюриком. Ворвавшись в покои своей невесты, он тотчас же углядел то, чего не заметили другие: шёлковую алую ленту, то ли позабытую, то ли оставленную на столе. Вообще Доброгнева ленты не носила, но эта была особая. Её ещё в девичестве подарил своей невесте боярин Будивой, отец Доброгневы. Когда же боярин душой принял рождение дочери, то отдал ей эту ленту как материнскую памятку. С той поры девушка всегда носила её при себе либо под рубахой, точно оберег, либо в косе. В три шага воевода пересёк ложницу и поднял со стола кусок яркого шёлка.
-Доброгнева не добром ушла, - уверенно проговорил он. - Уйти, бросив то единственное, что осталось у неё от матери... Нет, это она не могла сделать.
Ефанда и Ольга переглянулись. Уж им-то было совершенно понятно - никто боярышню не понуждал, ушла она по собственной воле. Другое дело - почему она это сделала? И если оставила столь дорогую для себя вещь - значит собиралась вернуться? Княгиня подошла к брату и ласково, утешающе обняла его за плечи.
В покои быстрым шагом вошёл Дубыня, покосился на поникшего урманина и остался стоять чуть в стороне. Однако Олег не позволил ему отмолчаться.
-Ну, нашёл что-нибудь? - требовательно спросил он.
Воевода немного помедлил, но всё же решительно ответил:
-Это действительно была она. Доброгнева была в домике моей матери, переоделась, взяла лыжи и отправилась дальше.
Олег почувствовал, что земля уходит у него из-под ног. Неловко опустился на ложе, которое ещё сегодня ночью принимало Доброгневу. Пальцы его независимо от рассудка продолжали разглаживать ленту.
-Надо немедленно снарядить погоню, - проговорил Рюрик. Его долг родственника, опекающего незамужнюю девку, требовал незамедлительных действий. - Мыслю, что вряд ли она слишком далеко ушла. Ничего, поймаем...
-Нет! - очнувшись от собственных раздумий, резко ответил Олег. - Неужели ты не понял? Она к брату пошла. Кто защитит её лучше родного брата?
-Но...
-Оставь её. Пусть идёт...
Сильная мужская рука одним движением безжалостно смяла нежный шёлк.
9. Роковая ошибка 
Белые искристые снежинки кружились, словно в хороводе, и бесшумно падали на землю. Юный Месяц робко вывел на небосвод серебряную колесницу, запряжённую белоснежными быками. Снег, словно белым покрывалом, укутывал землю, дома, деревья. Но не радовала людей эта холодная, безжизненная красота. Давно уже должен был растаять снег, поля и деревья налиться молодой силой, но весна в этом году сильно запаздывала. Ох, недаром такое наказание настигло людей: предал Вадим родича, а они, новгородцы, промолчали, вот и карают их теперь боги. Да и про полюбовницу нового князя, что столь сильно на Морену беззаконную похожа, ныне лишь ленивый по зауглам не шептал.  Вскоре поползли зловещие слухи, что Морена при помощи чёрного колдовства охмурила Вадима, заставила его отречься от кровного родства и теперь с его помощью намерена погубить светлых богов. И, кто знает, быть может, ей это и удалось. Те же, кто прежде тайно поклонялись богине смерти, ныне открыто, ничего не боясь, строили свои мольбища.
Немолодой уже, но ещё полный сил человек по имени Кашица стоял на крыльце своего дома и задумчиво смотрел вдаль. Мороз нещадно щипал за щёки, пар клубами вырывался изо рта, растворяясь в холодном воздухе, но в дом идти не хотелось. Грустные, даже мрачные мысли одолевали его. Когда-то это был весёлый, красивый юноша, справный плотник, умелый, работящий помощник отцу, опора матери. Однако жестокая зависть к более удачливым друзьям и собственные неурядицы сделали его хмурым и ворчливым. Когда же красавица-жена родила ему одну за другой шестерых дочек, когда угасла последняя надежда на то, что чрево её разродится, наконец, сыном, Кашица и вовсе стал угрюм и нелюдим. Но вот дочки выросли, повыходили замуж, вылетели из родного гнезда, и дом вовсе опустел. Теперь же, на старости лет, не было ни одного человека, который мог бы приютить оставшимися сиротами стариков. Тех друзей, что у него были,  Кашица растерял ещё по молодости, а других завести не старался. Дочери, искренне любя и жалея мать, из-за тяжёлого характера отца не часто наведывались в отчий дом. Однако в последнее время жить на отшибе стало опасно. Нечисто было в городе; случалось, люди пропадали прямо из своих домов, и даже останков их не находили более. Страшно, конечно, но идти всё равно некуда.
Вдруг какое-то движение привлекло внимание Кашицы. Подняв глаза, он увидел, что за оградой стоит человек, одетый в тулуп и мохнатую шапку. Сердце столяра часто-часто забилось от страха, но пришелец проговорил неожиданно молодым и приятным голосом:
-Гой еси, добрый человек. Не пустишь ли ты усталого путника переночевать в свой дом?
Кашица облегчённо перевёл дух. Едва ли у тварей беззаконных, обосновавшихся нынче в Новгороде, может быть такой звонкий, юный голос. Но дурное предчувствие по-прежнему давало о себе знать.
-Шёл бы ты подобру-поздорову своей дорогой, парень, - неопределённо махнул рукой хозяин дома. - Поверь, тебе не будет здесь удобно. Да и угостить нам тебя особо нечем.
Тут за его спиной скрипнула дверь, и на крыльцо вышла жена Кашицы Милава. Когда-то это была весьма красивая женщина. Тяжёлая жизнь и лишения преждевременно состарили её, но, против мужа, не лишили  её ни приветливости, ни доброго нрава.
-Входи, добрый юноша, отведай нашего хлеба, обогрейся у очага, и пусть боги хранят тебя под нашим кровом. - Обернувшись же к мужу, Милава тихо произнесла: - Стыдись, как можно так обращаться с гостем? Гость свят. Или ты совсем позабыл Правду Богов?
Гость благодарно поклонился женщине, прошёл в дом, снял рукавицы и первым делом протянул руки к очагу. Тут-то Кашица и приметил, что руки эти тонкие, девичьи. В один миг девушка скинула шапку и рукавицы, и перед ошеломленными хозяевами предстала улыбающаяся Доброгнева. Прежде, ещё в детстве, она часто бывала в этом доме, поскольку женщина, что выкормила её, приходилась Милаве родной сестрой. Потому девушка нынче крепко надеялась на доброе расположение хозяев сего дома.
-Ну что, люди добрые, так и будите на меня глаза таращить, или обнимите, наконец?
Первой опомнилась Милава. Слёзы сплошным потоком полились из её глаз, и, громко всхлипнув, она кинулась обнимать девушку.
-Доброгневушка, деточка, как же ты здесь очутилась? - тихо причитала женщина. - Мы уж и не чаяли тебя живой увидеть. Где ж ты пропадала всё это время? А схудала-то как, родимая!..
-Ну, полно, полно, тётушка Милава. И так всю рубаху уже насквозь промочила. Скажи лучше, где моя кормилица Красава? Здорова ли?
Милава глянула на неё почти безумными глазами.
-Ты разве не знаешь, доченька, какие дела у нас тут творятся? Князь Вадим после того, как ты пропала, сыскать тебя велел. А тех, кто знает, где ты, но молчит, и вовсе грозил со свету сжить. Вот люди его и решили, что моя сестра, а твоя кормилица непременно должна знать, где сыскивать нужно. Красаву схватили, отвели на княжий двор, и с тех пор её никто не видел.
Женщину передёрнуло от вспоминаний, как княжьи слуги тащили по улицам её сестру - простоволосую, в порванной одежде... И за что только такой позор под старость лет? Мужа её схоронили несколькими днями позже - пытаясь защитить жену, он грудью напоролся на меч одного из прихвостней Вадима.
-Вот как? - сразу помрачнела боярышня. - Видно, нет больше среди живых кормилицы моей. А брат, говоришь, князем стал? Чудеса, да и только! И вече спокойно глядит на сии непотребства и молчит? Или позабыли уже честные новгородцы, как роту на верность князю Рюрику давали?
-Может, и не позабыли, - подал голос Кашица. - Да что проку? Кто-то говорит, что свой, здешний князь лучше пришлого и Рюрику давно уж надо было показать путь. Иным же просто боязно. Есть и такие, кому всё равно, кому служить - Вадиму или Рюрику, одного племени побеги.
Доброгнева хотела что-то возразить, но Милава опередила её:
-Полно вам разговоры вести. Ты, доченька, должно быть, устала. Да и голодна, поди, с дороги. Мы вот тоже за стол ещё не садились.
-И то правда, - подхватил хозяин дома. - Давай, хозяйка, что есть в печи - на стол мечи. А ты, Доброгнева, садись, отведай, что нам Род послал. Только не обессудь, еда у нас нынче скудная.
Ужин прошёл в полном молчании. Боярышня, нахмурив брови, размышляла о чём-то своём, а хозяева не хотели прерывать её дум. Наконец всё было съедено, со стола убрано, светец погашен, хозяева и гостья легли спать. Люди, имеющие чистую душу и светлые помыслы, быстро засыпают. Вот и Доброгневу с Милавой сморил  глубокий, спокойный сон. Лишь Кашица ворочался с боку на бок, тёмные мысли одолевали его, сердце затопили страх, смешанный с жадностью. Разыскивая свою сестру, Вадим обещал всякому, кто скажет, где она, щедрую награду. Тому же, кто скрывает Доброгневу, грозил неисчислимыми бедами и карами. В том, что новый князь слов на ветер не бросает, убедиться уже сумели многие. Особенно это касалась наказаний. Вадима в Новгороде боялись. Однако совесть нашептывала, что совсем уж последнее дело - нарушать святые законы гостеприимства. «Но что может сделать родной, единственной сестре старший брат? - лезли в голову паскудные мыслишки. - Ну, оттреплет за ушко неразумницу, ну погрозит, побушует, зато после ещё крепче к груди прижмёт. Да и награда, опять же, сейчас не лишней будет. А вот если прознает кто, что девка у меня эту ночь ночевала, туго придётся. Эх, зачем я только жену послушал, пустил боярышню на свою беду в дом!»
Долго ещё внушённые с детства правила, а также взбунтовавшаяся совесть и страх перед немилостью светлых богов не давали сотворить чёрное дело - нарушить закон гостеприимства.  Но страх перед земным князем и щедрые посулы всё-таки перевесили. Осторожно, стараясь не разбудить жену, Кашица поднялся с лавки и начал одеваться.
-Куда это ты собрался? - услышал он вдруг тихий шёпот Милавы.
-Молчи, глупая баба, - огрызнулся Кашица. - Говорил я, не нужно пускать её в дом. Сердцем чувствовал, не добрый это гость, накликает он на нас беду.
-Видать, ты совсем совесть потерял. Как можно предать гостя, попросившего у тебя крова, того, с которым ты недавно хлеб преломлял? Не важно, кого боги привели к нам в дом, мы должны приютить и оберечь его.
-Да что он ей сделает, родной-то сестре? Не убьёт ведь, поди.
-Кто ж его теперь знает. Не пир ведь пировать зовёт!
-А мне всё едино. Это их, родственное дело, вот пусть сами и разбираются, - отрезал Кашица, схватил тулуп, стиснул потной от страха дланью оберег и выскочил за дверь.
Дождавшись, когда стихнут мужнины шаги, Милава поднялась и подошла к лавке, на которой почивала Доброгнева. Девушка мирно спала, закинув обе руки за голову. Такая юная, красивая и беззащитная. Вновь вспомнилось, как, точно татя последнего, тащили по улицам Красаву. Долго, в муках, верно, умирала она. А за что? Лишь за то, что вот эта девушка любила её, точно мать родную. Нет, у Милавы не было и тени сомнения, как должно поступить.  Решительно протянув руку, она тронула боярышню за плечо. Верная воинской привычке, та тотчас же открыла глаза.
-Доченька, бежать тебе надобно, - прошептала Милава.
-Это ещё зачем?
-Мужу моему, Кашице, чёрная Морена ум совсем затуманила. Он сейчас за гриднями князя Вадима побежал, хочет тебя брату с рук на руки передать. Они скоро будут здесь, за тобой придут.
-Эх, Милава! - сладко потянувшись, промолвила Доброгнева. - Зря ты беспокоишься. Я ведь затем и пришла, чтобы с братом свидеться, потолковать, вразумить, если понадобиться. Похоже, что я единственная, кого он ещё может услышать.
Милава с сожалением покачала головой.
- Ты ведь не знаешь, Гневушка, что у нас здесь происходит. Вадим уже не тот зрелый, справедливый муж, которого мы все знали когда-то. Он злобен, жесток, безжалостен, жаден до крови человеческой, точно упырь. Половину честных новгородцев он вырезал или в подвалах сгноил, остальные рта супротив него раскрыть боятся. Тех, кто прилюдно хулил князя, после находили растерзанными в клочья или не находили вовсе. Как и тех, кто делал это тайно, впрочем. Сила нечистая да злобные оборотни порядок в городе ему блюсти помогают. Да и другие помощнички его, те, что из людей, не лучше. Потому и Кашица предать тебя решился, что всё одно пропадать - либо от гнева богов, либо от «милости» княжьей. Вот только боги далеко, а князь - вот он, от него не спрячешься.
-Что ж, я об этом догадывалась. Чего ещё можно ожидать, если в полюбовницах у моего брата сама Морена ходит.
-Так это правда? - вскричала женщина. - Я слышала, люди шептались о том, но думала - врут. Как же он дошёл до того?
-А вот так. Теперь ты понимаешь, что мне обязательно нужно попасть в княжьи палаты? Тем или иным способом - значения не имеет. Быть может, так даже быстрее будет. И если в душе его сохранилось ещё хоть что-то человеческое, я найду слова, дабы заставить его раскаяться и всё исправить.
-Но всё же лучше самой прийти, чем тебя насильно притащат, будто холопку какую, - возразила Милава. - Лучше стоять пред княжьим троном не со связанными руками, точно пленница, а свободной и говорить как равная с равным. И потом, если всё так, как ты сказала, неужто Морена, заполучив тебя, позволит вам увидеться? Скорее всего, Вадим даже не узнает, что ты здесь. Послушай лучше, что я тебе посоветую. Князь по старому обычаю принимает на вечевой площади жалобщиков, судит спорщиков. Вот ты с утра туда и ступай. А сейчас тебе уходить надобно, схорониться где-нибудь. Я уж тут сама придумаю, что страже сказать.
Боярышня задумалась.
-Пожалуй, ты права, тётушка. Ну что ж, благодарю за кров, за пищу... и за науку.
Девушка быстро оделась и направилась к двери. Здесь она обернулась и ободряюще улыбнулась хозяйке дома:
-До свиданья. Может, когда-нибудь ещё увидимся.
Едва Доброгнева вышла на крыльцо, как тяжёлая палица опустилась ей на голову. Словно подрубленная берёзка рухнула она лицом в снег.
Очнулась девушка нескоро. Голова нещадно болела, руки цепями были прикованы к бревенчатой стене, невдалеке на столе стоял светильник, а за столом на невысокой скамье сидел... Вадим! Выглядел он так, будто совсем недавно перенёс тяжёлую болезнь - осунувшийся и почерневший, волосы давно не мыты, борода не чесана, лишь глаза лихорадочно блестят на исхудавшем лице.
-Здрав будь, братец, - произнесла Доброгнева.
-Зачем ты пришла сюда? - вместо приветствия спросил Вадим. - Разве ты не должна быть нынче в Ладоге, под боком у счастливого мужа?
-Я не вышла замуж.
-Напрасно. Олег был бы лучшим мужем для тебя.
-Но откуда ты знаешь...
-Я много чего знаю. Так зачем ты пришла.
-Ты меня позвал, - растеряно произнесла девушка.
-Это был не я, - покачал головой Вадим. - Ты ошиблась, сестрёнка.
-Но тогда кто же?
-Боюсь, что это была я!
Из самого тёмного угла выступила устрашающая фигура, закутанная во всё белое - Морена. Доброгнева с ужасом отшатнулась. Только сейчас она поняла, сколь была глупой и самонадеянной, надеясь в одиночку, одними разговорами вернуть брата, и как же были правы те, кто считал, что спасти его невозможно.
-Но как же это? Ты не могла попасть в Ладогу, ведь мы опахивали её, а въездные ворота перунова невеста заговорила.
-Глупая ты девка! Ты сама открыла потайной ход, сама нарушила целостность круга. Конечно, я не смогу захватить город, но вот пробраться туда ненадолго...
- Глупости, - фыркнула Доброгнева. - Начало хода было за стеной. Круг остался цел...
- Бестолковая! - ухмылка Морены стала совсем уж гнусной. - Выход из него - в чаще лесной. Ты нарушила целостность круга. Да и Дубыня даже не подумал дверь замолить.
Морена выглядела очень довольной. Девушка с отчаянием глянула на Вадима, но тот лишь внимательно разглядывал носки своих красных сафьяновых сапог.
-Бедное дитя! - послышался вкрадчивый голос богини смерти. - Твой брат предал тебя. Так позови своих друзей, они непременно спасут!
До рассвета оставалось совсем немного, когда в сон Олега вломился отчаянный крик о помощи: «Олег, помоги мне!» Перед глазами предстала страшная картина: Доброгнева, прикованная цепями к стене, Вадим, почти полностью потерявший нормальный человеческий облик, Морена, насмехающаяся над пленницей... На урманина дохнуло такой бездной раскаянья и ужаса... Не своего, а той девушки, что стояла в цепях у стены и вынуждена была выслушивать жестокие насмешки богини смерти и собственными глазами смотреть на предательство брата. Но вот ужас уступил место отчаянью - откуда любимый может знать, какая беда с ней приключилась? Да и как он сможет спасти её? И восхочет ли после всего того, что она натворила?.. Ещё какое-то время Олег жил чувствами и мыслями боярышни, но постепенно видение померкло, и он очнулся на своём ложе, весь покрытый холодным липким потом.
Не дожидаясь рассвета, воевода наскоро оделся, спустился в конюшню, вскочил на коня и помчался что было духу к княжьему терему. Стоявшие в дозоре гридни даже не подумали задержать его, а челядь княжеская, зная, сколь сильно благоволит Рюрик своему другу и родичу, не посмели возразить, когда тот потребовал доложить о его приезде князю, его жене и Ольге, невесте Перуновой. Вскоре к усадьбе Дубыни был отправлен гонец от князя, а все остальные, разместившись в горнице, приготовились выслушать рассказ Олега. Урманин честно, без утайки рассказал о своём видении, а закончил свой рассказ так:
-Я не ведаю, насколько истинно то, что я увидел. Быть может, это Морена напустила морок, быть может, отозвались мои собственные мысли и страхи...
Ольга, до этого внимательно слушавшая, поднялась со своего места, подошла к брату и положила десницу ему на лоб. Через какое-то время она покачала головой.
-Нет, это в самом деле было. Хотя без Морены здесь не обошлось. Она сделала доступными для тебя чувства и мысли твоей возлюбленной. Видно, не действует больше наше опахивание, раз чары колдовские за стену крепостную просочились...
-Но что же делать? - растерянно спросила Ефанда.
-А что тут можно сделать? - пожал плечами Рюрик. - Не думаю, что Вадим решится выставить её супротив нас как заложницу. А в остальном всё в порядке. Если в битве с Мореной выиграем мы, то освободим Доброгневу и выдадим её замуж за Олега. Если Вадим нас уничтожит, его сестра, скорее всего, всё равно вернёт себе свободу, правда уже без мужа. Так что...
-Есть ещё кое-что, - задумчиво проговорила Ольга. - Из того же видения я узнала и некоторые мысли Морены, для меня специально переданные. Если мы не освободим девушку в ближайшее время, то следующей ночью она будет убита и обращена в навью.
-Не может быть! - вскричал Олег. - Вадим не допустит этого!
-Кто ж его спросит, - с печальной полуулыбкой проговорила Перунова невеста.
-Но мы в любом случае не успеем ей помочь, - покачал головой князь. - До Новгорода далеко...
-А нам и нет нужды спешить в Новгород, - Ольга как будто прислушивалась к чем-то. - Есть другой способ. Сложный и опасный, но есть. Хотя это скорее напоминает хитроумную ловушку, расставленную на нас богиней смерти. Если мы проиграем, то окажемся прямо в её лапах, если выиграем, то Доброгнева вновь будет с нами, а попутно мы сильно ослабим и саму Морену. Для спасения боярышни достаточно будет нас четверых. Я перенесу нас к священному дубу, а там уж вы поможете мне похитить девушку из вадимовой темницы.
-Всё понятно, - князь Рюрик решительно поднялся со своего места. - Другого выхода у нас всё равно, похоже, нет. Если, спасая Доброгневу, мы ещё и ослабим Морену, значит, так тому и быть. Что для этого нужно?
-Одеваемся и идём на капище. Колесницу перунову я вызвать сейчас не смогу - хлопотно, холодно, да и времени нет. Но через идол мы сможем выйти к дубу, хранящему лик Перуна. А дальше будет видно.
Ефанда с болью наблюдала за братом.  Тот внимательно слушал, то впадая в отчаяние, то вновь обретая надежду на спасение возлюбленной. Молодая женщина хорошо понимала его, но невольно злилась на свою давешнюю подругу, из-за безрассудства которой теперь жизнью должны были рисковать муж, брат и сестра Ефанды. А если всё окончится неудачей, что же, дочь её сиротой останется? Или и впрямь Вадим, как грозился, к себе её возьмёт? И всё из-за глупости взбалмошной девчонки! Боги всемогущие, за что караете?
-Что произошло? - на пороге стоял Дубыня.
-Доброгнева в беду попала, - обернулся к нему Рюрик. - Вот, идём выручать. Ты же, воевода, за старшего остаёшься. Сроку даю тебе - три дня. Собери дружину, ополчение и выступай к Новгороду. Ещё два дня даю тебе на то, чтобы дойти до озера Тёмное, что меж Ладогой и Новгородом лежит. У него мы тебя ждать будем. Хватит по зауглам сидеть, точно тараканы запечные! Пора судьбу в свои руки брать. Когда Перун проснётся - никому не известно, а у Морены милости ждать не приходится. А раз защита наша всё равно разрушена, то, мыслю я, вскорости ждать нужно гостей непрошенных. Так что пусть будет так, как на роду нам написано. Идём нынче на битву супротив Вадима.
...Алое покрывало красавицы Зори ещё только выглянуло из-за края земли, когда все четверо уже спешили на капище. Волхв, стерегущий огонь, горящий у подножия идола, низко поклонился и тут же отошёл в сторону, не смея задерживать столь важных гостей. Однако Ольга подошла к нему, что-то тихо сказала старику, тот кивнул, быстро засеменил к костру и, сунув руку прямо в огонь, вынул оттуда чёрно-золотой сук. Олег невольно поморщились, ожидая, как зашипит сейчас кожа, соприкоснувшись с горящей головнёй, как ударит в нос запах горящей плоти, но этого не произошло. Когда волхв отдал сук девушке, на его пальцах не было и следа ожогов. Перехватив удивлённый взгляд брата, Ефанда пожала плечами.
-Такова сила его веры. Покуда он чист перед Перуном, перунов огонь ему не страшен. Если же волхва подозревают в чём, то лишь таким образом он может доказать свою невиновность.
Рюрик, отнюдь не казавшийся удивлённым, лишь кивнул, подтверждая слова жены. Ему ли, князю, не знать этого?
 Невеста перунова меж тем с поклоном приняла горящую палку и, развернувшись, коснулась ею идола.
-Пусть огонь Перунов откроет заветную дверь.
В тот же миг идол Перуна будто подёрнулся дымкой, а затем расплылся сизой тучей. Ольга бесстрашно шагнула в это неясное, колышущееся пятно. Остальные последовали за ней.
Мгновение спустя все очутились на священном холме, что высился неподалёку от усадьбы старого Сварга, прямо у подножия чудесного дуба, хранящего лик Перуна. Странно, но на вершине холма снега было немного. Дуб был обледенелый, седые мхи, венчавшие голову, осыпались, ясные глаза запорошило снегом, однако зиме не удалось полностью стереть следы священного образа. Всё той же головнёй невеста перунова очертила широкий круг, заключив в него и дерево, и себя, и своих спутников. Сам же еле тлеющий сук девушка бросила прямо к подножью дуба и обернулась к Рюрику.
-Теперь твоя очередь. Возьми свой меч и очерти ещё один круг, рядом с той линией, что начертила я.
Когда всё было готово, Ольга встала прямо против священного лика Перуна и оглянулась на остальных:
-Нам нужно заключить дуб ещё в один круг - тот, что образуем мы. Олег и Рюрик, возьмите меня за руки, Ефанда встанет напротив. И помните, что бы ни случилось - круг размыкать нельзя. Иначе погубите и нас четверых, и Доброгневу. Ну что, никто отступиться не хочет? Тогда начнём.
По слову ведуньи все встали вокруг дерева («Точно хоровод водим» - усмехнулся про себя Олег) и приготовились к... А в самом деле, к чему? Мужчины ожидали чего угодно, но не того, что произошло. Ольга закрыла глаза, и с её губ полилась небывало красивая, но вместе с тем странная, чарующая песня без слов - почти такая же, как та, что пела Яга. Казалось, что её сильный, красивый голос поднимается к самому небу, и всё вокруг, даже ветер, замерло, прислушиваясь к нему. Даже золотая колесница Даждьбога, величаво выезжающая на небосвод, как будто приостановила свой бег, заслушавшись чарующих звуков. Вот в песню влился ещё один голос - голос Ефанды, стоящей за деревом. Мелодия окрепла, заструилась уверенно и величаво, мощным потоком взвилась к небесам. Ствол дуба будто наливался солнечно-золотистым светом, изливая его сиянием и теплом, а за спинами людей, по черте, проведённой князем, поднялась сплошная стена золотого огня. В кругу стало жарко, редкий снег начал таять, образуя небольшие лужицы, а под ним показались робкие зелёные побеги. Неизвестно откуда взялись бабочки, а по земле деловито засновали муравьи. Мощная фигура Перуна исчезла, растворившись в золотом сиянии, а лик Его, оставшийся на прежнем месте, казалось, ожил. Теперь прежде неподвижные глаза с любовью и нежностью смотрели на поющую девушку.
Доброгнева, всё так же прикованная к стене, предавалась тяжким размышлениям. Горько было осознавать, насколько глупо, по-детски поступила она, затеяв этот поход. Морена, видимо, устав глумиться над беззащитной пленницей, ушла в самый тёмный угол, Вадим всё так же неподвижно сидел за столом, и ничто не отвлекало девушку от самобичевания. Но со временем душевную горечь стала подменять телесная усталость. Голова в месте удара нещадно болела, руки и ноги постепенно затекли, измождённое тело грозило подорвать остатки гордости и просто рухнуть к ногам своих тюремщиков. Где-то в глубине души боярышня и сама удивлялась тому, как быстро её, выносливую, крепкую и здоровую телом воительницу подкараулила самая простая усталость. Или всё дело в душевной тяжести и присутствии богини смерти? Впрочем, к чему праздно рассуждать о том, чего всё равно не ведаешь. И узнаешь ли когда?
Неожиданно Доброгнева услышала тихий голос, зовущий её. Девушка украдкой огляделась, но, кроме Морены и Вадима рядом не было ни одной живой души. Меж тем голос настойчиво продолжал звать: «Доброгнева, милая, откликнись. Мы все очень волнуемся за тебя. Олег чуть с ума не сошёл, когда ты сбежала. А нынче ночью, едва поняв, что с тобой приключилась беда, так и вовсе остатки разума потерял, сразу же всех поднял и потребовал, чтобы войско собирали и шли тебя выручать». Боярышня улыбнулась. В самом деле, это так было похоже на Олега. С него станется и в одиночку отправиться ней на подмогу. От этой мысли всё тело девушки окатила горячая волна безумного счастья. Или, быть может, это в холодном подземелье стало теплее? Доброгнева настороженно огляделась вокруг. Всю темницу заполнял неяркий золотистый свет. Более того, в этом призрачном свете девушка вдруг увидела перед собой три полупрозрачные фигуры: прямо перед ней стояла Ольга, одёсную и ошую виднелись Олег и Рюрик. Более того, где-то сзади слышался голос Ефанды. Тем временем Перунова невеста продолжала уговаривать: «Гневушка, я чувствую, что тебе сейчас плохо. Если ты позволишь, я смогу перенести тебя к нам прямо сейчас. Ты согласна? Ответь только - да или нет?» «Конечно, да!» - радостно прошептала боярышня.
-Ну, наконец-то! - услышала Доброгнева неприятный, каркающий голос, и две руки, похожие на птичьи лапки, легли ей на плечи, обдав невыносимым холодом.
Ольга громко вскрикнула, будто от боли, оборвала песню и неистово забилась. Неожиданно вновь повеяло холодом. В сплошной стене золотого пламени яростно заплясали багровые всполохи. Рюрик вопросительно посмотрел на жену. Ефанда медленно покачала головой:
-Не отпускай её, ни в коем случае не отпускай. Облегчить её участь невозможно, а вот загубить обеих...
Князь понимающе кивнул. Молодая княгиня закрыла глаза, запрокинула голову к небу и с её губ вновь полилась всё та же мелодия без слов, что пела ведунья. Конечно, песня Ефанды была не такой стройной и прекрасной, как в то время, когда они пели вместе, но это, несомненно, была она. Вдруг совсем рядом послышался тихий гусельный перезвон. Рюрик завертел головой, но так и не смог понять, откуда льётся мелодия. При этих благостных звуках судороги, сотрясающие тело Ольги, стали стихать. Вот, наконец, девушка глубоко вздохнула, открыла глаза и с благодарностью взглянула в ту сторону, откуда слышалась чарующая мелодия.
- Благодарю, родная, и тебя, Соловей, тоже, - прошептала ведунья, набрала в грудь побольше воздуха, и вот дивная песня вновь распалась на два голоса и с удвоенной силой взметнулась к небесам.
Морена торжествовала. Доброгнева, подчинённая её чарам, не могла даже пошевелиться. Злобная радость, сиявшая на безобразном лице богини смерти, ещё более уродовала её. Наконец Морена разразилась жутким смехом.
-Глупая девка! - торжествующе хохотала она. - А ведь знает, сколь это опасно - связывать свою душу с душой другого человека. Но, видимо, уж очень они дорожат тобой, раз помыслили такое. Слышишь, Вадим, сколь важна твоя сестра для внуков Перуна.
Бывший боярин, а ныне самозваный новгородский князь дёрнулся от этих слов, будто от удара, ещё больше сжался, но промолчал. Для него всё это было сродни самой жестокой пытки, но ослушаться свою хозяйку он давно уже не мог. И хотя сердце Вадима разрывалось от любви к сестре, помочь ей он был не в силах. Боярышня с тоской глянула на брата, но поймать его взгляда так и не смогла. Как ни горько осознавать, но сейчас Доброгнева, сама того не желая, заманила своих друзей в ловушку и, возможно, обрекла их на погибель. «Как Аскольда», - пронеслась в голове непрошенная мысль. В сердце девушки закралось отчаяние. Но вдруг самодовольная улыбка сползла с лица Морены. Её пальцы больно впились в плечо девушке. Доброгнева вновь услышала ласковый, успокаивающий голос Ольги: «Ничего не бойся. Богиня смерти не сможет удерживать тебя долго. Как только ясно увидишь нас - шагни вперёд». «Но на мне цепи», - робко возразила боярышня. «Они не смогут удержать тебя», - был ответ.
Воздух в кругу вновь наполнился теплом и ароматом трав, которые необычайно быстро проросли из-под земли. Бушевавшее вокруг пламя вновь стало ровным, багровые всполохи исчезли почти полностью. Олег взглянул на дуб и удивлённо вскрикнул: на стволе, объятом золотистым огнём, отчётливо виднелось очертание человеческого тела. Ещё миг - и под корой явственно проступили черты лица Доброгневы, нечёткий рисунок приобрёл изгибы её фигуры, даже вышивку на одежде теперь можно было различить. Девушка радостно улыбалась, глядя перед собой. Воевода ликовал. Ещё совсем чуть-чуть, и... Но вдруг по стволу пробежала багровая рябь, и лицо боярышни исказилось будто от боли.
Морена была в бешенстве. Руки тряслись от ярости и... сильнейшего страха. Её противница никак не хотела сдаваться, да и перетащить ведунью сюда оказалось невозможно. Меж тем сама богиня смерти ощутила, как что-то прочное потянуло её куда-то в неизвестность. Морена попыталась было убрать руки от пленницы, но не тут то было; пальцы её будто приросли к плечам девушки. Богиня взглянула в лицо Доброгневу и невольно отшатнулась: боярышня улыбалась насмешливо и вместе с тем радостно.
-Вадим! - в панике закричала Морена. Тот вскочил и непонимающе огляделся кругом. - Вадим, убей её!
Князь остолбенел от ужаса и медленно покачал головой.
-Я не могу этого сделать. Она моя родная сестра, понимаешь?
-Не спорь и немедленно убей.
-Нет, я не сделаю этого.
-Сделаешь, - зло прошипела богиня и вперила в мужчину жесткий взгляд. Вадим отчаянно противился её молчаливому приказу, но тщетно: гладкая, удобная рукоять ножа будто сама легла в руку. Бледный от отчаяния и страха, не веря в то, что происходит, брат коротко замахнулся и по самую рукоять вонзил клинок в грудь сестре. Девушка негромко охнула и с недоумением взглянула в глаза своему убийце. Будто молния промелькнула между двумя женскими фигурами. С жутким грохотом Морену отбросило от Доброгневы. Боярышня же слабеющими руками попыталась зачем-то вынуть нож из своего тела, но не смогла. Широко открытыми глазами девушка взглянула в лицо брата.
-Вадим... - еле слышно прошептала она и медленно опустилась на пол своей темницы.
Неожиданно прямо из дерева вырвался кроваво-красный луч и ударил Ольгу в грудь. Девушка громко закричала от боли, потом тело её обмякло и безвольно повисло на державших её за руки мужчинах. Невидимые струны издали последний горестный вскрик и замолкли. Рюрик рванулся было ведунье на помощь, но тут раздался звенящий от напряжения голос Ефанды:
-Стой! Не смей рвать круг!
Олег поднял глаза к небесам и застыл от невиданного ранее зрелища: в облаках возникла немолодая уже женщина, прядущая пряжу. Вот она отложила в сторону веретено и принялась что-то искать. «Ножницы! Она ищет ножницы, чтобы перерезать нить!» Эта мысль обдала урманина ледяной волной. С безумным рёвом, точно раненый медведь он рванулся к дубу - туда, где сквозь жёсткую кору всё ещё можно было различить искажённое болью лицо Доброгневы. Воевода не видел, как тело его сестры, лишённое поддержки, упало на согретую золотым огнём землю, не услышал испуганного окрика другой сестры, не заметил, что пламя, окружающее их, заметалось и начало гаснуть. Олег знал лишь одно: если сейчас он не попытается вытащить свою невесту, то навек потеряет её. Десница его, не встретив ни малейшего сопротивления, по самый локоть ушла в ствол дерева. Будто сквозь туман он услышал чей-то испуганный голос:
-Остановись, Олег, ты не спасёшь её, лишь сам погибнешь!
Глупые люди! Ну какое значение имеет то, что сам он погибнет? Он с радостью пойдёт на смерть, лишь бы его Гневушка была жива. Жёсткие, словно кузнечные клещи, пальцы сомкнулись на плечах воеводы, но тот с необычайной для человека силой повёл ими, освобождаясь от железной хватки, и сделал ещё один шаг. Крепкий кулак Рюрика с размаху врезался в челюсть Олега, да так, что искры из глаз посыпались. Не сумев удержаться на ногах, воевода упал на спину и увидел, как Хозяйка Судеб, отыскав, наконец, свои ножницы, взмахнула ими, без труда перерезая тонкую нить, что связывала душу Доброгневы с этим миром.
 Вадим с ужасом смотрел на дело рук своих. Доброгнева полусидела на полу, привалившись спиной к стене, и смотрела перед собой невидящими глазами.
-Сестрёнка... - шёпотом позвал князь, не надеясь, впрочем, услышать ответ.
На одно счастливое мгновение в голову Вадима пришла спасительная мысль, что всё это неправда, всё - безумный бред, ужасный сон. Слишком уж страшно содеянное, чтобы быть явью. Но кто-то глумливый, давно и прочно угнездившийся в его душе, нахально хохотнул, потешаясь над трусостью пособника смерти. За спиной послышался тихий шорох. Князь невольно оглянулся. Морена поднялась на ноги, зло глянула на своего помощника, но ничего не сказала. Вместо этого она быстрым шагом подошла к Доброгневе и простёрла руку над её бездыханным телом. В тот же миг нечто, напоминающее то ли маленькую птичку, то ли мотылька сорвалось с губ девушки и метнулось в руку богине смерти.
-Оставь её, - глухо проговорил Вадим, но Морена, не удостоив его ответом, стремительно вышла из темницы.
Брат опустился на колени перед сестрой и трясущейся рукой закрыл ей глаза. «Кровь родная - не водица», - вспомнились ему слова Дира. По зову крови явилась Доброгнева, потому и смерть её настигла. Вдруг Вадим почувствовал, как звериная ярость неудержимой волной затопляет его душу, и если он сейчас же не изольёт её на кого-то, то просто взорвётся. Живо вскочив на ноги, князь рванулся к двери  и с грохотом распахнул её.
-Кашицу с женой мне сюда. Быстро! - заорал он караульным, стоявшим у дверей.
Повторять не потребовалось. Отлично зная, сколь крут нынче норов князя, гридни кинулись выполнять приказ. Вскоре обоих стариков привели в тёмное, сырое подземелье. Увидев перекошенное от ярости лицо Вадима и мёртвую Доброгневу в цепях, Кашица побледнел и затрясся мелкой дрожью. Милава, напротив, выглядела совершенно спокойной, лишь во взгляде её сквозила горечь.
-Здрав будь, гостеприимный хозяин, - обманчиво мягким тоном проговорил князь. - Говорят, нынче ночью ты приветил под своим кровом мою младшую сестру. Так ли это?
Старик молчал. Он никак не мог смекнуть, чего хочет от него этот человек, но наверняка знал лишь одно: самые худшие опасения его жены сбылись.
-Так ли это? - грозно рявкнул Вадим.
-Так, княже, - подтвердил Кашица.
-А ещё сказывают, что ты накормил, напоил её, лучшее место в горнице отвёл. Так ли?
-Да, княже.
-А после, когда гостья уснула, ты вышел из дома. Чтобы позвать гридней, которые и схватили её. Так?
Несчастный старик побледнел ещё сильнее, так, что даже глаза его побелели от страха, но взглянул в суровые серые глаза князя и не посмел промолчать:
-Так, княже...
Глаза Вадима сузились, от его напряжённой фигуры повеяло какой-то жутью, голос стал зловещ и холоден.
-Так неужели ты, собачий сын, никогда не слыхал о священной Правде богов, о незыблемом законе гостеприимства. Гость, ступивший на твой порог, свят и неприкосновенен. Ты же, поганец, не боясь гнева божьего, выдал девушку, что искала защиты под твоим кровом?
-Но ведь... - попытался возразить Кашица, но князь, дав полную волю своей ярости, в один прыжок оказался рядом с ним и, выхватив нож у ближайшего гридня, быстрым движением полоснул ему по горлу. Старик захрипел; кровь потоком выплеснулась из глубокой раны. Внутри что-то противно хлюпнуло. Кашица попытался зажать шею рукой, но не смог. Ноги подкосились, и он, всё ещё живой, рухнул на пол, заливая всё вокруг своей кровью. С гримасой брезгливости на лице Вадим отвернулся от скорчившегося, ещё трепещущего тела и отшвырнул в сторону окровавленный нож.
Милава молча наблюдала за всем происходящим. Ярость и кровожадность князя не вызвала у неё страха, да и бесславная гибель мужа не слишком взволновала. По правде сказать, она ожидала чего-то подобного. В душе женщины царили только боль и горечь утраты. Но вот Вадим обернулся к ней, взгляды их пересеклись и застыли. С лица князя в один миг слетела вся злость, тело его обмякло, а в серых глазах Милава увидела всё ту же боль и горечь, что терзали и её саму. Несколько бесконечно долгих мгновений убийца и его пленница молчали. Наконец Вадим с видимым трудом разлепил губы:
-Тётушка Милава, благодарю тебя за то, что приветила ты сестру мою, дала ей приют, накормила и обогрела. Не твоя вина, что нынче нет её среди живых - твоя совесть чиста.  Я знаю, ты пыталась остановить своего мужа, не дать ему совершить сей гнусный поступок.  К тому же я лишил тебя любимой сестры Красавы, что была кормилицей Доброгневы. Нынче я хочу вознаградить тебя за доброту, честность и преданность. Проси, чего душа твоя пожелает - всё исполню!
Милава с грустью взглянула на мёртвую девушку, которую она столь отчаянно хотела защитить, на мужа, который всё ещё поил своей кровью земляной пол темницы, невесело усмехнулась и подняла глаза на Вадима.
-Что может пожелать женщина, у которой ничего не осталось? Мои дети выросли и живут своими заботами. Моего мужа и кормильца ты, княже, предал жестокой смерти, да  и дом мой слуги твои разорили и сожгли. Куда мне возвращаться? Так убей и меня, княже, отпусти душу мою в светлый Ирий.
-Да будет так, - немного помолчав, задумчиво произнес Вадим и до земли поклонился смелой женщине. Вскоре точный удар ножа в сердце оборвал и её жизнь.
10. Великие силы 
Солнце поднялось уже довольно высоко, когда четверо путников остановились, наконец, у ворот сварговой усадьбы. Рюрик бережно нёс на руках так и не пришедшую в сознание Ольгу. Следом Ефанда, точно слепого, вела за руку Олега. Не говоря ни слова, старый Сварг открыл ворота. Бесчувственную ведунью князь отнёс в её девичью опочивальню и аккуратно уложил на ложе.
-Что случилось? - тихо спросил старик, с болью глядя на внучку.
- Она пыталась связать свою душу с Доброгневой и через дуб вытащить девушку из темницы, - также тихо ответила Ефанда. - Но что-то пошло не так. Наверняка Морена уже ждала её там. Теперь, боюсь, боярышня мертва, и душа её, пленённая богиней смерти, держит душу Ольги.
Сварг скорбно покачал убелённой сединами головой.
-Как же можно так неосторожно, как можно? Сколько я говорил, чтоб поберегла она себя, что не всегда Перун сможет защитить её. - Тут взгляд ведуна упал на Олега. - А с ним-то что приключилось?
Олег стоял посреди горницы в том самом месте, где младшая сестра выпустила его руку из своей. Лицо осунулось и почернело, на скуле раздувался полновесный синяк, глаза пусты и неподвижны, плечи сгорбились и опустились. По правде говоря, выглядел Олег немногим  лучше своей сестры, разве что стоял на своих ногах. Нынче в этой скорбной, немного нелепой фигуре трудно было узнать прежнего красавца-урманина.
-Он разорвал круг, - коротко проговорила молодая женщина.
-Понятно... Ну что ж, внученька, пойдём, поможешь мне.
Едва Сварг и княгиня скрылись за дверью, князь подошёл к поверженному горем другу и осторожно тронул его за плечо:
-Послушай, Олег, я...
-Уйди, Рюрик, - каким-то чужим голосом проговорил тот. - Мне видеть тебя сейчас - глазам обида. Уйди, не доводи до греха... Уйди!
Последнее слово урманин выкрикнул с такой силой и ненавистью, что князь невольно отшатнулся и, поразмыслив мгновение, молча вышел из горницы, оставив друга наедине с его бедой. На негнущихся ногах Олег сделал несколько шагов и вошёл в первую же попавшуюся дверь. Оглядевшись вокруг, он увидел распростёртую на ложе Ольгу, по-прежнему не подающую признаков жизни. Подойдя к ней, воевода рухнул на колени у тела сестры, зарылся лицом ей в плечо, и горючие скупые слёзы навернулись на глаза. Тело его сотрясалось от рыданий. Наконец последние силы его иссякли, и Олег, так и не поднявшийся с колен, забылся тяжёлым, тревожным сном.
Между тем Рюрик направился на поиски жены. Вскоре он нашёл её у печи, где Ефанда готовила кашу, щедро приправляя её салом и какими-то сушёными травами. Князь опустился на лавку и принялся внимательно наблюдать за действиями молодой женщины. Ефанда искоса посмотрела на мужа, но прерывать молчание не стала. Наконец Рюрик не выдержал и задал волнующий вопрос:
-Скажи, лада моя, что это сегодня приключилось с нами в лесу, у перунова дуба?
-Ну, это так просто не объяснишь, - задумчиво проговорила княгиня. - Для того, чтобы перенести Доброгневу, где бы она не была, к нам, Ольга соеденила воедино свою душу и душу боярышни, а потом просто позвала её за собой. А поскольку душа и тело у живого человека не могут существовать раздельно, то и тело девушки устремилось бы вслед за душой. Если бы всё пошло как надо, Доброгнева просто вышла бы из дуба к нам, в круг.
-Что же случилось?
-Морена. Багровые всполохи в золотом пламени выдали её присутствие. Скорее всего, она просто расставила силки, в которые и попалась Ольга. Богиня смерти неплохо умеет играть на человеческих чувствах и человеческих слабостях. Она прекрасно понимала, что мы постараемся вызволить пленницу. Когда души моей сестры и боярышни были связаны воедино, Морена попыталась утащить Ольгу туда же, где была Доброгнева. Однако круг, который мы все вместе держали и песня, которая поддерживала огонь, не позволили этого сделать. Тогда богиня смерти, видимо, просто убила девушку. Моя сестра тоже ощутила боль и предсмертную агонию. Ей удалось бы освободиться от пут умирающей, но тут Олег разорвал круг...
- Но, быть может, был другой способ уничтожить Морену и спасти Доброгневу? Ведь Олегу почти удалось войти в перунов дуб. Если я правильно понял, дуб превратился в ту самую дверь, за которой стояла Доброгнева. Можно было войти туда, забрать девушку и вернуться.
-Не совсем так. Войти в эту дверь действительно мог любой, а вот выйти - только Доброгнева. Если бы Олег прошёл сквозь дуб, он оказался бы в ловушке. Боюсь, Морена и так сумела оставить достаточно глубокий след в его душе.
Рюрик задумался. В самом деле, после этого происшествия воевода стал сам на себя не похож. А сколько ненависти было в его голосе, сколько мрачного блеска в очах! Но, предав своему голосу уверенность, которую он отнюдь не испытывал, князь твёрдо ответил:
-Нет, тебе показалось, ладушка. Просто он переживает из-за смерти своей невесты.
-Что ж, - с сомнением покачала головой Ефанда. - Может быть, ты и прав, от всей души надеюсь на это. А впрочем, время покажет. Ближайшие дни решат всё. Ольга либо умрёт, либо придёт в себя. Самое страшное, что я, скорее всего, ничем не смогу помочь ни сестре, ни брату. Они должны со всем справиться сами.
Княгиня замолчала, что-то обдумывая, и Рюрик невольно залюбовался женой. Раскрасневшаяся от печного жара, маленькая и хрупкая, но в то же время сильная и непреклонная, Ефанда и впрямь была хороша собой, а ясности и проворству её ума могли позавидовать многие мудрецы. По чести сказать, князь из рода Белого Сокола и сам до сих пор не понимал, за что ему боги даровали такое счастье. Не долго думая, мужчина поднялся с лавки, в несколько шагов пересёк комнату, и, опустившись перед женой на колени, обнял её бёдра.
-Ладушка моя милая, как же хорошо, что ты у меня есть, что я встретил тебя. Как представлю, что судьба могла повернуться по-другому, что ты не стала бы моей или что нынче не Олег Доброгневу, а я мог оплакивать тебя, так кровь в жилах стынет.
Молодая женщина ласково улыбнулась и взъёрошила мужу волосы.
-Не беспокойся. Я никогда не покину тебя.
Весь остаток дня Сварг и Ефанда пытались привести Ольгу в чувство: поили разными травяными отварами и настойками, растирали ладони, ступни и виски, окуривали опочивальню каким-то сладковатым дымом, но ведунья оставалась по-прежнему без сознания. Всё это время Олег находился тут же, и никакая сила не могла его прогнать. Даже у Рюрика, по мере сил и возможностей помогавшего жене и её деду, не получилось увести друга из опочивальни его сестры: урмаин попросту никого не видел и не слышал, а за Ольгу цеплялся, точно утопающий за соломинку. Как будто лежащая без сознания девушка могла ему чем-то помочь.
К концу дня все трое - и Ефанда, и Сварг, и Рюрик - просто валились с ног от усталости. Не вдаваясь в лишние раздумья, старик лёг спать в ложнице старшей внучки на лавке, Олег, по-прежнему ни на что не реагируя, забылся тяжёлым сном в ногах у Ольги. Князь же вместе с женой, с трудом добравшись до опочивальни, рухнули на лавку, даже не успев раздеться. Вся усадьба погрузилась, наконец, в тяжёлый, беспокойный сон.
Среди ночи воевода очнулся, точно от хорошего удара. Он пристально огляделся кругом, но никого не увидел. Неожиданно Олегу показалось, что его кто-то позвал. Тихий, далёкий, неуверенный, но страшно любимый голос. Урманин огляделся. Тишина. Лишь старик, спящий на лавке, тяжело дышал во сне. Вот зов повторился опять - ласковый, нежный, но настойчивый. Воевода поднялся и, подчиняясь голосу, сделал первый шаг. Тёплая женская ладонь легла на его десницу. Олег обернулся. Старшая из его сестёр, даже будучи без сознания, как будто пыталась остановить брата. Не раздумывая ни одного мгновения, урманин осторожно убрал её руку и вышел в дверь...
Олег шёл, не разбирая дороги. Лес постепенно становился всё более угрюмым, всё чаще попадались буреломы, но молодой урманин ничего не замечал. Он шёл на зов, но слышал его не ушами, а сердцем. Всем естеством Олег стремился куда-то, но куда? Это его не особенно тревожило.
Наконец лес начал редеть. Олег вышел к небольшому замёрзшему озеру и остановился, очарованный. Перед глазами алым пламенем вспыхнуло предупреждение об опасности, но этот всполох утонул, поглощённый душой воина, в один миг потерявшего малейший намёк на простое благоразумие.
Прямо посередине выбеленного блестящим снегом озера высилась угрюмая, уродливая коряга, немного украшенная искристым инеем. Под ней темнела выдолбленная кем-то и ещё не успевшая затянуться тонким ледком прорубь. А на самой коряге сидела девушка и неторопливо расчёсывала гребнем волосы. Белая рубаха из тончайшего полотна, неизвестно как державшаяся на хрупких плечах, совсем не скрывала девичье тело. Напротив, оно, казалось, светилось, вторя своим серебристым сиянием ясному месяцу. Мороз ощутимо щипал щёки, а девица, видимо, совсем не чувствовала холода. Быть может, её, словно солнечным светом, грели окутывающие её точно золотым облаком волосы? Всемогущие боги, как же хотелось Олегу окунуть руки в этот мягкий, сияющий, струящийся шёлк!
Наконец девушка, отложив в сторону гребень, последний раз тряхнула волосами, убирая их за спину, и глаза её встретились с глазами урманина. Да, сердце-вещун его не обмануло - это и впрямь была Доброгнева. В голове мелькнула мысль, что она, в общем-то, уже мертва, но тут же исчезла под завораживающим взглядом любимой. Одним гибким, изящным движением боярышня спрыгнула с коряги и пошла прямо к Олегу, легко ступая босыми ногами по льду. Но вот она остановилась и, призывно улыбнувшись, поманила его к себе. И воевода, совершенно утратив волю, не имея ни сил, ни желания противиться этому сладкому влечению, шагнул на лёд...
-Муж мой, проснись.
Рюрик с трудом разодрал слипающиеся веки. Над ним склонилось Ефанда, и лицо её выражало крайнюю тревогу.
-Что случилось, Ладушка моя?
-Белун только что приходил и сказал, что мой брат куда-то ушёл.
Весь сон слетел в один миг, точно засохшая грязь с одежды.
-Олег?
-А что, у меня ещё есть брат? - язвительно спросила княгиня.
-Тебе лучше знать, - буркнул князь, поднимаясь с ложа.
Выйдя на крыльцо. Рюрик без труда понял, куда подевался Олег. Накануне выпал снег, и на свежевыбеленной земле хорошо была видна стёжка следов, уходящая в лес. Крепко выругавшись, князь вернулся в избу и начал судорожно одеваться.
-Ты видел Олега? - спросила Ефанда.
Рюрик удивлённо воззрел на жену. Она уже, полностью одетая, стояла у дверей и, казалось, ждала его.
-Куда это ты собралась, голубушка? Я один, без тебя, быстрей догоню Олега. Следы его хорошо видны на свежем снегу, к тому же он идёт пешим, я же встану на лыжи. Твой брат не мог далеко уйти.
-Он уже далеко, и ты не догонишь его, даже если поедешь верхом. Олега ведут, а вот тебя никто не поведёт. Более того, чем угодно ручаюсь, что едва только ты выйдешь за ворота, как поднимется ветер, который заметёт все следы, которые ещё остались. Тут не обошлось без Морены - я чувствую это, - а ей лишние видаки совсем ни к чему. Потому тебе и нужна будет моя помощь.
Князь внимательно посмотрел на жену. Весь её вид говорил о готовности действовать даже вопреки его воли, а глаза горели таким непреклонным упрямством, что Рюрик только вздохнул.
-Послушай, Ефанда, - наконец проговорил он. - Разве словенских жён не учат во всём слушаться своего мужа и быть покорной его воле?
-Нет! - отрезала молодая женщина. - Словенских жён учат иметь свою голову на плечах и слушать только своё сердце.
-А как же Ольга?
-За ней присмотрит дедушка и Белун.
Рюрик усмехнулся:
-Значит, князь правит народом, княгиня правит князем... Так скажите, люди добрые, кто же всё-таки правит народом?
Ефанда хитро улыбнулась, но, как и подобает разумной жене, промолчала.
Едва только супруги ступили за ворота, действительно, как и сказала ведунья, поднялся сильный ветер. Колючий снег охапками швыряло в лица. Хмурый Позвизд[1], казалось, старается свалить двоих смельчаков с ног, завалить снегом или, на худой конец, закружить, сбить с пути. Рюрик долго не мог понять, куда сквозь ветер и снег ведёт его жена. Но вот впереди показался знакомый холм, на вершине которого рос священный дуб, хранящий лик Перуна. Здесь было удивительно тихо: ни завываний ветра, ни треска ломающихся веток, ни сплошного стона деревьев, напуганных бурей. Видимо, Позвизд, не смотря на всю свою удаль и дерзость, не решался тревожить сон и покой грозного бога.
Забравшись наверх, Ефанда первым делом прислонилась к дубу, дабы отдышаться и набраться сил.
-Собери немного сухих сучьев и древесной коры и положи в чашу, - велела она мужу.
Когда всё было готово, княгиня сняла с пояса два оберега - громовое колесо, которое когда-то подарила ей мать и золотого конька, принадлежавшего Ольге - и уложила их на хворост. Затем она достала из поясного мешочка горсть зеленовато-бурой травы и высыпала её туда же. Пошарив рукой между каменным жертвенником и деревом, молодая женщина достала кремневый нож и приложила его к своей ладони. Кровь так и брызнула из-под острого лезвия. Окропив содержимое чаши собственной кровью, Ефанда обернулась к мужу:
-Достань огниво и зажги костёр.
Сухая трава занялась от первой же искры, осветив всё кругом каким-то странным, неестественно ярким светом. Княгиня достала из мешочка длинный корешок и бросила его в огонь.
-Именем Сварога, Даждьбога и Месяца, укажи, где сейчас находится мой брат.
Корешок завертелся в пламени, запрыгал, скрючился, но вдруг распрямился и лёг прямо, указывая острым концом туда, где каждый вечер скрывается огненная колесница Даждьбога. Ефанда нахмурилась.
 - Плохо дело, - проговорила она. - Олег на пути в страну теней. Что ж, попробуем задержать его.
- Странно, что твоей сестре не нужны такие приспособления, - заметил Рюрик.
-На то она и невеста Перуна, а я - просто ведунья, - пожав плечами, проговорила Ефанда. - Возьми меня за руку и ни в коем случае не отпускай. И, для своего же блага, закрой глаза.
Князь хотел было гордо ответить, что не будет зажмуриваться от страха подобно слабой женщине, но вовремя прикусил язык. В последнее время он не раз имел случай убедиться, что женщины могут быть не менее сильными и смелыми, чем многие из его воинов. К тому же зачастую советы Ефанды и Ольги приходились весьма кстати. Ефанда простёрла раненную шуйцу над огнём.
-Золотой мой конь, конь неезжанный, а позволь себя оседлать ты мне. Ты неси меня в те края, мой конь, где зовёт меня брат родименький.
В один миг голубое сияние охватило обоих супругов.
-Дедушка Сварог, помоги! - быстро прошептала молодая женщина и сделала первый шаг, увлекая за собой мужа.
Деревья бешено замелькали кругом, то там, то здесь мелькали высокие деревья, мохнатые сугробы, буреломы. Со всех сторон сдавило так, что, казалось, сейчас расплющит. Время стало вязким и тягучим, точно старый, застоявшийся мёд. Второй шаг. От невыносимого давления в глазах засверкали звёздочки. Ефанда поспешила сделать третий, последний шаг. Через мгновение всё прекратилось, и оба смельчака в изнеможении опустились на промёрзшую землю.
-Неправда ли, так гораздо быстрее? - отдышавшись, спросила ведунья.
-Да, но я бы предпочёл весь этот путь проделать пешком, - проворчал Рюрик, поднимаясь на ноги.
-Не беспокойся, у тебя ещё будет возможность сделать это. На обратном пути.
Наконец князь и княгиня огляделись кругом. Волей богов их вынесло на поляну, посреди которой разлилось небольшое круглое озеро - то самое озеро Тёмное, у которого они должны были ждать войско, ведомое Дубыней. В самом центре его, возле проруби лицом вниз лежал человек, а над его безжизненным телом склонилась золотоволосая девушка. У Ефанды потемнело в глазах. Тут же вспомнилось гадание в ночь Карачуна: распростёртое на снегу тело брата, склонившуюся над ним золотоволосую головку боярышни, обтянутый кожей череп с двумя бездонными провалами вместо глаз. А она-то, глупая, мыслила, что это гадание уже сбылось тогда, в первый день после Карачуна. Сердце сжалось от предчувствия беды.
-Олег! - ахнул Рюрик и, не раздумывая более, рванулся на лёд.
-Нет, не надо! - закричала ведунья, пытаясь остановить мужа, но было уже поздно.
Рюрик не сделал по льду и десятка шагов, как на него накатила волна дикого, животного ужаса. Голову будто сдавил железный обруч, всё тело опутали липкие, холодные щупальца страха. Пытаясь воспротивиться столь грубому вторжению, князь обхватил голову руками и напряг всю свою волю, стараясь скинуть невидимые оковы. Но всё было напрасно. Не вынеся чудовищного напряжения, варяг повалился на лёд, скрючился и затих.
Тьма вокруг озера ещё сгустилась. Казалось, кровавой пеленой подёрнулся ясный месяц. Доброгнева стояла, выпрямившись во весь рост над поверженным телом Олега. Вместо обычной доброй улыбки на её губах был безжалостный оскал. Ефанда отчётливо видела, что сквозь милое лицо боярышни на неё смотрит жуткий лик Морены.
-Какая удача, - пропела она. - Теперь можно избавиться от вас всех разом и без особых усилий.
-Не от всех, - с усилием проговорила княгиня. - Есть ещё моя сестра.
Доброгнева скривилась:
-Считай, что уже нет.
Ефанда содрогнулась от ужаса и отвращения. Подумать только, ведь ещё совсем недавно это была милая, добрая (хотя и несколько своенравная) девушка, всегда готовая прийти на помощь, любящая и любимая, умная и отзывчивая. Как же быстро Морена завладела её душой! Или всё дело в кровных узах с Вадимом?
Тем временем Доброгнева развела руки в стороны, а после резким движением направила их на бывшую подругу. Тьма сгустилась вокруг девушки-навьи, а из-под её ног хлынуло множество чёрных змеек, которые, приближаясь, изрядно разрастались и превращались в жуткие чёрные щупальца. Чернота заполняла всё вокруг. Вот она поглотила Олега, а затем и Рюрика. Страх властно вторгся в сердце Ефанды. В поисках пути к спасению ведунья обернулась, но лес за её спиной исчез, растворившись в багровой дымке. Судорожно сглотнув, молодая женщина повернулась к Доброгневе лицом. «Я не смогу, не смогу, - в отчаяние думала Ефанда. - Но я должна, иначе не только погибну сама, но и погублю брата и мужа. Сейчас никто мне не поможет». В душе молодой женщины зрело твёрдое намерение победить в этой схватке.
Несколько раз глубоко вздохнув, ведунья, подражая сестре, подняла над головой десницу и громко произнесла:
-Перун, прошу тебя, помоги!
Но ничего не случилось. Ефанда не услышала даже очень далёкого отклика громового раската, не увидела даже тени отблеска золотой секиры, не ощутила и намёка на присутствие могучего бога. Доброгнева рассмеялась.
-Как же ты смешна в своей наивности! Ты не столь умела, чтобы призывать огнебородого. Разве ты его невеста, чтобы ему во весь опор гнать небесных коней на первый твой зов? И разве ты не поняла, что Перун ещё спит. Никакая сила его не разбудит.
Княгиня в смятение опустила десницу. И впрямь, с чего она удумала, будто Перун так же помчит на помощь к ней, как и к её сестре. Но кого же тогда позвать? Даждьбога? Так ведь сейчас ночь. Руевита, бога-воина? Но ведь это больше мужской бог. Сварога? Рода?...
Кровавая тьма тем временем продолжала сгущаться. Чёрные змеи-щупальца подбирались всё ближе и ближе. Вот одно из них бесшумно обвило ногу. Ефанда вскрикнула от пронзившего всё её тело холода и отшатнулась.
-Мама! - с ужасом крикнула она. - Мамочка, родная, помоги!
И будто горячие, сильные, такие знакомые мамины руки обняли её за плечи. Змеи-щупальца в один миг убрались из-под ног. Голове сделалось легко и радостно. А мысли приобрели необыкновенную стройность и ясность. В один миг стало понятно, ЧТО на самом деле нужно делать. Молодая женщина протянула руки ладонями вверх, будто призывая кого-то, и громко произнесла:
-Силой моей любви к Рюрику, силой любви Доброгневы к Олегу, силой всей супружеской и родительской любви молю: матерь Лада, явись к нам, образумь обезумевшею дщерь твою.
В тот же миг кроваво-красная тьма отступила, поредела, начала странно съёживаться. Змеи-щупальца, будто не желая уходить, ещё пытались цепляться за тела двух мужчин, которые до этого столь алчно поглотили, но вынуждены были убраться восвояси. Постепенно гибельная тьма сжалась в комочек, точно пожирая саму себя, и, нырнув в прорубь, укатилась под лёд. Прямо на льду закружились хлопья снега, постепенно превращаясь в столб снежного вихря, который поднимался всё выше и выше. Но что это? Вместо холодных белых снежинок, будто в хороводе, закружились незнамо откуда взявшиеся белые лепестки цветов. От крутящегося столба повеяло теплом, в ноздри проник дразнящий запах свежей травы, полевых цветов и спелых ягод. Сам же столб всё более и более напоминал человеческую фигуру. Миг - и перед изумлённой Ефандой посреди дождя из цветочных лепестков в весёлом танце закружилась красивая женщина.  Несомненно, это была матерь Лада, богиня, несущая любовь и радость, чьей волей земля летом расцветает, примеряя свой самый красивый убор. Весь наряд богини был убран яркими благоухающими цветами, шею украшали бусы из спелых ягод, а голову покрывал венок из молодых зелёных листьев. Даже слепой не мог не узнать её.
Наконец Лада остановилась, по очереди оглядела обеих противниц и мягко, ласково улыбнулась. Доброгнева вдруг будто очнулась ото сна. Оглядевшись кругом и увидев распростёртое у её ног тело, она упала на колени и принялась изо всех сил тормошить любимого, звать его по имени, но тот не откликался. Тогда боярышня в отчаянье закрыла лицо руками и заплакала, судорожно всхлипывая и вздрагивая всем телом.
-Мама, мамочка моя, что же я наделала! - слышался сквозь рыдания её голос.
Вдруг от фигуры богини отделилась полупрозрачная тень и направилась к плачущей девушке. Чем ближе она подходила к Доброгневе, тем более плотной, осязаемой становилась. Вскоре можно было различить женскую фигуру в богатом одеянии замужней боярыни. «Да ведь это, наверное, её мать!» - с изумлением поняла Ефанда. И в самом деле, юная боярышня и идущая к ней женщина были похожи друг на друга так, как могут быть похожи лишь мать и дочь. Вот боярыня присела рядом с девушкой и ласково обняла её за плечи, а Доброгнева обхватила шею своей матери, уткнулась лицом ей в грудь и как будто притихла. Женщина принялась шептать ей что-то успокаивающее, доброе и бережно гладить волосы, плечи, спину. Мать и дочь, которые так и не смогли увидеться при жизни, встретились, наконец, после смерти. Всхлипы становились всё тише, вот боярышня подняла заплаканное лицо и улыбнулась.
В этот миг Олег, наконец, пошевелился и открыл глаза. Доброгнева тут же повернулась к нему, и глаза её вновь наполнились слезами.
-Прости меня, - проговорила она. - Это Морена - не я! - хотела извести тебя моими руками. Я же сама не ведала, что творила.
Вместо ответа урманин запустил руку себе за пазуху и вытащил... алую шёлковую ленту.
-Почему ты оставила её? - тихо спросил он.
-Я хотела, чтобы ты понял, что я по-прежнему люблю тебя. Из Ладоги я убегала не от тебя, а к брату, но хотела, чтобы ты знал - часть моей души по-прежнему остаётся с тобой. К тому же эту ленту я хотела передать со временем своей дочери... Нашей дочери.
-А теперь заберёшь?
Девушка покачала головой.
-Оставь себе. Пусть она станет для тебя оберегом и знаком того, что я всегда где-то рядом. А мне пора.
-Не уходи!
-Не могу. Я мертва, Олег. Среди живых больше нет места для меня.
-Тогда возьми и меня с собой.
-Нет. Твоё время ещё не пришло. Ты нужен здесь, на земле, нужен и людям, и богам. Не торопись следом за мной. Поверь, твоя смерть тебя не минует. Обещаю лишь, что когда придёт твой кон, я сама приду за тобой.
Доброгнева поднялась. Мать взяла её за руку, и они вместе пошли туда, где их дожидалась Лада. Подойдя к богине, обе женщины на миг превратились в бестелесные тени и исчезли. Матерь Лада, взмахнув широкими рукавами, рассыпалась миллиадом цветочных лепестков, которые, падая, вновь превращались в снежинки. Со стоном очнулся Рюрик, медленно поднялся и, пошатываясь, направился к жене, дабы убедиться, что у неё всё в порядке. А Олег ещё какое-то время продолжал сидеть на снегу, с болью и тоской глядя туда, где только что стояла богиня и где навсегда пропала его любимая.
Князь, памятуя о прошлой вспышке гнева, тихонько подошёл к урманину и слегка тронул его за плечо.
-Ну что, дружищё, пойдём домой?
-Конечно, - Олег поднялся на ноги и неуверенно взглянул в глаза другу. - Ты прости меня за то, что я устроил там, в усадьбе. Просто я был... немного не в себе.
-Понимаю, - Рюрик ободряюще улыбнулся. - Не представляю, что бы со мной было, если бы я потерял Ефанду... Ефанда!
Обернувшись, варяг увидел, что его жена, внезапно лишившись чувств, точно подкошенная, повалилась в снег.
Дорога домой была несоизмеримо дольше и тяжелее. Ефанда совсем обессилела, и двоим мужчинам приходилось постоянно поддерживать её, а иногда и нести. Рюрик втихомолку удивлялся, что его сильная, выносливая жена вдруг так ослабла. Удивлялся, но молчал. Мало ли, быть может, это чародейство её так доконало. Хотя, если судить по Ольге... Но ведь та всё-таки невеста Перуна, и у варяга уже не раз был случай убедиться, что её недаром так называют.
До усадьбы все трое добрались уже ближе к вечеру. Едва выйдя из леса, они с удивлением и радостью рассмотрели в воротах две закутанные в тулупы фигуры - Сварга и Ольгу. От облегчения ноги у Ефанды подкосились, и она вновь лишилась чувств. Остаток пути князю пришлось нести ей на руках. Когда же путники поравнялись с воротами, Рюрик участливо заглянул в глаза девушке:
-Как ты?
-Ничего, - улыбнулась она. - Доброгнева ушла и отпустила мою душу, так что теперь всё нормально.
-Посмотри, пожалуйста, что с Ефандой.
-С ней всё в порядке, просто устала. Взывать к помощи богов, знаешь ли, не лёгкое дело. Неси её в опочивальню. Отдохнёт, отойдёт от прежних волнений и вновь будет полна сил.
Князь понимающе кивнул и зашагал к дому. Меж тем Олег подошёл к сестре и робко улыбнулся:
-Прости меня, Олюшка, сплоховал я, не выдержал.
Ольга мягко улыбнулась в ответ.
-Ничего, бывает.
Рука её, лаская, тронула волосы брата. Там, в глубине чётных, словно сама ночь, кудрей запутались блестящие седые нити - знак тяжёлой утраты и страдания.
-Вот, значит, как Морена тебя отметила. Ничего, мы спросим с неё за каждый твой седой волосок.
-А что проку? - пожал плечами урманин. - Доброгневу-то этим уже не вернёшь. И, знаешь, боюсь, что нам есть, за что ей мстить и помимо моей седины.
-Здесь ты прав, - ведунья пристально взглянула в глаза брату. - А хочешь, я сниму твою боль и заставлю сердце забыть её? Навсегда.
-Нет. Раз болит, значит, жив ещё. А так... Если болеть не будет, то, боюсь, помру и не замечу, что смерть пришла.
Ольга улыбнулась.
-Ну, вот и славно. Раз балагуришь, значит, и впрямь, на тот свет не торопишься.
-Чего я там не видел? - пожал плечами Олег. - Поживу ещё на этом.
Ефанда, ко всеобщему удивлению, пришла в себя довольно быстро, однако сестра, осмотрев её, до самого утра запретила вставать с постели. Против обыкновения княгиня не только не стала спорить, но и, кажется, обрадовалась столь «суровому» решению. Наскоро поев предложенной ей каши, молодая женщина завернулась в тёплую шкуру, заменяющую одеяло, и провалилась в глубокий целительный сон.
День меж тем неумолимо катился к своему завершению. Все домашние дела переделали довольно быстро, тем более, что Сварг держал своё нехитрое хозяйство - пару коз, несколько несушек и уток - в полном порядке. Вечером всё семейство собралось в горнице за чаем. Настроение у всех было подавленное, разговор как-то не клеился, да и спать всем хотелось жутко - две бессонные ночи подряд, да ещё лихорадочная суматоха последних дней сделали своё дело. Вскоре все разошлись по своим опочивальням, и сон вступил в свои права, окутав дом лёгким, прозрачным покрывалом.
Рюрик проснулся посреди ночи свежий и полностью отдохнувший. Кто бы мог подумать, что сон так быстро восстановит его силы. Князь прислушался. В доме было тихо. Варяг попытался было зарыться поглубже в свою постель, дабы ещё поспать, но быстро понял, что не уснёт. Тогда он потихоньку, чтобы не разбудить сладко спавшую жену, поднялся, на ощупь спустился вниз и присел возле печки. Сон по-прежнему бежал от него, тяжкие думы прочь гнали малейшую дремоту и чёрным камнем ложились на сердце.
Несмотря на тлеющие в очаге угли в доме было прохладно, но варяги легко переносят самую суровую стужу. Вскоре наступит рассвет, однако новый день не обещал быть более радостным, чем предыдущий.
Услышав за спиной тихий шорох шагов, князь обернулся и увидел старика Сварга. Тот зябко кутался в тулуп, движения были немного скованными, но стариковские глаза глядели внимательно и участливо. Дед присел на скамью рядом с Рюриком.
-Чего тебе, княже, не спиться? - спросил Сварг.
Варяг хотел было отмахнуться от вездесущего старика, но неожиданно для самого себя ответил:
-Боязно мне, старче. Каждый день жду, словно пытку, палачом назначенную. Доброгневы больше нет, нынче едва не потеряли Ольгу и Олега, Ефанда лишь чудом беды избежала. О том, сколько раз сам на край Звёздного Моста заглядывал, и говорить не буду. Вот и птица Гамаюн попеняла на то, что княжение своего рода распрей с родичем начинаю, что родича кровного сгубить хочу. А как не совладаю с Вадимом, что тогда? Что с вами со всеми станет, с Любавой, с Ефандой? Эх, заслонить бы их своим плечом, да разве от Морены закроешься? Скоро дружина моя пойдёт, в поход на Вадима выступаем. Разве удержишь Ефанду дома? Если и послушает для вида, всё одно за мной после тайно отправиться. А там и под клинки за мной ринется. И я убедить её остаться не смогу, знаю, чем ей моя смерть обернётся. И ей, и Любаве, - Рюрик с мольбой взглянул на Сварга. - Ты уж дочку мою, Любушку, сбереги как-нибудь.
-Погоди, князь, не умирай раньше смерти, - нахмурился старик. - И внучку мою загодя не хорони. Супротив Морены, конечно, тяжело идти, да и Вадим не лыком шит, так ведь и ты тоже не вошь какая! Не уж-то не бывало, чтобы ты с горсткой воев шёл на сильного врага и побеждал?
-Было! - резко ответил варяг. - Было, и не раз, но тогда я рисковал только лишь собой. За моей спиной были только те, кто долей своей сам избрал войну, а не мои жена и дочь!
-Так и сражайся за них! - воскликнул Сварг. - Да, Доброгнева мертва, но душу-то её мы отстояли, не стала она ни навьей, ни заложной покойницей. Свободна она нынче от власти Морены. Да и остальные живы, здоровы и помирать пока никто, акромя тебя, не собирается. Даже Олег мало-помалу оклемался. Радоваться надо, а ты мало тризну не справляешь!
Дед замолчал, переводя дух, и Рюрик впервые заметил, как тяжело, с хрипом дышит его собеседник, как высохло его тело, как пожелтела и сморщилась кожа. «Да, совсем сдал старик за эту зиму», - с тревогой подумал князь. Между тем знахарь заговорил гораздо тише.
-Есть у меня средство, которое придаст тебе уверенности, позволит поговорить с тем, в чьей власти помочь тебе и словом, и делом. Вот только путь к нему опасен. Если ты чем-либо не угодил богам, то назад уже не вернёшься. Ну как, согласен?
-Да, - не задумываясь, ответил Рюрик.
-Тогда сделай вот что. Сходи в клеть, возьми там три дубовых полена, добудь живой огонь, затопи печь. После разденься донага, выйди во двор, крепко разотрись снегом. При этом обязательно помяни своих предков и товарищей, которые уже ушли за кромку, попроси у них помощи и защиты. Ну, ступай.
Не смея возразить, князь поднялся с лавки. Весьма скоро в печи затрещали дубовые поленья, а во дворе нагой Рюрик азартно, с усердием растирался снегом. Подтаявший за день снежок за ночь покрылся острой коркой, которая нещадно ранила кожу, но продубленному морскими ветрами варягу всё было нипочём. Рюрик с нежностью и теплотой вспоминал почивших уже мать и отца, деда Гостомысла, братьев Трувора и синеуса, мысленно перебирал других родичей, просил помощи у погибших друзей. Человеческая память многое хранит в своих недрах, и теперь пред мысленным взором князя проплывали лица тех, кого он уже давно не вспоминал, чьи имена много лет не слетали с его уст.
Когда Рюрик вернулся в избяное тепло, Сварг протянул ему простую рубаху их конопляного полотна без оберегов и вышивки и такие же ноговицы. Затем мотнул головой, приглашая присесть на скамью, сам же взял в руки загодя приготовленный ковш с колодезной водой и принялся читать заговор:
-На море-окияне, на острове Буяне лежит бел-горючь камень Алатырь, бел-горючь камень Алатырь - всем камням в мире отец. Из-под камня, с-под Алатыря протекли реки, реки быстрые средь лесов, полей, по Вселенной всей. Одну реку зовут Истина, а другую - Светоч Ясный, третью - Мудрость Вечности, а четвёртую - Светлый Путь. Вы омойте, реки, душу светлую, напитайте её мудростью, отведите к ясну-терему, апосля отдайте с миром. Слово моё крепко.
Сварг протянул князю ковш, и тот разом осушил его. После дед бросил в огонь горсть какой-то травы.
-Глубже вдыхай дым! - приказал старик варягу.
Рюрик втянул носом пахучий дым и закашлялся. Стены дома заметно покачнулись, пол ушёл из-под ног, а душа вместе с дымом выскользнула через рот и канула куда-то вниз...
...Очнулся Рюрик на берегу широкой полноводной реки. Серый предрассветный сумрак, стелящийся по земле туман - всё было как в тот раз, когда он стараниями Вадима попал к Звёздному Мосту. Временами даже откуда-то издалека доносилось шуршание листьев Мирового Древа. Невдалеке послышался звонкий перестук молоточков, запахло дымом, и варяг, к своему величайшему удивлению, заметил невдалеке дом, а в нём - светящийся проём двери. Не мешкая, мужчина бесшумно подошёл к дому и заглянул внутрь.
То была кузница. В открытом очаге гудел огонь, на стенах висели кузнечные принадлежности - клещи, меха для раздувания огня, молотки разных размеров. Посреди кузнецы стояла огромная наковальня, у которой трудился сам кузнец. Муж сей был поистине богатырского сложения: высокий и широкоплечий, он с лёгкостью управлялся с самым большим молотом. «Да ведь это Кий, божественный кузнец, побратим самого Перуна!» - с удивлением понял Рюрик. Про Кия старики говорили, что он может сковать что угодно - от волшебного оружия до судьбы. Когда-то Кий работал в кузнице вместе с Перуном, а после спас своего божественного побратима из ледяного заточения в железных горах. Поговаривали, что Перун поселил своего товарища где-то на кромке между жизнью и смертью и научил оживлять умерших, споря временами с Хозяйкой Судеб.
-Здрав будь, божественный кузнец, - поприветствовал мастера князь.
-И тебе поздорову, родич, - откликнулся кузнец, отвлекаясь от работы. - Проходи, гостем будешь.
Рюрик слегка удивился столь неожиданному обращению, но виду не подал. Войдя в кузницу, он увидел на наковальне тонкий стальной прут, раскалённый докрасна. Над ним то и трудился Кий, свивая его в узорчатую, тонкой работы гривну.
-Что это? - удивлённо спросил варяг.
-Победа в брани для одного из потомков Перуна. Подсобишь?
В груди у варяга похолодело. Отчего-то помстилось - всё-таки Вадиму куёт победу искусный коваль Кий. Но, отбросив сомнения, князь взял в руки молоточек.
Работа спорилась в искусных руках Кия. Направляемый им Рюрик прекрасно справлялся со своей частью работы, хотя, признаться, временами возникало искушение одним ударом испортить украшение, но стиснув зубы, он твёрдо решил делать дело честно. Лишь в самом конце варяг неосторожным ударом молоточка случайно подпортил изящный замочек гривны. Кузнец слегка нахмурился, однако, ничего не сказав, окатил водой лежащее на наковальне изделие.
-Ты забыл, что не только Вадим, но и ты - потомок Перуна, - вытирая руки тряпицей, сказал Кий. - Этот оберег - твой. Но только надеть его нужно прямо сейчас, пока он ещё не остыл.
Поколебавшись одно мгновение, Рюрик взял в руки горячую гривну и надел себе на шею. Багровый туман боли застлал ему глаза, но, пересиливая себя, князь тщательно застегнул попорченный неосторожным ударом замок.
-Помни, лишь в том случае ты сумеешь одержать вверх над Вадимом, ежели в первую очередь себя не пожалеешь, - зазвенел в ушах голос Кия, и варяг, почувствовав внезапную слабость, безвольно скользнул в кроваво-красную мглу...
...Огонь в печи почти догорел. Предрассветный сумрак сменил кромешную тьму ночи. Явь по капле просачивалась в сознание Рюрика. В доме было по-прежнему тихо. Шею и ладони ещё саднило от боли, но ожогов, похоже, не было. Ощущая тяжесть гривны, князь попытался нащупать её, но не смог - чудесная вещь в мире людей ничем не выдавала своего присутствия. Наблюдавший за варягом Сварг довольно крякнул, но предпочёл вслух свои мысли не высказывать.
-Что мыслишь дальше делать? - поутру спросил Олег у Рюрика.
Князь слегка пожал плечами.
-Выбор у нас невелик. Прошло уже два дня из того времени, что я дал Дубыне на сборы. Сам Вадим княжий престол мне не отдаст, значит, нужно идти в поход на Новгород. Силён стольный Новгород и с налёту его не взять. Быть может, много людей положим, да только иного выхода я не вижу.
-Эх, выманить бы его из города да и удавить потихоньку! Глядишь, новгородцы сами бы нам ворота открыли.
Рюрик усмехнулся:
-Ну, перво-наперво Морена враз нашу хитрость узрит и Вадима всё одно упредит. Как бы тогда самим же в свою ловушку не попасть. И потом, нынешний новогородский князь хоть и захватчик, но всё-таки мой родич, и в глазах людей имеет те же права, что и я, а то и более. Ежели мы его, как ты предлагаешь, «удавим потихоньку», вовек после от славы душегуба и злодея, ради власти сгубившего родича, не отмоешься. Нет, нужно так сделать, чтобы люди видели - за нами боги, и княжеством Новгородским я владею по праву. Тут скорее Божий суд нужен, а не убийство исподтишка.
-Так в чём дело, вызови его на Божий суд!
-Вызвать-то вызову, да только примет ли он мой вызов? И потом, убить Вадима - это лишь полдела. Нужно ещё с Мореной расправиться.
Олег, внимательно слушавший друга, понимающе кивнул. В горнице воцарилось молчание. Мужчины и не заметили, что к дверям тихонько подошла Ольга и уже какое-то время внимательно прислушивается к их разговору.
-Ефанду как, с собой возьмёшь?
-А куда деваться. Не возьму - украдкой за войском пойдёт, а там и до беды рукой подать. Так же на глазах у меня будет. Опять же, знахарка она знатная, так что лишней в моём войске не будет.
-А Ольгу?
-Её возьму обязательно. Самим нам с Мореной не справиться, а вот Ольга, глядишь, и совладает. Да и не захочет невеста Перунова в тепле избяном да уюте отсиживаться, когда род Перуна в опасности.
-Вадим тоже принадлежит к потомкам Перуна, не забывай об этом. Ещё неизвестно, быть может, она и за него в последний момент вступится. Если, конечно, к тому времени будет обезврежена Морена.
-Вадим - отступник, - раздался вдруг звенящий от гнева женский голос. - Он предал свой род и не может более рассчитывать на его защиту.
Оба воина обернулись. Только теперь они заметили стоящую в дверях Ольгу.
-А не слишком ли ты сурова к нему? - усмехнувшись, спросил Рюрик. - Вадим, конечно, много дров наломал, но ведь не просто же так.
-Он всего-навсего влюблён в Ефанду, вот и всё, - поддержал друга Олег, пряча в усах улыбку.
-Никакая любовь не может быть оправданием, - сурово ответила ведунья, отметая малейший намёк на шутку. - С Мореной я сама как-нибудь справлюсь - не ваша то забота. Как мыслишь с Вадимом совладать?
-Скоро войско к озеру подойдёт, я там его встречу. После пойдём к Новгороду. Там я попытаюсь вызвать Вадима на Божий суд. Ежели вызов не примет, будем штурмовать город.
-Много людей положишь, - задумчиво заметила Ольга. - Не проще ли будет вызвать его к тому же озеру?
-Как? Он даже не знает, что мы в поход выступили. Гонца посылать... Доберётся ли? А то будем ждать его у озера понапрасну. И потом, когда ещё гонец обернётся. А ведь Вадиму тоже нужно войско собрать. Да и кого на верную смерть-то послать? Нынче этот полюбовник Морены сперва, поди, казнит, а после, быть может, и выслушает. И то, если сильно повезёт.
-Нужно, - задумчиво согласилась девушка. - Да и послать нам нынче не кого... Хотя... - Ольга как будто к чему-то напряжённо прислушивалась. - Что это?
-Где?
И Рюрик, и Олег тоже внимательно прислушались, но ничего, кроме воя ветра, не услышали.
-Ветер воет, - неуверенно проговорил воевода.
-Ветер...
Решительным шагом девушка вышла на крыльцо. Порыв ветра тут же швырнул горсть снега ей в лицо и рванул за косу. Однако ведунья протянула руку и будто схватила что-то в воздухе. Миг - и вокруг её руки стремительно завертелся небольшой вихрь, который постепенно разрастался, бешено извиваясь при этом, как будто пытаясь вырваться.
-Ну, здрав будь, Позвизд. С чем пожаловал?
Столб вихря начал стремительно расти, и вскоре сравнялся с крышей усадьбы.
-Не ярись, - спокойно проговорила Ольга. - Лучше прими вид человеческий.
Вихрь ещё рванулся вверх, но девушка свободной рукой распустила косу и развязала пояс, а потом сорвала подвеску с шеи и подняла её над головой. Столб вихря стал медленно, будто нехотя снижаться, постепенно принимая вид полупрозрачной человеческой фигуры и, наконец, превратился в косматого, злобного старика, которого ведунья крепко держала за бороду.
-Что тебе здесь нужно, холоп? - презрительно спросила она.
-Я не холоп! - тут же взвился старик. Голос его напоминал завывания ветра, но слова были вполне различимы.
-А кто ты, если Морена позволяет себе повелевать тобой? Так зачем ты здесь?
-Не твоего ума дело! Или думаешь, что, раз Перун обратил на тебя свой взор, так ты уже стала госпожой над богами?
-Не я, а твоя госпожа вздумала повелевать бессмертными.
-Сама Жива просила меня присматривать за ней, я был пестуном Морены. Я не раб, а друг и ближайший советчик богини, дочери Живы.
-И потому служишь у неё на посылках.
Позвизд принялся злобно вращать глазами и вырываться, но Ольга крепко держала его. Наконец он вновь взъярился.
-Как смеешь ты, смертная, хватать меня за бороду. Немедленно отпусти!
-Ах, вот ты как заговорил, - усмехнулась девушка. - Никак забыл, кто я?
В голосе ведуньи послышалась нешуточная угроза, и старик, неожиданно притихнув, взглянул на неё почти с мольбой.
-Ну чего тебе надо? Я супротив Перуна не иду, препон тебе никаких ни чиню, а что нападаю на друзей твоих, так на то я и ветер, чтоб людям хаты да порты выстужать.
-Хорошо, отпущу тебя. Только скажи для начала, отчего это весна не наступает?
-Так то же Морена сон зачарованный на огнебородого наслала. А без него, сама мыслишь, весна не наступит.
-Сон, говоришь. Это откуда же у неё такая сила?
-Вадим  ей власть над родовичами своими, которые суть божественную имеют, дал, жертвами человеческими напитал, вот она в силу и вошла. Это ещё что, она и навий, и упырей, и прочую нечисть из-под земли раньше времени достала, большое войско собрала. Так что лёгкой победы не ждите. Без Перуна всяко не управитесь.
-Это мы ещё посмотрим. Что ж, мчись к своей хозяйке, да передай ей, что через четыре дня ждать мы её будем у озера Тёмное. Пора, наконец, явиться в Новгород законному князю, прочь прогнав пришлеца!
[1] Позвизд - божество северного ветра, олицетворяющее собой непогоду.
11. Выбор 
Ночь тихонько подкралась к Новгороду и ласково, заботливо укутала мир, навивая сон и отгоняя все дневные тревоги. В ясном небе зажглись светлячки звёзд, а после боязливо выкатился на небосклон месяц. Новый город погрузился беспокойный, настороженный сон.
Нынче Вадим в последний раз отдыхал в своей опочивальне: назавтра его войско выступало в поход. Узнав, куда именно князь Рюрик приглашает их для последней брани, Морена торжествующе расхохоталось, как будто знала нечто такое, что сулило ей непременную победу. А вот Вадим, бывший боярин, а ныне князь новгородский, по достоинству оценил выбор своего противника: место довольно глухое, однако прямо перед озером раскинулась обширная поляна - есть, где развернуться обеим ратям. Вот преследовать противника в лесу не слишком удобно, но князь крепко подозревал, что никто не побежит - драться все будут насмерть. Правда, в последнее время говаривали, что на озере не всё чисто, вроде как завелась там какая-то сила тёмная, ну да ему ли, кому покровительствует сама Морена, тьмы бояться? Это уже Рюрика забота - защититься от неё.
Воспоминание о собственном войске заставило Вадима слегка передёрнуться. Для него не было секрета в том, что нынче среди воинов были волкодлаки, упыри, еретники и прочая нечисть. Знал князь и то, что его люди, зачарованные Мореной, не замечали в своих рядах её пособников - напротив, относились к пришлицам с непонятной теплотой. А меж тем голодная нежить уже пожрала несколько семей в городе, и даже кое-кого из воинов. Вадим временами обращался к богине смерти с просьбой приструнить своих слуг, но та лишь равнодушно пожимала плечами: им, дескать, тоже нужно где-то сил набираться. На простых воинов надежды мало - войско Рюрика сметёт их в два счёта, так что опираться новоявленному князю следует на тех, кто сильнее, кто от века ей, Морене, верность хранил. А людишек смертных чего жалеть? Небось, бабы ещё нарожают. Зато бояться без меры будут, а значит, никто на престол более не посягнёт. От подобных выводов бывшего боярина временами мутило, но что он мог сделать? К тому же, по совести сказать, молодому, полному сил мужчине было попросту боязно. В последнее время слишком уж много смертей прошло перед его глазами, и, надо сказать, ни одна из них не была лёгкой. Что-то богиня припасёт для него в случае неповиновения?
Долго ещё Вадим ворочался на мягкой, удобной постели, точно на досках неструганных, долго безрадостные мысли бродили у него в голове, не позволяя сомкнуть глаза. Но постепенно веки всё же тяжелели, тело окутывало сонное безволие, и наконец князь провалился в тяжёлый, беспокойный сон.
...Очнулся Вадим в лесу. Стояла глубокая ночь. Уродливые, искореженные деревья обступали его плотным кольцом. Ни одна капля лунного света не просачивалась сквозь частое переплетение ветвей. Было очень холодно. Ветер тоскливо завывал, бешено проносясь меж стволов деревьев, которые зловеще поскрипывали под его напором. Метель бросала горсти колючего снега князю в лицо. Где-то вдалеке ухал филин. Противный, липкий страх незаметно забирался под кожу, продирая до костей, постепенно сминая холодной, костлявой рукой сердце.
Вадим, спотыкаясь  и падая, бежал, не разбирая дороги, по этому странному, зловещему лесу. Ветви деревьев, будто разумные, зловредные существа исподтишка хлестали по лицу и рукам, рвали одежду, запутывались в волосы и бороду. Всё более поддаваясь панике, мужчина закричал в призрачной надежде быть услышанным, но ветер заглушил и развеял его крик. Вадим почувствовал, что по щекам текут слёзы страха и отчаяния, застывая в бороде маленькими льдинками.
Вдруг ветер донёс до ушей самозваного князя музыку. Да не просто музыку - чудесный гусельный перебор. Лишь один человек в целом мире сумел бы извлечь из обычных гуслей столь дивную мелодию. Новгородец остановился, прислушался. Стопы его сами понесли его туда, откуда лились эти сладостные звуки. Вот впереди мелькнул огонёк. Как будто кто-то посреди леса разжёг костёр. Костёр в такую непогоду? И он не погас? Тут ветер донёс до Вадима тихий голос, призывающий его. Не сознаваясь самому себе, что признал сей голос, князь ринулся напрямик, через лес, прямо к огню.
Ноги вынесли его на поляну, посреди которой горел костёр. Странно, хотя в лесу бушевала пурга, на поляне не ощущалось даже тени непогоды. У огня спиной к князю сидела девушка. Золотая коса, перекинутая через плечо, вышитая серебром налобная повязка, до боли знакомые серебряные кольца возле ушей... Мужчина бесшумно рассмеялся, ибо с первого же взгляда узнал эту девушку.  Его нисколько не беспокоило, что она уже несколько дней мертва, и он, Вадим, сам убил её. Это всё не важно! Главное - она ждала его, звала его, а стало быть - простила. А против неё - да, он не ошибся! - удобно расположив на коленях свой неизменный инструмент, сидел он, мальчишка Соловей.
Подойдя ближе, князь протянул руки к огню. Языки пламени взметнулись, будто приветствуя, но не обожгли, а лишь согрели озябшие пальцы, и ласково, точно маленькие безобидные котята, потёрлись о них.
-Здрав будь, братец, - Доброгнева задумчиво следила за движением его рук.
-И тебе поздорову, сестрица, - присаживаясь рядом, Вадим невольно залюбовался игрой света на нежных щеках девушки. - Я так соскучился по тебе, родная!
-Я тоже скучала, - сестрица сердечно улыбнулась и тронула брата за плечо. - Рада, что ты всё-таки услышал мой зов и сумел откликнуться на него.
-Разве могло быть иначе?
-Конечно. В том случае, ежели душа твоя совсем зачерствела.
-А она, значит, ещё не совсем? - грустно усмехнувшись, спросил князь.
Доброгнева лишь покачала головой.
В этот момент на поляну выбежали, держась за руки, маленькие мальчик и девочка, а за ними, улыбаясь, шёл молодой темноволосый мужчина. Вадим так и ахнул - в мужчине он узнал своего брата Воронка, а дети, со смехом бежавшие к огню, были его сыном и дочкой. Всех их пару лет назад, сразу после появления Морены, унесла безжалостная лихорадка. Тогда боярин умолял вернуть жизнь дорогим ему людям, но богиня смерти ответила, что это не в её власти. Врала, конечно. Воронок был на год моложе князя, а вот, поди ж ты, успел народить двоих деток. И умереть вместе с ними. Заливисто смеясь, дети подбежали к Вадиму и ласково прильнули к нему. Воронок присел рядом, внимая, как когда-то, дивной мелодии.
Обернувшись к Доброгневе, князь увидел подле неё немолодую уже женщину, с любовью приобнявшую девушку за плечи. Красава, кормилица Доброгневы. Когда-то давно, ещё будучи незамужней девкой, Красава нянчила старших детей дочери Гостомысла, матери Вадима. До сих пор он помнил её ласковые руки, которые с любовью приглаживали его непослушные вихры.
Палицы Соловья продолжали перекатывать волны чудной мелодии. Звуки то нарастали, то становились тише. Казалось, они вот-вот умрут, но нет, песнь продолжалась, будто созывала кого. Вот из леса вышли, держась за руки, мужчина и женщина - отец и мать Вадима. Вот появился друг, который давным-давно погиб в схватке с датчанами. На поляне появлялись всё новые и новые люди, приветствовали друг друга, протягивали руки к огню, садились вокруг костра.
-Здесь собрались те, кого ты любил, брат, и те, кто любил тебя, - объяснила Доброгнева.
Князь внимательно огляделся кругом. Bashka__7 для Spaces.ru 
-Но ведь они все мертвы.
-Да. Морена намеренно убрала с твоего жизненного пути всех, кто мог пробудить в твоей душе лучшие чувства и тем помешать ей.
Неожиданно на самом краю светового круга Вадим увидел Ефанду. В отличии от  других она не подошла к огню, а осталась на самой границе света и тени - величественная, неприступная, гордая.
-Всё-таки ты был не прав, - вновь услышал князь голос сестры.
-Не прав в чём? - пристально взглянув ей в глаза, спросил Вадим.
-Ефанда не просто хочет быть княгиней. Она действительно любит Рюрика. Даже если бы он был последним из холопов, это ничего бы не изменило.
-Да знаю я, - вздохнув, ответил князь. - Ты думаешь, я совсем ничего не вижу, не понимаю, точно чурбан бездушный? Она ведь смотрит на него как на величайшего из богов. Если бы она хоть раз так взглянула на меня...
Новое движение привлекло внимание Вадима. Прямо напротив него на землю опустился Дир, пристально глянул в глаза новгородцу, протянул руки к огню.
- Ты-то откуда здесь? - с удивлением и насмешкой спросил Вадим.
- Поговорить пришёл, - буркнул тот. - Да, брат, облапошили тебя. Как же ты мог? Ты, правнук самого Перуна!
- А ты? - новгородец с вызовом глянул на киевского князя. - Ты - воин перунов, прошедший полное посвящение, как ты поддался?
- Я! - невесело усмехнулся Дир. - Меня кровь подвела.
- Это как?
- А вот так. Мы же с Аскольдом всё-таки братья. Вот он за собой меня и утянул. Он старший, значит, наш отец уже познал её, когда зачал меня. Я с самого рождения бы под пятой смерти. Как ещё перуновым воином стал - не понимаю. Не иначе, как потому, что сызмальства часто на капище к дядьке-волхву убегал.
Тишина. Слышно лишь, как потрескивает огонь. Даже музыка почти совсем стихла. Странно, вокруг уже никого не было. Только Соловей, Дир, Доброгнева и сам Вадим. Да ещё неподвижная Ефанда - на самом краю светового круга. Киевский князь, подняв с земли какую-то палку, кинул её в огонь.
- Тебе было проще и сложнее противостоять им, - вновь заговорил он. - Я знал, но не мог из-за этого проклятого родства, ты - мог, но не знал. Помочь тебе пытался, силой напитать...
- Ты?
Полянин кивнул.
- Когда?
- Когда на капище привёл клятву давать. Думал, даст тебе силы твой великий предок, совладаешь с Мореной. Не хотел я вам с Рюриком такой судьбы - ни тебе стать невольным предателем, ни ему - получить удар в спину от родича. Не вышло.
- Вышло, - прошептал новгородец. - Почти вышло. Да только у меня посильнее погуба была.
Вадим вновь перевёл взгляд туда, где только что стояла Ефанда, но молодой княгини уже не было. Он недоуменно перевёл взгляд на Доброгневу.
-Она ушла, - просто ответила девушка. - Не захотела подавать несбыточных надежд. К чему тебе чужая жена, брат? Оглядись кругом, жизнь без неё не потеряет смысл.
Боль разочарования стиснула сердце. Груз несбывшихся надежд и невосполнимой утраты всей своей тяжестью опустился на плечи. В самом деле, о чём он думал, на что надеялся? Однако уже через мгновение мощная волна гнева затопила душу Вадима. Гнева на сестру, на Ефанду, Рюрика, Морену, Дира, Аскольда, на всю свою неудавшуюся жизнь. С перекошенным от злобы лицом князь обернулся к Доброгневе...
Отчаянный вскрик струн - как тот, когда погиб Соловей - больно ударил по ушам. Неожиданно ветер, бушевавший в лесу, с воем и хохотом ворвался на поляну. Добрый согревающий огонь мигом погас. В страхе Вадим попытался схватить за руку сестру, но рядом уже никого не было. С криком ужаса он вскочил на ноги...
...Светец давно догорел, а в потухшем очаге огонь не разводили с самой осени. Лишь мохнатая шкура защищала князя от холода. Вадим сидел на ложе, непонимающе уставившись в темноту. Слёзы текли по щекам. Сердце разрывало чувство невосполнимой потери. Князь точно знал, что сегодня он навсегда потерял любимую сестру.
Князь Рюрик меж тем не спешил более предаваться тревожным мыслям. Напротив, сердце его радостно пело. То ли чудесная гривна, подаренная Кием, придавала уверенность, то ли ещё по какой причине, но более в голову князю не приходили мысли о смерти. Или, быть может, и впрямь мечом махать легче, нежели терпеливо ждать чего-то, предаваясь безрадостным помыслам? Нынче рано утром у ворот, точно по слову всесильных богов (либо по просьбе Сварга) появился молодой парнишка, ведущий под уздцы четверых справных коней. Нынче все обитатели сварговой усадьбы покинули своё обиталище и направились к озеру Тёмное, а к полудню примкнули, наконец, к войску, которое вёл верный Дубыня.
Озеро, раскинувшееся посреди леса, всё ещё будило в душе неприятные воспоминания, но Рюрик уверенно загнал их на самое дно своей памяти. Его дружина и ополчение развернули становище на его берегу. Ни страха, ни малейшего волнения никто, похоже, не испытывал. Люди разводили костры, готовили пищу, кто-то деловито осматривал напоследок оружие - ни суеты, ни лишней тревожности. То тут, то там среди воинов мелькали фигуры Ольги и Ефанды, либо белые одежды Сварга. Мысленно князь морщился, но не связывать же их, в самом деле. Лишь когда показалось войско Вадима, варяг заметно напрягся. В памяти слишком ясно жило воспоминание о той ночи в осеннем лесу, которая едва не стала последней для него самого и его войск дружины. Нет сомнений, что и сейчас среди «новгородцев» не менее половины нежити. Но Перунова невеста, незнамо каким чутьём угадавшая волнения родича, поспешила его успокоить.
-Не беспокойся, княже, - проходя мимо, шепнула она. - Нынче ночью у Морены едва ли хватит сил на какие-нибудь каверзы. И потом, богине смерти нужно, чтобы её победу признали другие боги. Значит, битва должно быть днём.
Рюрик, конечно, верил её словам, но всё-таки волнение не покидало его.
Когда садящееся солнце окрасило снега и верхушки деревьев в багрово-золотистые тона, рюриковичи начали готовиться ко сну. Князь меж тем предусмотрительно расставил караульных и назначил смену. Те из воинов, кто был постарше, спать легли рано, понимая, что от того, как они отдохнут и наберутся сил, может зависит прежде всего, увидят ли они следующий закат. Ефанда тоже на удивление рано скрылась за занавесью шатра и улеглась почивать. А вот молодёжь, собравшись у одного из костров, внимательно слушала старого Сварга, что-то увлечённо им рассказывающего. Подойдя поближе, варяг услышал следующий сказ:
-Давно это было, очень давно. Ещё в те благословенные времена, когда светлые боги без труда могли спуститься на земную твердь, не опасаясь скверны людской. В одном племени, что стало матерью всех славянских племён, жил мудрый вождь и великий воин по имени Дид со своей женой - красавицей Ладой и славной дочерью по имени Леля.
-Брешешь, старик, - проворчал один из гридней. - Все знают, что Дид, Лада и Леля - боги, а не простые смертные.
-Богами они, волей Перуна, стали потом, когда сбросили бремя человеческих тел, - спокойно возразил ведун. - А в те стародавние времена все они были простыми людьми, как мы с вами. Так вот, однажды на красавицу и умницу Лелю милостивым взором глянул сам Перун, и сердце его ретивое наполнилось любовью. И тогда бог-воитель, подчиняясь тем законам, что сам же и установил для людей, в образе человеческом спустился на землю с тем, чтобы честь по чести просить у рода руку их дочери. Дид и Лада поначалу ласково приняли незнакомца, оказывая ему должные почёт и уважение, как и всякому гостю. Однако просьбе отдать ему в жёны дочь не обрадовались, хотя тот и пришёлся девушке по сердцу. Шутка ли, отдать свою кровиночку незнакомцу без рода и племени? Долго пришлось Перуну доказывать, что он достоин сей чести. В то время он и сдружился с одним из братьев Лели Кием, научил его кузнечному делу, чем опять-таки снискал уважение остальных родовичей. Наконец сердце родительское растаяло, и они позволили дочери дать согласие парню. Лишь после свадьбы Дид и Лада узнали, кого на самом деле приветили они в образе безродного бродяги. В положенное время Леля порадовала мужа сыном, а после и дочерью. Когда же дети выросли, Перун с женой поднялись в светлый Ирий.
Дедушка замолчал и, по-стариковски пожевав губами, стал пристально вглядываться в огонь, будто в блеске пламени видел образы давно ушедших времён.
-Но в жизни всё случается. Не познавши горя, как узнать радость? Посетило горе и Перуна. Жену его, нежную Лелю, по злобе великой похитила Морена. Желая покрепче насолить богу грозы, она украла у своего мужа Чернобога чародейский посох, заперла Лелю в железных горах и всячески измывалась над ней. Даже Чернобог ничего не знал о безумствах своей жены. Когда же узнал, то вынудил её вернуть Перуну его любушку, но та отдала Лелю, только когда жизнь отняла, а душу оставила при себе. Перун в горе удалился от мира людей и долгие годы никто не знал, где он. Лишь спустя  многие лета Кий нашёл своего побратима, рассказал, сколь тяжко бремя, возложенное на людей злобной Мореной. Тогда Перун вновь поднялся супротив человеконенавистницы и, наконец, победил её, а душа его жены вновь оказалась у него. Но долго ещё бог грозы маялся без жены, и лишь теперь он нашёл способ одеть душу любимой телом. Морена в ужасе бежала и долго ещё боялась показаться на глаза кому-либо, но чародейский посох Чернобога прихватила. Вот нынче супротив неё и пойдём войной все мы.
Сидевшие вокруг костра воины молчали, обдумывая то, что рассказал Сварг. Ни у кого не было желания обсуждать сей сказ. Молчал и Рюрик. Конечно, быль, поведанная знахарем, сильно отличалась от того, что князь знал об истории Перуна. Но отчего-то верилось - всё, что рассказал Сварг, есть истина. Недаром ведь перунова невеста столь дерзко говорила с Позвиздом, отменно владеет тем, что посвящённые называют чародейством, да и Перун, судя по всему, действительно благоволит ей. Глазами Рюрик нашёл Ольгу. Та в полном облачении быстрым шагом пересекла поляну и нырнула в тёмный лес. «Ступай за ней» - раздался в голове князя странный рокочущий голос. В самом деле, не в одиночку же девушке бродить по опасному нынче лесу. Поправив висящий у бедра меч, варяг бесшумно двинулся следом за ней.
Ольга зябко куталась в шубу, всё выше поднимаясь по лесистому склону холма. За ней, бесшумно ступая, крался Рюрик. Десница его давно уже покоилась на рукояти меча, готовясь в случае надобности отразить нападение и защитить девушку. Сама Ольга, казалось, не замечала следовавшего за ней на некотором отдалении князя. Вообще, со дня смерти Доброгневы ведунья постоянно пребывала в какой-то задумчивости. Как будто грезила наяву. Быть может, это близкое соприкосновение со смертью столь поразило девушку?
Наконец Перунова невеста вместе с тайно сопровождавшим её варягом поднялась на самую вершину холма. Странное дело: если склоны его была сплошь покрыта лесом, то самая верхушка была совершенно лысой, без единого деревца. Снег, сохраняемый тенью деревьев, здесь растаял, обнажая чёрную землю. Лунный свет, точно жидкое серебро, растёкся по поляне, оделив своим вниманием каждый камешек на земле, каждую веточку на дереве. Весь мир, казалось, замер в ожидании чего-то величественного и неизбежного.
Поднявшись на холм, Ольга сбросила шубу и тёплый платок, положила всё это на одинокий камень, притаившийся под деревьями на краю поляны. Дивные волосы цвета спелого ореха тяжёлой волной рассыпались по плечам, укутывая девушку почти до самых колен. Раскрыв обручья, поблескивающие на запястьях, Ольга распустила длинные рукава. Теперь они почти касались земли. Против обыкновения на девушке почти не было украшений, разве что вышитый пояс золотистой змейкой обвивал её талию. Глядя на все эти приготовления, Рюрик понял, что ведунья пришла сюда лишь с одной целью: при помощи древнего магического танца попытаться разбудить грозного Перуна и призвать-таки в их измученный, замёрзший край весну.
Девушка вышла в центр поляны и воздела руки к небесам. Танец начался. Подчиняясь одной ей слышной музыке, ведунья плавно поводила плечами, извивалась всем телом и кружилась, кружилась, кружилась... Когда-то, будучи совсем ещё мальчишкой, в доме своего отца варяг видел пляску заморской рабыни, специально обученной танцам. Движения той девчонки завораживали, обещали, манили... Но что значит пляс рабыни, готовой при грубом окрике или резком движении сжаться в комочек и стремительно забиться в дальний угол супротив танца свободной, красивой женщины, отдающейся движениям со всей страстью пылкой души?
Теперь и Рюрик слышал тихую, елё различимую музыку - слышал не ушами, а сердцем. Торжественная, величавая, протяжная, она то взвивалась до самых небес, то падала на дно самой глубокой пропасти. Мелодию можно было различить в потрескивании деревьев, посвистывании ветра, поскрипывании снега - всех тех звуках, которыми полон ночной лес. Теперь всю вершину холма заливал изумительный изумрудно-зелёный свет, который истекал не с небес, а из самой земли.
Лёгкий шорох вывел князя из восторженного оцепенения и заставил вспомнить, зачем же он, собственно, сюда пришёл. Оглянувшись, Рюрик увидел в нескольких шагах от себя две светящиеся точки. Громадный волк с белой полосой посередь спины крался к нему. Каким-то внутренним чутьём варяг понял: не просто волк от страшного голода решился напасть на человека - оборотень изготовился уничтожить воина, дабы после без помех расправиться с той, что кружилась сейчас на поляне. Не секрет, что оборотня нельзя убить простым оружием - только заговорённым, да чтоб полоска серебряная по лезвию шла. Таким и был аскольдов нож, с некоторых пор постоянно носимый Рюриком на поясе. Не отрываясь глядя в глаза волкодлаку, князь нащупал рукоять и без помех снял нож с пояса, готовясь защищаться. Волкодлак хищно ощерился, будто усмехнулся, потешаясь над глупостью человека, решившего выступить супротив него, и лениво прыгнул вперёд.
Неожиданно тёмная тень бесшумно распросталась над Рюриком, и вот уже два волка, сцепившись, катались между деревьями. Округа огласилась злобным рычанием, клочья серой шерсти летали вокруг - каждый из дерущихся истово стремился добраться до горла другого. Варяг ошеломлённо наблюдал за этой бойней. Он и хотел бы помочь своему спасителю, но как? Два волкодлака, казалось слились друг с другом, и различить где кто, было абсолютно невозможно. Но вот один из оборотней начал одолевать. Ринув наземь своего обессиленного противника, он стал пробираться к его горлу. В лунном свете ярко полыхнула белая полоса вдоль спины, и Рюрик без труда понял, кто из двоих есть его спаситель. Не раздумывая более, он с силой вонзил нож волку под лопатку - туда, где должно находиться сердце. Волкодлак взвился от неожиданности и боли, попытался зубами достать рукоять ножа, но шерсть вокруг раны быстро занялась голубоватым пламенем. Через мгновение в бело-голубом огне с диким воплем корчился человек, а ещё спустя миг от него осталась лишь горстка пепла, поверх которой лежал подаренный Аскольдом нож. Князь поднял нож и вернул его в надлежащее место, лишь прошептал с благодарностью:
-Спасибо, сынок, пригодился твой подарочек.
Не теряя времени, варяг опустился на колени перед вторым волком, своим спасителем. Одного взгляда было достаточно, дабы понять, что тот едва ли доживёт до рассвета. На могучей шее зверя зияла внушительная рана, мощные лапы противника располосовали живот так, что внутренности едва не вываливались на замёрзшую землю, из многих ран на теле медленно сочилась кровь. Однако оборотень был ещё жив. Рассудок подсказывал, что самым правильным было добить благородного зверя, дабы избавить его от дальнейших мук, но рука не поднималась свершить столь страшное злодеяние. Пока волкодлак был жив, оставалась малая, совершенно призрачная надежда на его чудесное исцеление. Рюрик обернулся к той единственной, кто могла его сотворить.
Между тем в танце кружилась уже не одна девушка - целый хоровод несравненных красавиц. Их прекрасные тела, казалось, сотканы были из лунного света, а развивающиеся одежды - из клочьев тумана. Плавные, красивые движения сливались в чарующую пляску с замысловатым узором. Удивительно, но среди этих призрачных, полупрозрачных фигурок невозможно было различить одной женщины из плоти и крови - Ольги.
-Не надо, - услышал князь свистящий шёпот. - Не отвлекай её. Дозволь завершить начатое.
Рюрик обернулся. Вместо раненого, умирающего волка на мёрзлой земле в луже собственной крови лежал ладожский воевода Дубыня. Руками он пытался зажать рану на животе, но немеющие пальцы не хотели слушаться. Заглянув в глаза воеводе, варяг понял - даже самый искусный кудесник, появись он прямо сейчас, уже не сможет помочь. Сердце вопило, не желая мириться с неизбежным, но разум понимал - сделать ничего нельзя. Дубыня криво усмехнулся.
-Ну вот, княже, теперь ты знаешь, кем был тот оборотень, что сына твоего от бесчестия спас. Не чаял, что так о том узнать доведётся?
-Зачем же ты... так?
-На своего собрата кинулся? Так ведь волкодлак волкодлаку рознь. Кто-то Морене служит, кто-то - Перуну. Седой - оборотень матёрый, ты бы один с ним не сладил.
-Отчего же ты прежде никогда не сказывал, что ты... оборотень?
-Зачем? Люди боятся нас и от страха того ненавидят. Волкодлаки, как и простые люди, разными бывают, но ведь каждому в душу не заглянешь. Большая сила даёт большую власть, а большая власть - знатное искушение для слабой души. Не все выдерживают это испытание, но я сдюжил. А посему Морены я не боюсь. Не совладать ей со мной. Об одном лишь прошу: после смерти позволь родичам моим забрать тело.
Из уголка рта на бороду стекла тонкая струйка крови.
-Приподыми меня, - прошептал Дубыня. - Хочу посмотреть...
...Танец девушек меж тем из плавного и неторопливого превратился в неистовую пляску. Словно безумные девушки носились по поляне, высоко подпрыгивали, выгибались дугой, резко вскидывали руки, подчиняясь всё убыстряющейся мелодии. Берегини и вилы весело смеялись, и смех их напоминал шелест весны и шум дождя - звуки приближающейся весны. А прямо посреди поляны виднелась маленькая фигурка гусляра. Руки его быстрее быстрого порхали над струнами извлекая из них мелодию - ту самую, что прежде слышалась лишь сердцем, но более быструю.
Небо постепенно затягивало тучами. Вот уже лунный свет перестал пробиваться сквозь эту плотную пелену. Лишь зеленоватое зарево, идущее от земли, своим неясным, призрачным сиянием освещал всё кругом.
Вдруг далеко на востоке полыхнула первая зарница, а через несколько мгновений докатился громовой раскат. Следующая вспышка полыхнула гораздо ближе - Перун что было мочи мчался на призыв своей возлюбленной и её подружек. Вот молния ударила совсем близко, а гром оглушил своими раскатами. Наконец с неба хлынули тугие струи дождя, смывая всю скверну, что накопилась за зиму. С радостным визгом и смехом полупрозрачные девушки разбежались, будто растворились в дождевых каплях. Посреди поляны осталась лишь Ольга. Она стояла, запрокинув голову и простирая руки к небесам, как будто стремилась обнять того, кого только что пробудила от долгого, глубокого сна. Вдруг со стороны озера донёсся протяжный, неистовый вопль. Дубыня вновь усмехнулся.
-Ну вот и славно, - прошептал он. - Всё-таки у нас получилось. Теперь прими меня, господине...
Воевода закрыл глаза, дыхание его прервалось, по телу прошла последняя судорога. На миг князю почудилось, что с его уст сорвался маленький прозрачный мотылёк и устремился к небу, туда, где полыхали отблески золотой перуновой секиры, где громыхала его колесница.
Вскоре гроза начала стихать. Пошатываясь от усталости, к Рюрику подошла Ольга. Опустившись на колени перед мёртвым Дубыней, она длинным рукавом оттёрла с его лица кровь.
-Спасибо тебе, - прошептала Перунова невеста. - Спасибо за всё. ОН может гордиться тобой. Возвращайся к НЕМУ, могучий волот, до скорой встречи.
-Дубыня просил, чтобы тело его отдали родичам, - подал голос Рюрик.
-Да будет так. Вы можете забрать его, пусть покоится с миром.
Только теперь князь приметил троих вышедших из леса животных: волчицу и двух её отпрысков. Волчица, шедшая чуть впереди, вопросительно посмотрела на варяга и ведунью, подошла к распростёртому телу и уткнулась ему в плечо. Без всяких слов было видно, сколь велико и неподдельно её горе. Затем волчица вновь заглянула в глаза князю. «Помоги, человек» - безмолвно молила она. Без лишних слов Рюрик уложил тело Дубыни на спину одного из молодых волков. Волчица с благодарностью потёрлась мордой о бедро варяга, и вскоре вся троица со своей ношей скрылась за деревьями.
-Кто это? - спросил князь, догадываясь, впрочем, каков будет ответ.
-Это жена Дубыни и его сыновья. Будучи оборотнем, он мог в жёны взять либо смертную женщину, либо волчицу. Среди волков, знать, ему было вольготней.
Дождь по-прежнему лил из тёмной тучи, растапливая остатки снега. Вскоре, непонятно, каким образом, из земли стала пробиваться зелёная трава. Повеяло теплом. В воздухе запахло весной. На душе стала легко и свободно. Куда-то ушли мысли о неизбежном поражении и смерти. Впервые за многие дни варяг поверил, что и впрямь всё будет хорошо.
12. Наследник 
Проснулся Рюрик в прекрасном расположении духа. Накануне после их с Ольгой возвращения разговоров в лагере было только лишь о чудесной грозе и внезапно пришедшей весне. Однако назавтра предстоял тяжёлый, а для многих, возможно, последний день. Нынче же князь проснулся одним из самых первых, ещё до света, но вставать не спешил. Готовилась великая битва, способная решить будущее всего мира, так что не грех было и поваляться чуток, наслаждаясь данной богами жизнью. Потянувшись до хруста костей, варяг повернулся к своей жене, желая обнять её.
Ефанды рядом не было, что немало удивило и озадачило Рюрика. Выйдя из шатра, он направился к лесу. Ноги сами вынесли варяга к той берёзе, у которой, жалко скорчившись, сидела молодая женщина. Её нещадно мутило. Рюрик давно уже не видел жену в таком состоянии. И вдруг озарение, точно вспушка молнии, поразила его. Мужчина догадался о причине её недомоганий и слабости в последнее время.
Наконец Ефанда поднялась с колен, обернулась и тут же натолкнулась на суровый взгляд мужа. Тот подал ей чистую тряпицу и жёстко приказал:
-Сказывай.
Молодая женщина судорожно сглотнула, но врать не посмела.
-Непраздна я, - выдохнула она.
-Давно?
-Уж две луны.
-И ты, рискуя нашим ребёнком, отправилась в поход. Зачем?
Будто защищая ещё нерождённое дитя, Ефанда прикрыла живот руками. Только сейчас она поняла, каким суровым и жёстким человеком может быть её муж. Недаром его опасаются не только отроки, гридни и ближние бояре, но и многие князья. Но голос женщины приобрёл неожиданную силу.
-Пока наш сын в моём чреве, ни мне, ни ему ничего не угрожает. А вот тебе моя помощь ещё понадобится.
-Нет! Обойдусь как-нибудь на войне без беременной бабы. Я не раз бывал в боях, но ни разу не видел, чтобы занесённый меч остановили слёзы ребёнка, тяжёлое чрево женщины или даже мольбы матери. Поэтому ты сейчас же соберёшься и под охраной отправишься обратно в усадьбу, под покровительство Белуна.
-Даже если ты пошлёшь со мной десяток гридней, - сладко улыбнулась Ефанда, - и строго-настрого накажешь им день и ночь следить за мной, то и тогда я сумею сбежать от них и вернуться сюда.
-Жена, не гневи богов. У меня ведь хватит глупости поехать с тобой самому и лично передать с рук на руки Белуну.
Молодая женщина молча закусила губу. Она чувствовала, что от мужа можно ожидать любого безумства, но в то же время была уверенна, что место её нынче здесь, рядом с ним. Неожиданно из-за деревьев вышла Ольга.
-Ефанда останется, - тихо произнесла она. - На то была воля самого Перуна.
-Нет, не останется, чья бы воля это ни была, - твёрдо произнёс Рюрик. - Я ничего не знаю о воли Перуна и всерьёз мыслю, что это удобная побасенка для вас обеих. Просто моей сумасбродной жёнушке вздумалось приключений поискать на свою голову, а ты, Ольга, в том ей потворствуешь.
-Ефанда останется, - повторила ведунья, и взгляд её вперился в князя. Тот почувствовал, что не может отвести от неё очей. Сознание его заволокло туманом, стараясь лишить воли, а тихий, нежный голос что-то нашептывал, убеждая подчиниться. Рюрик отчаянно сопротивлялся, но постепенно всё-таки был вынужден сдаться.
-Ладно, пусть остаётся, - проговорил он. - Но на глаза мне лучше не попадайтесь.
И, резко повернувшись, князь скрылся за деревьями. Княгиня опустилась на землю и, закрыв лицо руками, горько расплакалась.
Меж тем лагерь, просыпаясь, жил своей обычной походной жизнью: разжигались костры, над ними подвешивались котлы, в которых кипятилась вода и запаривался кулеш. Будто и не должна была сегодня развернуться решающая битва между князем Рюриком и князем Вадимом, между Перуном и Мореной. Будущие мертвецы смеялись и шутили так же, как и те, кому суждено будет пережить этот день, так же зачерпывали ложками кулеш и вздевали брони.
В лагере Вадима по-прежнему царила тишина. Но вскоре и там стало заметно движение. Костров они, понятно, не разжигали. Над войском Морены, казалось, раскинулась колдовская сеть, которая заставляла людей не замечать усталость, чувство голода и присутствие среди них нежити, а самой нежити позволяло не бояться наступающего дня.
Наконец Око Богов[1], войдя в полную силу, милостиво обратило свой взор на землю. Оба враждующих войска уже в полном вооружении стояли друг против друга и ожидали только сигнала своих вождей, чтобы начать бой. Впереди ладожан в алом корзне и горящей на солнце броне восседал на сером скакуне Рюрик. Позади его войска, среди деревьев внимательный видок мог разглядеть двух женщин - княгиню Ефанду и её сестру Ольгу. Перед новгородской ратью в богатой княжеской одежде виднелся Вадим, а рядом с ним - костлявая, долговязая фигура Морены.
Князь Рюрик окинул взглядом безликую, серую толпу, которую представляло собой войско Вадима. Среди них не было ни одного конного воина. Даже князь-самозванец сам топтал землю сапогами. Конечно, ведь кони не выносят запаха мертвечины, а там - варяг был уверен в этом - под личинами воинов скрывались и упыри, и навьи, и прочие мертвяки, готовые в самый неожиданный момент предстать перед своими противниками в истинном обличии. И со всей этой жутью должны сражаться его люди? Рюрик тронул каблуками бока своего коня и смело выехал вперёд.
-Эй, Вадим! - громко крикнул он. - Ведь это, по совести сказать, наша с тобой распря. Так давай и решим её по-родственному и не станем губить остальных. Я вызываю тебя на Суд Божий, Вадим, сын Будивоя.
Богиня смерти охнула от неожиданности и попыталась перехватить Вадима, не позволить ему принять вызов, но тот решительно и, казалось, с облегчением качнулся вперёд.
-Я принимаю твой вызов, Рюрик, сын Годослава.
Где-то далеко-далеко пророкотал еле слышный раскат грома. Морена тут же сникла. Вызов был произнесён, услышан и принят, и теперь ничто и никто не смело нарушить святость поединка. Рюрик спрыгнул на землю и легонько хлопнул жеребца по крупу. Умное животное, привыкшее за долгие годы повиноваться малейшему движению хозяина, вернулось на своё место. Пока два воина из той и другой рати огораживали поле, оба князя быстро разоблачались. Наконец они, раздевшись до пояса, с мечами в руках, ступили в священное место. Красивое лицо Вадима исказила хищная ухмылка:
-Защищайся, князь.
Высекая при встрече искры, оба меча взметнулись над головами поединщиков.
Нет, не хотелось Рюрику проливать кровь своего родича. Бесспорно, ещё несколько лет назад подобная «нелепица» ничуть не смутила бы страшного Варяжского Сокола, но с тех пор многое изменилось и в его жизни, и в его душе. Князь действительно стал понимать всю ценность родственной крови - ведь и его враг был потомком Перуна, таким же, как и он сам. Но Вадима должно убить, иначе распрям, кровопролитию и прочим бедам не будет конца.
Варяг, давно уже изучивший все слабые и сильные стороны своего родича, прекрасно знал, что Вадиму более по душе стремительная, бешенная атака и такая же стремительная победа. Долгий, затяжной бой утомляет его. Поэтому князь, будучи более выносливым воином, поначалу занял оборонительную позицию. Его противник был превосходным воителем, меч мелькал в его руках, точно молния, а движения напоминали какой-то безумный танец - красивый и смертоносный. Но Рюрик был не прост: он, будто чувствуя, куда в следующий момент качнётся Вадим, безупречно отражал все его удары. Постепенно новгородец начал уставать, дыхание со свистом вырывалось  из его груди, пот градом катился по лицу, руки уже не столь уверенно поднимали тяжёлый меч. Видя это, варяг от защиты перешёл к нападению.
Теперь противники будто поменялись местами. Отныне Вадиму приходилось уже не нападать, а защищаться. В один миг его глаза, утратив былую насмешку, загорелись дикой ненавистью, но Белый Сокол теперь был явно сильнее. «Ненависть - очень коварное чувство, - вспомнил Рюрик слова Ольги. - Поначалу она как будто даёт тебе безграничную силу, но сама тем временем беспощадно подтачивает тебя и, в конце концов, забирает гораздо больше, чем дала. Лишь любовь даёт жизнь и силу, ненависть же забирает последнее». Князь воочию видел, что мудрая девушка, как всегда, оказалась права.
Варягу не пришлось долго ждать. Всё-таки усталость плохой советчик. Подавшись на обманное движение Рюрика, Вадим лишь на миг приоткрылся, но этого оказалось достаточно: тяжёлый меч вошёл в мягкую, податливую плоть в аккурат меж рёбрами. Серые глаза молодого воина широко раскрылись, меч выпал из враз ослабевших, ставших непослушными пальцев, рука невольно потянулась к глубокой ране на груди. Вадим безвольно рухнул на молодую, изумрудно-зелёную траву. Рюрик опустился на одно колено рядом со своим врагом. Лицо бывшего боярина исказила гримаса боли, в уголках рта появилась кровавая пена, но глаза горели всё той же отчаянной ненавистью.
-Вадим, скажи мне только, почему?.. - тихо спросил варяг, опскаясь рядом с поверженным противником на колени и пристально глядя тому в глаза.
-Глупец, ты так ничего и не понял, - Вадим усмехнулся окровавленными губами. - Я ведь в самом деле до рези в глазах и сердце ненавижу тебя. После смерти Гостомысла именно я должен был занять новгородский престол, но тут явился ты. С этой потерей я смирился с лёгкостью, но ты отнял у меня ту, что любима была мной больше жизни. Этого простить я тебе был не в силах. Именно ты, Белый Сокол, толкнул меня на все те преступления, что я совершил. Твоими стараниями попал я в объятья Морены, богини смерти. Ты же пустыми, глупыми разговорами вскружил голову моей сестре, и я потерял её гораздо раньше, чем она ушла в иной мир. Что ещё можешь отнять у меня ты, потомок Перуна, любимец богов?
-Пустые разговоры? - грустно улыбнувшись, переспросил Рюрик. - Это слова о преданности, чести и доблести ты так называешь?
-Честь, преданность... Да кому, кроме жалких глупцов и сопливых юнцов они нужны? Всё это лишь красивые слова, не более. Конечно, дорога в светлый Ирий навеки закрыта для меня, но я ни о чём не сожалею. А ты жди, князь, вскоре я приду за тобой. Ты выиграл эту битву, но ещё не победил.
Стоя на коленях рядом с изменником и клятвопреступником, Белый Сокол видел, что каждый последующий вздох даётся ему труднее, нежели предыдущий, а глядя в эти затуманенные болью и близкой смертью глаза, он вспоминал юную девушку с точно такими же глазами, убитую собственным братом. Когда же последний вздох замер на помертвевших губах Вадима, Рюрик поднялся с колен, подхватил свой меч и медленно направился к своему войску.
Неожиданно раздался жуткий рёв. Спокойные воды озёра заколыхались, и на его поверхности показалась огромная уродливая голова, похожая на змеиную, но заросшая жёсткой шерстью. Разгребая могучими лапами воду, чудовище подплыло к берегу, выбралось на сушу, оглядело всех пронзительными жёлтыми глазами. Довольная Морена радостно захохотала, предвкушая лёгкую победу. Поражённые люди не в силах были даже пошевелиться. Явно удовлетворённое реакцией чудище заревело, мощным ударом лапы отправило бездыханное тело Вадима прямо в озеро и тяжело, вразвалочку направилось к Рюрику.
Вдруг мощнейший раскат грома расколол небо прямо над их головами. Голубой небосклон разрубила золотая молния, вонзившаяся в дерево на краю поляны. Небо в мгновение ока заволокли сизые тучи. Воздух рассёк оглушительный женский крик. Князь замер: из тысячи других он узнал бы этот голос. Обернувшись, варяг увидел, что дуб, под которым стояла Ефанда, объят золотым сиянием, а сама женщина, раскинув руки, спиной прижимается к его стволу. В один миг любовь к жене и мысль о ещё нерождённом ребёнке властно заглушили голос обиды и раздражения. Рюрик, не раздумывая, ринулся к ней. Войско послушно расступилось, пропуская своего вождя, и вновь сомкнуло ряды за его спиной. Он уже почти достиг края поляны, когда дорогу неожиданно заступила Ольга.
-Стой, варяг! - властно крикнула она. - Ты только всё испортишь.
Повинуясь голосу ведуньи, князь остановился, но глаза его при этом горели столь мрачным огнём, что любой другой бы попятился, благоразумно убираясь с пути.
-Пусти, Ольга, - хрипло проговорил Рюрик. - Ты очень многое сделала для всех нас, но нынче, когда речь идёт о жене и ребёнке, память моя на редкость коротка.
-Неужели ты и впрямь думаешь, что я могу причинить вред своей сестре и её ребёнку? Мыслимо ли?
-Когда речь ведётся о Перуне - да!
Ведунья грустно усмехнулась:
-Оглядись вокруг, глупец. Неужели ты впрямь надеешься сам одолеть и Морену, и Волоса, которого она выставила тебе в поединщики? Лучше гляди внимательнее, дабы никто иной зла твоей жене не причинил. Если она умрёт - мы все обречены.
Меж тем золотое сияние, охватившее дуб и женскую фигуру рядом с ним, стекло к чреву Ефанды и выстрелило поверх людских голов золотым лучом. В тот же миг прямо перед чудовищем появилась высокая фигура воина в полном облачении. Лиловая рубаха блистала золотой вышивкой, на груди клубилась огненная борода, чёрные с проседью волосы рассыпались по плечам - сам Перун поспешил на выручку своему правнуку. В деснице бога грозы сияла золотая секира, шуйцу же оттягивал червлёный щит.
Выползшее из воды чудовище пронзительно завизжало и вдруг расправило тонкие кожистые крылья, которые прежде никто не приметил. Пару раз мощно взмахнув ими, Змей Волос поднялся ввысь и уже оттуда изготовился броситься на людей. Однако тут прямо с небес к Перуну спустился чёрный, точно сажа, крылатый конь. Бог грозы вскочил ему на спину, вскинул секиру над головой, и верный конь, точно пущенная из лука стрела, взмыл в небеса.
Морена, не желая более терять времени, подняла над головой свой посох, и новгородское войско, повинуясь её молчаливому приказу, выступило вперёд. Войско ладожан ощетинилось копьями, но многие невольно оборачивались к своему истинному вождю - князю Белому Соколу. Видя это, вперёд выступил Олег. Намедни Ольга заговорила ладожских коней, дабы те не чуяли мертвечины, и теперь урманин гарцевал на белом тонконогом скакуне.
-Други! - вскинув меч над головой, вскричал он. - Князю нашему достался последний, самый важный оплот, тот, что решит исход всей битвы. Нам же нужно уничтожить тех, кто посягает на нашу спокойную жизнь. Отведём же от потомков наших напасть сию!
Войско богини смерти лавиной катилось на ладожан. Вперемешку с обычными людьми здесь были волкодлаки, навьи, еретники, упыри и прочая нежить. Прямо на ходу мертвяки отряхивали с себя человеческое обличие, дабы смутить и напугать противника, а волкодлаки перекидывались в зверей. Предчувствуя это, многие из рюрикова войска запаслись серебрёным оружием, а те, что побогаче - и особой, заговорённой бронёй, покрытой серебром. Сварг, стоявший позади войска, призывал в помощь светлых богов. Его молитвы да чары его старшей внучки Ольги заметно ослабляли кощуны Морены - кое-кто из нежити прямо на ходу проваливался под землю, где ей, несомненно, было самое место. Кто-то из новгородцев, неожиданно прозревая, шарахался в сторону, видя, с кем, волей судьбы, они оказались рядом, и тут же гибли, растерзанные собственными «товарищами по оружию». Неяркое солнце, просвечивающее сквозь тучи, давило на ночных существ, лишая их сил. Время от времени с небосвода срывались молнии, испепеляя кого-то из новгородцев. Видя это, богиня смерти направила навершье своего посоха в сторону чародея, намереваясь уничтожить опасного старика, но не тут-то было. Предвосхищая подобный поворот, волхв окружил себя заговорённым кругом. Теперь лишь смертный, не прибегающий к чарам, мог добраться до него. Но здесь на страже деда стояла Ольга.
Наконец оба войска сшиблись. Стоны, крики раненых, скрежет метала наполнили воздух. Волкодлаки и мертвяки рвали коней и людей, да и обычные воины рубились, не отставая от них. Но и ладожское войско не оставалось в долгу, сторицей отдавая недругам кровавую дань. Морена с упоением вдыхала запах крови, смерти и битвы, разливающийся по полю.
Меж тем в небе также кипела битва. Перун и чудище сражались не на жизнь, а на смерть. Волос ловко уворачивался от могучих ударов бога грозы, но и сам не мог серьёзно навредить своему противнику. Временами молнии, срывающиеся с золотой секиры, достигали цели, и чудовище визжало от боли, но о серьёзных ранах речи пока не шло. Наконец подлый змей, изловчившись, крепко огрел Перуна по голове мощным ударом хвоста. На несколько мгновений бог грозы поник, упав на шею своего коня, и Волос, ликуя, спустился на землю и направился к беспомощной Ефанде. На миг морду его и озарила усмешка, но тут дорогу беспутному чудовищу заступил Рюрик.
Поначалу змей недоумённо таращился на новое препятствие, потом зло зарычал и, разинув зубастую пасть, ринулся на бесстрашного воина. Князь ловко отскочил, но тут же, извернувшись, полоснул мечом по несуразной лапе, уходя в сторону хвоста. Чудище взвыло и, как и предполагал Рюрик, забыв на время о его жене, развернулось к нему.
Продолжая отвлекать на себя внимание змея, князь судорожно соображал, как быть дальше. Нечего и думать о том, чтобы рассечь грудь зверю либо распороть брюхо - всё тело, точно прочной бронёй, покрывала чешуя. Голову срубить тоже не получится - здесь помимо чешуи были ещё и жёсткие густые волосы. Оставалось лишь одно уязвимое место - тонкие перепончатые крылья. Не смертельно, конечно, но наверняка крайне неприятно. Но до них ещё надо как-то добраться. Вряд ли чудовище будет спокойно стоять и ждать, пока Рюрик взберётся к нему на спину и отрубит их.
Вдруг послышалось знакомое ржание. На мгновение обернувшись, варяг увидел своего верного Лютого, мчавшегося к нему во весь опор. Вот он, случай! Изловчившись, князь запрыгнул в седло и, не сбавляя скорости, рванулся к чудищу. Однако то, оказывается, тоже не лыком было шито. Необычайно ловко для столь массивного тела Волос отпрыгнул в сторону, пропуская всадника мимо, и попытался резануть коня хвостом по ногам. Уводя коня в сторону, Рюрик резко рванул поводья, заходя своему противнику за спину. Но чудовище, явив чудеса ловкости, развернулось вокруг собственной оси, и прямо перед собой князь увидел разинутую пасть с двумя рядами острых, точно ножи, зубов.
Неожиданно что-то яркое полыхнуло на шее у варяга. Это волшебная гривна, подаренная Кием, поспешила защитить своего владельца от неминуемой смерти. Волос отступил, мотая косматой головой и жалобно визжа от боли в глазах. Недолго думая, Рюрик подобрал под себя ноги, встал в седле и одним безумным прыжком взлетел на спину чудовищу. Взмах тяжёлого меча - и вот одно крыло, безвозвратно изувеченное, висит лишь на куске кожи. Змей взвыл, забился от боли и встал на дыбы, сбрасывая своего коварного врага. Лишь на миг варяг, которого крепко приложило к земле, лишился сознания, но когда очнулся, увидел мощную когтистую лапу, занесённую над его головой.
Князь приготовился к смерти, как вдруг нечто тяжёлое ударило страшилище по спине. Волос отскочил от своей жертвы, развернулся, и Рюрик увидел Перуна, занёсшего для очередного удара свою секиру. Ещё миг - и злобное чудовище лишилось второго крыла. Обезумевший от страха и боли змей, громко визжа, рванулся обратно к озеру, топча всех, кто попадался на его пути. Через мгновение голова Волоса скрылась под водой. Проводив его взглядом, бог грозы обернулся к лежащему на земле князю и протянул десницу.
-А ты молодец, правнук, - проговорил Перун рокочущим голосом. - Если бы он убил женщину, мне бы туго пришлось. Ведь в ней жизнь, которая позволила мне спуститься на землю.
-Она моя жена, и этого достаточно, чтобы защищать её, не жалея собственной жизни, - проговорил варяг, принимая протянутую десницу и поднимаясь на ноги.
Бог грозы усмехнулся, повернулся лицом туда, где всё ещё шла битва. Вскинул к небу секиру. Неожиданно яркий луч солнца, пробившийся сквозь тучи, отразился от оружия и окутал золотым сиянием всю фигуру Перуна. В следующее мгновение подле Рюрика стояло совсем другое божество. Рассыпанные по плечам волосы, юное безбородое лицо, ясные голубые глаза, затканная золотом белая рубаха, круглый золотой щит в руках - едва ли нашёлся бы хоть один человек, кто не узнал Даждьбога.
Нахмурив ясный лик, солнечный бог обратил свой огненный щит против пособников Морены. Среди нечисти послышались яростные вопли и злобное ворчание. Колдовские чары, сплетённые богиней смерти, таяли, точно снег на солнце. Нежить рассыпалась в прах прямо на глазах, волкодлаков в один миг охватывало яркое пламя, сжигающее их, обычные смертные люди, освобождаясь от заклятья, бросали оружие и, благоговея, падали на колени. В один миг всё было кончено. Даждьбог улыбнулся своей лучезарной улыбкой, щит в последний раз ослепяюще сверкнул в его руках, и его место вновь занял Перун.
В душе ладожане уже праздновали победу. Однако про саму Морену забывать совсем не следовало. Видя, как рассыпается её тщательно подготовленное торжество, богиня смерти пришла в ярость. Но кто сказал, что она проиграла? Понимая, что другого случая у неё всё равно не будет, Морена поудобнее перехватила свой чародейский посох и метнула его в Ефанду. Подгоняемый колдовством и отчаянием богини, посох летел через поляну, точно копьё, нацеленный точно в грудь молодой женщине. При этом Морена не позабыла отвести глаза всем, кто мог помешать  избавиться от ненавистной княгини. Всем, помимо Сварга, защищённого чародейским кругом. Не раздумывая ни одного мгновения, старик кинулся между летящим копьём и своей внучкой. Острый посох с хрустом вошёл в его грудь, отшвырнув лёгкое тело шагов на десять. Бесстрашный дед умер, не успев ещё коснуться земли.
Богиня смерти пришла в бешенство. Воздев руки к небесам, она зло прокричала:
-Проклятье на весь род того, кто обитает нынче в чреве княгини, кто позволил Перуну явиться в этот мир. Велико будет племя его, но не жить его детям в мире и согласии, поскольку обуяет их великая жажда власти. Через них напитаются кровью земли сии. А ежели кто решится отказаться от власти и престола, тот ещё большие беды навлечёт на земли свои, и переведётся род перунов через ту брань...
Пока она говорила, бог грозы поднял брошенный Мореной посох и направил его навершье прямо на неё. Сорвавшийся с посоха луч ударил богине смерти в грудь, в один миг превратив её в ледяную статую, заставив тем умолкнуть. Подчиняясь воле Перуна, обращённая в лёд богиня поднялась в воздух, а после рухнула прямо в озеро.
-Отныне здесь тебе место, подле твоих слуг. Лишь здесь, в озере или на его берегу, будет отныне твоя обитель.
Озеро на миг затянуло тонким ледком, но вскоре воды его вновь растаяли. Перехватив поудобней посох, бог негромко позвал:
-Чернобог!
В тот же миг из-под земли вырвался столб чёрного огня, который сложился в мужскую фигуру. Чернобог и в самом деле был чёрен, лишь волосы, борода и усы его сверкали серебром.
-Почто звал, Перун Сварожич? - сверкнув в улыбке белыми зубами, спросил он.
-На вот, возьми, - бог грозы кинул Чернобогу колдовской посох. - Да не теряй больше.
-Вот благодарствую, - проговорил тот, ловя клюку на лету. - Утешил! А где жена моя?
-Здесь, в озере, - ответил Перун.
-Что ж, так тому и быть, - кивнул Чернобог, поднял над головой посох и буквально провалился сквозь землю.
-Что ж, теперь всё встало на свои места, - оглядывая место недавнего боя, проговорил Перун, и, взглянув на Рюрика, ободряюще положил руку ему на плечо. - А насчёт проклятия Морены ты не задумывайся сильно. То, что враждовать потомки твоего сына будут - тут уж ничего не поделаешь. Но о вырождение рода богиня смерти сказать поторопилась - то лишь от них зависит. И потом, у тебя есть ещё дочь. Её род будет не столь плодовит, зато своей разумностью и миролюбием её потомки уравновесят род вашего наследника. А там, глядишь, и найдут способ внуки ваши ослабить проклятье. А теперь мне пора.
Бог грозы обернулся, будто ища кого-то, и, встретившись взглядом с той, кого все называли невестой Перуна, протянул к ней руки. Не размышляя ни одного мгновения, девушка скользнула в объятья своего наречённого. Нежно прижав к своей груди Ольгу, Перун взглянул в её счастливое лицо.
-Прощайся со своей земной жизнью, - произнёс он, целуя ведунью в лоб. - Я жду тебя.
Вновь прогремел раскат грома, и бог-воитель, обернувшись сияющим золотым лучом, метнулся к чреву Ефанды, а затем с прежним грохотом вернулся на покрытый тучами небосвод. Обессиленная женщина, освобождённая, наконец, Перуном, пошатнулась и непременно упала бы, но заботливые руки мужа подхватили её. Супруги долго смотрели друг другу в глаза.
-Ты знала, что так будет? - спросил, наконец, князь. Княгиня кивнула. - Так почто же не сказала?
-А ты бы позволил?
Варяг отрицательно мотнул головой.
-Ну, вот видишь.
Тем временем Ольга подошла к мёртвому телу деда и простёрла руку над его устами. Нечто маленькое, похожее на белого мотылька, вспорхнуло от старческого лица и село на руку девушке. В тот же миг земля расступилась, приняв в себя мёртвое тело.
-Пусть дедушка покоится здесь, - проговорила ведунья. - А душу его я сама отнесу в Ирий.
-Что с пленными делать будем, князь?
Рюрик обернулся. Олег, взявший на себя командование в битве, решился, наконец, подойти к перуничам. Оказалось, что ладожское войско не слишком пострадало от зубов и когтей нечисти, и от мечей новгородцев. А вот пленных, бросивших оружие после прихода Перуна, взяли изрядно. Князь оглядел жалкую толпу склонивших повинные головы людей. Скорее всего, среди них были только те, кто был задурманен волей Морены, очарован её ведовством. Те, кто истинно был предан богине смерти, едва ли уцелели. Решение, принятое Рюриком было неожиданным даже для него самого.
-Хватит на сегодня пустых смертей, - проговорил он. - Тех из них, кто согласен принести роту на верность, оставить в живых. Остальных безжалостно уничтожить. Все тела закопать в землю, дабы не беспокоили нас после своей смерти.
-Что ж, мудрое решение, - похвалила Ольга. - Лишние смерти ни к чему не приведут, а милость надолго запомниться, как проявление настоящей силы. А мне уже пора.
Душевно обняв брата, сестру и её мужа, ведунья отошла чуть в сторону и вдруг, точно по ступеням, начала подниматься в небо. Всё выше и выше. Вспышка света - и девичья фигура исчезла, а вскоре затянутое тучами небо удивительным образом разъяснилось. На сердце нынче было удивительно легко и спокойно. Пора было возвращаться домой, в Новгород!
*  *  *
«По смерти князя Гостомысла править славянами стал внук его Рюрик, не имея ни с кем войны... Посадил он по всем градам мужей своих из варягов и славян, дабы суд справедливый судили и о земле радели, сам же именовался князь великий... И восстал против него боярин Вадим из родичей его... И убил его Рюрик в поединке...»
Так или почти так повествуют о событиях тех дней некоторые из дошедших до нас летописей. Последующие смена религии и власти безжалостно уничтожали всё, что противоречило новой доктрине. Позднейшие переписчики беспощадно вымарывали в первоначальных летописях всё, что касалось деяний древнейших богов. Да и сами рюриковичи не больно-то стремились сохранить повесть о том, как пришёл к власти их предок, считая молву о проклятье постыдной, а то и опасной для всего их рода. Вскоре среди простого люда всё это позабылось, и лишь сами потомки Белого Сокола ещё помнили подлинную историю их рода. Порой знания эти в неумелых, а то и откровенно глупых руках приводили к ужасающим последствиям.
[1] Око Богов - так иногда именовали солнце, считая, что оно присматривает за людскими делами, видя, что правильно, а что нет.