Антон Леонтьев

   Еще один знак зодиака

  
  
   … Незнакомец… смерил Берлиоза взглядом, как будто собирался сшить ему костюм, сквозь зубы пробормотал что — то вроде: «Раз, два… Меркурий во втором доме… луна ушла… шесть — несчастье… вечер — семь…» — и громко и радостно объявил: — Вам отрежут голову!
   М. А. Булгаков. Мастер и Маргарита
  
  
   — Как она умерла? Что было причиной?
   Элизабет Темпл долго смотрела на кусты роз. Заговорив, она произнесла всего лишь одно слово, но оно прозвучало, как гулкий удар колокола:
   — Любовь!
   — Любовь? — эхом отозвалась мисс Марпл.
   — Одно из самых страшных в мире слов, — ответила Элизабет Темпл и горьким, трагическим голосом добавила: — Любовь…
   Агата Кристи. Немезида.[1]
  
  
   Жизнь — большой сюрприз. Не вижу, отчего бы смерти не быть еще большим.
   Владимир Набоков. Бледное пламя.[2]
  
  
   
    Ирина Мельникофф

   
   Я была убита в день казни Джека Тейлора, более известного под прозвищем «Зодиак».
   Это произошло 27 января 1940 года. Та суббота выдалась полной суматохи — ведь ни мой шеф Квентин Мориарти, известный автор детективных романов, ни я сама не сомневались в том, что Джек Тейлор невиновен. Однако в итоге несправедливый приговор был все равно приведен в исполнение.
   Дело «Зодиака» наделало большого шума, хотя сейчас, наверное, о нем полностью забыли. А тогда весь Голливуд замер от ужаса, ожидая новой жертвы. Еще бы, ведь на совести того, кто убивал в соответствии со знаками Зодиака и отрезал жертвам головы, унося их с собой, было шесть кровавых преступлений.
   В действительности же — восемь. Как минимум восемь: седьмой жертвой стал Джек Тейлор, которого присяжные, не колеблясь, признали виновным (они совещались неполных двадцать минут, и любой и каждый в зале суда знал, какой приговор они вынесут), а восьмой — я сама.
   Да, «Зодиак» добрался и до меня, но не буду забегать вперед.
   В тот январский день лил дождь. Страницы газет и журналов давно занимали совершенно иные, гораздо более грозные новости — в Европе шла война, в которую позднее оказалась втянута как моя первая родина (Россия), так и моя вторая (Америка). О «Зодиаке» люди забыли, что лишний раз доказывает, как недолговечна сенсация в подлунном мире, а в особенности — в долине «фабрики звезд», в Голливуде.
   Впрочем, я несправедлива: газеты все же сообщили о предстоящей казни Джека Тейлора. Далеко не все, и многие — не на первой полосе (прошли времена, когда деяниям «Зодиака» уделялись передовицы всех изданий Америки — начиная от ведущих и заканчивая провинциальными листками). Но все же имя человека, дожидавшегося казни в федеральной тюрьме Лос-Анджелеса, по-прежнему навевало ужас.
   Джек Тейлор, сорока шести лет, по профессии бухгалтер, помешанный на астрологии, хиромантии и ясновидении, был для всех воплощением зла. Его именовали Джеком-потрошителем» сравнивая с так и не пойманным убийцей, творившим злодеяния в Лондоне в конце девятнадцатого века, и «Вулком Сердцеедом», монстром, совершавшим кровавые убийства в Экаресте, столице королевства Герцословакии, в начале века двадцатого.
   Мистера Тейлора отличало от двух этих анонимных и крайне жестоких представителей человеческий расы, на совести которых было около двух десятков жизней, то, что, во-первых, он был пойман, а во-вторых, как я уже отмечала, был невиновен. Он заявлял об этом на процессе, но ему, конечно же, никто не поверил: улик было уж очень много. Чересчур много, как заметил мой шеф Квентин Мориарти. Будто кто-то старался во что бы то ни стало очернить мистера Тейлора и свалить на него вину за «зодиакальные» убийства.
   Джек Тейлор, надо признать, был более чем подходящим кандидатом в жестокие убийцы: человек нелюдимый, он жил отшельником, сходил с ума по гороскопам, считая, что они определяют человеческую судьбу. Да и внешность у него была знаменательная — лысый костлявый череп, выпуклые водянистые глаза, длинные руки и неприятная, ввергающая в трепет улыбка. Да, тот, кто сделал Джека Тейлора «козлом отпущения», рассчитал верно — такой человек никогда и ни за что не вызовет сочувствия, ведь люди (а в особенности жители Голливуда) привыкли судить о собратьях в первую очередь на основании их внешнего вида.
   Насколько мне известно, со временем эта ужасная привычка (судить об окружающих на основании их внешности) приняла гораздо более уродливые и страшные формы. Как бы там ни было, для всех (даже для матери мистера Тейлора, бывшей супруги и его старшей сестры, которые не пожелали присутствовать на процессе и так ни разу и не посетили его в тюрьме) он был беспощадным и безжалостным маньяком, получившим по заслугам.
   Для всех — кроме моего шефа Квентина и, разумеется, меня. На адвокатов Джека надежды не было — он зарабатывал не так уж много, чтобы позволить себе говорливых и умелых законников. Несколько из них вначале заинтересовались шумным делом «Зодиака», о котором докладывали даже за границей (убийства имели место в 1938 году, и Европа, находившаяся на пороге очередной войны, желала отвлечься от собственных неразрешимых проблем, а потому проявляла любопытство к заокеанским преступлениям), но никто из них так и не взялся представлять интересы Джека Тейлора. Ведь выиграть процесс шансов не было изначально. Да и заплатить весомый гонорар Джек был не в состоянии.
   Неудивительно, что его признали виновным, а судья назначил высшую меру наказания — казнь на электрическом стуле. Квентин Мориарти и я, как могли, боролись за оправдание мистера Тейлора, однако что могли сделать два человека против системы? Мы помогли подать апелляцию, однако заранее понимали, что Джеку не позволят остаться в живых. Ведь в числе жертв «Зодиака» было несколько известных персон, и их родственники жаждали мести.
   Я довольно часто посещала Джека в тюрьме. Вначале он был настроен решительно, желая бороться за свое оправдание, однако затем, после отклонения апелляции, сделался ко всему безразличным. Его охватила апатия. Похоже, мистер Тейлор смирился со своей участью. Он постоянно твердил о том, что в его гороскопе значилось — ему придется стать жертвой несправедливого судейского решения.
   Так прошло немногим более года (приговор Джеку Тейлору был вынесен в самом конце 1939-го), и наступил день казни. Единственным человеком, который мог бы помиловать Джека, был губернатор штата. Квентин Мориарти, на тот момент — один из самых известных, если не самый известный автор детективов в Америке, вечный соперник Агаты Кристи, побывал в Белом доме на приеме у президента Рузвельта, который мог оказать давление на губернатора. Однако президент так и не решился это сделать, сочтя, что ему ни к чему вмешиваться в работу судебного аппарата.
   Помню, как Квентин позвонил мне из Вашингтона (я осталась в Лос-Анджелесе) и усталым голосом сообщил, что ему не удалось убедить президента. Поэтому все надежды возлагались на тогдашнего главу Калифорнии, однако все знали, что он не предпримет ничего, чтобы спасти Джека Тейлора.
   Казнь была назначена на девять вечера. Всю ночь накануне я не могла сомкнуть глаз, представляя себе, что Джек Тейлор находится в крошечной камере смертников, абсолютно невиновный и беспомощный. Я размышляла о его судьбе, втайне надеясь, что очередное видение посетит меня (видения стали моими спутниками с юности). Но, пролежав почти всю ночь с открытыми глазами в постели, я так ничего и не увидела. К великому сожалению, не я определяла, когда и какие видения навестят меня, а они сами выбирали момент, зачастую крайне неподходящий, и, словно кадры из фильма, вспыхивали у меня в мозгу.
   Когда я спустилась в столовую, то застала своего шефа и учителя Квентина Мориарти за кофе. Похоже, Квентин тоже плохо спал, наверняка размышляя о том, что пройдет всего лишь несколько часов и невиновный будет казнен.
   Квентин, откинув свежую газету (на первой полосе сообщалось о предстоящей казни «Зодиака») и не ответив на мое приветствие, проворчал:
   — Подобное обычно бывает в моих романах! Но там осужденного в последнюю секунду, когда его уже тащат к электрическому стулу, спасают.
   Я вспомнила первый роман Квентина Мориарти — «Смерть в музее восковых фигур». Именно в нем арестовывают невиновного, суд приговаривает его к смерти, и только благодаря титанической работе невесты осужденного и частного сыщика, профессора философии, удается отыскать истинного злодея и спасти несчастного от экзекуции.
   Завтракали мы молча — говорить было не о чем. Жизнь, как я убедилась уже давно, была не романом, в котором можно, по желанию автора или редактора, изменить печальный финал на хеппи-энд.
   — Он хочет, чтобы мы присутствовали во время приведения приговора в исполнение, — сообщил мне Квентин.
   Я знала о последнем желании Джека Тейлора — у него не было ни единого друга, и он не хотел умирать, находясь среди врагов или тех, кто считает его виновным. Отложив булочку, я сказала:
   — Я не смогу…
   — Конечно же, ты сможешь! — заявил Квентин.
   Я знала, что мой шеф умеет быть безапелляционным и частенько не считается с мнением окружающих. За те шесть лет работы у него секретаршей и помощницей я многому научилась. Для Квентина я стала дочерью — ведь его единственная дочь от первого брака умерла несколько лет назад (хотя он никогда не говорил об этом, и я случайно наткнулась на ее фотографию в старом семейном альбоме).
   — Не исключено, что губернатор все же решит помиловать Джека, — продолжил Квентин, закуривая сигару.
   Сидя в старинном кресле, в домашней вельветовой куртке, он являл собой образец великого писателя, романами которого зачитывались миллионы по всему миру — с ухоженной седой бородкой, проницательными голубыми глазами и знаменитой сигарой, которая стала его неотъемлемым аксессуаром.
   — Наверняка этого не произойдет, — вздохнув, возразила я. — Но шеф, вы должны что-то придумать! Вы же — самый известный писатель Америки! Вы создали двадцать два романа и более семидесяти рассказов!
   — А также не забывай о четырех пьесах и шести радиопостановках, — горько усмехнулся Квентин. — Но именно это мне и мешает. Мои слова в защиту Джека никто не воспринимает всерьез. Все считают мои выступления прихотью знаменитого детективщика, спутавшего реальность с выдумкой. Или у тебя было видение, Ирина?
   Я отрицательно качнула головой.
   — В последнее время, шеф, их не было вообще. Как будто кто-то перекрыл кран. Как бы я хотела узнать, кто является истинным «Зодиаком»!
   Шеф выпустил в потолок облачко дыма:
   — Обещаю тебе, что напишу об истории мистера Тейлора роман. Это — самое меньшее, что я могу сделать для него. Джек невиновен, как мы знаем, однако наше расследование не принесло результата. Ведь так?
   Я признала правоту шефа — не доверяя полиции, мы самостоятельно пытались провести расследование, желая вычислить убийцу, именовавшего себя «Зодиаком».
   — Я отправлюсь на прием к губернатору, — сообщил шеф. — Попробую уговорить его перенести казнь на несколько недель или, лучше, месяцев. Если мы не справились с расследованием, то поручим его профессионалам. Денег у меня, слава богу, предостаточно, я могу нанять нескольких самых известных сыщиков.
   Если Квентин принял решение, то разубедить его было невозможно. Он побывал на приеме у губернатора, но безрезультатно — тот заявил, что у него нет сомнений: убийцей по прозвищу «Зодиак» является Джек Тейлор. Поэтому нам не оставалось ничего иного, как отправиться под вечер в тюрьму, где намечалось приведение в исполнение смертного приговора.
   Около мрачного здания толпились зеваки, некоторые держали в руках самодельные плакаты с надписями: «Поджарьте «Зодиака» на электрическом стуле» или «Мы требуем отрезать Джеку Тейлору голову, как он это делал со своими жертвами». Наверняка среди собравшихся были поклонники той самой кинозвезды, Патриции Дамор-Блок, которую «Зодиак» лишил жизни.
   Ворота тюрьмы распахнулись, автомобиль, в котором мы находились, въехал во внутренний двор. Нас встречал лично начальник сего невеселого заведения. Подобострастно улыбаясь, он распахнул дверцу «Паккарда» и подал мне руку. Однако его внимание было сосредоточено, конечно же, на Квентине Мориарти. Еще бы, самый знаменитый писатель страны почтил визитом тюрьму!
   — Мы так рады видеть вас, мистер Мориарти, — раздался его льстивый голос. — Прошу вас и вашу секретаршу проследовать за мной.
   Мы оказались в здании тюрьмы. Я бывала здесь, и не раз, навещая Джека, ведь никто более не удостаивал его визитами. Директор вел себя так, как будто мы прибыли не для того, чтобы стать свидетелями казни, а находились на светском рауте. В своем кабинете он предложил нам кофе, а затем протянул Квентину книгу.
   — Моя супруга и я — ваши самые восторженные почитатели, — произнес директор. — И мы будем очень рады, мистер Мориарти, если вы подпишете для нас экземпляр вашего нового романа. Как вы все закрутили! Ни за что бы не догадался, кто убийца, если бы не подсмотрел в конец книги.
   Квентин поморщился (он как-то заявил, что нетерпеливых читателей, жадно пролистывающих последние страницы, дойдя лишь до середины романа, но желая утолить собственное любопытство, надобно отправлять на каторгу), однако милостиво начертал несколько слов и расписался.
   — Отлично, — выхватывая книгу с автографом моего шефа, заявил директор. — Мистер Мориарти, вы в самом деле хотите увидеть Джека Тейлора?
   — Да, — ответил Квентин. — Ведь он — невиновен!
   Директор снисходительно посмотрел на шефа (его взгляд, казалось, говорил: «Ты, может быть, и всемирно известный писатель, однако лопух, раз поверил заверениям о собственной невиновности кровавого убийцы») и, понизив голос, произнес:
   — Мистер Мориарти, скажите, а чья это была идея?
   — Что вы имеете в виду? — подозрительно спросил мой шеф.
   — Ну, идея со всем этим спектаклем, — пояснил директор. — Вы защищаете «Зодиака», пытаетесь доказать, что Джек Тейлор невиновен, и так далее. Ваша собственная или вашего издателя? Да вы не стесняйтесь, можете сказать мне правду. Это ведь увеличило вашу славу, тиражи и соответственно гонорары? Ловкий трюк!
   Я заметила, как шеф побледнел. Сейчас грянет буря! Но Квентин сдержался и ответил:
   — Моя позиция отнюдь не рекламный ход. Или вы думаете, что я готов ради собственной прибыли играть человеческой жизнью?
   Судя по хитрому выражению лица директора тюрьмы, тот в подобном не сомневался. Квентин поднялся со стула и громогласно произнес:
   — Благодарю вас за кофе, господин директор…
   Понимая, что шеф еле владеет собой, я пришла ему на помощь, сменив тему:
   — Господин директор, думаю, Джек уже ждет нас. Не соблаговолите ли проводить нас к нему?
   — Вы — единственные, кто пожелал увидеть «Зодиака» в день его казни, — усмехнулся директор.
   Мы прошествовали по длинным коридорам и очутились наконец в блоке, где содержались приговоренные к смерти. Джек в самом деле ждал нас. Он поднялся с застеленной кровати, на которой лежала Библия. Я заметила слезы в его глазах.
   — Мисс Ирина, я не хочу умирать, — произнес он тихо. — Пожалуйста, сделайте так, чтобы меня помиловали!
   Мое сердце разрывалось от его слов, но я знала: мы бессильны. Не помню точно, о чем мы говорили. Собственно, о чем можно говорить с человеком, которому осталось жить всего три часа? Джек передал мне два письма, адресованные матери, сестре и бывшей жене с крошкой-дочкой, и я заверила его, что они получат их (передать я их так и не смогла, ведь в тот день, как я отметила в самом начале моего повествования, меня убили).
   — Я так благодарен вам, — произнес Джек Тейлор. — Вы верите в то, что я невиновен. Но такова моя судьба — я родился под знаком Рыб, и на мою долю должно было выпасть много несчастий.
   Несчастный завел разговор о том, что его увлекало — о гороскопах и о том, как звезды управляют нашей судьбой. Ему требовалось отвлечься и забыться, но как может отвлечься и забыться человек, который знает: всего в нескольких десятках метров находится электрический стул, на котором ему предстоит умереть меньше чем через три часа?
   — Они сказали мне, что больно не будет, — произнес Джек. — Но нередки случаи, когда смерть наступает не сразу, и приходится дать еще один разряд…
   Он вещал об ужасных вещах, как о чем-то вполне обыденном и привычном. Что может быть ужаснее, чем ожидать собственную смерть? Впрочем, это чувство довелось испытать не только Джеку Тейлору, но и мне самой. Я ведь тоже оказалась однажды в подобной ситуации. Несколько ранее. Но тогда мне сказочно повезло — меня спас мой будущий шеф Квентин Мориарти.
   Время нашего визита истекло. Я заметила большой циферблат, на котором стрелки неумолимо приближались к половине восьмого. Джеку предстояло получить последний ужин и увидеться со священником. Мой шеф, похлопав Джека по плечу, вышел из камеры. Я же задержалась — Джек никак не хотел отпускать меня. Видимо, я была для него тем, в ком он черпал силы и на кого возлагал надежды. Его длинные бледные пальцы коснулись моей руки. Любой на моем месте оттолкнул бы Джека Тейлора и отшатнулся с гримасой отвращения на лице, но я видела в нем не кровавого убийцу, а обыкновенного человека.
   — Хотите, я предскажу вам судьбу, мисс Ирина? — спросил он и, не дожидаясь ответа, повернул мою руку ладонью вверх. — А потом вы можете уйти.
   Разве я могла отказать ему? Джек вперил взгляд выпуклых глаз в переплетение линий на моей ладони, желтый ноготь коснулся кожи. Внезапно Джек сипло вскрикнул и оттолкнул меня.
   — Он убьет и вас! — затрясся он. — Боже, мисс Ирина, он убьет и вас!
   В камеру ворвались два надзирателя, привлеченные криками Джека. Наверняка они получили распоряжение внимательно следить за ним.
   Я вышла из камеры. До меня доносились крики Джека:
   — «Зодиак»! Он доберется и до вас! Вы станете его новой жертвой, мисс Ирина! Берегитесь, умоляю вас!
   Мой шеф курил сигару, подле него стоял директор, лицо которого выражало притворное прискорбие.
   — Не обращайте внимания на то, что он вопит, — произнес директор, однако я заметила, что угрозы в мой адрес доставляли ему удовольствие. — Многие из осужденных на смерть теряют присутствие духа незадолго до приведения приговора в исполнение, хотя до этого вроде бы вели себя вполне адекватно.
   В камеру залетел тюремный врач с черным чемоданчиком, спустя минуту крики Джека стихли.
   — Ему ввели успокаивающее, — пояснил директор тюрьмы. — В некоторых случаях приходится прибегать к помощи медикаментов, чтобы унять особо буйных. А теперь я приглашаю вас на ужин.
   Я отказалась, так как знала, что кусок мне в горло не полезет. Да и что могло быть более циничным, чем спокойно вкушать еду, а потом отправиться в зал, где будет казнен Джек? Его крики стояли у меня в ушах. Что сделал бы на моем месте любой другой? Наплевал на последние слова Джека. Но только не я!
   В этом мире, как я знала, много загадок. Одна из них — те самые видения, что навещают меня время от времени. Некоторые называют их пророческими. Джек же верил в астрологию и хиромантию. И, как я убедилась, многие его предсказания соответствовали истине. Может быть, гороскопы тоже не обманывают?
   Я знала, что Джек никогда бы не стал угрожать мне или запугивать, заявляя, что «Зодиак» доберется и до меня. Я уставилась на свою ладонь, однако линии ничего мне не говорили. Откуда он взял, что и мне грозит опасность?
   — Забудь об этих глупостях! — услышала я голос шефа и, подняв взгляд, увидела перед собой великого Квентина Мориарти. — Несчастный понял, что спасения нет, и решил досадить тебе, заявив, что ты станешь следующей жертвой «Зодиака».
   — Но откуда мы знаем, что этого не произойдет? — медленно спросила я.
   Я никогда не верила в то, что судьбой, Богом или звездами нам заранее что-либо предначертано. Да, у меня бывали видения, однако они не имели ничего общего с «разговорами с духами» или с так называемыми предсказаниями — секундные картинки того, что произошло или произойдет. Ученые не располагали ответом на вопрос, какова природа этих видений.
   — Я никому не позволю отнять тебя у меня, — заявил твердо Квентин, и я знала, что его слова — чистая правда. — А сейчас нам пора. До казни осталось совсем немного.
   Нас отвели в помещение, в котором приводились в исполнение смертные приговоры. Оно оказалось небольшим (а мне всегда казалось, что это должен быть бесконечный зал) помещением, выложенным красно-сизой плиткой. Электрический стул стоял у стены — я старалась не смотреть в ту сторону. Примерно в пяти метрах от орудия казни находилось несколько рядов стульев. Для зрителей. Как будто мы присутствовали не на казни, а находились в камерном театре! Помимо представителей прокуратуры, здесь находились несколько журналистов и так называемых независимых свидетелей, которые должны были подтвердить факт смерти Джека Тейлора.
   Мы с Квентином заняли места в последнем ряду. Затем вошел инспектор Кронин, распространяя, как всегда, никотиновое амбре. Он сделал вид, что не заметил нас. Наконец появился директор в сопровождении надзирателей, а затем в помещение ввели и Джека, поддерживаемого с обеих сторон охранниками.
   Не знаю, чем его накачал тюремный врач, но Джек производил впечатление невменяемого. Рот его был приоткрыт, с губ капала прозрачная слюна. Джек был лыс, иначе бы его выбрили, чтобы лучше закрепить электроды на голове.
   Директор проинформировал всех присутствующих о том, что сегодня, 27 января 1940 года, будет приведен в исполнение смертный приговор в отношении Джека Тейлора. Того, о ком шла речь, тем временем усадили на электрический стул (он был вовсе не железным, как рисовался в моем представлении, а по большей части деревянным), закрепили руки, ноги и шею особыми скобами. Один из надзирателей протер череп Джека мокрой тряпкой, а затем на голову несчастного, с лицом, скрытым под черной маской, надели металлическую полусферу.
   Двое надзирателей скрылись за ширмой, где находились рычаги, подававшие электричество. Внимание всех присутствующих было приковано к перемещавшейся секундной стрелке часов, под которыми висели два больших черных телефонных аппарата. Все знали, что губернатор не позвонит и не помилует Джека, однако я тем не менее ждала: вот-вот раздастся трель, и директор объявит о том, что смерть заменена пожизненным заключением.
   — Мистер Тейлор, — обратился к Джеку директор, — желаете ли вы что-либо сказать напоследок?
   Джек уставился на директора мутными глазами и невнятно пробормотал что-то. Никто из присутствовавших не разобрал его слов. Директор попросил Джека повторить еще раз, и громче.
   — Я невиновен! — донесся до меня его хриплый голос. — Я невиновен! «Зодиак» убьет ее… Он убьет ее! Я это увидел у нее на руке!
   Секундная стрелка достигла верхнего деления, вместе с ней передвинулись минутная и часовая стрелки: было ровно девять. Директор последний раз взглянул на молчавшие телефоны, затем обвел взглядом нас, зрителей варварского спектакля, и кивнул.
   Его кивок означал одно — смерть Джека Тейлора. Раздался щелчок — один из надзирателей повернул рычаг. Тотчас послышался странный гул, сопровождающийся стонами, которые, впрочем, быстро утихли. Я вцепилась в руку Квентина, сидевшего рядом со мной, и закрыла глаза.
   … Девушка! На промерзшей земле, голая. Ее лицо и тело изуродованы — покрыты порезами и ранами. А шею пересекает ужасный шрам. Она — жертва убийства…
   Видение пришло ниоткуда, как это обычно и бывало. На мгновение я забыла обо всем, что происходит рядом.
   … Я оказалась где-то в лесу. Голые черные деревья, следы. Я склонилась над девушкой. Кто она, почему я увидела ее именно сейчас? Еще одна жертва «Зодиака»? На вид девушке — двадцать с небольшим, хотя сказать точно из-за ран, покрывающих лицо, сложно. У нее чудесные длинные светлые волосы. Она лежит в неестественной позе, как будто кто-то бросил ее здесь, словно сломанную куклу, словно ненужный манекен…
   Я открыла глаза и услышала тревожный голос Квентина:
   — Ирина, с тобой все в порядке? Ты так бледна!
   Снова послышался звук опускаемого рычага, по приказу директора подали второй, более мощный, разряд. Тело Джека затряслось. Я прикрыла веки — и видение, необычайно сильное (такого у меня, похоже, еще ни разу не было) снова утянуло меня.
   … Я чувствовала, что нахожусь в том лесу, где лежало обнаженное тело убитой девушки. Мне было холодно, ведь на дворе стояла зима. Я внимательно рассмотрела жертву. Ее одежда, небрежно сорванная кем-то, валялась неподалеку. Мое внимание привлекла правая рука девушки. Что-то сверкнуло в лучах полуденного солнца. Я склонилась над телом. Браслет!
   Внезапно девушка открыла глаза, я отпрянула. Мертвая попыталась подняться, из ее горла, кем-то перерезанного, вырывались звуки. Она хотела что-то сказать! Боже, такого со мной еще ни разу не было…
   Я пришла в себя от резкого запаха. Открыв глаза, увидела тюремного доктора, который совал мне под нос ватку, пропитанную нашатырем. Бледный Квентин склонился надо мной.
   — Она пришла в себя! — констатировал врач и, обращаясь ко мне, пояснил: — Мисс, вы потеряли сознание в комнате для экзекуций. Еще бы, казнь на электрическом стуле — зрелище не для слабонервных.
   — Что с Джеком? — спросила я.
   — Он умер, как того и следовало ожидать, — сообщил врач. — Не волнуйтесь, все прошло. Вы ведь ничего не ели? Вам необходимо подкрепиться!
   В голове у меня шумело, ноги не слушались, тело было как свинцом налито. Меня довели до автомобиля, Квентин бережно усадил меня на заднее сиденье и прикрыл ноги пледом. Как чертик из табакерки, возник инспектор Кронин — как всегда, с трубкой в руке, распространяя удушливый запах табака.
   — Ну что, ваши надежды пошли прахом? «Зодиак» получил по заслугам! — заявил он с нескрываемым торжеством в голосе.
   Мне внезапно показалось, что инспектор Кронин прямо-таки рад смерти Джека Тейлора. Шеф сухо попросил инспектора оставить нас. Тот, ухмыляясь и дымя трубкой, удалился.
   — Я знал, что тебе не надо присутствовать на казни, — заявил Квентин, заводя мотор. — Этот ужасный спектакль лишний раз утвердил меня в мысли, что смертная казнь — архаический обычай, который требуется как можно быстрее отменить.
   — У меня было видение, — сказала я тихо.
   — В момент казни Джека? И ты теперь знаешь, как нам найти «Зодиака»?
   — Нет, — ответила я и поведала Квентину о мертвой девушке.
   Выслушав меня, шеф сказал:
   — Крайне интересная история, Ирина. Но каким образом она связана с «Зодиаком»? Девица с браслетом — его первая жертва? Или, наоборот, жертва новая?
   — Не знаю, — ответила я честно. — Но у меня такое чувство, что ее смерть имеет самое непосредственное отношение к «Зодиаку» и его преступлениям. Если мы узнаем, кто она такая, та девушка, мы нападем на его след, я уверена.
   — Узнаем, но чуть позже, — заявил безапелляционно Квентин, — ибо я не хочу, чтобы ты сейчас принималась за расследование нового убийства.
   Мы вернулись домой, Квентин помог мне покинуть «Паккард». Слабость прошла, в голове прояснилось. Мой шеф приготовил на скорую руку яичницу с беконом и заставил меня съесть ее.
   — Так-то лучше, — сказал он. — А теперь ты должна отдохнуть! Сегодняшний день был для тебя очень тяжелым.
   — Для Джека Тейлора он был последним, — сказала я и отправилась к себе в спальню.
   Внезапная усталость охватила меня. Открыв кран и напуская в ванну воду, я уселась на край и задумалась.
   … И вот я снова в лесу. Ко мне тянется рука мертвой девушки. Она не причинит мне зла, мне не стоит ее бояться. Браслет, вот что она хочет показать мне! Серебряные диски, позвякивая, качаются на легком ветру. Их всего тринадцать. На дисках изображены искусно выполненные ювелиром знаки Зодиака. Но почему их тринадцать, а не двенадцать? Ведь знаков Зодиака ровно дюжина! Из горла покойницы вырывается сиплый звук, и я наконец разбираю то, что она силится все время сказать мне: «Джихада…»
   Я открыла глаза. Вода дошла до самого края ванны. Повернув кран, я выбежала из ванной комнаты и, спустившись, ворвалась в кабинет Квентина.
   Мой шеф сидел за массивным письменным столом, заваленным бумагами (Квентин, несмотря на мои старания, не уделял большого внимания порядку, предпочитая творческий хаос), и что-то быстро писал. Завидев меня, он в удивлении вскинул брови и, откладывая в сторону карандаш (все записи он делал синим или зеленым карандашом), спросил:
   — Ирина, дорогая моя, отчего ты не отдыхаешь?
   — Она снова явилась мне! — простонала я и без сил опустилась в большое кожаное кресло.
   Мой шеф, встрепенувшись, подошел ко мне и в волнении произнес:
   — Ирина, да ты вся дрожишь! Скажи мне, в чем дело?
   Я действительно дрожала, но не от холода (в кабинете Квентина пылал камин), а от ужаса.
   — Мы должны узнать, кто такая девушка, которую, вероятнее всего, зовут Джильда, — заявила я и поведала шефу о своем новом видении.
   Я окончила рассказ. Квентин, куря сигару и вышагивая по персидскому ковру, устилавшему пол кабинета, обмозговывал ситуацию. Много раз я видела его расхаживающим по кабинету, и это всегда значило, что он обдумывает очередной роман, рассказ или пьесу и принимает решение относительно того, как следует повернуть сюжет и кого из персонажей сделать убийцей.
   Наконец Квентин остановился и внимательно посмотрел на меня. Я поняла: он принял окончательное решение.
   — Нам не обойтись без инспектора Кронина, — сказал он.
   Я не сдержала вздох разочарования. Инспектор Лайонел Кронин вел расследование по делу «Зодиака». Он считался одним из лучших полицейских Лос-Анджелеса, однако характер у него был далеко не сахарный. Мне много раз приходилось убеждаться в этом.
   — Но ведь он не сомневается в виновности Джека, — возразила я. — И, кроме того, считает мои видения глупостью и выдумкой.
   — Ему вовсе не обязательно знать о том, что ты увидела. Однако ты права — мы должны найти девушку. Тем более что имя ее известно — Джильда. У нее имелся браслет с крошечными серебряными дисками, на которых изображены знаки Зодиака, и это значительно облегчит поиски. Наверняка в полицейском архиве имеется соответствующее дело.
   Я облегченно вздохнула и поняла, что иметь в шефах известного писателя детективных романов подобно подарку небес. Квентин, как обычно, разложит все по полочкам и докопается до истины. Ужасно жаль, что видение пришло ко мне в момент казни Джека, а не раньше. Ведь если мы наконец-то сумеем напасть на след истинного «Зодиака», то несчастного к жизни все равно не вернуть. Он станет, пожалуй, наиболее известной жертвой судебной ошибки.
   Квентин поднял трубку телефона и коротко переговорил с инспектором Кронином.
   — Он не проявил особенного энтузиазма, однако встретится со мной в управлении, — сказал Квентин. — Кронин, как ты знаешь, фанатик, если речь идет о раскрытии преступлений.
   — По-моему, инспектор не умеет прислушиваться к точке зрения других и, считая кого-либо убийцей, никогда не откажется от своего мнения, — сказала я.
   Увидев, что я поднимаюсь из кресла, Квентин строго произнес:
   — О том, чтобы ты покидала дом, не может быть и речи! Тебе необходим покой, дорогая моя. И не смей спорить, все равно я не возьму тебя с собой к инспектору. Но ты узнаешь обо всем, что нам удастся найти в архиве, я тебе обещаю.
   К моему великому сожалению, Квентин отправился на встречу с инспектором один. А перед уходом посетовал на то, что миссис Ли, приходящая экономка, не может остаться со мной. Однако я заверила, что не маленькая девочка и сиделка мне не требуется.
   Квентин уселся в «Паккард» и, помахав мне на прощание рукой, успокоил, сказав, что постарается вернуться как можно быстрее. Я вернулась в дом: часы показывали пять минут двенадцатого. Я и не подозревала, что разговаривала с шефом в последний раз в своей жизни.
   Примерно через двадцать или тридцать минут (я дремала в кресле) пронзительная трель телефонного звонка прорезала тишину, окутавшую большой особняк Квентина Мориарти. Я была в плену странного сна. Что-то не давало мне покоя, скорее всего, новое видение. Джильда… «Пурпурная орхидея»… Ну конечно же!
   Я встрепенулась и схватила трубку аппарата, стоявшего на журнальном столике. Думала, что звонит мой шеф, однако это оказался инспектор Кронин. Я не сразу узнала голос инспектора — он звучал глухо и совсем не походил на обычный тон полицейского. И решила не говорить ему о своем открытии.
   — Эти чертовы телефоны так искажают голос! — воскликнул инспектор. — Но к делу: нам требуется ваше присутствие, мисс. Мистер Мориарти сейчас не может говорить, он в архиве, но он просил передать вам, что мы наткнулись на кое-что чрезвычайно занимательное. Похоже, вы правы — «Зодиак» все еще на свободе!
   Мое сердце забилось так сильно, что я испугалась — не выскочит ли оно из груди. Дрему как рукой сняло, и я с готовностью сообщила:
   — Я сейчас же отправлюсь к вам…
   — Мы покинем управление, чтобы отправиться по горячему следу, — перебил меня инспектор. И я еще раз подивилась тому, как незнакомо и странно звучит его голос. Не представься звонивший инспектором Кронином, я бы ни за что не угадала, с кем говорю. Да, инспектор прав: аппараты очень сильно искажают голос. — Поэтому возьмите такси, мисс, и оправляйтесь по следующему адресу. У вас найдется самописка и блокнот?
   Он продиктовал мне адрес (окраина Голливуда, где располагаются виллы давно забытых звезд эпохи немого кино), а я заверила, что постараюсь прибыть туда как можно быстрее. Такси, вызванное мной, не заставило себя долго ждать. Я заняла место в автомобиле и, сообщив адрес, попыталась угадать, что же узнали шеф и инспектор Кронин. Наверняка выяснили, кем является убитая девушка. Или, возможно, решили осмотреть место, где было обнаружено ее тело? Во всяком случае, они приоткрыли завесу тайны!
   Мы были на месте без десяти двенадцать. Я заверила таксиста, что ждать не требуется и, расплатившись, отпустила его. Он высадил меня около неухоженной виллы, в которой, создавалось такое впечатление, никто не жил. Подобных в этом уголке Голливуда предостаточно — хозяева или обитали за границей, или запирались в собственных дворцах, стараясь вернуть безвозвратно ушедшие времена.
   Ни Квентина, ни инспектора не было видно. Но Кронин сказал, что они будут ждать меня! Наверное, их что-то задержало, и они вот-вот появятся, успокаивала я себя.
   Легкий туман окутывал все вокруг. Запахнув манто, я подошла к воротам виллы. Нет ни таблички с именем, ни почтового ящика. Внезапно я услышала, как неподалеку треснул сучок.
   — Инспектор Кронин? — спросила я пугливо.
   Ответа не последовало. Нет, они бы ни за что не стали так пугать меня! Вдруг мне пришла простая и ужасная мысль — отчего я решила, что говорила по телефону с инспектором? Кажется, подобный трюк применил в одном из романов Квентина коварный убийца (произведение называлось «Полночь уже не наступит», одно из моих любимых). Там, в финале, преступник, понимая, что его разоблачили, выманивает отважную молодую журналистку посредством звонка, имитируя голос частного детектива, которому она помогает, и затем пытается убить. Только в самый последний момент героиню спасают, а убийцу хватают с поличным.
   Но романы, как я хорошо знала, далеко не всегда копировали жизнь. В любом криминальном произведении невинно осужденный никогда бы не был казнен на электрическом стуле, а тем вечером произошло именно это.
   Я еще раз позвала Квентина и инспектора, но мне никто не ответил. И тут вдруг показалась темная фигура, надвигавшаяся на меня из тумана. Я тихо вскрикнула и бросилась бежать. Тяжелое дыхание и топот за моей спиной свидетельствовали о том, что преследователь не желает сдаваться.
   Он нагнал меня за поворотом — я поскользнулась и, вывихнув ногу, упала. Тот, кто мчался за мной, приблизился. Я не видела его лица, однако заметила в руках этого типа веревку.
   — Ты и есть «Зодиак»! — воскликнула я. — Я тебя нашла! Ты не посмеешь причинить мне вред, потому что мои друзья, писатель Квентин Мориарти и инспектор Лайонел Кронин, уже на пути сюда. Да вот же они!
   Но мой нехитрый трюк не произвел на убийцу никакого впечатления. Я попыталась подняться на ноги, но у меня не получилось. Тогда я поползла на четвереньках прочь, моля об одном: чтобы все, что со мной происходит, оказалось видением.
   Но то было правдой. Мне не удалось далеко уйти. Убийца накинул мне веревку на шею. В глазах потемнело, в ушах зазвенело. Мне вспомнились слова Джека Тейлора — ведь он был уверен, что «Зодиак» доберется и до меня.
   Но кто же такой этот монстр? Из последних сил я сумела повернуться — мне хотелось взглянуть в лицо маньяка. Он был в длинном черном пальто с поднятым воротником и в шляпе, нахлобученной на лоб. Я впилась зубами в ладонь убийцы, затянутую кожаной перчаткой —
   «Зодиак» (у меня не было никаких сомнений в том, что я имею дело со знаменитым убийцей) болезненно вскрикнул и на мгновение выпустил меня. И тогда я сорвала с него шляпу.
   Месяц, вышедший в то мгновение из-за туч, осветил лицо «Зодиака». Я охнула и, не удержав равновесия, полетела на землю.
   «Зодиак» тем временем извлек из кармана пальто длинный нож (наверняка тот, при помощи которого он отрезал своим жертвам головы) и склонился надо мной.
   Я знала, что спасения не будет. «Зодиак» размахнулся, стальной клинок сверкнул нестерпимо ярко в свете месяца — и через секунду я была мертва. Но «Зодиак» продолжал с остервенением наносить удар за ударом даже после того, как жизнь покинула мое бренное тело.
   А минутой позже начался новый день, который, впрочем, мне не было суждено застать. Ведь я умерла в день казни Джека Тейлора, известного людям под прозвищем «Зодиак». И только я знаю, кто является настоящим «Зодиаком», однако поведать об этому никому не могу. Считается, что мертвые молчат. Но это не так, потому что смерть не есть конец. Она — только начало. Поэтому я и веду свой рассказ…
  
  
   
    Марина Подгорная

   
   — Марина!
   Я встрепенулась, как собака.
   — Марина!
   Я сорвалась с места и бросилась бежать.
   — Марина, черт тебя подери, где же ты?
   Капризный голос моей хозяйки, Валерии Артуровны Свентицкой, разносился по всему второму этажу ее подмосковного особняка, который она предпочитала именовать виллой.
   Приблизившись к двери, я почтительно постучала — не дай бог вторгнуться в святая святых одной из самых известных российских писательниц (почитающей себя, вне всякого сомнения, самой известной и, конечно же, самой одаренной) без стука. Даже если мадам Свентицкая и зовет меня, надрывая горло, это не значит, что я могу входить в ее будуар, не испросив разрешения.
   — Где же ты? — вновь послышался капризный голос Валерии Артуровны. — Что, заснула? Или в сортире засиделась?
   Нацепив сладкую улыбку, я вошла в будуар. Мадам Свентицкая подобно Джомолунгме нависла над огромным чемоданом, наполовину заполненным ее вещами. Похоже, она все-таки решила воспользоваться моей помощью.
   Валерия Артуровна грозно посмотрела на меня и изрекла:
   — Дорогая, советую тебе регулярно чистить уши. В следующий раз, если заставишь меня ждать, придется вычесть из твоей зарплаты значительную сумму в качестве штрафа.
   Мадам, отметила я, была в плохом настроении. Впрочем, я работала на Леру уже почти три года (мои предшественницы не задерживались больше пары месяцев) и прекрасно изучила все ее капризы. В том, что она может урезать мне зарплату, я не сомневалась. Мадам Свентицкая получала, по официальной информации, в год не меньше миллиона долларов, а по моей собственной — примерно в два раза больше, однако была патологически жадна. Видимо, сказывалось неискоренимое наследие тяжелого прошлого, когда она работала завучем в провинциальном ПТУ.
   Лера пихнула изящной туфелькой чемодан и, подойдя к трюмо, извлекла из изящного золоченого ящичка изящную сигарету и не менее изящно раскурила ее. Мадам Свентицкая была в курсе, что я не выношу табачного дыма, однако ей доставляло ни с чем не сравнимое удовольствие дымить в моем присутствии. Вот и сейчас она подошла ближе и, пустив прямо мне в лицо облачко дыма, заявила:
   — Ты, дорогуша, моя личная секретарша, соответственно, в твои обязанности входит и подготовка моего американского турне. Так что займись этим, и побыстрее!
   Я уныло уставилась в спину мадам Свентицкой, вышедшей из будуара, а затем опустилась на обтянутый розовым плюшем пуф (вкус моей хозяйки остался плебейским, несмотря на миллионные заработки или, наоборот, вследствие этого). Итак, мне велено собрать один из ее пяти (или даже семи) чемоданов, которые Лера возьмет с собой в Штаты, куда мы отправимся меньше чем через двадцать четыре часа.
   Я выудила из недр необъятного чемодана кружевной красный бюстгальтер и, хихикнув, представила себе мадам Свентицкую в оном (без оного представлять себе хозяйку мне запретило чувство прекрасного). И зачем старая каракатица берет с собой его — решила соблазнить своими дряблыми писательскими телесами парочку смазливых молодых актеров? Далее я наткнулась на несколько книг Леры (она любит перечитывать себя на досуге, восторгаясь собственной гениальностью) и на нечто большое, желтое и продолговатое, оказавшееся… вибратором. Отбросив с визгом последнюю находку, я уселась на пуф и задумалась о своей кошмарной участи. За что меня так наказали боги? Наверное, в прошлой жизни я слишком много нагрешила. К счастью, я знала, что долго заниматься укладкой вещей мне все равно не грозит — Лера, которая была помешана на гороскопах, была по знаку Зодиака Львицей и постоянно заявляла, что это созвездие императриц и королев, но копаться в своих вещах она никому не позволяла.
   Она и была императрицей российской беллетристики. Валерия Артуровна Свентицкая, сорока восьми лет от роду (она не любила, чтобы о ее возрасте говорили, предпочитала даже в официальных анкетах опускать год рождения) — королева криминальных разборок, царица убийств на почве страсти, инфанта подлых замыслов и великая герцогиня запутанных любовных линий.
   Я как-то на досуге пыталась осилить один из опусов моей хозяйки, но, одолев около ста страниц, решила, что, несмотря на большое количество трупов, обездоленных секретарш, влюбленных олигархов и романтических милиционеров-бардов, смысла в ее произведении ни на грош. Об этом я, конечно же, Лере сообщать не стала, а, напротив, рассыпалась в благодарностях, получив от нее очередной роман с дарственной подписью, кои складирую в своей комнате под кроватью.
   Вот уже без малого пятнадцать лет мадам Свентицкая выдавала бестселлеры, большая часть которых была экранизирована, и завоевала в рекордно короткие сроки сердца миллионов поклонников, а по большей части — поклонниц. Она умело смешивала коктейль из классического детектива (главный вопрос — «Кто убил старую тетушку?»), любовного романа (главный вопрос — «Почему он любит не меня, а эту длинноногую дылду-манекенщицу?») и романтического повествования, приправленного пикантными эротико-порнографическими деталями и налетом новорусской экзотики (главный вопрос — «Дорогая, ты хочешь стать женой миллиардера?»), разбавляя их в последнее время доморощенной философией (главный вопрос — «Отчего так тяжко живется на свете, если у тебя имеется счет с семью нулями в швейцарском банке?»).
   Раньше мадам Свентицкая, имевшая педагогическое образование, работала завучем в замшелом ПТУ не то в Вологде, не то в Воронеже, однако этот этап ее жизни остался в далеком прошлом. Уже много лет она проживала в Москве, где у нее имелась квартира-ателье на Арбате, офис на Патриарших прудах, а с недавнего времени еще и особняк (о, пардон, вилла!) в окрестностях столицы. Мадам Свентицкая постоянно мелькала на телевидении, присутствуя во всех ток-шоу, какие только существуют, одно время и сама вела передачу, бесславно приказавшую долго жить, по мере своих скромных сил принимала участие в светской жизни, являясь активным членом богемной тусовки, и весьма усердно тратила свои миллионы.
   Со своим мужем (кажется, третьим) она развелась вскоре после того, как ее романы начали приносить большие деньги и была организована шумная кампания в «желтой прессе» о том, как плохо живется несчастной писательнице-миллионерше, которую оставил муж-козел. Детей у Леры не было, но она как-то в минуту откровенности призналась, что она никогда и не печалилась по данному поводу. Зато у нее имелось предостаточное количество бойфрендов, которые были, как минимум, лет на пятнадцать, а то и добрых двадцать пять моложе Валерии Артуровны.
   Да и Валерией Артуровной Свентицкой она стала, выпустив свою третью книгу, принесшую ей прорыв — до этого она звалась Людмилой Анатольевной Скориковой, что, по справедливому мнению издателей, было слишком пресно. Так завуч ПТУ и превратилась и примадонну российской беллетристики.
   Лера получила немыслимое количество премий и призов, ее книги выходили умопомрачительными тиражами. У последних, однако, тираж был не тот, что раньше — пик славы мадам Свентицкой уже прошел, однако она не желала говорить на подобную смехотворную тему. Ее произведения имели даже некоторый (весьма, правда, скромный) успех за границей.
   Однако около года назад появилась небывалая новость (о ней даже сообщили по Первому каналу): к двум романам моей хозяйки проявил интерес Голливуд. Вначале я думала, что это «утка», запущенная с легкой руки пиар-отдела издательства, печатавшего труды мадам Свентицкой, цель которой — устроить скандал вокруг имени писательницы, чьи тиражи начали падать. Но выяснилось, что кое-кто в Америке действительно пожелал приобрести права на две книги Валерии Артуровны.
   Тотчас заработала машина слухов — назывались необычайные суммы гонорара, которые платила могущественная американская киностудия за переделку книг в сценарий. Знатоки уверяли, что действие фильма будет перенесено из России в США и Европу, а на главные роли прочили Кэтрин Зету-Джонс и Колина Фаррела. Мадам Свентицкая наслаждалась всеобщим вниманием. Ну а когда ей лично приглашение от киностудии все же не поступило, Лера решила сама слетать в Америку, благо, у нее имелся вид на жительство в США (спасибо пентхаузу в Майами, купленному с гонораров!).
   Мне как секретарше мадам Свентицкой было известно, что права на экранизацию куплены малоизвестным американским телеканалом и что гонорар, выплаченный моей хозяйке, никак нельзя назвать заоблачным. Из ее книг планировали сделать мини-сериал для «внутреннего потребления», и участие суперзвезд, как и звезд вообще, в нем не планировалось.
   Конечно, Валерия Артуровна не хотела и слышать о подобных мелочах. А поездку в Америку представляла всем как безусловный триумф своего творчества за океаном.
   Этим-то и объяснялся бедлам на подмосковной вилле. Я уныло перебирала нижнее белье мадам Свентицкой, когда она появилась и милостиво изрекла:
   — Так и быть, Марина, я тебя прощаю! Хотя запомни, более такого беспардонного поведения с твоей стороны я не потерплю.
   Сие означало, что я обрела свободу и могла покинуть будуар мадам Свентицкой — она решила укладывать чемодан со своими трусами и лифчиками собственноручно. Мне же было велено в который раз проверить все бумаги и документы, связаться с издательством и Голливудом, распространить пресс-релиз, ответить на письма… и так далее, и тому подобное.
   Валерия Артуровна Свентицкая, надо признать, умела довести до белого каления, и иногда (только иногда!) я мечтала о том, чтобы она упала с лестницы и свернула шею. Но ее смерть хоть и принесла бы мне избавление от многих проблем, но означала бы и потерю стабильного заработка. Что мне вовсе не улыбалось.
   Я, Марина Подгорная, оказалась в секретаршах великой писательницы случайно. Получив два высших образования, лингвистическое и экономическое (не считая театрального училища на заре моей туманной и, увы, такой далекой юности), я была готова принять ответственный пост в какой-либо крупной фирме, но, как на грех, мои таланты никому не требовались. Какое-то время я пыталась блистать в малоизвестном молодежном театре (однако, чтобы стать примой, требовалось спать с главрежем, и я, рады карьеры новой Сары Бернар, вероятно, поступилась бы девичьей честью, но этот толстопузый подлец ничего подобного мне и не предлагал!), подрабатывала на радио, специализируясь в области рекламы, затем ушла на телевидение (пятый заместитель десятого помощника главного вице), а оттуда перекочевала в издательство — в отдел рекламы и стратегического планирования. Именно в то издательство, где и выходили книги Валерии Свентицкой. Я отвечала в том числе за проект продвижения этого брэнда, и мне приходилось тесно работать с мадам Свентицкой, организовывая для нее интервью-термины, фотошутинги, автограф-сессии и промоушн-митинги с читателями.
   О Лере ходили слухи, что она — крайне сложный в общении человек. Помню, как увидела ее в первый раз и удивилась тому, что она совсем не такая молодая и уж точно не такая изящная, как на фотографиях. Мадам Свентицкая изводила меня своими капризами, но мне было велено выполнять все прихоти со сладкой улыбкой — еще бы, ведь она была одним из главных источников дохода для издательства.
   Каково же было мое удивление, когда Валерия Артуровна предложила мне перейти на работу к ней и стать ее личной секретаршей. Я знала, что в сей почетной должности никто не задерживается больше пары месяцев, но ответить отказом не смогла: предложение мадам Свентицкой более походило на приказ.
   Да и издательству требовался свой человек в окружении примадонны — в последнее время она уделяла слишком большое внимание своей телевизионной карьере, сдавая рукописи с большим опозданием, к тому же перешла отчего-то на квазиинтеллектуально-парафилософскую прозу а-ля ранний Сартр (или поздний Камю), напрочь забросив детективную стезю. Но народу (и издательству) требовались полюбившиеся герои Валерии Свентицкой, а не двухтомные размышления о тяжести бытия и легкости смерти. Чтобы наставить писательницу на путь истинный, руководство и приняло решение внедрить меня в ее ближайшее окружение. В мои обязанности входило следить за тем, чтобы никто и ничто не мешало великой романистке творить за ноутбуком последней модели в тиши квартиры-ателье или подмосковной виллы очередной роман нужного содержания и объема.
   Так я и превратилась в «серого кардинала». Кто бы знал, какие сцены мне приходилось переживать, какими упреками меня осыпала холеричная мадам Свентицкая, сколько раз она бросала в меня книгами и посудой, как часто она меня увольняла… И каждый раз я возвращалась к ней, потому что без меня Лера была как без рук. Она в глубине души (хотя никогда не признала бы это публично) была довольна тем, что я выполняла всю бумажную работу, а издательство было на седьмом небе от счастья по поводу того, что мадам Свентицкая наконец-то закончила эксперименты в области постмодернистской прозы и вернулась к полюбившимся народу и приносящим деньги героям, фабулам и жанрам.
   Убедить Леру в том, что в Голливуде ее никто особенно не ждет, оказалось невозможно. Контракты с американцами были давно подписаны через адвокатов, но мадам Свентицкая, давно заявлявшая, что в Москве ее гению сделалось тесно, настояла-таки на поездке в Лос-Анджелес. За счет издательства, разумеется.
   Американская сторона прислала приглашение для нее и для меня, ее верной секретарши, а издательство, скрипя зубами, забронировало два номера в одном из голливудских отелей. Под моим руководством была составлена программа пребывания известной российской писательницы в Лос-Анджелесе, включавшая посещение киностудии и нескольких вечеринок.
   Мы прибыли в Лос-Анджелес пятнадцатого ноября. В международном аэропорту нас встречали представители телеканала, купившего права на экранизацию романов мадам Свентицкой. В шикарном белом «Майбахе» (оплаченном самой Лерой) они доставили нас в отель.
   Лера — разве стоило ожидать иного! — была недовольна своими апартаментами, рестораном и обслуживанием. Она была разочарована тем, что ее не ожидали толпы журналистов и восторженных поклонников. Я же не стала упоминать о том, что ее имя в Америке никому ничего не говорит.
   Пять дней в Лос-Анджелесе пролетели очень быстро. Оставалось три дня до отлета в Москву, которые были посвящены походам по магазинам и развлечениям. Один из боссов телеканала устроил Лере и мне приглашение на один из приемов в Беверли-Хиллз, на котором, по слухам, должен был присутствовать сам Джек Николсон, который, как отчего-то вбила себе в голову Лера, должен сыграть в экранизации ее романов главного злодея — «крестного отца» русской мафии. Впрочем, как выяснилось в последнюю минуту, знаменитый актер отказался от мысли почтить прием своим присутствием, однако я намеренно не сообщила об этом мадам Свентицкой, не желая, чтобы у нее испортилось настроение — она как раз думала над сюжетом нового романа. Юбилейного, под номером тридцать пять.
   Прием, как оказалось, проходил на вилле режиссера фильмов ужасов, и на нем присутствовали актеры и актрисы второго и третьего эшелона. Мы с Лерой прибыли с изрядным опозданием — моя хозяйка считала, что такая известная писательница, как она, не должна появляться вовремя.
   Мадам Свентицкая обвешалась драгоценностями и выбрала платье с большим декольте. Когда мы появились в особняке, то на нас обратили внимание — кое-кто из гостей повернул головы, улыбаясь и шушукаясь.
   — Они меня узнали! — заявила Валерия Артуровна, нимало не сомневаясь, что именно ее появление внесло сумятицу в размеренный ритм одной из второстепенных вечеринок.
   Что ж, отчасти она была права. На нас (вернее, на Леру) обратили внимание. Но вовсе не по той причине, что узнали в ней знаменитую писательницу детективов из Москвы. Фурор произвел смелый вырез платья и большое количество брильянтов мадам Свентицкой.
   — Кто эта старуха? — услышала я фразу одной из молодых актрисулек и порадовалось тому, что Валерия Артуровна говорит только по-немецки, да и то на уровне завуча ПТУ. — Одна из тех, чья карьера, так и не начавшись, закончилась лет тридцать назад?
   Появился и хозяин «бала», который приветствовал нас с фальшивой радостью. Мне пришлось выполнять обязанности переводчицы для мадам Свентицкой, которая отчего-то решила, что должна вывалить на режиссера свои соображения по поводу того, как следует экранизировать ее романы.
   Когда тот, вежливо сославшись на то, что его зовут, исчез, Лера заявила:
   — Так где же Джек Николсон? Марина, ты ведь говорила, что он тоже здесь будет. Уж я-то смогу убедить Джека сыграть роль пахана Афанасия Заславского. Или олигарха Теодора Абрикосова. Или их обоих!
   Мне пришлось изобретать что-то на ходу, но я заметила — чело хозяйки помрачнело. Она, привыкшая к всеобщему вниманию на приемах в Москве, никак не могла смириться с тем, что в Голливуде никто не распахивает от удивления глаза при ее появлении и не протягивает робко блокнотик, умоляя дать автограф.
   — Никудышный прием, — заявила мадам Свентицкая. — Мы тут долго не задержимся!
   Чтобы скрасить как-то скуку, мы прошлись по вилле и попали в длинную галерею, уставленную восковыми фигурами. Они изображали разнообразных представителей фильмов ужасов (графа Дракулу, Фредди Крюгера, Хищника), а также знаменитых убийц и маньяков. Прошли мимо Джека-потрошителя, выполненного в виде закутанной в плащ фигуры с окровавленным ножом в руке, и остановились около человека, сидевшего на электрическом стуле.
   — Что за ужас! — воскликнула мадам Свентицкая, недовольно морщась. — Ну и вкус у хозяина виллы! Марина, у меня страшно разболелась голова!
   Последняя сакраментальная фраза означала, что нам пора. Но я, заинтересовавшись типом, которого, по всей видимости, собирались казнить на электрическом стуле, склонилась над табличкой и прочитала: «Джек Тейлор, он же «Зодиак», за минуту до приведения в исполнение смертного приговора 27 января 1940 года».
   — Занятная фигура, вы не находите? — услышала я мужской голос и обернулась.
   Позади нас стоял молодой мужчина лет двадцати восьми, причем, как я успела отметить, весьма привлекательной наружности: высокий, светловолосый, с атлетической фигурой и зелеными глазами. Я отметила, как Лера с шумом втянула воздух — субъект был явно в ее нимфоманском вкусе!
   — Что он сказал? — потребовала от меня немедленного перевода мадам Свентицкая.
   Я нехотя перевела слова молодого человека на русский. А он, растерянно улыбнувшись, воскликнул:
   — Ах, неужели вы и есть та самая известная русская писательница?
   О, его фраза тотчас растопила сердце Валерии Артуровны. Она царственно подала зеленоглазому красавцу руку и произнесла по-английски ту единственную фразу, которой я ее научила:
   — Хэллоу! Меня зовут Валерия Свентицкая, я — самая известная писательница детективов в современной России.
   Молодой человек (он походил чем-то на Брэда Питта в юности, и это заставляло мое сердце сладко ныть) склонился над рукой мадам Свентицкой и поцеловал ее. Архаичный жест мгновенно заставил мою хозяйку забыть о том, что у нее болит голова и что минуту назад она собиралась в отель.
   — Прошу прощения, что столь бесцеремонным образом помешал вашей беседе, — произнес красавец, протягивая мне руку (увы, поцелуя, по его мнению, я не заслужила). — Однако я заметил, что ваше внимание привлекла восковая статуя Джека Тейлора, более известного как «Зодиак». Ах, разрешите представиться! Меня зовут Эдвард Холстон, журналист.
   Заслышав, кем является красавец Эдик (так я сразу же окрестила копию Брэда Питта), мадам Свентицкая воспряла духом и зашептала мне:
   — Марина, немедленно договорись с ним об интервью!
   Откуда Лера взяла, что Эдик хочет взять у нее интервью, я не знала. Вероятно, моя хозяйка была уверена, что любой журналист, будь то русский или американец, жаждет одного — получить от нее, великой писательницы, ответы на животрепещущие (и не очень) вопросы современности. Но когда я сообщила Эдику, что мадам Свентицкая будет рада дать ему интервью, он встрепенулся и расплылся в улыбке:
   — С превеликим удовольствием! Я читал все ее книги, переведенные на английский, и с нетерпением жду появления новых.
   Лера была вне себя от счастья. Еще бы, любой писатель, в том числе такой маститый, как моя хозяйка, любит похвалы читателей, в особенности зарубежных.
   — Вы хотите написать о судьбе «Зодиака» и о его преступлениях? — поинтересовался Эдик у мадам Свентицкой.
   По глуповатому выражению лица Леры я быстро поняла, что она не имеет представления, кто такой «Зодиак», поэтому по собственной инициативе быстро ответила:
   — О да, мадам Свентицкая подумывает об этом.
   — Джек Тейлор был странным типом, — пустился в рассуждения Эдик. — На его совести шесть человек. Всем им он отрезал головы, а убийства совершил в соответствии с зодиакальным циклом, оставив на теле каждой из жертв небольшой серебряный диск с изображением соответствующего знака. О нем даже снято несколько фильмов. Правда, все — еще в сороковые — пятидесятые годы. Сейчас о «Зодиаке» никто и не вспоминает…
   Лера, которой я переводила рассказ Эдика, пожирала глазами молодого журналиста и наверняка пропустила мимо ушей историю знаменитого маньяка. Я же, припомнив что-то из журнальной статьи, которую мне когда-то довелось читать, спросила:
   — Но существует теория, гласящая, что он не был виновен, а стал жертвой судебной ошибки. Джек Тейлор даже на электрическом стуле заявлял, что не совершал убийств.
   Лера, обеспокоенная тем, что я слишком долго говорю с Эдиком и не перевожу ее умные замечания, прошипела:
   — Марина, ты что, флиртуешь с ним? Запомни, это я на приеме, а ты — на работе!
   Да, мадам Свентицкая умела поставить человека на место. Она взяла под руку симпатичного журналиста и исчезла с ним на террасе, оставив меня одну. Ее не смутило даже то, что ее английский смехотворен (несмотря на то, что везде заявляется — Лера говорит по-английски не хуже королевы Елизаветы). Впрочем, как выяснилось, Эдик говорил немного по-немецки и знал даже несколько фраз по-русски.
   Я уставилась на воскового Джека Тейлора, восседавшего на электрическом стуле. Если честно, то я много отдала бы, чтобы увидеть на его месте мадам Свентицкую. И сама бы недрогнувшей рукой привела в движение подающий электричество рычаг. Лера наверняка изобразит большой интерес к истории «Зодиака», и все ради одного — чтобы Эдик написал о ней статью, а затем (или, не исключено, до этого) побывал у нее в постели. Красавец Эдик вполне заменит ей старика Николсона!
   Я отправилась обратно в зал, где почтенная голливудская публика продолжала веселиться. Как бы хорошо было вернуться в отель, а лучше — немедленно вылететь обратно в Москву! Лера должна работать над новой книгой, а она завлекает в свои сети молодых журналистов, годящихся ей по возрасту в сыновья.
   Мои сумрачные размышления прервали восторженные возгласы и аплодисменты, в зале погас свет. Режиссер, отмечавший свой день рождения, получил подарок — огромный торт, который вкатили на тележке. Я зевнула и уныло уставилась на гору из крема и марципанов. Когда же это, право, прекратится!
   К хозяину дома подошел один из вышколенных слуг и протянул ему увесистый пакет, в котором, судя по всему, содержался еще один подарок. Тот положил его на стол, где высилась гора подобных свертков. Я не вытерпела и отправилась на поиски Валерии Артуровны и Эдварда Холстона. Журналиста надо предупредить о нависшей над ним опасности. Он ведь, бедняга, понятия не имеет о том, какая опасность ему грозит!
   В действительности же я испытывала непонятное чувство ревности. И что из того, что я была знакома с Эдиком всего десять минут? Мне хватило их, чтобы понять: он — тот самый мужчина, которого я искала всю свою жизнь!
   Похоже, точно так думала и мадам Свентицкая, которая громко хихикала, распивая с Эдиком шампанское около бассейна. Я подошла к ним и грубо сказала:
   — Валерия Артуровна, нам пора. Автомобиль ждет.
   Великая писательница с недоумением уставилась на меня. Я ей пояснила:
   — Вы же хотели покинуть скучную вечеринку, и я позаботилась о том, чтобы это произошло как можно быстрее…
   — Ах, милочка, ты, так и быть, можешь отправляться в отель, а я еще задержусь! — ответила мадам Свентицкая. Я заметила, что она уже сильно навеселе. Еще бы! Если вылакать три бутылки шампанского, то непременно окосеешь. Приблизившись вплотную к писательнице, я заявила:
   — Валерия Артуровна, прошу вас, следуйте за мной! У мистера Холстона, я уверена, имеются неотложные дела.
   — Ничуть, — заверила меня Лера. — Эд как раз берет у меня интервью.
   Эд! Вы только посмотрите — получаса хватило, чтобы она окрутила мальчишку! Как мне оторвать мадам Свентицкую от журналиста? Похоже, она не собирается расставаться с ним. Остается надеяться, что в нем не проснется азарт палеонтолога и он решит отказаться от дальнейших встреч с ходячим ископаемым — моей дорогой хозяйкой.
   Мое воображение лихорадочно работало. Наконец мне пришла в голову занятная идея. Конечно, то, что я придумала, чревато непредсказуемыми последствиями — например, немедленным увольнением. Однако я не позволю Лере, как коршуну, броситься на беззащитного цыпленка — журналиста Эдика!
   — Посмотрите, как хорошо сегодня виден Орион! — заявила я фальшиво-восторженным тоном и ткнула пальцем в небо.
   Валерия Артуровна и симпатяга-журналист, как по команде, уставились на звезды. Я коварным быстрым движением толкнула великую писательницу, та не удержала равновесия — и полетела в бассейн!
   О, это было поистине незабываемое зрелище: мадам Свентицкая, в своем шикарном платье и обвешанная с ног и до головы драгоценностями, плюхнулась в изумрудные воды искусственного водоема. Я не смогла сдержать победоносной улыбки. Мне было прекрасно известно, что Лера не умеет плавать. Кстати, этой чертой она почему-то с завидным упорством наделяла всех главных героинь своих романов.
   — Помогите, тону! — завопила Валерия Артуровна, отчаянно размахивая руками.
   Я не сдвинулась с места — в мои обязанности не входило спасать великую писательницу. Но затем произошло то, чего я совсем не ожидала — Эдик, скинув смокинг (фигура у него была изумительная!), прыгнул в бассейн вслед за Лерой.
   Около бассейна столпились пьяные гости. Эдик помог дрожащей Лере выбраться наружу. Вид ее был жалок — намокшее платье облегало ее пышную фигуру, безжалостно подчеркивая слишком объемные формы, прическа растрепалась, тушь и помада размазались по лицу. От прежней Валерии Артуровны Свентицкой, надменной и красивой, не осталось и следа. Все уставились на мою хозяйку. Я провозгласила по-английски:
   — Леди и джентльмены, русская писательница немного перепила и решила освежиться в бассейне. Прошу вас, воспринимайте это как проявление загадочной славянской души.
   Мне очень хотелось, чтобы поблизости оказалась пара вездесущих журналистов с фотоаппаратами и камерами, при помощи которых они бы увековечили позор Леры. Я уже представляла себе заголовок в газетах: «Русская писательница устраивает дебош на вечеринке в Голливуде».
   — Дорогая Валерия Артуровна, с вами все в порядке? — заботливо спросила я, поворачиваясь к насквозь промокшей хозяйке. — И как вы только упали в бассейн!
   — Ты меня толкнула, — сварливо пробормотала Лера.
   Я изобразила на лице совершеннейшее непонимание и принялась горячо уверять Леру, что она споткнулась и полетела в воду по собственному недосмотру. Тем временем Эдик накинул на плечи дрожавшей Леры свой пиджак, и романистка тотчас забыла обо мне, расплывшись в улыбке.
   — Вы — мой герой, — произнесла она. Я едва не заскрежетала зубами: оказывается, моя выходка только сблизила Леру и Эдика! И он тоже хорош: кто бы мог подумать, что репортер — такой галантный рыцарь и что он бросится за дамой в бассейн.
   послышапись дикие вопли, и я увидела, как несколько гостей в полной амуниции полетели в воду. Они последовали примеру Леры и решили немного поплавать! Скоро в бассейне плескалось не меньше двадцати человек в вечерних нарядах.
   Гордо подняв голову, мадам Свентицкая удалилась в дом, сопровождаемая журналистом Эдиком. Я с видом побитой собаки поплелась за ними. Похоже, мой план не сработал: вместо всеобщего посмешища Лера стала законодательницей моды на вечеринке голливудского режиссера.
   Через час, когда купание подошло к концу, а Лера пообсохла, я услышала дикий крик и устремилась из галереи, где рассматривала восковую нежить, в зал для приемов. А там увидела хозяина, державшего в руке нечто, напоминавшее большую стеклянную банку с каким-то большим овощем внутри. На мраморном полу валялась цветная обертка — значит, в руках режиссера один из подарков.
   — Господи, что это такое? — слышались изумленные и испуганные голоса.
   Я заметила приближающегося Эдика, который наконец оставил мадам Свентицкую. Вслед за тем раздался звон — режиссер выронил банку, которую держал в руках, и она, упав, разбилась.
   То, что я приняла за крупный корнеплод, в действительности было… человеческой головой! Кожа зеленовато-бледного оттенка, мутные глаза, слипшиеся волосы, вывалившийся изо рта сиреневый язык.
   Мне сделалось плохо, и я отвернулась. Получилось так (я этого не хотела, но втайне мечтала именно об этом!), что я уткнулась в грудь Эдику.
   — Не стоит волноваться, наверняка сейчас выяснится, что кто-то неумно пошутил, — заявил журналист бодрым тоном, однако создавалось впечатление, что он и сам не верит в то, что говорит.
   — Боже, да это человеческая голова! — завопило сразу несколько голосов.
   И вслед за этим мадам Свентицкая грохнулась в обморок. Эдик оставил меня и бросился поднимать несчастную с пола. Судя по тому, что она слишком уж медленно и чересчур картинно оседала, сознания она не теряла, а только решила натуралистично изобразить смятение своих чувств.
   Что-то звякнуло у меня под ногой. Я нагнулась и увидела небольшой черный мокрый диск. Вероятно, он вылетел из банки, в которой находилась заспиртованная человеческая голова. Я машинально подняла его и увидела странный знак:
   Какое-то странное чувство мелькнуло у меня, мне показалось, что я что-то вспомнила. Однако всеобщая паника не позволила мне сосредоточиться.
   Полиция прибыла чрезвычайно быстро — наверное, в Голливуде привыкли к постоянным неожиданностям на виллах богатых и знаменитых. Место происшествия (то есть зал для приемов, на полу которого лежала человеческая голова) тотчас огородили желтыми лентами, а несколько полицейских принялись опрашивать всех, кто находился на вечеринке.
   Когда настала очередь мадам Свентицкой, мне пришлось выступить в роли ее переводчицы. Я заверила офицера полиции, что нам ничего не известно и к убийству мы не имеем ни малейшего отношения.
   — Речь ведь идет об убийстве? — спросила я.
   Тот предпочел не отвечать на мой вопрос, однако я и так понимала, что вряд ли некто решил расстаться с головой по собственному желанию. Не исключено, разумеется, что произошедшее — глупая и безвкусная шутка. Может, один из приятелей или, наоборот, недоброжелателей режиссера прислал ему в подарок голову, похищенную из морга.
   Мадам Свентицкая очень правдоподобно изображала тяжелобольную, постоянно жалуясь на то, что у нее страшно болит голова. Подобная песня была мне очень хорошо знакома и не производила на меня должного эффекта. А вот Эдик попался и тотчас вызвался сопроводить нас обратно в отель.
   Пришлось долго ждать: на виллу понаехали многочисленные полицейские чины и даже представители ФБР. Наконец нам было дозволено отправляться по домам — к тому времени часы показывали около половины третьего ночи.
   Мы втроем оказались в «Майбахе», и как только захлопнулась дверь и машина тронулась с места, Эдик воскликнул:
   — Я знаю, кому принадлежит эта голова!
   Я в страхе посмотрела на журналиста, а он поспешил успокоить мадам Свентицкую и меня:
   — Нет, к убийству я не причастен. Тем более что оно произошло семьдесят лет назад. Вы помните историю Джека Тейлора по прозвищу «Зодиак»?
   — Он вроде бы отрезал жертвам головы… — неуверенно начала я.
   Валерия Артуровна, больно ущипнув меня, гаркнула:
   — Марина, будь любезна и переводи все, что говорит Эд! Я тоже хочу быть в курсе дела!
   Журналист продолжил:
   — Я уже поведал о своем предположении полицейскому, который меня опрашивал, однако он заявил, что такого просто не может быть. Так вот, «Зодиак», которым, по всеобщему мнению являлся Джек Тейлор, совершил в 1938–1939 годах шесть злодейских убийств. Жертвами стали в числе прочих и голливудские знаменитости тех лет. Так, одна из убитых им женщин — а он лишил жизни двух мужчин и четырех дам — была Аврора Демарко, молодая актриса, которой все предрекали небывалый успех и известность.
   Я воскликнула:
   — Теперь я вспомнила, где видела этот странный знак! Эд, у вас найдется блокнот?
   Мадам Свентицкая злобно уставилась на меня, уловив, что я тоже называю молодого журналиста Эдом.
   — Мой, к сожалению, промок, — ответил тот с обезоруживающей простотой.
   Тогда, покопавшись в сумочке, я выудила лист бумаги, ручку и нарисовала тот значок, который обнаружила на черном диске, вылетевшем из сосуда с отрезанной головой.
   — Вам известно, что это такое? — спросила я журналиста.
   Как жаль, что нас разделяла мадам Свентицкая! На мгновение мне представилось — мы в автомобиле одни, красавец Эдик нежно целует меня, а затем белый шикарный лимузин увозит нас в неведомую райскую даль. На таких сюжетах и специализируется моя хозяйка Лера Свентицкая.
   — Астрологический знак Овна! — выпалила увлекавшаяся астрологией великая писательница детективов.
   Я перевела Эдику фразу, и он, хлопнув себя по лбу, в волнении воскликнул:
   — Так и есть! Знак в самом деле похож на схематичное изображение рогов.
   — А вы, помнится, говорили, что актриса… Аврора…
   — Аврора Демарко, — подсказал Эдик, и я почувствовала, что мы можем составить прелестный тандем. Вот если бы только мадам Свентицкая не путалась постоянно под ногами!
   — Та самая Аврора Демарко была убита… — протянула я и запнулась.
   — Была убита за двое суток до своего дня рождения, который приходился на 23 марта 1939 года, — добавил с лучезарной улыбкой Эдик.
   Я тотчас подхватила:
   — Вы говорите, 23 марта? А солнце находится в астрологическом знаке Овна в период с… с… Одну минуту!
   Покопавшись, я вытащила глянцевый журнал, быстро пролистала его и наткнулась на то, что искала. Так и есть, не только в российских, но и в американских изданиях печатают всякую астрологическую чушь. Лера ей верит, а я — нет. Она, кстати, объясняет мое неверие тем, что я — «упертая, бодливая Козерожица» (ее слова!) — ведь меня угораздило родиться в середине января, а Козероги очень упрямы, их никаким Макаром не заставить принять противоположную точку зрения. Ну, не то чтобы я совсем не верила в астрологию… Гороскопы я регулярно читаю, просто не придаю им столь гипертрофированного значения, считаю забавной, но псевдонаучной ерундой, в то время как Лера на них попросту помешана.
   — Так и есть, посмотрите, — провозгласила я, подсовывая журнал Эдику.
   На секунду наши руки встретились. Лера, заметившая это, грубо выхватила журнал и, закрыв его, заявила:
   — Я и так могу сказать вам, что Солнце находится в знаке Овна с 21 марта по 20 апреля. Переводи, Марина!
   Моя патронша не упускала случая напомнить в очередной раз, кто в доме хозяин, а кто — всего лишь секретарша. Я сообщила о ее «великом открытии» Эдику. И он сказал, что, как и покойная Аврора, тоже Овен — его день рождения приходился на 11 апреля (красавчик назвал и год).
   — Я уверен, что голова, которую некто прислал в качестве подарка режиссеру, принадлежит… вернее, принадлежала Авроре Демарко, — сказал молодой журналист.
   Я же была в шоке от его даты рождения. Нет, не по причине того, что он — Овен (я же Козерог, а знаки Земли не подходят знакам Огня). Я пребывала в прострации по тому поводу, что у нас пребольшая (во всяком случае, для меня!) разница в возрасте — шесть лет. Я-то думала, что от силы два, ну три годика. А так я для этого молокососа (симпатичного, но, увы, молокососа) почти что бабушка. В любом случае шесть лет, попыталась я успокоить себя, не так бросаются в глаза, как целые двадцать шесть, которые разделяют его и Леру Свентицкую.
   — Вы и правда думаете, что голова принадлежит той несчастной актрисе? — произнесла я в ужасе. — Но вы сами сказали, что ее убили почти семьдесят лет назад! Г олова не могла так долго сохраниться!
   Эдик пояснил:
   — Вы ведь обратили внимание на то, что она была погружена в жидкость. Наверняка в формальдегид. В такой среде органические ткани могут сохраняться столетиями.
   — Какой прекрасный сюжет для моего нового романа! — прервала Эдика мадам Свентицкая. — Эд, вы ведь поможете мне разработать сюжет?
   И она волооко посмотрела на несчастного журналиста. Не позволяя беседе отклониться в опасную сторону, я продолжила:
   — Но ведь головы, если я не ошибаюсь, «Зодиак» похитил.
   — Верно, — заметил Эдик. — При аресте Джека Тейлора в его комнате была обнаружена окровавленная одежда, а в подвале — окровавленный нож. Это были очень серьезные улики, которые убедили присяжных в виновности Тейлора. Впрочем, в том, что он — убийца, никто не сомневался. Все желали одного: поимки и скорого наказания «Зодиака». Тейлор утверждал, что одежду и нож ему подложили, и защита продемонстрировала, что проникнуть как в комнату, так и в подвал его дома было плевым делом. Но, конечно, «отговоркам» никто не поверил. Интересно, что головы жертв так и не были найдены. И один из этих ужасных трофеев всплыл только этой ночью!
   — Но ведь Тейлора казнили, не так ли? Тут нет никаких сомнений? — спросила осторожно я.
   — В конце января 1940 года, — подтвердил журналист. — За казнью наблюдало не меньше двух дюжин человек, в том числе известный писатель детективов Квентин Мориарти, который до последнего пытался доказать невиновность Джека Тейлора.
   — Марина, почему ты мне ничего не переводишь? — грозно вопросила Лера. — Или ты думаешь, я буду сидеть дурой и слушать, как ты воркуешь с Эдом?
   Я внутренне застонала, подумав, что Лера могла бы жить в тридцатые годы и стать одной из жертв «Зодиака». Если бы он оттяпал ей голову, то я точно не стала бы горевать по этому поводу!
   — Мы ведем речь об убийствах «Зодиака», — заявила я, пытаясь успокоить разошедшуюся писательницу. Как ни хорош был журналист, я все же не хотела потерять из-за него место личной секретарши мадам Свентицкой. Да ведь имеются и другие способы разрубить гордиев узел, мелькнула у меня коварная мысль.
   — Но если Тейлора казнили без малого семьдесят лет назад, то каким образом голова одной из его жертв была прислана в подарок режиссеру сегодня? — ляпнула я.
   Воцарилась короткая пауза. Эдик, взглянув на меня, проронил:
   — Это и собирается выяснить полиция. Но у меня имеется несколько предположений по этому поводу…
   — Мне очень интересно узнать их! — заявила мадам Свентицкая, когда я перевела ей фразу журналиста. — Не сомневаюсь, что ваши предположения, дорогой мой Эд, будут верными!
   При переводе я опустила слова «дорогой мой Эд», решив, что они лишние.
   — Мы можем, во-первых, исходить из того, что головы в течение семидесяти лет были где-то спрятаны и некто наткнулся на них и решил использовать для ужасной шутки, — высказал одно из предположений журналист.
   Ничего себе шуточка! Хотя я, если честно, была готова, подобно нахальной распутнице Саломее, возжелавшей в качестве подарка голову Иоанна Крестителя на золотом блюде, потребовать себе ко дню рождения мозги мадам Свентицкой (в том, безусловно, случае, если таковые у нее наличествовали).
   — Однако дом Джека Тейлора был обыскан наитщательнейшим образом, и полиция не нашла следов ни одной из шести голов, — продолжал репортер.
   — Тейлор мог их, к примеру, зарыть, — вставила Лера.
   Я едва сдержала вздох — она обращается к собственному роману «Кровавые блестки прошлого», в котором внучка натыкается на тело бабушки, зарытое злобным убийцей в огороде, на грядке петрушки.
   — Мог, — согласился Эд, и я фыркнула, — однако какова вероятность того, что кто-то спустя семьдесят лет обнаружил их? Да и вряд ли бы головы были в таком отличном состоянии, проведи они столько лет в земле.
   Так-то, госпожа писательница! А то думаешь, никого умнее тебя не найдется?
   — Итак, версию о том, что некто наткнулся на тайник Тейлора с головами, мы расцениваем как не выдерживающую серьезной критики, — продолжил журналист. — Тогда позвольте изложить другое предположение: некто, совершавший убийства и сваливший вину на Тейлора, хранил все прошедшие годы у себя головы жертв.
   Я ахнула и прошептала:
   — «Зодиак» на самом деле остался непойманным? Вы это хотите сказать?
   — Я уже говорил, что Тейлор клялся в своей невиновности. Улик в его деле было предостаточно, как прямых — например, окровавленная одежда и нож, — так и косвенных: показания соседей, охарактеризовавших Тейлора как нелюдимого и странного типа, помешанного на астрологии и прочих мистических вещах. Но они ведь не подтверждают, что Джек Тейлор был в действительности виновен.
   — Прямо как в моем романе «Траур по архитектору воздушных замков», — провозгласила Лера и принялась пересказывать содержание своего произведения, в котором преуспевающего дизайнера подозревают в убийстве любовницы.
   Автомобиль остановился, мы подъехали к отелю. Мадам Свентицкая заявила:
   — Эд, буду рада, если у вас найдется время продолжить беседу.
   Продолжить беседу в три часа ночи? Как бы не так! Старая мегера хочет заманить ничего не подозревающего мальчика в свой номер и напасть на него! Я немедленно должна помешать этому.
   Эдуард посмотрел вопросительно на меня, и я произнесла, пользуясь своим несомненным преимуществом, то есть знанием английского:
   — Мадам Свентицкая выражает вам свою благодарность и сожалеет, что вынуждена покинуть вас — у нее очень болит голова.
   — Ну конечно, — произнес Эд. — Такая вечеринка запомнится до конца жизни!
   — Что он сказал? — спросила меня Лера, и я, не испытывая ни малейших угрызений совести, ответила:
   — Увы, он не может. Его ждут жена и трое детей.
   — У Эда имеется жена и трое детей? — протянула крайне разочарованно мадам Свентицкая.
   Я энергично кивнула:
   — Да. И нам неприлично задерживать его, Валерия Артуровна.
   Мы расстались с Эдиком, и это, признаюсь, далось мне нелегко. Однако меня утешала мысль о том, что он не достался не только мне, но и мадам Свентицкой.
   Остаток ночи прошел в тревогах. Лера заявила, что боится спать одна, так как ей чудится «Зодиак», пришедший по ее душу, и мне пришлось успокаивать ее расшатавшиеся нервы, читая вслух одну из ее собственных книжек. Наконец около шести утра мадам Свентицкая заснула. Я на цыпочках вышла из ее номера, вернулась к себе и без задних ног повалилась на кровать.
   Газеты и телевизионные каналы сообщили о страшной находке. Как выяснилось, предположение Эдика Холстона было верным, и голова, судя по всему, в самом деле принадлежала актрисе Авроре Демарко, убитой за два дня до своего двадцать четвертого дня рождения. Самое жуткое, что вилла, на которой обитал режиссер фильмов ужасов, располагалась на участке, где в тридцатые годы находился особняк молодой и начинающей восхождение на голливудский олимп актрисы. Тот, кто прислал голову, воспользовавшись службой экспресс-доставки, обладал циничным чувством юмора.
   Эдик навестил нас во второй половине дня (я воображала, что меня, а Лера была уверена — что исключительно ее) и преподнес нам издание «Лос-Анджелес Пресс», в котором имелась написанная им статья. Вот, оказывается, чем он занимался остаток ночи!
   — Вчерашним происшествием занимается теперь ФБР, — сказал красавец-журналист. — По своим каналам я узнал, что подозреваемых пока нет. Собственно, никакого преступления пока не произошло, и тому, кто послал голову Авроры Демарко, можно предъявить разве что обвинение в нарушении правил захоронения или кощунственном отношении к останкам.
   — Но зачем кто-то выкинул подобный фортель? — спросила я.
   Лера тотчас принялась выдвигать теорию за теорией:
   — Это проделка сумасшедшего маньяка-некрофила… Или нет, месть бывшей жены режиссера, которая решила так отомстить ему за то, что он обделил ее при разводе… Или, не исключено, ловкий трюк для продвижения его нового фильма…
   — А также мы можем предположить, что «Зодиак» снова вышел на охоту! — ляпнула я.
   Мадам Свентицкая снисходительно улыбнулась:
   — Мариночка, детка, похоже, у тебя были неважные оценки не только по логике в университете, но и по арифметике в школе. Подумай сама, убийства имели место почти семьдесят лет назад. Даже если предположить, что «Зодиаком» был не казненный Джек Тейлор, а кто-то другой, так и не понесший наказания за преступления, то он давным-давно умер!
   Эд, которому я перевела тираду моей хозяйки, кашлянул и, обернувшись по сторонам (мы находились в ресторане), кивнул:
   — Не исключено, что вы правы, Валери.
   Валери… Надо же, как он ее называет! На французский лад, как декоративную собачку породы чихуахуа.
   — Говорят, в ФБР поступило анонимное послание по электронной почте, подписанное «Зодиаком». Пока широкой общественности о нем не сообщают, но, думаю, в ближайшие дни властям придется выложить все карты на стол.
   — «Зодиак» прислал письмо? — изумилась Лера. — И что же он пишет?
   — Я, разумеется, не имел возможности прочитать сие любопытное послание, хотя отдал бы за это полжизни, — усмехнулся Эд. — Вы же знаете, когда происходят подобные преступления, то находятся неуравновешенные личности, которые засыпают полицию письмами, терроризируют звонками и уверяют, что или знают, кто убийца, или даже сами признаются в ужасных деяниях. Наверняка подобное началось и после того, как некто прислал режиссеру голову Авроры Демарко. Но упомянутое мной послание выбивается из общего ряда. Вроде бы в нем содержатся некие детали, которые могли быть известны только «Зодиаку».
   Я двинула локтем и перевернула бокал с красным вином. Лера недовольно буркнула:
   — Какая же ты косолапая, Марина! Кстати, ты отпечатала мои письма? И не забыла позвонить в Москву?
   Мадам Свентицкая так и хотела избавиться от меня под любым предлогом. Я клятвенно уверила ее, что выполнила все ее наставления, однако она не успокоилась.
   — Вот и хорошо, я всегда знала, что могу на тебя положиться, милочка. Сходи-ка и принеси мне шипучий аспирин, а то у меня разболелась голова!
   Так, ясно, она не хочет, чтобы я мешала ее интимной беседе с Эдиком. Но мне было жуть как интересно узнать о «Зодиаке».
   На счастье, галантный Эдик, понимая мои внутренние муки, любезно предложил мадам Свентицкой имевшийся у него шипучий аспирин. Я с благодарностью посмотрела на молодого журналиста, и он, уловив момент, когда Лера отвлеклась, подмигнул мне. Я ему понравилась! У меня имеется шанс!
   — Значит, «Зодиак» снова объявился? — произнесла я в волнении. — Но может быть, мы имеем дело просто-напросто с сумасшедшим, который копирует его стиль?
   — Не знаю, — качнул головой Эдик. — Во всяком случае, мне стало также известно, что полиция и ФБР отнеслись к его посланию чрезвычайно серьезно. Я пролистал подшивки старых газет и… Знаете, что я обнаружил? Оказывается, в 1938 и 1939 годах многие верили в то, что «Зодиак» убивает свои жертвы и отрезает им головы, потому что они требуются для особого магического ритуала.
   — При чем здесь магия? — встрепенулась Валерия Артуровна. — И вообще, почему он тогда убивал, руководствуясь знаками Зодиака?
   — Этого так никто и не узнал, — ответил Эдик. — Джек Тейлор увлекался подобными вещами, и следствие пришло к выводу, что он помешался на астрологии. Но мне отчего-то кажется, не все так просто в той давней истории. Если предположить, что Тейлор говорил правду и в действительности он невиновен, то подлинный «Зодиак», отправив его на электрический стул, избежал наказания.
   — А на самом деле, устроив магический ритуал, он, к примеру, погрузился в долгую спячку, а через семьдесят лет пробудился к жизни! — вставила я дрожа.
   — Не говори глупостей! — прервала меня мадам Свентицкая. — Это уже не детектив, а роман ужасов. Не мой жанр.
   Я заметила, что Лера напугана. Еще бы, и у меня самой по телу пробегали мурашки, когда я представляла, что маньяк, отрезавший людям голову, остался на свободе и, возможно, дожил до наших дней.
   — Но если так, — тем не менее продолжала я, не обращая внимания на стенания моей патронессы, — то вполне вероятно, что «Зодиак» не ограничится рассылкой голов предыдущих жертв. Наверняка ему требуется новая кровь!
   Последнюю фразу я произнесла столь зловещим тоном, что Лера простонала:
   — Немедленно прекрати! И вообще, мне надоела эта древняя история! Наверняка истинным убийцей и был Джек Тейлор, а голову одной из его жертв, несчастной молодой актрисы, прислал какой-либо шутник.
   — В любом случае шутник должен был иметь доступ к архиву «Зодиака» и логову, где тот хранил свои ужасные трофеи, — добавил Эдик. — А если учесть, что в течение семидесяти лет никто не напал на след этого логова, то возникает вопрос: где же была спрятана склянка с головой?
   Ответ так и вертелся у меня на языке. Не считаясь с чувствами Леры, я выпалила:
   — В аду, где ж еще! Кстати, Валерия Артуровна, великолепная идея для вашего романа: «Возвращение «Зодиака». Причем не какого-нибудь жалкого копииста, а настоящего маньяка, проведшего в спячке семьдесят лет!
   — Отвратительная идея, — заявила, подымаясь из-за стола, мадам Свентицкая. Она приложила к вискам длинные пальцы, унизанные перстнями. — Моя головная боль только усилилась. Пойду прилягу. А ты, Марина, должна выполнить все то, что я тебе поручила!
   Ну конечно, мачеха, отправляясь на бал, дает Золушке массу невыполнимых поручений. Заверив Леру, что немедленно приступлю к выполнению ее приказаний, я с радостью наблюдала, как она покинула ресторан, отправляясь к себе в номер.
   — Вы в самом деле думаете, что «Зодиак» вернулся после семидесятилетней паузы? — спросила я Эдика. А про себя решила: если он назначит мне свидание, то я, разумеется, соглашусь. Лере вовсе не обязательно знать о том, чем я занимаюсь в свободное от работы время.
   Увы, журналист и не подумал воспользоваться подвернувшимся шансом. Неужели я не произвела на него впечатления? Или он увлекается тетеньками постбальзаковского возраста наподобие мадам Свентицкой?
   Зазвонил мобильный телефон. Извинившись, Эдик переговорил с неизвестным собеседником и, завершив беседу, к моему великому сожалению сообщил:
   — Из редакции. Мне пора. Однако мы обязательно увидимся завтра. Я постараюсь узнать побольше про «Зодиака».
   Я ревниво посмотрела на журналиста. Мне показалось, что говорил он с женщиной. Еще бы, у такого красавца наверняка полно подружек, которых он к тому же меняет, как перчатки. Или, может, главный редактор его газеты — дама? Если так, то наверняка такая же надутая и надменная особа, как мадам Свентицкая.
   Мы расстались. Я и не подозревала, что в следующий раз мы увидимся при крайне небывалых и страшных обстоятельствах.
   Я поднялась в номер к Лере и застала ее в постели — она, к моему большому облегчению, мирно спала. Я удалилась к себе и принялась за работу. Время от времени, отвлекаясь от дисплея ноутбука, вспоминала Эдика, его мальчишескую улыбку, зеленые глаза и белые зубы. А ведь мы скоро покидаем Америку! Значит, я больше никогда не увижу его… Никогда!
   Мадам Свентицкая, видимо, чрезвычайно устав, продолжала дрыхнуть, я же решила не беспокоить ее — к чему выпускать джинна из бутылки? Ближе к вечеру она позвонила мне и заявила, что неважно себя чувствует. Я поспешила к своей капризной хозяйке и обнаружила ее в кровати — она, похоже, была простужена. Видеть врача Лера не пожелала, принимать таблетки тоже. Сказала, что хочет остаться одна, так как обдумывает идею нового шедевра. В подобные моменты, мне было известно по личному опыту, Леру нельзя беспокоить. Она заказала ужин в номер и заявила, что я больше ей не требуюсь.
   Я отправилась к себе и принялась читать один из последних романов главной конкурентки Леры, печатавшейся в издательстве-конкуренте, то и дело поглядывая на телефон и втайне надеясь, что Эдик позвонит мне. О, если бы он предложил сходить с ним в ресторан (только мы вдвоем, никакой мадам Свентицкой!), или в ночной клуб, или на дискотеку… Я бы не раздумывая ответила согласием!
   Но Эдик, конечно же, не позвонил. Еще бы, зачем ему замотанная секретарша капризной русской писательницы, если у его ног лежат все женщины Лос-Анджелеса? Да и на что я, собственно, надеюсь? У нас в любом случае нет будущего — через день мы с Лерой отправимся обратно в холодную Москву, а он останется в солнечной Калифорнии. Да, жизнь крайне несправедлива, в чем я убедилась еще в ясельной группе детского сада.
   Настало утро нашего последнего дня в Лос-Анджелесе. Я открыла глаза и увидела, что часы показывают половину десятого. Из-за смещения часовых поясов я засыпала чрезвычайно поздно, но и поднималась не как в Москве, в шесть. Мадам Свентицкая точно уже на ногах, она-то ранняя пташка. Вот ведь мне влетит! Лера терпеть не могла лентяев, заявляя, что нечего терять время на сон, когда можно свернуть горы. Вчера она приболела, но сегодня наверняка уже чувствует себя намного лучше. Нам предстоит последний рейд по магазинам, во второй половине дня — встреча с телевизионным продюсером, а затем, как я надеялась, ужин с Эдиком. И все, затем отлет на родину!
   Я быстро приняла душ, оделась и, взяв трубку телефона, позвонила в номер мадам Свентицкой. Как я и думала, никто не отвечал. Выходит, моя хозяйка давно позавтракала и отправилась по своим делам. Раз Лера решила не тревожить меня, то, значит, она пребывает в крайне плохом настроении. И мне придется испытать на себе, причем уже в который раз, все прелести ее царского гнева.
   Я спустилась в ресторан, но Валерии Артуровны там не было. Я осведомилась у метрдотеля, когда мадам завтракала там, но тот заверил, что великая писательница еще не показывалась. По всей видимости, она решила сесть на диету: похудание было ее любимым занятием. Впрочем, помучившись по очередной модной методике две-три недели, она с утроенной силой набрасывалась на жирную и сладкую пищу.
   Позавтракав, я вернулась к себе в номер. Странно, но Лера все еще не объявилась. А ведь обычно, если она была в плохом настроении, то всегда спешила излить его на меня. Я снова позвонила ей, но долгие гудки свидетельствовали, что Леры нет на месте.
   Тогда я поднялась на несколько этажей выше и приблизилась к двери люкса, в котором обитала Лера (мне, ее глупой секретарше, полагался одноместный скромный номер, ей же — апартамент с джакузи и мини-бассейном). На золоченой ручке я обнаружила табличку с надписью «Don't disturb». Обычно такие вешают, если не хотят, чтобы тебя беспокоили горничные.
   Я долго стучала в дверь, но никто не отозвался. Постепенно меня охватило беспокойство — куда же делась мадам Свентицкая? Если она в номере, то почему не открывает? Если куда-то ушла, то почему не сообщила мне об этом?
   Едва я вернулась к себе в номер, как раздался телефонный звонок. Будучи уверена, что нашлась Валерия Артуровна, схватила трубку и выпалила по-русски:
   — Добрый день, я уже беспокоилась о вас…
   Однако услышала голос Эдика.
   — Произошло нечто необычайное! — выпалил он. — Похоже, «Зодиак» принялся за старое. Мне только что стало известно, что он прислал в полицию новое послание по электронной почте — вроде бы прошедшей ночью он совершил убийство!
   — И кто стал жертвой? — спросила я.
   — Он этого не сообщил, — пояснил журналист. — Только там имелось изображение знака Зодиака, кажется, Льва. Среди предыдущих шести жертв в 1938 и 1939 годах Льва не было.
   Эдик обещал, что, как только узнает больше, немедленно свяжется со мной. Я в очередной раз позвонила Лере, но она так и не взяла трубку. Внезапно мне сделалось страшно. Фраза из разговора с Эдиком всплыла у меня в памяти. «Зодиак», пробудившийся к жизни, заявил, что его новой жертвой стал человек, родившийся под знаком Льва. А день рождения Леры приходился на 16 августа — она была Львом!
   Я ринулась к лифту и снова поднялась на этаж, где обитала моя хозяйка. Да нет же, успокаивала я себя, тут всего лишь совпадение, чертов «Зодиак» не имеет ко всему ни малейшего отношения…
   — Валерия Артуровна, откройте! — колотя в дверь, кричала я. — У меня имеются для вас чрезвычайно важные новости!
   Я увидела, что привлекла внимание полной темнокожей горничной, которая наводила порядок в соседнем номере, и поинтересовалась у нее, была ли она уже в апартаментах, занимаемых мадам Свентицкой. Горничная ответила, что нет, и указала на табличку с надписью «Don't disturb».
   — Я должна немедленно поговорить с дамой, которая там живет! — сказала я. — Откройте мне номер!
   Горничная принялась объяснять, что не имеет права. Я задумалась: конечно, можно обратиться к менеджеру отеля или даже в полицию и заявить, что жизнь моей хозяйки находится в опасности. Тогда они, вероятнее всего, вскроют дверь. Но если выяснится, что Лера все это время провела в магазинах, а я подняла панику и, сопровождаемая полицией, вторглась в ее апартаменты, то она устроит мне знатную головомойку.
   И еще мне не давала покоя табличка, повешенная невесть кем на ручку. Она свидетельствовала о том, что Лера в номере (ведь вряд ли бы, удалившись за покупками или на свидание, мадам Свентицкая вывесила табличку). Но если это так, почему она не открывает? Шум, который я устроила, поднял бы и мертвого…
   Мертвого! Желудок у меня заурчал, ноги подкосились. Мне нужно что-то предпринять… Ситуация грозила выйти из-под контроля. А что, если Лере требуется помощь? К примеру, она могла впасть в кому или, сломав ногу, лежать в джакузи. Или… на нее мог напасть «Зодиак». Мадам Свентицкая на каждом перекрестке заявляла, что родилась под знаком Льва!
   Решив, что привлекать администрацию отеля и полицию пока нецелесообразно, я лихорадочно стала выдумывать план. Ну конечно, сделаю так же, как героиня одного из ранних романов Леры, которая проникла в номер известного поп-певца, похитив ключ у зазевавшейся горничной…
   Негритянка продолжала менять белье в номерах, ее тележка находилась в коридоре. Я приблизилась к ней, запустила руку в одно из боковых отделений и выудила флакон с какой-то чистящей жидкостью. Тогда самым бесцеремонным образом я перерыла всю тележку, зато обнаружила искомое — пластиковую карточку, выполнявшую функцию дверного ключа. Похоже, при помощи карточки я могу попасть в любой номер. Хм, не наведаться ли мне в апартаменты какого-нибудь миллиардера и не прихватить ли побрякушки его жены? Усмехнувшись над неожиданной мыслью, я кинулась к двери номера мадам Свентицкой. Дрожащими пальцами сжав карточку, провела ею по прорези, дверь еле слышно щелкнула. Надо же, сработало!
   Я осторожно ступила в номер Леры. Прикрыв дверь и замерев в коридоре, громко крикнула:
   — Это я, Марина! Я беспокоюсь о вас, Валерия Артуровна! С вами все в порядке?
   Не получив ответа, прошла в первую комнату. Там царил творческий хаос, столь любимый моей хозяйкой: белье и одежда разбросаны вперемешку с книгами и косметическими принадлежностями. Мадам Свентицкой видно не было.
   Заглянула в кабинет — там ее тоже не наблюдалось. Не было ее ни в спальне, ни в салоне, ни в бассейне. Учитывая, что площадь номера метров двести квадратных, можно было предположить, что мадам Свентицкая тут попросту потерялась. Но — не время для шуток. Все-таки куда же она запропастилась?
   Неисследованной оставалась только ванная комната. Дверь в нее была приоткрыта. Я осторожно постучала и на всякий случай (хотя была уже уверена, что Леры в отеле нет) произнесла:
   — Валерия Артуровна, вы разрешите мне войти?
   Никто не ответил, и я шагнула на выложенный мраморными плитами пол. Первым, что бросилось мне в глазa, были окровавленные полотенца. Они валялись на разноцветных плитах, кем-то небрежно смятые. В нос мне ударил странный животный запах, и секундой позже я поняла, какой именно — запах крови.
   Я приподняла одно полотенце двумя пальцами и увидела, что оно прикрывает внушительную лужу загустевшей крови. Меня охватила паника. Так что же здесь произошло?
   Разжав пальцы и уронив полотенце, я сделала шаг, даже не заметив, что ступила на залитый кровью пол, я вошла в помещение, где располагалась большая треугольная ванна. В первую секунду мне показалось, что она до краев наполнена кровью, но затем я сообразила, что такое невозможно. Боясь вздохнуть, приблизилась к ванне и увидела пятку, торчащую из воды. Пискнув, сипло пробормотала:
   — Валерия Артуровна, это вы?
   Более глупый вопрос и представить себе невозможно, но… Посмотрела бы я, что на моем месте сделали бы дюжие мужчины! В ванне находилось человеческое тело, и отчего-то я не сомневалась, что оно принадлежало Валерии Артуровне Свентицкой.
   Подняв взор, я увидела, что на огромном зеркале начертано красным (ну конечно же, кровью!) нечто походившее на иероглиф:
   Что он изображает — взбесившуюся змею, одуревшего от засухи дождевого червя или нежизнеспособного сперматозоида? Вот какие коленца выбрасывает человеческий мозг, когда ответ уже яснее ясного, но страх сковывает способность к логическому мышлению. Это же астрологический знак Льва!
   Попятившись от зеркала, я внезапно поскользнулась на луже крови и полетела на пол. Чтобы не удариться лицом о край ванны, я схватилась за него правой рукой, а левая ушла под воду. Вода была холодной, отметила я машинально. Мои пальцы наткнулись на что-то, я отчаянно завопила и, потеряв равновесие, едва не бухнулась в кровавую жижу. Более кошмарного момента в своей жизни я не переживала. Впрочем, я еще не знала, что ждет меня впереди!
   Я отпрянула от мраморной купели, но в ту же секунду мертвец, находившийся под водой, видимо, задетый мной, вынырнул на поверхность. Я ожидала увидеть разинутый рот Валерии Артуровны Свентицкой, вытаращенные глаза и ее посмертную наготу. Но меня ожидало гораздо более страшное и завораживающее зрелище — у тела, находившегося в ванне, не было головы. Кто-то элементарно отрезал ее! Завывая и клацая зубами, на четвереньках выползла из ванной, стукнулась о косяк и, не замечая боли, поползла через весь номер к входной двери. Мне все казалось, что затаившийся в номере убийца (или, чего хуже, обезглавленное тело мадам Свентицкой) последует за мной по пятам. Я бы и за миллиард долларов не обернулась, чтобы взглянуть на дверь ванной комнаты — а вдруг бы увидела мою обезглавленную хозяйку, шествующую, вытянув руки, как зомби, за своей чересчур любопытной секретаршей.
   Оказавшись около входной двери, я с большим трудом, по стеночке, поднялась и, дернув ручку, выпала в коридор. Там мне на глаза попалась пожилая чета — господин в смокинге и блондинка с подозрительно молодым лицом, но с морщинистыми руками. Дама, прижав к горлу ладони, уставилась на меня и завопила. У ее супруга отпала челюсть, и он осторожно приблизился ко мне.
   — Мисс, вам требуется помощь? Вы вся в крови! Боже, кто-то пытался убить вас!
   Я, усевшись на пол, хватала ртом воздух и, тыча пальцем в открытую дверь номера мадам Свентицкой, силилась что-то сказать, но изо рта у меня вырывались только нечленораздельные звуки.
   Появилась и горничная-негритянка, которая, завидев меня (по всей видимости, я походила на восставшего из ада), тоже громко завопила и бухнулась в обморок. Блондинка продолжала кричать, господин отвесил ей оплеуху со словами:
   — Нэнси, замолчи!
   Дама наконец стихла, а «смокинг» произнес:
   — Я сейчас же вызову полицию и команду медиков. Похоже, здесь произошло убийство.
  
  
   
    Дана Хейли

   
   Дана знала, что неделя не заладилась еще утром в понедельник. Ей позвонили из Вашингтона и сообщили, что сенатор Болтон, к великому сожалению, передумал. Это значило, что все ее надежды получить место в предвыборном штабе могущественного республиканца пошли прахом.
   Он передумал. Надо же, как просто! С ней обращались, будто она девчонка, а не заместитель окружного прокурора Лос-Анджелеса. Ведь ей не девять лет, а тридцать три. В последние месяцы ее преследовала одна неудача за другой. Похоже, все началось еще в прошлом году после ее возвращения из Герцословакии, где она против своей воли была втянута в криминальную историю и стала свидетельницей того, как наемная убийца, обладавшая паранормальными способностями, едва не спалила целый город.
   Вообще-то визит в Европу увенчался успехом — ей удалось раздобыть решающее доказательство вины известного восточноевропейского мафиозо по кличке Китаец, и преступник получил по заслугам — был приговорен к пожизненному заключению. В обмен на сохранение собственной жизни он выдал многих своих сообщников среди власть имущих как в Америке, так и в бывшей коммунистической стране. Грандиозный процесс удалось выиграть благодаря одному человеку — Дане Хейли.
   Дана строила радужные планы, ей поступило заманчивое предложение из Вашингтона, а сенатор Болтон, решивший выставить свою кандидатуру на грядущих президентских выборах, лично позвонил ей и намекнул, что для такого толкового юриста, каковым является Дана, найдется место в его штабе, а в случае победы — и в новой администрации.
   Сначала ей отказал Вашингтон — кое-кто имел в столице на нее зуб, а успех в процессе над Китайцем все только усугубил. Место она так и не получила, и ей пришлось остаться в Лос-Анджелесе на прежней должности и без особых перспектив сделать в ближайшие годы карьеру. Она надеялась, что все изменится, когда сенатор Болтон позовет ее в свою команду. Даже если он не победит на выборах, Дана сумеет завязать нужные контакты. Затем подвернулось дело об убийстве проститутки, вроде бы совершенно рутинное. Представлять на процессе обвинение поручили Дане. Когда убийца в обмен на смягчение наказания согласился выдать своих сообщников, Дана пошла на сделку. И напала в итоге на след тайного клуба молодых бездельников из богатых и влиятельных семей, которые развлекались тем, что устраивали охоту на людей. Одной из их жертв и стала бедная «ночная бабочка».
   В числе убийц оказался сын заместителя председателя республиканской партии, и Дане тактично советовали не вступать в конфликт с вашингтонскими боссами из-за какой-то калифорнийской шлюхи. Однако она придерживалась мнения, что преступник должен понести наказание, а жертва быть отомщена. Вне зависимости от социального положения обоих.
   Наивная мечта молодого заместителя окружного прокурора, как поняла Дана совсем скоро. Она пошла на конфликт с начальством и предъявила обвинение сыну заместителя председателя партии и отпрыскам других влиятельных персон. Но процесс развалился, так как единственный свидетель изменил свои первоначальные показания. Более того, в тюрьме он вскоре был убит кем-то из сокамерников.
   Неудачу повесили на Дану — ее обвинили в том, что она растранжирила попусту деньги налогоплательщиков, стремясь к собственной славе и игнорируя реальное положение вещей. Газеты и телеканалы, в особенности консервативные, несколько недель трепали ее имя.
   А затем объявился и сенатор Болтон — он не позвонил лично, как раньше, а поручил связаться с Даной одному из своих многочисленных помощников. Тот, разбудив Дану в половине пятого утра, сухо объявил, что сенатор передумал. Удивительно, что при сложившихся обстоятельствах сенатор вообще счел нужным оповестить ее. Наверняка ему предложили выбор: или он забывает о Дане Хейли, или ставит на кон поддержку партии могущественными людьми при выдвижении своей кандидатуры в президенты.
   Сенатор, как благоразумный человек, пожертвовал Даной. Это было в понедельник. А в среду Дана узнала, что ее друг Майкл ей изменяет. И не с кем-либо — с ее лучшей подругой. В четверг позвонил отчим и коротко сообщил, что у мамы диагностировали болезнь Альцгеймера. Развитие ее можно задержать при помощи современных дорогостоящих лекарств, которые несколько отсрочат неизбежный финал — полную потерю памяти.
   Дана знала — ее присутствие требуется сейчас в том городке в Оклахоме, где она родилась и выросла и где находилась больная мама. Однако молодая женщина не могла позволить себе исчезнуть из Лос-Анджелеса. За любым ее поступком следили, и Дана понимала: небольшой прокол, и в очень скором будущем она может потерять и место заместителя окружного прокурора. Родители великовозрастных детишек-убийц не простили ей того, что она пыталась засадить их чад за решетку, и многие из них были чрезвычайно злопамятны. И, что еще хуже, чертовски влиятельны.
   Она позвонила маме и сообщила, что попытается навестить ее на следующей неделе. Дана никак не могла отделаться от мысли, что является неблагодарной дочерью — отец и мать приложили все усилия для того, чтобы она смогла отправиться в колледж и получить дорогостоящее образование. Отец умер семь лет назад, а с отчимом у Даны отношения не заладились: она не разговаривала ни с ним, ни с мамой уже больше двух лет. Но теперь придется найти общий язык с отчимом — ради мамы. Дана отправила им перевод на пять тысяч — этих денег должно хватить на первое время для курса лечения мамы.
   В пятницу объявился «Зодиак». Все телеканалы сообщили о том, что некто прислал на вечеринку голливудского режиссера фильмов ужасов банку, в которой находилась голова Авроры Демарко, убитой в 1939 году. Знала Дана и о том, что некто, именовавший себя «Зодиаком», пробудившимся к жизни после семидесятилетней спячки, прислал в полицию письмо. И вот в воскресенье — новое крайне жестокое убийство: в номере отеля «Regal Biltmore» найдено обезглавленное тело русской писательницы-детективщицы Валерии Свентицкой.
   И если бы только это! Фотография головы жертвы, отделенной убийцей от туловища, оставшегося в ванне, была прислана по почте в ФБР. К счастью, на месте преступления была задержана подозреваемая — секретарша литераторши, тоже с непроизносимой русской фамилией. Девица, естественно, отрицала вину, заявляя, что не имеет отношения к смерти своей патронессы, однако многочисленные улики свидетельствовали об ином.
   Окружной прокурор, шеф Даны, вызвал ее к себе в кабинет, едва стало известно об обнаружении тела в отеле.
   — Хейли, — сказал он строго, — ты знаешь, что дело нового «Зодиака» сейчас у всех на устах. Секретарша внушает очень большие подозрения. Никому не нужно, чтобы газеты и телеканалы и дальше мусолили тему. Требуется процесс, короткий и с обвинительным приговором. Девица убила свою хозяйку и попыталась представить все, как деяние «Зодиака». Улик более чем достаточно. Это — твой последний шанс. ФБР поможет тебе.
   Когда Дана увидела спецагента Кронина, то поняла: судьба решила нанести очередной удар. Когда-то со Стивеном у нее был роман, завершившийся весьма некрасиво: она обманула его с его же младшим братом. И хотя они были тогда студентами университета Беркли и с тех пор прошло едва ли не пятнадцать лет, Стивен не забыл ту историю.
   Дана поняла это сразу же, едва он вошел в ее кабинет. Они изредка сталкивались, и Стивен не отвечал на ее приветствия. А вот теперь им надлежало работать вместе. Он не изменился — такой же коренастый брюнет с короткой стрижкой и презрительным взглядом.
   — Стивен, рада тебя видеть… — начала Дана, однако спецагент Кронин резко прервал ее:
   — Советник, мне поручено проинформировать вас о ходе расследования.
   Так и есть, он никак не мог простить измены. Странно, со своим братом он давно помирился, а вот с ней не собирался. От Стивена веяло арктическим холодом. Дана поежилась. И все же, раз надо — она сработается и с ним.
   — Разрешите представить спецагента Айрин Мориарти, — продолжил Стивен, усаживаясь без приглашения в кресло.
   Женщина лет тридцати семи, невысокая, с короткой стильной стрижкой выкрашенных под седину волос, в темно-синем костюме и белой блузке, протянула заместителю окружного прокурора руку. Рукопожатие ее было крепким. Дана обратила внимание на то, что ногти на руках у Айрин Мориарти коротко подстрижены и покрыты бесцветным лаком.
   — Много о вас наслышана, — сказала Дана, указывая гостье на второе кресло (Айрин была внучкой известного писателя, автора детективов Квентина Мориарти).
   — Я о вас тоже, — ответила Айрин и, сверкнув темно-синими глазами, поставила на пол тяжелый кейс.
   Ее слова прозвучали двусмысленно. Дана ощутила, что от Айрин исходит волна плохо скрываемой неприязни. Если она спит со Стивеном, тогда понятно, отчего женщина так враждебно настроена, подумала Дана Хейли.
   — Моя специализация — составление психологических портретов серийных убийц, — пояснила Айрин.
   Впрочем, ей и не требовалось объяснять: послужной список внучки знаменитого писателя был очень хорошо известен Дане. Айрин, имевшая два докторских звания — в области психологии и судебной медицины — считалась одним из восходящих светил ФБР, ей прочили невероятную карьеру. И она уже успела отличиться, когда, опираясь на минимум фактов, составила психологические портреты нескольких серийных убийц, которые сыграли решающую роль в предотвращении новых преступлений и при задержании маньяков.
   — Полиция арестовала русскую девицу, секретаршу покойной писательницы, — продолжила Айрин Мориарти. — Но, по моему мнению, она не имеет к убийству и шумихе, связанной с обнаружением головы Авроры Демарко, ни малейшего отношения.
   — Подобный вывод позвольте делать прокуратуре, — прервала ее Дана.
   Айрин привыкла к тому, что ее слово оказывается последним. Однако сейчас она превысила свою компетенцию.
   Вздохнув, Айрин раскрыла кейс и извлекла из него пачку пожелтевших бумаг. Небрежно положила их на стол Даны Хейли и заговорила чуть насмешливо:
   — Вам, госпожа советник юстиции, следует ознакомиться с историей шести убийств, совершенных «Зодиаком» в тридцатые годы. Тогда вы поймете, что Марина Подгорная — так, кажется, зовут русскую секретаршу — непричастна к смерти своей хозяйки.
   — Она была задержана практически на месте преступления, — заявила Дана. — Свидетели видели, как она покидала номер госпожи Свентицкой. Ее руки, лицо и одежда были покрыты кровавыми разводами, и все указывало на то, что имела место борьба.
   Стивен Кронин снисходительно улыбнулся.
   — Только произошло это около половины первого дня, а согласно судебно-медицинской экспертизе, писательница была убита ночью, в промежутке между тремя и пятью часами. Задержанная вполне достоверно объяснила то, как она оказалась в номере Свентицкой.
   Дана Хейли в раздражении заявила:
   — Решать, предъявить ли ей обвинение, будет прокуратура. Не исключено, что девица, совершив убийство ночью, еще раз наведалась на место преступление днем, чтобы, к примеру, устранить какие-либо улики. Она сама призналась в том, что похитила у горничной карточку, при помощи которой попала в номер писательницы.
   — И вы хотите предъявить ей обвинение по этому поводу? — съязвил Стивен.
   Дана внезапно подумала: а ведь он все еще испытывает какие-то чувства к ней. Кто бы мог подумать! Ведь прошло без малого пятнадцать лет! Если так, то ясно, отчего он до сих пор не смог простить ее.
   — Отпечатки задержанной были обнаружены на очень многих предметах в номере писательницы, в том числе и на месте преступления, в ванной комнате…
   — Да неужели? — изумилась Айрин Мориарти. — Какая, право, убойная улика! Подгорная работала на Свентицкую, регулярно бывала у нее в номере и сама призналась в том, что пыталась вытащить тело из воды. Если бы она совершила столь кровавое убийство, то вряд ли бы стала несколько часов спустя возвращаться на место преступления, выдавая себя с головой.
   В тоне спецагента Мориарти слышались покровительственные нотки. Еще бы, Айрин считает себя лучшей в своем роде, подумала Дана. Нет, похоже, она ошиблась, когда решила, что эта особа спит со Стивеном. По ней видно, что она полностью посвящает себя работе. А если с кем и отправляется в постель, то… то наверняка с женщинами. Что-то в ее облике есть такое…
   — А как же быть с отпечатками пальцев Марины Подгорной, обнаруженными на серебряном медальоне, который находился в сосуде с головой Авроры Демарко? — продолжила Дана, оборвав собственные мысли и чувствуя резкую антипатию к Айрин. Если дед был знаменитым писателем, американским Конан Дойлом, это вовсе не значит, что его внучка имеет право задирать нос!
   Вы сейчас сами косвенным образом признали то, но Подгорная невиновна, — мягким тоном откликнулась Айрин.
   — Она разговаривает со мной, будто является директрисой, а я — нашалившей школьницей», — мелькнуло у Даны сравнение, и советник юстиции саркастически усмехнулась.
   Неужели? Не могли бы вы объяснить мне, как вы пришли к столь поразительному выводу, спецагент Мориарти?
   Айрин вздохнула.
   — Медальон с изображением зодиакального знака Овна находился в сосуде с головой, что бесспорно. Вероятное всего, он был помещен туда убийцей, «Зодиаком», еще в 1939 году. Режиссер, получивший ужасную посылку, разбил сосуд, его содержимое оказалось на полу зала для приемов в его вилле. Марина Подгорная сообщила, что увидела странный диск и подняла его, а затем положила обратно.
   — Неубедительно, — возразила Дана. — А если бы у нее обнаружили орудие убийства, она бы тоже сказала, что «случайно» подняла его с пола?
   — Советник, если бы на медальоне имелись отпечатки пальцев Марины до того, как он попал в формальдегид, го от них бы не осталось и следа, — вступил в разговор Стивен Кронин. — Следовательно, они возникли после тогo, как медальон оказался вне сосуда, что полностью совпадает с показаниями задержанной.
   — Поэтому мы советуем прокуратуре не торопиться с предъявлением обвинения, — заключила Айрин. — Я уже имела возможность провести беседу с Мариной и уверена: она — не убийца.
   — Вы сделали свой вывод на основании короткого допроса? — покачала головой Дана. — Похвально! Мы выпустим ее из-под стражи, а она скроется в неизвестном направлении?
   Айрин извлекла из кейса картонную папку и положила ее на стол заместителя прокурора Хейли.
   — Прошу вас ознакомиться, советник, — заметила она. — Все указывает на то, что Марина Подгорная, чей рост составляет сто шестьдесят два сантиметра, а вес — сорок семь килограммов, никоим образом не могла бы справиться с жертвой, которая была намного выше и гораздо тяжелее ее. Убийца, как следует из отчета, был высоким субъектом: на мраморных плитах обнаружены следы артериальной крови: он напал на Свентицкую со спины и перерезал ей горло. Убийца был ростом никак не ниже метра семидесяти восьми, и это непреложный факт. Кроме того, Марина Подгорная ни за что бы не смогла справиться с телом писательницы — уложить его в ванну и отрезать голову. Она была отсечена, кстати, весьма профессионально, убийца явно обладает отличными познаниями в анатомии.
   Дана, хмурясь, пролистала отчет. Шеф послал ее в бой, зная, что они проиграют.
   — Адвокат госпожи Подгорной разобьет ваши обвинения в пух и прах, — сказал Стивен Кронин. — Вам ведь известно, советник, что защищать Подгорную вызвался Денни Сазерленд, один из самых известных юристов Западного побережья?
   — Адвокат мафии… — протянула Дана. — Именно он представлял интересы Китайца…
   Тогда его подопечному не повезло — его признали виновным. И откуда у этой Марины столько денег, чтобы оплатить услуги Сазерленда? Он ведь берет астрономический гонорар.
   — Когда речь идет о столь шумном деле, он отказывается от денег, — пояснила Айрин, будто уловив мысли заместителя прокурора. — Вы же сами сказали: Сазерленд обычно работает на мафиозных боссов и проворовавшихся крупных менеджеров, поэтому он может позволить себе взяться за громкое дело, и не надеясь на получение гонорара, а ради поддержания своей славы.
   — Или, значит, за Подгорной стоит русская мафия, — заявила упрямо Дана Хейли.
   Стивен Кронин вздохнул.
   — Ну тогда, советник, вам следует найти этому доказательства. А пока у вас нет ни одной мало-мальски приемлемой улики, с которой вы можете выйти на процесс. И кроме того… — Он обменялся взглядами с Айрин и продолжил: — Тот, кто отправил в ФБР послание по электронной почте, причастен к смерти русской писательницы. Он упомянул, что ее тело нужно искать в ванне. Весь вопрос в том, кто решил возобновить серию «зодиакальных» убийств?
   «Зодиакальные» убийства… Ну еще бы, подумала Дана, ведь дед Стивена был «тем самым Кронином», самым известным полицейским в Калифорнии в двадцатые, тридцатые и сороковые годы… Инспектор Лайонел Кронин был легендарной личностью. Благодаря его проницательности были раскрыты сотни преступлений, в том числе арестован «Зодиак».
   — Марина Подгорная, и тут вряд ли стоит сомневаться, не была причастна к деяниям тех лет, — сказала Айрин. — И узнать подробности дела она никак не могла.
   — Так что вы хотите сказать? Убийца — не кто иной, как легендарный «Зодиак»? — в изумлении подняла брови Дана. — Ведь ваш дед, спецагент Мориарти, придерживался точки зрения, что Джек Тейлор невиновен. А ваш дед, спецагент Кронин, утверждал обратное и без колебаний отправил его на электрический стул.
   — Это сделали присяжные, советник, — поправил Дану Стивен. — Я изучал дело «Зодиака», и мои выводы совпали с выводами моего деда. Я считаю, что Джек Тейлор и был «Зодиаком» и был казнен заслуженно. Айрин, ваш дед был, увы, не прав!
   Айрин Мориарти с жаром откликнулась:
   — Я тоже детально ознакомилась с отчетом по убийствам, совершенным «Зодиаком», и не сомневаюсь в том, что прав был ваш дед, инспектор Кронин: Джек Тейлор виновен. Смехотворно думать, что кто-то свалил на него вину, сделав козлом отпущения. Да, мой дед, Квентин Мориарти, ошибался.
   Стивен Кронин повернулся к Дане:
   — Советник, удерживать Марину Подгорную под стражей больше нет смысла. Выпустите ее и откажитесь от предъявления ей обвинения.
   — В этом наши точки зрения совпадают, — поддержала его Айрин Мориарти. — Первый «Зодиак», Джек Тейлор, мертв…
   — Соглашусь с вами в том, что Тейлор мертв и он был «Зодиаком», — сказал Стивен. — Ваш дед заблуждался.
   — Да, к большому сожалению, мой дед заблуждался. Он попался на удочку Тейлора и пытался до последней секунды спасти его жизнь, — вздохнула Айрин. — Но тот, кто совершил новое убийство, по моему мнению, на одном не остановится. «Зодиаком» было убито шесть человек…
   — Некоторые считают, что восемь, — вставил Джек. —
   Включая Тейлора и ту, в чью честь были названы вы — секретаршу вашего деда, Ирину Мельникофф. Она ведь пропала в ночь казни Тейлора, и никто не знает, что с ней произошло.
   Возникла недолгая пауза. На лбу Айрин появились морщины, она тихо сказала:
   — Это не имеет к делу «Зодиака» ни малейшего отношения.
   — Я тоже так думаю. Но Ирина была уверена, что напала на след истинного убийцы при помощи одного из своих знаменитых видений…
   — Чушь! — отрезала Айрин. — Я верю фактам, а не мистике. Не исключаю, что Ирина Мельникофф стала жертвой преступления, скорее всего, убийства, но оно не имеет к «Зодиаку» ни малейшего отношения. К моменту ее исчезновения Джек Тейлор был уже мертв. Но как бы там ни было, тот, кто убил русскую писательницу, решил отчего-то продолжить «зодиакальный цикл». В 1938–1939 годах «Зодиаком» были убиты шесть человек. Все они были выбраны в соответствии с их астрологическими параметрами. Так, в 1938 году были лишены жизни люди, родившиеся под знаками Тельца, Близнецов, Весов, Скорпиона, в 1939 году — Рыб и Овена. Новая жертва, госпожа Свентицкая, была по знаку Зодиака Львом. Предполагаю, что новый «Зодиак» решил довести до конца деяния Джека Тейлора и, убив еще пять человек, как бы уничтожить прочие шесть знаков. И мы должны сконцентрироваться на том, чтобы поймать безумца до того, как он совершит новое убийство.
   Наконец, спецагенты откланялись. Первой из кабинета Даны вышла Айрин. Стивен чуть задержался. Дана рискнула и спросила его:
   — Ты, наверное, все еще не можешь простить мне…
   Спецагент Кронин уставился на нее, и в его глазах мелькнул гнев. Стивен протянул:
   — Советник, не понимаю, о чем вы… Не думаю, что нам стоит общаться, кроме как работая над новым делом…
   Дана смутилась. Она не могла отделаться от ощущения, что Стивен обманывает ее.
   — Я знаю, что должна была сказать это еще тогда, пятнадцать лет назад. Но мне ужасно жаль… Я не хотела причинить тебе боль. Поверь мне, я ценю твои чувства…
   Стивен подхватил портфель и холодно произнес:
   — Советник, желаю вам всего наилучшего.
   И вышел из кабинета, с размаху захлопнув дверь. Так и есть, он еще обижен на нее и (Дана была почти уверена) все еще любит ее. Или, по крайней мере, испытывает некие чувства, которых сам стыдится.
   Настало время доложить обо всем шефу.
   Окружной прокурор, выслушав доклад Даны, согласно закивал:
   — Хейли, если ФБР считает, что русская девица невиновна, то мы не собираемся противоречить им. Выпустите ее.
   И опять ей поручили неприятную миссию! Дана попросила привести Марину Подгорную в комнату для допроса. Несколько минут через затемненное стекло она наблюдала за задержанной — невысокой, рыжеволосой особой с хитрым выражением лица. Да, на убийцу она никак не тянет. Да и допросы ее ничего не дали — Марина отвечала на все вопросы, даже на те, которые, по мнению ее адвоката, не имели отношения к делу. Да еще постоянные звонки из русского посольства в Вашингтоне…
   Дана зашла в комнату для допросов, Марина робко улыбнулась. Адвокат Сазерленд, как всегда в сшитом на заказ костюме, с ярким стильным галстуком, воскликнул:
   — Какая приятная неожиданность, советник Хейли! Судя по кислому выражению вашего лица, вы пришли, чтобы сообщить моей клиентке: она свободна.
   Игнорируя адвоката, Дана обратилась к Марине:
   — Мисс Подгорная, с вас снимаются все обвинения. Вы можете быть свободны, однако до окончания расследования вы не должны покидать Лос-Анджелес и Соединенные Штаты.
   — Прокуратура, я уверен, позаботится о том, чтобы моя клиентка своевременно получила продление своей визы? — поинтересовался сияющий Сазерленд. — Причем все расходы, разумеется, будет нести ваше ведомство, советник.
   Дана на дух не выносила подобный тип защитников. Однако знала, что любая фраза может быть в дальнейшем использована против нее, поэтому сейчас прикидывала, какие слова выбрать.
   — Моя клиентка серьезно раздумывает над тем, не подать ли ей иск против генеральной прокуратуры и вас лично, — продолжил Сазерленд.
   — Это ваше право, однако и полиция, и прокуратура выполняли свои обязанности, — ответила Дана.
   Адвокат и Марина подошли к двери. На пороге Сазерленд обернулся:
   — Не хотите ли вы сказать моей клиентке еще что-либо, советник? Например, принести официальные извинения?
   Дана вздохнула.
   — Мисс Подгорная, нам очень жаль, что вы оказались под стражей.
   — Вам жаль, что обвинение не подтвердилось? — попытался подловить ее Сазерленд.
   Но Дана, не поддаваясь на провокацию, вышла из комнаты для допросов.
   Вернувшись в свой кабинет, она погрузилась в кресло и раскрыла пожелтевшую папку, оставленную Айрин Мориарти. Дело «Зодиака». Надо отдать должное внучке писателя — вероятнее всего, она права, и новый «Зодиак» решил довести до конца деяния старого. В таком случае потребуется внимательно изучить события прошлых лет: не исключено, что там найдется зацепка, которая приведет к убийце русской писательницы.
   Дана перевернула первую страницу и, надев очки, принялась за изучение событий семидесятилетней давности. От изучения документов ее оторвал телефонный звонок.
   — Советник Хейли? — услышала она глубокое прокуренное контральто. — Это ведь вы занимаетесь делом «Зодиака»?
   — С кем я говорю? — задала в свою очередь вопрос Дана. Голос показался ей смутно знакомым.
   — Мадам Матильда, — ответила собеседница.
   Дана вспомнила: ну как же, известная (в определенных кругах) предсказательница, гадалка и ворожея, обладающая, по собственным уверениям, даром ясновидения. Полиция обращалась к ней в особо запутанных случаях, и в паре случаев преступник был пойман, как утверждала мадам Матильда, благодаря ее магическому дару. Дана несколько раз встречалась с этой особой и считала ее обыкновенной шарлатанкой, которая желала одного — оказаться в центре внимания и разрекламировать себя и свой салон.
   — Чем обязана? — спросила Дана весьма нелюбезно. — Я сейчас очень занята, так что прошу вас, мадам Матильда, сообщить обо всем как можно более сжато.
   В трубке загудел голос ясновидящей:
   Мне все открылось! Сегодня ночью у меня было видение. Я знаю, кого он выберет своей новой жертвой! Он, «Зодиак»…
  
  
   
    Марина Подгорная

   
   Адвокат Сазерленд полностью оправдывал свое реноме «продажной шкуры» и «улыбающейся акулы». Импровизированное интервью, которое он дал на ступеньках здания прокуратуры Лос-Анджелеса, показывали в прямом эфире по Си-эн-эн, Эн-би-си и Фокс Ньюс. И в центре внимания, кроме самого велеречивого мерзавца, была и я, бедная-разнесчастная секретарша убитой мадам Свентицкой.
   Меня арестовали в отеле — наряд полиции, вызванный кем-то из персонала, скороговоркой зачитал мне права и, нацепив наручники, вывел через холл, в котором толпились и глазели постояльцы, к машине с мигалками.
   Я плохо соображала, что произошло, перед глазами нее стояла жуткая картина: обезглавленная Валерия Артуровна в ванне и залитый кровью мраморный пол. Я отчего-то вообразила, что полицейские взяли меня с собой в качестве главной свидетельницы — имеются же программы по защите важных информантов. И я, ничтоже сумняшеся, причислила себя к подобным персонам. В американских триллерах обычно показывают, что прелестную героиню (ну точно я!), решившуюся дать показания против мафиозного босса, охраняет группа полицейских, которых убивают злобные киллеры. Героиню в последний момент спасает мускулистый красавец, с которым она занимается любовью на месте побоища, а затем оба ретиво убегают от шоблы киллеров.
   Прозрела я тогда, когда меня запихнули в камеру для допросов и стали по полной программе обрабатывать полицейские, требовавшие сознаться в том, что я убила мадам Свентицкую. У них даже имелся сотрудник, отлично говоривший по-русски.
   Человеком, спасшим меня, был вовсе не мускулистый красавец, а Дэвид Сазерленд, с которым я даже под непосредственной угрозой смертной казни не согласилась бы заняться любовью. Он вошел в комнату для допросов и спас меня от полицейских, заявив, что он — мой адвокат и что я не собираюсь давать показания.
   Потом со мной беседовала дама с короткой седой стрижкой и стальным блеском в глазах, кажется, профайлер, в чьи обязанности входило установить, являюсь я маньяком или нет. А после появилась фифочка-брюнетка с бледным лицом, которая заявила, что я могу катиться на все четыре стороны.
   Мистер Сазерленд повез меня в ресторан (надо отдать ему должное — он не потребовал с меня ни цента за свои услуги). Там нас накормили и напоили по высшему разряду, и только позднее я узнала, что ресторан принадлежит крупному итальянскому мафиозо, которого Дэнни (так я называла своего защитника) спас от газовой камеры.
   — Вот что, милая моя, — сказал Дэнни, и его рука, украшенная платиновой печаткой, легла мне на коленку, — делай, как я говорю, и у тебя не будет проблем.
   О, сколько раз я слышала подобную фразу в родном издательстве! Обычно ее обращали к начинающим авторам. Как-то я произнесла ее в адрес мадам Свентицкой, на что та вспылила и заявила, что ей, примадонне российской беллетристики, никто не смеет указывать, как себя вести и что говорить. Да, Валерия Артуровна — чрезвычайно сложный человек. Вернее, была таковым.
   Я думала, что меня немедленно вышлют из Штатов, но вместо этого Дэнни сообщил: пока надо, наоборот, остаться в Лос-Анджелесе.
   — Но где я буду жить? — спросила я. Издательство, до глубины души потрясенное убийством мадам Свентицкой, в лице генерального заявило, что не собирается более оплачивать номер в дорогом отеле.
   У Дэнни, как всегда, ответ был наготове:
   — Пара моих приятелей, ведущих журналистов, возьмут у тебя интервью. И они за него заплатят. Но — восемьдесят процентов мне, двадцать тебе.
   Грабеж среди белого дня! Но мне не оставалось ничего иного, как дать согласие. Дэнни обеспечил мне номер в шикарном отеле (не в том, где отрезали голову мадам Свентицкой) и заявил, что сделает из меня «звезду».
   Однако наиболее радостным событием стало для меня посещение Эдика — Эдуарда Холстона, красавца-журналиста, завладеть сердцем которого мне теперь не мешала назойливая Лера. Скажу честно, что я не особенно горевала по поводу кончины моей патронессы. Я придерживалась точки зрения монахов ордена траппистов, которые приветствовали друг друга словами «Помни о смерти!». Рано или поздно мадам Свентицкая все равно скончалась бы. Смерть — естественный и, увы, неизбежный конец для всего живого. Конечно, родное издательство предпочло бы, чтобы он наступил лет через восемьдесят пять, после выхода в свет, скажем, семьсот тридцать девятой книги Валерии Артуровны, однако пути Господни неисповедимы.
   — Привет, — сказал журналист.
   Я бросилась к нему на шею и, не удержавшись, разрыдалась. Мой трюк сработал (ведь Эдик и не подозревал, что я когда-то училась в театральном), он принялся утешать меня, уверяя, что самое ужасное осталось позади.
   Меня же интересовало то, что было у нас впереди. И, изображая из себя хрупкую, сломленную женщину (мужчинам, как говаривала моя бабушка, надо дать возможность почувствовать себя рыцарями), позволила отнести себя на кушетку. Если бы Эдик проявил чуть больше напора, то мы бы слились с ним в поцелуе, однако его занимало в первую очередь мое самочувствие, а также то, что я намерена делать.
   — Мне предписано сидеть в Лос-Анджелесе до особых распоряжений, — сообщила я, принимая из рук Эдика стакан с водой.
   Он заботливо укутал меня пледом, и я подумала: а вот никуда милому журналисту от меня не деться. То, что не успела сделать мадам Свентицкая, чье обезглавленное тело теперь покоилось в одном из моргов «города ангелов», довершу я, ее секретарша.
   — Ваша прокуратура опасается, что если отпустит меня обратно в Москву, а потом выяснится, что убийца — все же я, то меня ей никогда не выдадут, — произнесла я трагическим голосом. — На моей родине запрещено экстрадировать граждан России, в чем бы они ни обвинялись. А ваши прокуроры, в особенности прыткая Дана Хейли, так и хотят увидеть меня в газовой камере.
   Я снова зарыдала, и Эдик принялся утешать меня. Манипулировать мужчинами так легко! Впрочем, не всеми: мой бывший муж к этой категории не относился. Понимая, что не стоит перебарщивать со слезами, я высморкалась с салфетку, заботливо протянутую Эдиком, и сказала:
   — Так что пока я буду сидеть в номере отеля и ждать, когда же мне дозволят отправиться обратно в Москву.
   — Надо сказать, что на человеческую долю выпадали и гораздо более ужасные испытания, чем задержаться на неделю-другую в Калифорнии, — заметил иронично Эдик. Малыш был прав. Тем более что я знала: мне предстоит провести их с ним.
   — Все только и говорят, что о «Зодиаке», — продолжил Эдик.
   — И ты имеешь к этому самое непосредственное отношение, — сказала я, и журналист, слегка покраснев (румянец делал его еще более неотразимым!), захлопал длинными ресницами и фальшиво удивился:
   — Что ты имеешь в виду?
   — Ну как же… — Я выудила из пачки газет один из бульварных листков. — Вот твой опус о последних часах жизни великой писательницы Свентицкой и о происшествии во время приема у режиссера фильмов ужасов…
   Почти все факты в статье были перевраны, мадам Свентицкая представлена в виде тридцатилетней длинноногой красавицы, а я сама — в роли роковой соблазнительницы с волосами цвета червонного золота.
   — Ах, это… — произнес с легкой улыбкой Эдик. — Что ж, так я зарабатываю на жизнь. А теперь поведай мне обо всем, что с тобой произошло. Завтра я напишу сногсшибательную статью…
   — Вопросами оплаты за интервью со мной ведает Дэнни Сазерленд, — сказала я.
   Эдик мгновенно приуныл. Еще бы, хваткий адвокат требовал непомерные гонорары за беседу со мной! А ведь я привыкла к тому, что это журналистам надо прилично заплатить, дабы они напечатали хотя бы строчку о мадам Свентицкой и ее новой книге.
   — Но для тебя я сделаю исключение, — проворковала я. Разве я могла разочаровать красавца Эдика? Конечно же, нет!
   Он записал мое повествование на цифровой диктофон и, когда я завершила рассказ, сообщил:
   — А теперь я поделюсь с тобой своей информацией, Марина. Мне стали известны детали о новой жертве «Зодиака».
   — Как такое возможно? — шокированно спросила я.
   Эдик пояснил:
   — Я же тебе говорил, что у меня везде имеются свои информанты. У нас, в Калифорнии, полиция при расследовании запутанных дел, в особенности, когда речь идет об исчезновениях, обращается к помощи ясновидящих.
   — А, слышала об этом… — протянула я. — Какая-нибудь колдунья заявляет, что пропавшая школьница находится в глубоком и сыром месте, и тело обнаруживают в колодце. Или что убийца ездит на красном фургоне, и полиция, проверив всех владельцев подобных транспортных средств, выходит на след преступника.
   — Именно так, — подтвердил Эдик. — В суде, к сожалению, подобные доказательства не допускаются. Да и не все шерифы используют ясновидящих. Даже у нас, в Калифорнии, где возможно практически все, к этому относятся настороженно, не говоря уже о других штатах. Так вот, мне стало известно, что некая мадам Матильда, уже не раз помогавшая полиции в расследовании, увидела некие детали еще не состоявшегося преступления — нового убийства «Зодиака».
   — Остается надеяться, что я буду как можно дальше от того места, где свершится убийство, потому что снова оказаться в полиции у меня нет желания. А мадам Матильде можно доверять? И что, собственно, ей привиделось?
   — Я пару раз разговаривал с ней. Она из породы экзальтированных медиумов или как там это все называется, — продолжил Эдик, и я поняла, что он, как и я сама, не особенно верит в подобные вещи. — Однако она способствовала поимке нескольких убийц и нахождению без вести пропавших, так что к ней стоит прислушаться. Да и кроме того… Ведь в деле первого «Зодиака» тоже имелась своего рода ясновидящая.
   — Мне это неизвестно! — И я попросила Эдика рассказать в подробностях.
   — Айрин Мориарти, та самая специалист по составлению психологических портретов серийных убийц, что беседовала с тобой, является внучкой Квентина Мориарти, известного автора детективов…
   — Обожаю его книги! — вставила я.
   — Дедушка оставил Айрин и ее матери, своей приемной дочери, более чем приличное состояние, которое принесли ему романы и рассказы, а также экранизации его произведений. Наша Айрин — миллионерша, и она могла бы жить на широкую ногу на одни проценты с состояния дедушки, однако безделью предпочла работу в ФБР. Так вот, у Квентина Мориарти была секретарша и помощница по имени Ирина Мельникофф, как и ты, русская по происхождению. Айрин, кстати, была названа в ее честь. Эта Ирина и Мориарти были уверены, что Джек Тейлор невиновен и кто-то свалил на него вину за убийства, совершенные «Зодиаком». По их мнению, истинный убийца остался на свободе. Ирина обладала бесспорным даром — время от времени у нее бывали странные видения, которые помогали раскрывать преступления. Ведь Квентин Мориарти являлся не только писателем, автором криминальных романов, но и как хобби расследовал подлинные преступления.
   — Судя по тому, что Джека Тейлора казнили, они не сумели доказать его невиновность, — вздохнула я.
   Эдик подтвердил мои сомнения.
   — Да, несмотря на предпринятые ими поиски, найти убийцу и спасти Тейлора не удалось. Инспектор Кронин, дед агента ФБР Стивена Кронина, занимающегося делом нового «Зодиака», вел расследование. Он был враждебно настроен и к Квентину Мориарти, и к Джеку Тейлору. Выступая на суде, он заявил, что не сомневается в виновности Джека, и его заявление произвело большое впечатление на общественность: инспектор Кронин был в те годы чрезвычайно известной личностью.
   — А что произошло с Ириной, секретаршей писателя? — спросила я. — Похоже, история повторяется — тогда расследованием занималась одна помощница литератора, теперь тем же займется другая. Правда, моя хозяйка убита.
   — У Квентина Мориарти совершенно иная судьба, — задумчиво ответил Эдик. — Он был чрезвычайно успешным писателем, любимцем публики и критики, и скончался в почтенном возрасте под восемьдесят в 1961 году. «Зодиак» к его смерти, последовавшей от естественных причин, не имеет ни малейшего отношения. А что касается Ирины Мельникофф…
   Эдик на мгновение смолк, и я поняла: ее судьбе не позавидуешь.
   — Доподлинно известно одно: она пропала вечером тогo дня, когда казнили Джека Тейлора. После экзекуции, свершившейся в двадцать один час 27 января 1940 года, она и Квентин Мориарти вернулись домой. Ирина плохо себя чувствовала — она потеряла сознание во время казни. Писатель сообщил, что у нее было видение. Чтобы рассказать о нем, он немедленно отправился на встречу с инспектором Кронином, однако разминулся с ним — по неизвестной причине инспектор не пришел на рандеву. Когда Квентин Мориарти вернулся домой около часа ночи, он никого там не обнаружил. На всякий случай оповестил полицию об исчезновении секретарши, хотя ничто не указывало на похищение или разбойное нападение. Ирина попросту испарилась. Удалось выяснить, что она заказала такси, которое отвезло ее к одному из заброшенных особняков на бульваре Сансет. Водителя допросили, однако ничто не указывало на его причастность к исчезновению Ирины. Как ни старался Квентин Мориарти отыскать свою секретаршу, он ничего не мог поделать. Да и инспектор Кронин не особенно помогал ему: он был уверен, что Ирина бежала из Лос-Анджелеса с каким-нибудь молодчиком.
   От рассказа Эдика мне сделалось страшно.
   — Ее наверняка убили! — выпалила я.
   Журналист, вздохнув, подтвердил мои опасения.
   — Около особняка была найдена шляпка, принадлежавшая Ирине, а также ее сережка. Все указывало на то, что там имела место ожесточенная борьба. Однако тело не было обнаружено, поэтому не имело смысла говорить об убийстве. Но косвенные улики указывали именно на преступление. Квентин Мориарти чрезвычайно горевал. Он пытался разыскать Ирину или людей, знавших, что с ней произошло, объявил колоссальную для того времени награду — сто пятьдесят тысяч долларов, опросил не меньше трех сотен потенциальных свидетелей, но все усилия оказались напрасны. О судьбе его секретарши с тех пор ничего не известно. Двадцать лет, которые прошли между исчезновением Ирины и смертью Квентина Мориарти, были, пожалуй, самыми тяжелыми в его жизни. Его литературная звезда клонилась к закату, он написал всего несколько романов, посвятив себя своим новым обязанностям — писатель взял на воспитание девочку, которую назвал Ириной. По всей видимости, Квентин Мориарти так до конца и не смог преодолеть шок, который у него вызвало исчезновение секретарши. Приемная его дочь выросла, родила ребенка. Так в итоге на свет появилась Айрин, та самая особа, которая тебя допрашивала. Она считается одним из лучших профайлеров в стране.
   — Получается, что все повторяется, — задумчиво ответила я. — Внучка писателя и внук инспектора по-прежнему занимаются расследованием убийств, совершенных «Зодиаком». Логично предположить, что новый маньяк тоже является отпрыском первого убийцы, действовавшего в тридцатые годы. Я не верю официальной версии, гласящей, что маньяком был несчастный казненный Джек Тейлор.
   — И я тоже, — кивнул Эдик.
   Я с благодарностью взглянула на красавца-журналиста и продолжила:
   — Но тогда получается, что мы должны срочно заняться расследованием! Ибо остановить нынешнего убийцу можно одним только способом — узнать, кто был «Зодиаком» тогда.
   Эдик восхищенно воскликнул:
   — И как я сам до этого не додумался, Марина! Однако следствие давно завершено, дело сдано в архив.
   — А у тебя нет возможности раздобыть старые документы?
   — Пожалуй, я смогу это сделать, — задумался Эдик. — Кроме того, о «Зодиаке» было написано много книг и снято несколько фильмов. Только во всех убийцей оказывался небезызвестный Джек Тейлор.
   — Вот что. Мы заново подвергнем анализу события того времени и проведем собственное расследование, пусть и почти семьдесят лет спустя. И нападем на след истинного убийцы! — заявила я. — Представь, что будет, если выяснится: «Зодиак» все еще жив. Тогда он понесет наказание за совершенные злодеяния и расскажет о том, что сделал с Ириной Мельникофф.
   Наш разговор прервал звонок мобильного телефона Эдика. Коротко переговорив, он сообщил:
   — Звонила мадам Матильда, о которой я тебе рассказывал. Она готова принять нас через час. Похоже, ты права, Марина, и связь существует не только между убийствами — новый «Зодиак» продолжает серию, начатую старым, — но и между убийцами.
   — Может, сообщить о наших догадках Айрин Мориарти? — спросила я. — Она же занимается расследованном. Или спецагенту Кронину.
   — Или заместителю окружного прокурора Дане Хейли, — добавил Эдик.
   Но тут я злобно воскликнула:
   — О нет, эта особа от меня ничего не получит! Ведь она обращалась со мной, как с убийцей, и даже не соизволила как следует извиниться!
   — Сначала давай-ка узнаем, какой информацией располагает мадам Матильда, и потом решим. А если честно, то я не думаю, что Айрин Мориарти или Стивен Кронин будут безумно рады, если узнают, что мы тоже решили приняться за расследование. Для них мы всего лишь дилетанты.
   — Дилетантов всегда опасно недооценивать, — усмехнулась я. — Если твоя гадалка ждет нас, то в путь!
   — Только прошу, не называй ее так в глаза, — сказал Эдик. — Мадам Матильда чрезвычайно эксцентричная особа, с ней нелегко работать, однако она обладает подлинным даром.
   В конечном счете мне было плевать, что мы отправлялись в гости к ясновидящей: для меня решающим было то, что я находилась рядом с Эдиком. Ничто не сплачивает так, как совместное расследование. Подобный сюжет часто в разных вариациях повторялся в романах покойной Валерии Артуровны Свентицкой: молодая девица, влюбленная по уши в серьезного бизнесмена, занимается на пару с ним расследованием убийства, и в финале романа они, конечно же, становятся мужем и женой.
   Усевшись в потрепанный «Порше» Эдика, я подумала: если он сделает мне предложение, я не отвечу отказом. Конечно, мне придется серьезно поработать и подвести журналиста к столь простой и одновременно гениальной мысли, однако никуда он от меня не денется. Тем более что конкуренция в лице мадам Свентицкой мне уже не грозит.
   Мы мчались по главной трассе Голливуда — бульвару Сансет. Светило яркое солнце, по тротуару прогуливались разодетые дамочки с собачками, и мы находились в самом сумасшедшем месте на Земле. Эдик рассказывал мне о каком-то деле, в котором мадам Матильда задействовала свой феноменальный дар, но я не очень внимательно слушала. Для меня было достаточно, что Эдик со мной. Вот стану его супругой, перееду в Лос-Анджелес, работа на мадам Свентицкую останется в далеком прошлом… И на нас свалится большое богатство — еще бы, книга, в которой мы (вернее, Эдик под моим чутким руководством) изложим все перипетии дела «Зодиака» и раскроем имя истинного убийцы, как в прошлом, так и в настоящем, станет супербестселлером и принесет нам миллионы. Я уже представляла себе брачную церемонию и разглядывала виллы на холмах, выбирая для нас подходящий домик.
   Мы свернули с широкого бульвара Сансет на узкую улочку и остановились около невзрачного серого здания с запыленными окнами и вывеской: «Мадам Матильда — предсказание судьбы всеми способами».
   Эдик галантно открыл дверцу и подал мне руку. Ну что же, еще немного, и красавец падет к моим ногам. Не сомневаюсь, что у него великое множество подружек и что он привык к холостяцкой жизни, но от меня он не уйдет!
   Мы приблизились к стеклянной двери, на которой висела табличка «Закрыто». Вот те на! Куда же подевалась ворожея?
   Пришлось достаточно долго нажимать на кнопку звонка — в недрах салона раздавалась переливистая трель. Наконец за дверью мелькнула тень, послышался звук поворачиваемого ключа, и я услышала глубокое женское контральто, произнесшее с упреком:
   — Как вы можете отвлекать меня от общения с астральным миром!
   — Мадам Матильда! — воскликнул Эдик умоляюще. — У нас имеется с вами договоренность! Меня зовут Эдвард Холстон, я журналист. Мы только что говорили с вами по телефону!
   Дверь приоткрылась, в лицо мне ударил запах крепких сигарет, давно вышедших из моды духов и пыли. На пороге возвышалась самая странная особа, которую мне когда-либо приходилось видеть — мадам Матильда. Для женщины она оказалась чрезвычайно высока, к тому же полнотела и могла похвастаться гигантским бюстом. Гадалка была облачена в некое подобие переливающегося всеми цветами радуги балахона, который шуршал и изменял оттенок при малейшем движении. Дряблую белую шею украшали многочисленные цепочки со странными кулонами, ожерелья из тусклых полудрагоценных камней, также гремевшие при каждом повороте туловища. Лицо мадам Матильды было покрыто толстенным слоем косметики — здесь были белила, румяна, губная помада, ярко-синие глаза обрамляли длиннющие и наверняка фальшивые ресницы. На плечи дамы спадали неестественно черные локоны.
   — Рада приветствовать вас в моей скромной обители! — произнесла особа, сменив гнев на милость, и пропустила нас в салон. — Вынуждена принести извинения за свои слова — я до такой степени погрузилась в общение с потусторонним миром, что напрочь забыла о вашем визите.
   В правой руке, украшенной алыми, хищно загнутыми накладными ногтями, мадам Матильда держала нефритовый мундштук, в котором тлела сигара. На каждом из ее пальцев сияло по крайней мере по два перстня — некоторые из них имели необычную форму — черепа, скарабея, паука.
   Дверь, тихо звякнув, захлопнулась за нашими спинами. Я поежилась и пожалела, что отправилась в гости к какой-то чокнутой особе — в том, что Матильда сумасшедшая, у меня уже не было ни малейших сомнений. Кто еще станет так наряжаться и на полном серьезе уверять, что беседует с посланцами другого мира?
   Большая комната, в которой мы находились, была уставлена антикварной мебелью, стены увешаны картинами и гравюрами со странными сюжетами — колдуньи на шабаше; демоны, преследующие свои жертвы; ведьмы на метлах… Раздалось мяуканье — около моих ног возник преогромный черный котище с сияющими зелеными глазами. Он потерся о ноги Эдварда, а на меня зашипел. «Сгинь, нечисть!» — подумалось мне, и я пригрозила коту кулаком.
   — Прошу вас в мой кабинет! — произнесла мадам Матильда и, приложив к губам нефритовый мундштук, затянулась.
   Было сложно сказать, сколько ей лет: дама явно не первой свежести, в определении ее возраста я остановилась на промежутке от пятидесяти до семидесяти.
   Гуськом мы прошествовали через несколько комнат и, миновав колыхающуюся занавеску, оказались в небольшом помещении. Посреди него находился круглый стол, застеленный черной бархатной скатертью, на котором возвышался хрустальный шар и лежала колода карт. Вдоль стен тянулись застекленные шкафы — в глаза мне бросились странные экспонаты: книги по магии на разных языках, несколько массивных распятий, деревянные и каменные фигуры страшилищ, глобус и даже пожелтевший череп. Я потрепала череп по загривку, мадам Матильда произнесла:
   — Это все, что осталось от одного из великих магов Атлантиды!
   — Так Атлантиды же никогда не существовало! — возразила я, на что гадалка только хмыкнула. Я схватила нечто, напоминавшее сморщенный корнеплод. Только рассмотрев глаза, нос и рот, немедленно положила жуткую штуковину на место.
   — Засушенная человеческая голова, — пояснила колдунья. — Используется для некоторых ритуалов вуду. А это не трогайте!
   Вовремя она предупредила — моя рука уже тянулась к каменному изваянию. Какое-то чудовище, помесь тигра, человека и крокодила, с глазами из сверкающих камней, что походили на большие рубины.
   — Божество сновидений индейцев племени дольмеков из Южной Америки, — сообщила гадалка. — Если вы дотронетесь до него, то потеряете способность засыпать и умрете в страшных мучениях через несколько недель.
   Черт знает что, причем в буквальном смысле! Я ни на йоту не верила в подобные штучки-дрючки, однако поостереглась дотрагиваться до индейского божка. Кто знает, что и впрямь может случиться? Надо отдать должное гадалке — она неплохо обставила свою резиденцию: на экзальтированную личность такой интерьер должен производить сильное впечатление.
   — Желаете что-либо выпить? — спросила хозяйка салона и, не дожидаясь ответа, удалилась в смежное помещение.
   Я приблизилась к столу, вокруг которого стояли резные кресла с высокими спинками, и осторожно опустилась около Эдика.
   — Мне тоже было не по себе, когда я впервые здесь оказался, — глянул на меня понимающе журналист.
   Интересно, а чем собирается нас потчевать колдунья? Настойкой белладонны или коктейлем из сушеных тараканов? На стол вскочил кот, тот самый черный монстр, которого я уже видела.
   — Брысь! — шикнула на него я и попыталась спихнуть животное на пол. Терпеть не могу, когда домашние животные лезут на стол или в постель. Но котище утробно заурчал и, прижав уши, недовольно фыркнул. Не успела я и глазом моргнуть, как он замахнулся на меня когтистой лапой.
   — Армагеддон! — раздался зычный голос мадам Матильды, и кот, только что готовый, кажется, растерзать меня в клочья, спрыгнул со стола. Гадалка поставила серебряный поднос, на котором возвышались три бокала с жидкостью цвета свернувшейся крови. Взяв свою порцию, я осторожно понюхала ее и, заметив плавающие сверху листочки и тычинки, решила, что не буду это потреблять — кто знает, что за дрянь намешала предсказательница.
   Эдик же, к моему удивлению, отпил из своего бокала и шепнул мне:
   — Отлично утоляет жажду. Сделано по рецепту древних ацтеков.
   Мадам Матильда с наслаждением затянулась и заговорила, устремив на меня неподвижный взор:
   — Я читала о тебе. Полиция подозревала тебя в убийстве писательницы, ведь так?
   Я поперхнулась напитком, оказавшимся на вкус чем-то похожим на скисший лимонад, и ответила:
   — Об этом не говорит только ленивый.
   — Дай мне свою руку! — потребовала мадам Матильда, и я в нерешительности взглянула на Эдика. Тот кивнул, тогда я обреченно подала гадалке ладонь. Она внимательно изучила линии на ней и хмыкнула: — Линия жизни пересекается в самом начале с линией ума — у женщин такое редко встретишь. Юпитер смещен вниз, в сторону большого пальца — сильное влияние семьи. Шатровая арка на Аполлоне — ты эстетка. Но не убийца. Так, так, так…
   — Я это и так знаю, — буркнула я обиженно. — И вообще, что мы здесь делаем? Вы вроде бы знаете, кем станет новая жертва. Кто, кроме убийцы, может такое знать? И что еще вы на моей ладони увидели? Что я выиграю в лотерею сто миллионов?
   Мадам Матильда коротко взглянула на меня, снова уставилась на руку и пророкотала:
   — А тут у нас что? Боже! У тебя островки на линии здоровья — стоит хорошенько заботиться о себе, особенно о голове. Кресты на холме Сатурна, звезды на холме Марса и крест на линии ума под Сатурном. Ты склонна попадать в аварии! Но ты, я вижу, не веришь в магию? Тогда я продемонстрирую тебе кое-что…
   Она пододвинула к себе хрустальный шар, положила на него ладони и закрыла глаза. В такой позе сидела несколько минут, а затем, когда я уже думала, что гадалка заснула, раздался ее голос:
   — Собаки… Я вижу собак. Много. Большие и маленькие. Они гонятся за тобой. Ты очень боишься. И знаешь, что если они тебя нагонят, то несдобровать. Ты где-то в бедной сельской местности. Наконец, ты видишь сарай и забегаешь туда…
   — Хватит! — воскликнула я.
   Мне не хотелось вспоминать о том, что произошло много лет назад, когда двенадцатилетней девчонкой я гостила в деревне у родственников. Бездомные псины атаковали меня и едва не растерзали, и мне пришлось запереться от них в сарае, откуда я боялась выйти и где меня нашли только под вечер. Но откуда Матильда могла узнать об этом? О том, что я боюсь собак и поклялась себе, что у меня никогда не будет животных, знали немногие, и уж точно не гадалка.
   Тем временем Матильда взяла в руки карты Таро, быстро разложила их и сказала:
   — Вижу мужчину. Ты его любишь. Он — твой муж. Но он тебя не любит, у него имеется другая. Ты застаешь их вместе…
   — Прекратите! — потребовала я.
   Мне совсем не хотелось, чтобы в присутствии Эдика гадалка выкладывала нелицеприятные подробности моей жизни. Достаточно того, что я знала их и помнила сама Например, как я, вернувшись домой на день раньше (семинара менеджеров в Петербурге, обнаружила своего благоверного принимающим ванну — вместе с младой пассией.
   Я верю! — вырвалось у меня. И в самом деле, мой скептицизм по отношению к гадалке исчез.
   Вижу, что ты говоришь правду, — заявила колдунья. — Ты принадлежишь к группе людей, которые не верят в то, что помимо нашего материального мира существует и другой, который доступен далеко не для всех. Нас окружают чудеса и таинственные знаки, прочесть и понять которые могут только избранные. И я — одна из них!
   Мадам Матильда, как я поняла, не отличалась скромностью. Но, черт побери, откуда она знает мои тайны? Вообще-то я не верила в знахарей-ведунов: про покойную Леру упорно ходила байка, что когда-то, в пору ее далекой юности, цыганка предсказала, что мадам Свентицкая (тогда еще Людочка Скорикова) станет ужасно богатой и знаменитой, и таковой ее сделают правая нога и левая рука. А свой первый роман Лера создала в больнице, куда попала, сломав, поскользнувшись зимой в гололед, правую ногу, и бессмертное произведение под названием «Хрустальные слезы Снегурочки» написала от руки (денег на суперкомп тогда еще не было), причем сделала она это именно левой рукой, так как будущая писательница была от рождения левшой. «Руконожная» история уже столько лет тиражируется в газетах и по телевидению, имеется даже на всех сайтах Леры, и никто не подозревает, что изобрела сказочку я, в ту пору еще не личная секретарша великой писательницы, а скромная сотрудница отдела рекламы и стратегического планирования издательства. По конец Лера и сама поверила в эту чушь и постоянно упоминала чрезвычайно важную «деталь» своей звездной биографии в интервью. Знала бы она, что сия гениальная идея о поломанной нижней и золотой верхней конечности пришла ко мне во время энного просмотра незабвенной комедии про мытарства Семен Семеныча Горбункова. Помните — основная часть фильма носит название «Бриллиантовая рука», а эпилог — «Костяная нога». Но мадам Матильда, похоже, в самом деле обладала даром!
   Разглагольствования колдуньи прервал Эдик:
   — Вы и правда знаете, кто станет новой жертвой «Зодиака»?
   — Постойте! Но ведь тогда вы должны также знать, кто является «Зодиаком»! — воскликнула я. — Если вы обладаете даром ясновидения, то вам не составит труда при помощи вашего магического шара или карт узнать, кого полиции надо арестовать!
   Мадам Матильда хрипло рассмеялась и поднесла ко рту мундштук. Выпустив струю сизого дыма, сказала:
   — Только в фильмах и книгах все выглядит просто, в действительности же совершенно иначе. Да, мне приходилось принимать участие в поисках пропавших людей или преступников, и в некоторых случаях я смогла помочь полиции и родственникам. Но, к сожалению, мне удается чувствовать только мертвую материю. Если человек мертв, то я могу попытаться определить, где он находится, а вот если жив… Иногда меня посещают видения совершенно иного рода: я вижу то, чему предстоит произойти. Наивно думать, что легко предотвратить то, чему суждено произойти. Что же касается убийцы… Я ведь вижу не его самого, а мир его глазами. Как будто некая сила позволяет мне настроиться на его волну. Поэтому лицо преступника всегда скрыто, и я не могу знать, кем он является.
   — Так что же вы видели? — спросила я с любопытством. Похоже, мадам Матильда не была мошенницей или шарлатанкой.
   Гадалка закрыла глаза и положила руки на хрустальный шар:
   — Видение преследует меня вот уже несколько дней, с тех пор, как некто прислал отрезанную голову Авроры Демарко на вечеринку режиссера. Думаю, то происшествие и стало отправной точкой.
   — Но вы не видели смерть мадам Свентицкой? — спросила я. — Она ведь была первой!
   Раскрыв глаза, Матильда строго заметила:
   — Вам тут не телевечер с пультом дистанционного управления в руках, и я не могу выбирать, что хочу видеть. Я не в силах вызвать видения, они приходят сами, когда сочтут, что настал нужный момент. Итак, не мешайте мне концентрироваться…
   Она снова погрузилась в транс. Три или четыре минуты в кабинете царила полная тишина, затем Матильда прошептала:
   — Да, я вижу… Вижу то, что скоро произойдет. Возможно, уже сегодня или завтра. Девушка, молодая девушка… Пурпурные занавеси, изумрудного цвета подушка… Волнистый попугайчик в клетке… Девушка мертва! Он только что сделал это!
   — Он! — простонала я. — Может, вам все-таки удастся увидеть его лицо? Черт, пускай он хотя бы посмотрится в зеркало, и тогда вы узнаете, кто он!
   Гадалка откинулась на спинку кресла и сказала с упреком:
   — Вы прогнали видение! Во время сеанса должна царить тишина.
   Эдик с осуждением посмотрел на меня, и мне сделалось до крайности стыдно. Мадам Матильда спасла меня замечанием:
   — Впрочем, одна и та же картинка являлась мне уже четыре раза, и каждый раз она одинаковая, никаких новых деталей. Девушка лежала на кровати…
   — Вы видели ее лицо? — спросила я. — Если мы не схватим убийцу, так хотя бы предупредим жертву! И так расстроим его коварные планы!
   — Нет, — покачала головой Матильда, — она лежала вниз лицом, светлые длинные волнистые волосы распущены. Она была абсолютно нагой. А на стене, над кроватью, был следующий знак…
   Гадалка поднялась, извлекла из секретера лист бумаги и нарисовала две загогулины:
   — Астрологический знак Рака, — пояснила Матильда. — Нарисован ее помадой на зеркале.
   — Постойте, — произнесла я, — если мы имеем дело с «Зодиаком», то ведь он отрезает у всех своих жертв головы. А у вашей девицы голова была на месте, так?
   Матильда поежилась.
   — Думаю, я увидела картинку в преддверии того момента, когда он… когда он собрался отрезать жертве голову.
   — Но надо же что-то сделать! Вы должны проинформировать полицию, а ты, Эд, обязан сообщить об этом в своей газете. Всем девушкам с длинными светлыми волнистыми волосами, которые родились под знаком Рака и имеют дома волнистого попугайчика, нужно в ближайшее время покинуть Лос-Анджелес. Или их должны охранять!
   — Мой шеф не согласится напечатать статью с подобным предупреждением, — уныло ответил Эдик. — Она может вызвать ненужную панику.
   — То же самое заявила мне и Дана Хейли, заместитель окружного прокурора, с которой я говорила вчера днем, — сказала Матильда. — Мол, в Лос-Анджелесе очень много волнистых попугайчиков, а еще больше блондинок, родившихся под знаком Рака, и приставить к каждой по полицейскому невозможно.
   — Дана Хейли наплевательски относится к судьбам других, — заметила я. — Но не можем же и мы сидеть сложа руки! Пускай какой-нибудь телевизионный канал прокрутит ролик…
   — В котором мадам Матильда призовет всех к бдительности? — произнес с трагической иронией Эдик. — Никто на подобное не согласится! А если такое и произойдет, то разве люди поверят?
   Я поняла, что абсолютно бессильна. Мой скептицизм рассеялся, я более не сомневалась в том, что мадам Матильда говорит правду. Нам известна новая жертва «Зодиака», но предотвратить убийство мы не в состоянии.
   И вдруг меня осенило. Я спросила гадалку:
   — Вы ведь общаетесь с представителями загробного мира?
   — В твоем тоне мне чувствуется ирония, — ответила Матильда. — Да, я обладаю способностями медиума.
   — Тогда вы можете вызвать дух Джека Тейлора! — заявила я. — И потребовать от него объяснений. Если он в самом деле был казнен за преступления, которых не совершал, то наверняка жаждет сообщить нам имя истинного убийцы!
   Мадам Матильда несколько секунд колебалась, затем сказала:
   — Ну что же, я могу попробовать. Однако духи вступают в контакт не когда мы этого потребуем, а исключительно по своему желанию.
   Она отнесла на кухню поднос с бокалами и, вернувшись, зажгла несколько больших черных свечей с каббалистическими знаками. Одну из них она поставила на середину стола и выключила абажур.
   Мне сделалось не по себе. Стоит ли вторгаться в мир призраков или позволять им входить в наш мир? Кто знает, чем это может закончиться. Уловив мои страхи, Эдик придвинулся ко мне и шепнул:
   — Не волнуйся, я с тобой! Ничего страшного не произойдет! Я надеюсь, во всяком случае…
   Мадам Матильда тем временем принесла планшетку из слоновой кости, на которой были укреплены несколько листов бумаги, и пару золоченых карандашей.
   — Во время сеанса никто не должен переговариваться и передвигаться, — предупредила она. — Это может спугнуть посланцев с того света. Армагеддона я заперла в спальне. Учтите, что бы ни произошло, вы должны сохранять присутствие духа и не мешать мне.
   Я вжалась в кресло и инстинктивно схватилась за руку Эдика. Матильда опустила голову на грудь и произнесла низким голосом:
   — О, дух Джека Тейлора, взываю к тебе, услышь меня и войди в меня! Мы хотим знать правду!
   Так она повторяла много раз, но ничего не происходило. Мне сделалось скучно. Похоже, призраки, если они и существуют, решили взять сегодня выходной. И вдруг произошло нечто необычайное — голова Матильды запрокинулась, я увидела, что глаза гадалки закатились, рот приоткрылся, тело задрожало. Она впала в транс.
   — Я здесь! — послышался грубый мужской голос.
   Я сжала руку Эдика и едва не вскочила от страха. Голос так не походил на контральто Матильды!
   Затем раздался голос гадалки:
   — Приветствую тебя, Джек Тейлор. Мы обращаемся к тебе, потому что хотим знать правду — был ли ты «Зодиаком» и в самом ли деле совершил убийства?
   Снова страшный голос:
   — Нет, я невиновен. Вы слышите? Я невиновен! Я не хочу умирать! Я не хочу умирать…
   Раньше, попади я на подобный сеанс, непременно решила бы, что меня элементарно дурачат. Но сейчас я не сомневалась в том, что Матильда в действительности вызвала дух Джека Тейлора и он разговаривает с нами посредством ее голосового аппарата.
   — Но если не ты, то кто? — вопросила гадалка. — Скажи нам, Джек Тейлор, кто является истинным «Зодиаком». Открой его имя и поведай всю правду!
   Голова гадалки лежала на груди. Ответа почему-то не последовало. Неужели дух Джека Тейлора ушел? Опять грубый голос:
   — Ты хочешь узнать правду?
   Стул, на котором сидела Матильда, сдвинулся с места. Но как такое возможно? Ее голова запрокинулась, и я увидела на губах женщины пену. Голос принадлежал не Джеку Тейлору. Он был странный, не мужской и не женский — свистящий тенор.
   — Кто ты? — спросила Матильда.
   — Ты хотела поговорить со мной! — заявил голос. — Я и есть «Зодиак».
   С моих губ сорвался тихий стон. Я испугалась, что «Зодиак» уйдет, но спугнуть мерзавца, пришедшего к нам из глубин ада, было не так-то легко.
   — Ты только что говорила с придурком Джеком Тейлором, — продолжал наглый голос. — Он был жалким ничтожеством в прежней жизни, остался таким же и в жизни загробной. Благодаря моему уму он поджарился на электрическом стуле!
   — Кто ты? — повторила Матильда. — Дух, скажи свое имя! Ты должен слушаться меня!
   Шея гадалки странно изгибалась, тело дрожало.
   — Заткнись! — был ответ «Зодиака». — Или хочешь стать моей новой жертвой? Я знаю, что ты видела девчонку с попугаем, которая умрет грядущей ночью. Но ни ты, ни твои дружки не смогут этому помешать!
   — Скажи свое имя, о дух! — стонала Матильда. Пот катил с нее градом, пальцы крючились в судорогах. — Я приказываю тебе!
   — Меня… зовут… — сорвалось с губ несчастной и внезапно все стихло. Затем тонкий женский голос произнес: — Помогите! Прошу вас, помогите мне! — И вновь страшный голос: — Знаешь, кто это был? Ирина Мельникофф, которая умерла в день казни придурка Джека Тейлора. Она стала моей последней жертвой. Но я вернулся! Мой дух вселился в новое тело, и я продолжил убийства! Сегодня ночью я совершу новое!
   Я намертво вцепилась в руку Эдика. Волосы на голове у меня зашевелились, хотелось только одного — чтобы ужасное представление закончилось как можно быстрее. Журналисту, как я заметила, тоже было не по себе.
   Мадам Матильда обмякла и долгое время не произносила ни слова.
   — Как думаешь, ей не требуется медицинская помощь? — шепнула я Эдику.
   — Со мной все в порядке, — раздался хриплый голос ясновидящей. Она медленно открыла глаза. — Что случилось? Почему у вас такой испуганный вид?
   — Вы что, ничего не помните? — с опаской поинтересовался Эдик.
   Мадам Матильда покачала головой:
   — На время сеанса мое сознание отключается. Так что же произошло?
   Мы, перебивая друг друга, рассказали Матильде о том, что имело место. Гадалка испуганно спросила:
   — Через меня с вами говорил «Зодиак»? И заявил, что нынешней ночью произойдет новое убийство?
   — И он сказал, что его дух вселился в новое тело, — кивнула я, дрожа. — Разве такое может быть?
   Мадам Матильда с трудом поднялась из кресла (ее силы явно были на исходе — наверняка на проведение сеанса ушла все ее энергия), включила абажур и задула свечу.
   — Человеческая сущность заключается в душе, которая после смерти меняет тело, — сказала она таким тоном, как будто это было не фантастическое предположение, а научная истина. — Почти всегда, войдя в новое тело, душа начинает жизнь заново, и воспоминания о том, что было в прежней жизни, стираются. Но иногда, чрезвычайно редко, они возвращаются, и тогда человека терзают непонятные сны, странные мысли и потаенные желания. Это бесконечный процесс.
   Я подумала, что гадалка, не исключено, права. Кто знает, кем я была в прошлой жизни? И кем стану в новой? Однако все же возразила:
   — Глупости! Можно подумать, что где-то существует некая фабрика душ! И вообще, объясните мне: если раньше людей вообще не было, а затем количество гомосапиенс было по сравнению с нынешним крайне мало, то откуда взялись души для все новых и новых «человеков», для тех же самых китайцев и индусов, которых сейчас за два миллиарда? Они что, многие годы томились в галактической темнице? Или мы все были раньше динозаврами и вообще одноклеточными амебами?
   — И как это согласовывается с христианской религией? — продолжил вопросы Эдик, указав на распятие. — Кажется, это полностью противоречит ее догматам…
   Мадам Матильда постепенно приходила в себя. Ее голос обрел прежнюю звучность. Она выпустила из спальни Армагеддона, и огромный котище с урчанием бросился к хозяйке.
   — Мы не хотим признавать правду, поэтому и прикрываемся тем, что именуется религиями. В каждой из них имеется зерно истины, и только тот, кто обладает прозорливостью, сможет познать истину полностью. Пока преступление не раскрыто, душа убитого не найдет упокоения, даже в новом теле. Поэтому часто бывает: в новой жизни человек, в теле которого живет душа жертвы убийства, посещает те места, где обитал в прошлой жизни и где произошло преступление.
   — Выходит, что живые — всего лишь воскресшие мертвые? — продолжала удивляться я. — И нет особой разницы между жизнью и смертью? Таким образом, смерть — продолжение жизни? И вообще, я читала, что переселение душ — сказки. В Индии распространены истории о том, что какой-то маленький мальчик или маленькая девочка вдруг вспомнили, кем были в предыдущей жизни, родители отвезли их в далекую деревушку, и там они наткнулись… на свою собственную могилу! Такие истории характерны именно для Индии, потому что как раз там и верят в переселение душ. Так же, как в засохшем гамбургере именно истовые католики распознают лик Христа или фигуру Девы Марии — ведь это так согласуется с их представлениями о религии! Но если предположить, что душа «Зодиака» переселилась в новое тело, то наверняка имеется способ установить, в чье именно! И вы наверняка в состоянии это сделать!
   Матильда качнула головой.
   — Невозможно! «Зодиак» слишком силен, и если он этого не хочет, то никогда не сообщит, в чьем теле он теперь обитает. Но сейчас вам пора — через десять минут у меня будет важный клиент.
   Нам не оставалось ничего иного, как ретироваться. Когда мы садились в «Порше» Эдика, то увидели огромный черный «Кадиллак», затормозивший около салона мадам Матильды. Я заметила женщину, закутанную в восточные одеяния, и мне показалось, что я узнала в ней знаменитую актрису прошлых лет.
   — Неужели это… — начала я и повернулась к Эдику.
   Мой любимый журналист кивнул:
   — В Лос-Анджелесе увидишь и не такое. Ты веришь в то, что души после смерти меняют тела? — спросила я Эдика после короткой паузы, когда мы направлялись восстановить силы в тайский ресторанчик.
   — Честно говоря, нет, — ответил Эдик. — Я всегда настороженно относился к подобным заявлениям и так называемым магическим трюкам. Но мадам Матильда — не обманщица. Она в самом деле помогла раскрыть несколько запутанных преступлений. Вот почитай…
   В папке, которую дал мне Эдик, содержались вырезки из газет и журналов. Все они были посвящены мадам Матильде и ее дару.
   — Она считается одной из лучших, — продолжил журналист. — Остается только надеяться, что на сей раз она ошиблась и никакого нового убийства не будет.
   Меня же не оставляли дурные предчувствия. Механически уминая «дары моря» в ресторанчике, я думала о том, что где-то в огромном городе бродит человек, телом которого управляет злобный дух «Зодиака». Или это всего лишь сказки? Но кто знает, что истина, а что ложь со стопроцентной уверенностью?
   Мы вернулись в отель, когда уже темнело. Мне очень не хотелось, чтобы Эдик уходил: честно скажу — было страшно оставаться одной в номере. Я вспомнила о незавидной судьбе мадам Свентицкой — женщиной она была, конечно, вздорной и малоприятной, но не заслужила такую кошмарную смерть. А что, если «Зодиак» надумает наведаться ко мне? Ведь жертвы-Козерога пока еще не было!
   Говорили мы о каких-то пустяках, и страх постепенно отступил. Вернее, затаился, готовый выскочить в тот момент, когда за Эдиком захлопнется дверь. И неожиданно для себя самой я вдруг выпалила:
   — Прошу тебя, не уходи! Я не хочу оставаться в одиночестве!
   — Тебе нечего бояться, — с улыбкой произнес Эдик.
   Красавец-журналист был прав: пока он со мной, то бояться нечего.
   Я улеглась на софу, Эдик уселся рядом, и я вцепилась в его ладонь. Он рассказывал о своей работе, и я чувствовала себя спокойно. Переживания и усталость последних дней дали о себе знать, я заснула.
   Не помню, что именно привиделось мне. Какая-то чепуха — золотистые ирисы в изящной фарфоровой вазе, открытая дверь, за которой тень… В любом случае, открыв глаза, я почувствовала, что сердце мое сумасшедше билось, а во рту пересохло. Мне было до чертиков страшно. Но я знала, что со мной Эдик и мне ничто не грозит…
   Подняв голову с дивана, я увидела, что номер пуст. Моего журналиста не было. В ужасе подскочила и обнаружила на столе записку, в которой Эдик сообщал, что ему требуется уйти, потому что работа над очередной статьей, которую необходимо представить с утра, не ждет. Меня он решил не будить, потому что я походила во сне на младенца.
   Часы показывали три четверти пятого. Уже не ночь, но еще и не утро. Я вслушалась в тишину, и мне показалось, что до меня донеслись осторожные шаги. Включив все лампы, какие только были в номере, я заглянула под кровать, обследовала ванную комнату и даже приподняла крышку унитаза.
   Нет, все это моя необузданная фантазия. Никто меня не преследует, никакой «Зодиак» не пришел по мою душу. Да и мадам Матильда предсказала, что ночью будет убита некая блондинка, родившаяся под знаком Рака. У меня волосы отнюдь не светлые, и мой знак — Козерог. Так чего мне, собственно, опасаться?
   Я включила телевизор и улеглась на кровать. Остановив свой выбор на старом вестерне, я уставилась в экран, размышляя о том, что, по словам гадалки, в прошлой жизни моя душа находилась в совершенно ином теле. Правда это или нет?
   Я сама не заметила, как заснула. Кошмары меня больше не мучили, и очнулась я от телефонной трели.
   — Марина, я тебя разбудил? — послышался родной голос Эдика.
   Уже рассвело, и стрелки часов замерли на пяти минутах десятого.
   По волнению, с которым говорил красавец-журналист, я поняла: произошло нечто ужасное.
   — Мне только что удалось узнать — прошедшей ночью, как предсказала мадам Матильда, произошло новое убийство. Все, что мне известно, так это то, что жертвой стала молодая девушка. И… — Эдик на мгновение смолк. — И на месте преступления был обнаружен фирменный знак «Зодиака» — изображение созвездия Рака! Оставайся в номере и никуда не уходи, я постараюсь приехать к тебе, как только смогу.
   Я закуталась в одеяло, пытаясь унять дрожь. Так как же остановить проклятого «Зодиака»?
  
  
   
    Ирина Мельникофф

   
   Как ни трагично осознавать, но все мы смертны. Существование каждого из нас завершится одинаково. В моем случае, как я уже говорила, это было жестокое убийство. Но моя жизнь, финал которой оказался столь ужасен, не только завершилась убийством, но и началась с него.
   На свет появилась я 6 сентября 1911 года в Санкт-Петербурге, городе, который являлся тогда столицей канувшей вскоре в Лету империи. Вообще-то, по расчетам врачей, мне суждено было увидеть свет в начале ноября, однако обстоятельства сложились так, что все произошло намного раньше.
   Мой отец, Адриан Георгиевич Мельников, был известным в Петербурге адвокатом. На сохранившихся фотографиях он выглядит импозантно — солидный господин с ухоженной седой бородкой, с умными грустными глазами, в элегантном костюме-тройке. Он специализировался на уголовных процессах, среди клиентов моего батюшки было много богатых и знаменитых личностей тех лет.
   В семейной жизни батюшке не везло. Первая супруга Адриана Георгиевича скончалась от менингита спустя всего пять с половиной месяцев после бракосочетания, когда они проводили летний отдых в Венеции. Это был сильнейший удар для моего отца (в то время начинающего молодого адвоката), в особенности по причине того, что его супруга была на третьем месяце беременности.
   Ввергнутый в отчаяние ее смертью, он ушел с головой в работу и всего в течение нескольких лет обрел славу непобедимого защитника. Он достиг всего, о чем мечтал, — у него имелся профессиональный успех, высокое социальное положение и богатство. Неудивительно, что через двенадцать лет после кончины первой супруги, в самом начале века, он решил обзавестись семьей.
   Его выбор пал на молодую состоятельную вдову, которая выступала в качестве свидетельницы по одному из дел, что он вел. Через пять недель он сделал ей предложение, и она ответила согласием. Ничто не предвещало повторения трагедии, разыгравшейся за много лет до того: свадьба была шумная, и после венчания молодожены отправились в Париж.
   На свет появились мальчик, нареченный в честь отца Адрианом, затем девочка, названная в честь матери Надеждой. В конце 1904 года вторая жена моего отца сообщила ему, что ощущает признаки новой беременности. Батюшка был на седьмом небе от счастья — все, чего он желал, свершилось.
   Но боги не любят счастливцев и жестоко карают тех, кто бросает им вызов. Отец не чурался шумных дел, о которых охотно докладывали в газетах и судачили в обществе. Поэтому, когда к нему обратились с предложением защищать одного из так называемых революционеров, обвинявшегося ни много ни мало как в убийстве шефа своей подпольной организации, которая замышляла государственный переворот и убийство государя посредством бомбометания во время службы в храме, он согласился.
   Подробнее о процессе можно прочитать в «Голосе» за февраль-март 1904 года. Все сходились во мнении, что финальная речь моего отца, которую он держал перед присяжными, была одной из лучших и наиболее проникновенных со времен Цицерона. Адвокату удалось отвлечь внимание от того факта, что и убитый, и убийца были влюблены в одну и ту же молодую революционерку, что и привело к кровопролитию, а представил все, как ссору молодых людей, чей разум был затуманен идеями всеобщей свободы, равенства и братства.
   Стратегия Адриана Георгиевича возымела успех, и он смог убедить присяжных в том, что имело место не банальное бытовое убийство, а преступление, подоплекой которого являлись революционные идеалы. В те времена (первая русская революция была не за горами) очень многие симпатизировали подобным идеям, и стоило только завести речь о модернизации общества, реформировании аппарата государственной власти и о конституционной монархии, как раздавались аплодисменты и виваты.
   Ни у кого не вызвал удивления оправдательный приговор, вынесенный революционеру, зарубившему соперника топором из-за угла. Сочли, что им руководили не низменные страсти, а высокие идеалы. Дамы утирали слезы платочками и посылали подсудимому воздушные поцелуи, а мужчины открыто заявляли, что на его месте поступили точно так же — ведь речь шла о благе России.
   Два дня спустя в особняк моего батюшки, располагавшийся на Английской набережной, доставили внушительный пакет. Он был адресован на его имя, но сам отец в то время был в Царском Селе, где консультировал одного из новых клиентов-аристократов.
   Мой трехлетний братик Адриан был уверен, что в пакете находится железная дорога, которую отец обещал подарить ему. Супруга моего отца тоже в этом не сомневалась, а потому велела поставить пакет в гостиной и раскрыть его.
   Взрыв последовал, когда Адриан попытался стащить оберточную бумагу. Такова была месть прочих членов революционной организации, крайне недовольных оправданием убийцы их вождя. Они обвиняли во всем Адриана Георгиевича и были, должна признать, правы: представляй интересы молодого убийцы иной, менее опытный и более косноязычный юрист, его бы признали виновным. Тогда и никакого несчастья не произошло бы.
   Мой братик, с которым я так и не познакомилась и от которого осталось только несколько фотографий, где он запечатлен в матросском костюмчике, был убит на месте, так же, как и двое лакеев, помогавших развязывать пакет. Жена отца, полуторагодовалая Надюша и французская бонна, стоявшие чуть поодаль, получили серьезнейшие увечья. Когда батюшка, вызванный из Царского Села, прибыл в Петербург, то лицезрел ужасную картину: половина первого этажа особняка была разрушена взрывом бомбы, собственно, предназначавшейся изначально венценосной фамилии.
   Первой умерла француженка, которой оторвало обе нижние конечности. Супруге моего отца разворотило все лицо, но она сумела протянуть несколько часов в Мариинской больнице, где лучшие врачи боролись за ее жизнь. Более всего пришлось страдать моей сестре Надечке — у бедной малышки был покалечен позвоночник, в результате чего она оказалась полностью парализованной. Девчушка жила еще восемь недель, но затем ранение взяло свое, и она скончалась, став последней жертвой кошмарного террористического акта.
   Так в течение короткого времени Адриан Георгиевич потерял беременную жену и двух детей. Позже, сравнивая фотографии, сделанные незадолго до трагедии и после нее, я поразилась тому, что мой отец за несколько месяцев постарел лет на двадцать — из сорокалетнего полнокровного мужчины он превратился в сломленного судьбой седого старика.
   Виня себя за то, что он никак не смог помочь близким и любимым и не погиб вместе с ними, Адриан Георгиевич отправился в долгое путешествие по заграницам. Он посетил Германию, Францию, Италию, Испанию, затем перебрался в Египет, оттуда — в Индию и на Тибет, после чего пожил некоторое время в Новой Зеландии и Австралии.
   Он пытался скрыться от тяжких мыслей, убежать от самого себя. Он искал утешения, задавался мучительным вопросом, почему некто или нечто (бог, судьба, случайность?) отняло у него любимую жену и трех детей, однако не нашел ответа ни у европейских философов, ни у египетских колдунов, ни у тибетских монахов, ни у австралийских дикарей.
   После почти пятилетнего отсутствия Адриан Георгиевич решил, что настало время вернуться на родину. Его душевные раны не затянулись, он не стал за эти годы ни мудрее, ни смиреннее, но его тянуло в Россию.
   В Петербурге он больше жить не мог или не хотел, поэтому поселился в Москве, благо, что именитые адвокаты (несмотря на долгий перерыв, его слава не угасла) требовались и в бывшей столице.
   Московский образ жизни разительно отличался от уклада жизни петербуржцев, там чувствовалась некая провинциальная неторопливость и азиатская летаргия, но, как понял мой батюшка, именно этого ему так не хватало.
   Он немедленно с головой ушел в новые дела (зарекшись, правда, защищать так называемых революционеров, которых в Москве, после подавления выступления в девятьсот пятом году, все равно на дух не выносили), поселившись в особняке с большим запущенным садом.
   Для себя отец решил, что больше никогда не женится и не обзаведется детьми. Во время пяти лет чайльдгарольдских скитаний по миру у него имелись сиюминутные любовницы и ветреные подруги, однако Адриан Георгиевич не претендовал на их чувства, довольствуясь исключительно их телами.
   В 1910 году моему батюшке исполнилось пятьдесят три года. Он обладал большим состоянием, известным реноме и был холост. Неудивительно, что среди московских матрон он пользовался популярностью, и каждая из них видела его подходящим супругом для своей великовозрастной дочери. Слухи о том, что моего отца преследует рок и над его фамилией нависло несчастье, не отпугивали москвичек — капитал отца, исчислявшийся почти двумя миллионами, развеивал любые сомнения.
   Батюшка посещал светские рауты и был завсегдатаем московских журфиксов, но с изворотливостью, свойственной представителям юридической корпорации, ему удавалось уйти из расставленных сетей и миновать матримониальные ловушки. Московские кумушки были весьма опечалены тем, с каким упорством Адриан Георгиевич отвергает их дочерей и внучек (и их самих тоже), и шептались, что, несмотря на богатство и положение, он несносный петербургский зазнайка.
   Как-то моему батюшке довелось отправиться за город, в именье брата одного из бывших клиентов: тот, представитель старинного княжеского рода, был вынужден объявить себя банкротом и желал продать свои угодья и усадьбу. Адриан Георгиевич давно хотел обзавестись дачей, поэтому вознамерился самолично присмотреться к выставленному на продажу «дворянскому гнезду».
   Усадьба князей Чесуевских произвела на него гнетущее впечатление. Некогда красивый особняк, выстроенный еще при Екатерине гениальным Баженовым, пришел в полное запустение и требовал немедленного капитального ремонта; луга и поля заросли сорной травой; некогда густая дубрава методически вырубалась, древесина продавалась, чтобы хоть как-то князь и его семья могли свести концы с концами.
   Объехав вместе с его сиятельством поместье, Адриан Георгиевич принял решение отказаться от первоначального замысла, не покупать имение. Чтобы подсластить горькую пилюлю отказа, он принял предложение князя отужинать вместе с его семьей.
   Во дворце, продуваемом со всех сторон, с прохудившейся крышей и стенами, с потолком, покрытым разводами и плесенью, было неуютно. Ужин, весьма скромный, состоявший, в основном, из вегетарианских кушаний и кислого вина, подали в огромной столовой, в которой было холодно, как в Антарктиде. Мой отец из вежливости решил сотрапезничать с князем, раздумывая о том, что самое позднее четверть часа спустя откланяется и поедет на станцию, дабы успеть на последний поезд до Москвы.
   Но четверть часа спустя Адриан Георгиевич и не думал о том, чтобы покинуть усадьбу князя Чесуевского. Ибо в столовой появились три дочери его сиятельства — старшая, Аделаида, была двадцати девяти лет от роду и носата; средняя, Таисия, была двадцати пяти лет и усата; младшая, Лидия, была двадцати двух и подобна ангелу.
   Она походила на портрет своей прабабки по отцовской линии, княжны Чесуевской, которая блистала при дворе Людовика Пятнадцатого и, по слухам, отвергла притязания дряхлого короля и драгоценные подношения, предлагавшиеся за одну ночь с его величеством.
   Князь (мой дед по материнской линии) был нищ, однако, как это часто бывает, невероятно горд. Ни одна из его дочерей не вышла замуж, потому что в начале двадцатого века требовалось не только пышное имя, чтобы найти подходящего мужа, но и деньги, которых у семейства не было.
   Адриан Георгиевич был до такой степени пленен Лидией Чесуевской, что утром следующего дня, перед завтраком, просил у князя ее руки. В былые времена его сиятельство никогда бы не пошел на такой мезальянс (еще бы, род Чесуевских находился в отдаленном родстве с Романовыми, а родословное древо уходило корнями к римским патрициям), но о размерах состояния Адриана Георгиевича было известно даже и в той глухой местности.
   Поэтому князь, держа долгую речь, под конец своего монолога прослезился и дал согласие на брак Лидочки с моим отцом. До этого, правда, потребовал от батюшки гарантий того, что он выделит сто тысяч на ремонт усадьбы и будет платить князю и его семье ежегодную ренту в размере пятнадцати тысяч. Отец, не колеблясь, ответил «да». Призвав к себе младшую дочь, князь Чесуевский сообщил ей (вернее, поставил перед фактом), что она станет женой господина Мельникова.
   Лидочка пыталась возразить, уверяя, что не только не любит господина Мельникова, но видит его второй раз в жизни, тогда его сиятельство попросил гостя и жениха оставить его наедине с дочерью. И когда Адриан Георгиевич тактично покинул кабинет, надавал своей младшей пощечин, пригрозив, что если она вздумает противиться браку, то он запрет ее в подвале с крысами и будет там держать на хлебе и воде до тех пор, пока она не решится на брак с московским адвокатом. Аргумент был существенный, и дочь вынужденно признала правоту князя-отца.
   Ни он, ни кто-либо иной не знал, почему Лидочка противится воле батюшки. Не только внешностью Лидочка походила на свою знаменитую прабабку, которой приписывали многочисленные адюльтеры, но характером и склонностями. Она уже целый год была любовницей сына соседа, графа Сипягина, с семейством которого Чесуевские враждовали не менее семидесяти лет (речь шла о нескончаемой тяжбе, передаваемой из поколения в поколение, за право владения небольшим прудом и березовой рощицей, находившимися на границе двух владений).
   Граф Владимир Сипягин был полной противоположностью моему отцу — молод, красив и весел нравом. Ни его родители, ни родители Лидочки никогда бы не дали согласия на женитьбу своих отпрысков, поэтому им не оставалось ничего другого, как, руководствуясь «Барышней-крестьянкой» великого Пушкина, тайно встречаться в заброшенной беседке, егерской хижине или на старой кузне.
   Владимир был вне себя от горя, когда узнал, что Лидочка выходит замуж за «старого сатира», как он немедленно окрестил моего отца. Но будущая моя матушка умолила его не противиться свадьбе и взяла с него слово, что он не выкинет какую-либо опасную глупость (например, не объявит всему свету, что любит ее).
   Венчание Адриана Георгиевича и Лидии Осиповны прошло в церкви Никиты Великомученика за Яузой на Швивой горке. Затем последовал феерический прием в особняке отца, где присутствовали сливки московского общества, после чего молодожены удалились в опочивальню. К стыду своему, вынуждена сказать, что матушка моя терпела ласки со стороны моего батюшки, стиснув зубы, о чем он, конечно, не подозревал. Лидочка в фантазиях возвращалась к тем моментам страсти и неги с молодым графом Сипягиным, которые она переживала то в кузне, то в беседке, то на сеновале.
   Мой отец запланировал провести медовый месяц на новомодном курорте Варжовцы у Адриатики. Туда их доставил «Экспресс-Адриатик». Только новоиспеченная госпожа Лидия Мельникова знала, что в том же поезде, но в другом вагоне, ехал и молодой Владимир Сипягин, который не хотел расставаться с любимой лишь из-за того, что она стала женой «старого сатира».
   Молодожены остановились в одном из лучших отелей Варжовцов, «Palais de la Mer», в котором всего несколько лет спустя, в самый канун Первой мировой, был застрелен студентом-анархистом король той небольшой горной страны Павел IV. Пикантность ситуации заключалась в том, что Адриан Георгиевич и Лидочка занимали самый большой номер-люкс, а прямо под ними, в обыкновенном номере, проживал любовник моей матери, граф Сипягин.
   Лидочка, прибыв на курорт, немедленно пожаловалась на легкое недомогание, которое осмотревший ее врач (подкупленный Владимиром) объявил острой реакцией на изменение климата и в качестве «средства лечения» выписал разноцветные сладкие плацебо-dragees и заявил, что молодой супруге вредно находиться на воздухе, а надо соблюдать постельный режим. Тот же эскулап посоветовал Адриану Георгиевичу не докучать Лидочке своим присутствием, а лучше принимать минеральные воды или от души развеяться в игорных домах, коих в Варжовцах было несметное множество.
   Посредством такого нехитрого трюка и с помощью жадного доктора Лидочка и Владимир Сипягин избавились от общества скучного моего батюшки и, пользуясь тем, что большую часть дня тот проводил вне отеля, заботясь о покое жены, предавались играм Амура на супружеской кровати в номере-люкс.
   Им сопутствовала удача — Адриан Георгиевич, впервые за многие годы вновь почувствовавший себя счастливым, был до такой степени слеп, что ничего не замечал. Три недели показались ему одним часом, полным блаженства. То же могла сказать и моя матушка, которая ежедневно принимала в своей спальне молодого графа. Что же касается моего отца, то, ссылаясь на мигрень и апатию, она отвергала его, лишь дважды за четыре недели уступив его законным супружеским притязаниям.
   Судьба — большая насмешница, поэтому неудивительно, что я была зачата именно в Варжовцах, у лазурного Адриатического моря, на шелковых простынях отеля «Palais de la Mer». Но воистину удивительно, что моим отцом стал все-таки Адриан Георгиевич, осчастлививший мою матушку всего дважды, а не молодой граф Владимир Сипягин, побывавший в объятиях Лидочки несчетное количество раз. Объяснялось это просто — в детстве любовник моей матери перенес свинку, в результате чего был неспособен к воспроизводству потомства, о чем, разумеется, не подозревал, оставаясь пылким и страстным молодым человеком двадцати четырех лет от роду.
   Трио (мой отец, моя мать и граф Сипягин) отправились в Россию, каждый довольный проведенным в Герцословакии медовым месяцем. По возвращении в Москву Лидочка принялась за обустройство нового семейного гнезда, не отказываясь от частых встреч с возлюбленным. Молодой граф поселился у своей троюродной тетушки, которая была соседкой Адриана Георгиевича, и едва ли не ежедневно проникал через потайную калитку в сад особняка моих родителей. Так возникло то, что во фривольных французских романах именуется метким выражением marriage a trois.[3]
   Лидочка и Владимир до такой степени были увлечены друг другом, что потеряли всяческую бдительность. Они самоуверенно считали, что если их никто не разоблачил раньше, то не разоблачит и в дальнейшем. Правда, несколько раз их едва не застали в пикантной ситуации слуги, а однажды Владимиру пришлось спрятаться под кроватью, когда Адриан Георгиевич вдруг неожиданно вернулся домой из адвокатской конторы, чтобы преподнести своей жене безделушку — сапфировый браслет.
   Когда Лидочка поняла, что беременна, и врач подтвердил это предположение, она ни секунды не сомневалась, что носит под сердцем сына или дочь от своего ненаглядного Володечки, а не от «старого сатира», как и она теперь за глаза именовала старого мужа. Этим ребенком была я.
   Адриан Георгиевич, узнав, что у жены появится ребенок, первый раз за многие годы вознес благодарственную молитву. Радовался несоизмеримо и тот, кого Лидочка считала истинным отцом, ее любовник Владимир Сипягин. Каждый был доволен сложившейся ситуацией, и ничто не предвещало катастрофы, но та не заставила себя ждать.
   Сначала по московским салонам поползли нехорошие слухи: говорили, что молодая мадам Мельникова, в девичестве княжна Чесуевская, обманывает своего мужа. Как обычно и бывает, о преступной связи знали все. За исключением моего батюшки. Когда же наконец кто-то из любезных его друзей сообщил ему эту весть, то отец вспылил и вызвал «гнусного обманщика» на дуэль. Только вмешательство прочих именитых москвичей разрядило обстановку — они unisono заверяли отца в том, что никто не замышляет интригу против его молодой жены, и указали на то, что граф Владимир Сипягин давно похваляется тем, что наставил рога «старому сатиру».
   Как ни многочисленны были свидетели, как ни сильны были косвенные доказательства, мой отец не желал верить в то, что его обманывали. Как юристу ему требовалось конечное, неопровержимое, ультимативное доказательство — вины или невиновности супруги. Он счел невозможным напрямую задать вопрос Лидочке, поэтому, скрепя сердце, решил прибегнуть к иным, недостойным, как он считал, методам.
   Он тайно от жены собрал всех слуг дома и отдал приказание внимательно следить за происходящим и обо всем докладывать ему. Одному из лакеев он велел спрятаться в саду, недалеко от потайной калитки, ибо именно таким образом, согласно все тем же слухам, любовник Лидочки проникал в дом.
   Однако к тому времени моя матушка была на сносях, и встречи бесстыдных обманщиков прекратились. Вместо этого они обменивались посланиями, в которых бесстыдно предавались любовным фантазиям и строили планы того, что произойдет, когда моя матушка разродится.
   Письма передавались через верную камеристку матушки, которую она привезла в Москву из отцовского имения. Та была верна Лидочке, как рабыня своей госпоже, и каждый день, отправляясь то на рынок, то по лавкам, заглядывала в особняк троюродной тетушки графа Сипягина, чтобы передать ему послание и получить на обратном пути ответ.
   От одного из старых лакеев не ускользнуло, что камеристка ежедневно куда-то уходит и слишком долго задерживается. Он доложил об этом батюшке, и тот отдал приказ проследить за девицей. Когда вскрылось, что она в числе прочего посещает и особняк родственницы Владимира Сипягина и, по всей видимости, обменивается там посланиями, отец велел в следующий раз, когда девица направится из особняка, доставить ее к нему в кабинет.
   Так и произошло. Отец заметил, что камеристка чрезвычайно волнуется и путано отвечает на его вопросы, все запахивая на груди теплый ватник. Она походила на свидетельницу, дающую в суде ложные показания. Тогда отец напрямую спросил ее, служит ли она курьером между его женой и графом Сипягиным. Камеристка принялась с жаром все отрицать, однако появившийся лакей пристыдил ее, обвинив во вранье. Окончательно запутавшись, деревенская молодуха разрыдалась, но по-прежнему твердо стояла на своем, ибо была чрезвычайно предана моей матушке.
   Тогда раздосадованный отец отдал приказание обыскать камеристку, справедливо полагая, что письмо, переданное ей матушкой, та прячет где-то на теле. Несколько женщин, работавших в особняке, с остервенением напали на несчастную и, сломив ее сопротивление, стянули ватник, из-под которого выпал длинный розовый конверт, благоухавший жасминным маслом.
   Отец, которому подали письмо, сразу же узнал почерк супруги на конверте. Витиеватая подпись гласила: «Для моего ненаглядного королевича Володеньки от его истосковавшейся по любви русалки».
   Велев запереть камеристку в сарае, батюшка выслал всех из кабинета и, погрузившись в кресло, долго не решался вскрыть письмо и прочитать его. Одной надписи уже было достаточно, чтобы понять: слухи верны, его жена гнусная изменница. И все же, набравшись мужества и еще втайне надеясь, что содержание письма окажется невинным и пристойным, что позволит с легкой душой забыть об инциденте, батюшка вытащил два листка, исписанных тонким почерком моей матушки.
   Вряд ли имеет смысл приводить текст бесстыдной эпистолы. Скажу только, что по щекам моего отца текли слезы, когда он предавался чтению. В послании было огромное количество интимностей, а также открытых насмешек над моим батюшкой, который, как писала Лидочка, «слеп, как крот, глуп, как баран, и холоден, как тритон».
   Любовь к молодой супруге, коей было наполнено сердце отца, умерла в те минуты, сменившись черной, беспощадной, кипящей злобой. Он направился на половину жены, где Лидочка, не подозревая о случившемся, с трепетом ждала послания от любовника.
   Отец швырнул ей в лицо письмо и заявил, что ему все известно. Матушка, понимая, что отрицать связь с молодым графом бессмысленно, дерзко ответила, мол, он — конченый человек, если читает адресованные не ему письма.
   Далее последовала страшная сцена, полная взаимных упреков и оскорблений. Отец пригрозил матушке скорым разводом, на что она заявила, что времена «Анны Карениной» давно прошли и в обществе к ней отнесутся с сочувствием, а предметом пересудов и насмешек станет он, жалкий рогоносец.
   — И кроме того, Адриан, я наконец-то смогу открыто быть с Володей! — воскликнула в заключение Лидочка. — Он сделает мне предложение, и из мадам Мельниковой я превращусь в графиню Сипягину. А тебя я разорю, мещанин!
   Слова, наверное, стали последней каплей, и отец отхлестал Лидочку по щекам, хотя всегда с отвращением относился к любому проявлению насилия. В особенности по отношению к женщинам, тем более, беременным. Вслед за этим, призвав верных слуг, он велел запереть матушку в подвале. Лидочка, конечно же, сопротивлялась, но ее отконвоировали в темное сырое помещение, полное мышей и крыс.
   Мой батюшка велел не выпускать ее ни под каким предлогом и, приняв решение, отправился к одному из своих коллег-адвокатов, специализировавшихся на бракоразводных процессах.
   Тем временем переполох и суета в доме Мельниковых вызвали интерес в расположенном рядом особняке троюродной тетки графа Сипягина. Владимир все ожидал очередного письма от любимой и, не получив его, заподозрил неладное. Поэтому он послал одного из слуг тетушки к соседям, дабы узнать, что же случилось. Слуга, вернувшись через четверть часа, задыхаясь и глотая воздух, объявил о том, что молодая госпожа находится в подвале, а господин уехал в неизвестном направлении, и доложил о сцене, разыгравшейся в будуаре, которую подслушали слуги.
   Владимир Сипягин, не слушая стенаний тетки, выбрал из числа ее слуг пятерых крепких молодых мужчин, вручил каждому по револьверу и отправился освобождать любимую. Лакеи в доме моего батюшки не могли долго отражать нападение, и когда любовник моей матери приставил к голове дворецкого револьвер и заявил, что спустит «собачку», если тот не скажет, где находится Лидочка, дворецкий, дрожа, отдал ему ключи от подвала.
   Высвободив Лидочку, граф Сипягин прилюдно ее поцеловал и заявил, что ей более нечего делать в доме «этого изверга», и увел беременную мою матушку с собой. Когда под вечер батюшка вернулся от адвоката, обещавшего ему немедленно инициировать расторжение брака, то узнал о произошедшем вторжении в особняк и похищении Лидочки.
   Пораженный неслыханной дерзостью Сипягина, мой отец, всегда следивший за тем, чтобы все делалось в соответствии с законом, вызвал полицию и вместе с ней отправился к тетке молодого аристократа. Полицейские не были в восторге от порученной им миссии, предлагали решить все полюбовно и без скандала. Замести сор под ковер, как это было принято в провинциальной Москве. На что мой батюшка пригрозил им обращением к министру внутренних дел и государю-императору.
   Их встретила на пороге тетка Сипягина, которая всячески пыталась задержать взбешенного отца и почтительно переминавшихся с ноги на ногу полицейских. Сначала она заявила, что ни о чем не ведает, затем была вынуждена признать, что племянник находится у нее, и под конец созналась, что под ее крышей пребывает и супруга господина Мельникова. Войти в дом тетка не разрешила, и полицейские отказались применять силу, сославшись на то, что никакого состава преступления не наличествует — ведь Лидочка находилась в особняке по собственной воле.
   Отец не переставал горячиться, уверяя всех, что его жена насильно удерживается молодым развратником. Конец перепалке положило появление моей матушки в сопровождении молодого графа. Батюшка, только мысленно проклинавший неверную супругу, тотчас изменил решение и бросился к ней, готовый все забыть и все простить, если только она согласится вернуться к нему.
   — Адриан, что ты себе позволяешь? — провозгласила моя матушка и с презрением посмотрела на отца. — Ты как был мещанином-крючкотвором, так им и остался.
   — Моя жена не в себе… — лепетал отец. — Она сошла с ума… Этот подлец опоил ее чем-нибудь…
   — Этот подлец, как ты выражаешься, мой будущий муж! — ответила Лидочка, и все присутствовавшие ахнули. — Прошли времена, когда жена была вынуждена оставаться при нелюбимом муже и терпеть его самодурство. Я люблю Владимира, и как только наш с тобой брак-недоразумение будет аннулирован, мы с ним обвенчаемся!
   Мой отец не мог поверить своим ушам. Та Лидочка, его ангел, которая в церкви клялась в вечной к нему любви, оказалась циничным чудовищем, растоптавшим его чувства. Адриан Георгиевич походил на побитого пса. Он чувствовал, что все, кто стал свидетелем ужасной сцены, не на его стороне.
   Тогда, поддавшись сиюминутному капризу, он плюнул в лицо графу Сипягину и заявил:
   — Вызываю вас на дуэль, мерзкий червь!
   Граф, брезгливо вытерев слюну со щеки, гордо ответил:
   — Господин Мельников, клянусь всем святым, вы ответите за это оскорбление. Я принимаю ваш вызов! Завтра на рассвете! Мои секунданты свяжутся с вами!
   Вообще-то дуэли были запрещены царским указом, однако они все равно периодически происходили. В Москве, где старые понятия чести отличались от новых, распространенных в Петербурге, дуэль являлась последним орудием оскорбленного человека. Полиция, призванная предотвращать дуэли, закрывала на них глаза. Не вмешалась она и в тот раз, и спустя пару часов вся Первопрестольная обсуждала одну новость — предстоящий поединок между моим отцом и любовником его жены.
   Мой отец поступил более чем опрометчиво, вызвав на дуэль молодого Сипягина. Тот был прекрасным стрелком и великолепным фехтовальщиком, в то время как Адриан Георгиевич никогда не держал в руке шпагу и не умел стрелять.
   Тем же вечером, как и обещал Сипягин, к батюшке пожаловали секунданты, друзья графа по военному корпусу. Мой отец упросил одного из коллег-юристов и отставного полковника, коего он как-то защищал в суде, выступить в качестве его секундантов.
   Как оскорбленная сторона граф Сипягин обладал правом выбора оружия, и он пожелал стреляться. Так как Владимир требовал сатисфакции немедленно и отвергал любые извинения, дуэль была назначена на восемь часов следующего дня.
   Хотя сентябрь только начался, погода стояла холодная, но на удивление сухая. В качестве места для проведения дуэли была выбрана рощица, принадлежавшая тетке графа. Мой батюшка провел всю ночь в кабинете, не сомкнув глаз и даже не попытавшись, игнорируя советы своих секундантов, потренироваться в стрельбе из револьвера. Те желали сгладить ситуацию и требовали от батюшки принести извинения Сипягину, что мой отец отверг с диким хохотом.
   — Но, Адриан Георгиевич, ведь он вас прихлопнет, как муху! — настаивал полковник. — Вы знаете, о чем сейчас судачат? Что граф застрелит вас на дуэли, а ваша молодая вдова, кстати, обладательница всего вашего состояния, тотчас выйдет замуж за него.
   Отец и его секунданты появились в рощице в начале восьмого, а вот графа Сипягина не было. Полковник посматривал на часы, следя за стрелками.
   — Если он не появится через три минуты, поединок будет отменен, — хлопнув крышкой часов, заметил он.
   Но карета графа вывернула из-за деревьев за минуту до истечения срока. Молодой аристократ, свежий, румяный и смеющийся, выпрыгнул из кареты и затем подал кому-то руку. Из кареты появилась моя матушка, пожелавшая присутствовать на поединке.
   — Вынужден протестовать! — заявил полковник. — Никто, кроме самих дуэлянтов и их секундантов, а также врача, не имеет права находиться здесь.
   Но мой отец раздраженно воскликнул:
   — А я не имею ничего против! Лидия, сейчас ты станешь свидетельницей того, как я пристрелю твоего хахаля. А потом разведусь с тобой, и ты, падшая женщина, вернешься к себе в деревню, где проведешь остаток дней в забвении и позоре…
   — Или я всажу вам пулю в лоб, и тогда мы будем избавлены от ваших глупостей, — прервал его граф Сипягин. — Не вижу смысла затягивать дуэль. Пора начинать!
   Стреляться было решено с десяти шагов — по настоянию моего отца. Первый выстрел был за графом Сипягиным. Тот, смерив отца наглым взглядом, прищурился — и выстрелил. Отец пошатнулся и осел на землю. Пуля раздробила ему кисть правой руки.
   — Я мог бы убить вас, но не стал этого делать, — заявил граф. — Зачем мне марать руки о такого неудачника, как вы, Мельников?
   Отец, отвергнув помощь медика, заявил, что желает сделать свой выстрел. Однако как? Ведь он не мог держать револьвер. Расчет юного графа оказался верен: с одной стороны, он смыл нанесенное себе оскорбление, не лишая противника жизни, с другой — сделал невозможным ответный выстрел.
   Секунданты постановили, что батюшка не в состоянии продолжить дуэль.
   — Я всегда к вашим услугам, Мельников, — надменно заявил граф. — Однако в ближайшие месяцы прошу меня не беспокоить — мы с Лидочкой отправляемся в турне по Италии.
   Он зашагал к карете, около которой его ждала моя матушка. Она бросилась к своему любимому и обвила его шею руками. Мой отец, сидевший на пожухлой траве, с трудом поднялся и, шатаясь, зашагал к карете. Револьвер он зажал не в правой, а в левой руке.
   — Что вы делаете, опомнитесь! Это запрещено правилами! — закричали секунданты, бросаясь за ним.
   Но отец, никого не слушая, завопил: — Сипягин, ты мне за все ответишь! Ты совершил большую ошибку, не убив меня! Потому что честь имеется не только у тебя, дворянина, но и у меня!
   Два секунданта бросились на отца, желая его скрутить, но он успел выстрелить. Раздался вскрик — пуля попала вовсе не в графа, а в мою матушку. На груди у нее расплылось кровавое пятно, а на губах запузырилась розовая пена. Сипягин, не медля ни секунды, подхватил оседавшую на землю матушку и положил ее в карету. Затем, вырвав у кучера хлыст, он ударил им по лицу опешившего отца и произнес:
   — Я пристрелю вас позднее, Мельников. И не приведи Господь, если Лидочка… А сейчас в город, в больницу!
   Мой отец пребывал в ужасном состоянии — вместо ненавистного любовника Лидочки он выстрелил в собственную жену, которую любил и ненавидел одновременно. Ее доставили в Екатерининскую больницу, где моя матушка немедленно оказалась на операционном столе.
   Адриан Георгиевич, виня себя в случившемся, направился в больницу, где врачи сообщили ему неутешительную весть: остановить кровотечение они не могли, и моя матушка скончалась. Однако незадолго до смерти у нее начались схватки, и им удалось посредством кесарева сечения извлечь жизнеспособного, хотя и ослабленного ребенка. Впрочем, врачи почти не сомневались, что девочка последует за матерью если не в ближайшие часы, так в ближайшие дни.
   Так, спровоцировав смерть родной матери, я и появилась на свет. Мой отец впал в некое подобие ступора. Он безучастно воспринял смерть Лидочки и появление на свет дочери, которую все равно не считал своей, а также оскорбления со стороны обезумевшего Владимира Сипягина, которого с большим трудом удержали, не дав задушить моего отца.
   — Я убью тебя, убью!.. — кричал граф. — Ты ответишь за смерть Лидочки! Ты отправил ее на тот свет сознательно! Мельников, трепещи за свою жалкую жизнь шакала! Я…
   Дикие вопли внезапно стихли, граф обмяк на руках удерживавших его санитаров и секундантов. Он умер! У молодого человека случился удар, и граф, не приходя в сознание, скончался всего через несколько часов после смерти возлюбленной и моего появления на свет. Как выяснилось при вскрытии, Владимир обладал железным здоровьем, однако в мозгу у него находился расширенный кровеносный сосуд, так называемая аневризма, который лопнул в момент наибольшего эмоционального возбуждения.
   История стала «скандалом номер один» за 1911 год в благородном московском обществе. Изначально все были уверены, что жертвой дуэли станет мой несчастный, отец, которого уважали как юриста, но никто особенно не любил. На словах порицая, почти все общество тайно было на стороне красивой молодой пары — моей матушки и графа Сипягина. Застрели Владимир моего отца, графу, возможно, грозила бы пара недель гауптвахты, однако бомонд не осудил бы его. Лидочка и граф поженились бы, прибрали к рукам деньги моего отца и зажили бы в свое удовольствие, никем не отвергнутые и принимаемые в лучших домах Москвы. Об отце же быстро забыли бы как о смешном неудачнике и глупом рогоносце.
   Судьба распорядилась иначе, и смерть забрала Лидочку и красавца-графа, оставив в живых моего батюшку. И меня — несмотря на неутешительные прогнозы врачей, я выжила. Но у Адриана Георгиевича было в ту пору много иных проблем.
   Убей он графа на дуэли, это, так и быть, сочли бы комильфо. Но он напал на него после завершения оной, и пуля поразила его собственную жену. Московское общество немедленно ополчилось против моего отца, который и так был чужаком, петербуржцем. Его сделали парией, подвергли бойкоту, ему объявили остракизм. Полиция проявила интерес к смерти моей матушки, которую, однако, в итоге классифицировали как непреднамеренное убийство. Таким образом, мой отец, защитник преступников, сам оказался на скамье подсудимых.
   Его признали виновным, и на полгода Адриану Георгиевичу пришлось отправиться в тюрьму, откуда он вышел, уплатив в довесок ко всему солидный штраф. Отец графа Сипягина, весьма влиятельный при дворе субъект, никак не мог смириться с потерей старшего сына и поклялся, что не оставит его смерть неотомщенной. Он отмел мысль вызвать отца на дуэль и пристрелить его, что несомненно удалось бы. Старый граф принял иное решение — он захотел уничтожить моего отца не физически, а морально. До моего батюшки донесли его слова: смерть была бы слишком легким наказанием, пускай он живет и мучается до конца своих дней, сожалея о том, что своевременно не умер. Будучи осужденным по уголовному преступлению, мой отец не мог более работать адвокатом. Ему пришлось покинуть Москву, потому что там он сделался персоной нон-грата. Отец вернулся в Петербург, но и там Сипягин-старший настраивал против него именитых и богатых, и вскоре двери всех без исключения домов закрылись для моего отца.
   Водворившись в просторном особняке в Гатчине, батюшка посвятил себя тому единственному, что у него оставалось, — мне. Вначале судьба дочери его не занимала, но однажды, взяв меня на руки, он вдруг понял: ребенок — последнее живое напоминание о столь любимой им Лидочке. Между тем отец не сомневался в том, что я — плод преступной связи матушки и Владимира Сипягина, не подозревая, что в действительности я его дочь. Старый граф и его семья и слышать не хотели о некой внучке, поэтому оставалось два пути: или меня отдавали в детский приют, или Адриан Георгиевич официально признавал меня своим отпрыском.
   Он выбрал последнее, в результате чего я и получила фамилию Мельникова, сохраненную, правда, в видоизмененном варианте, до момента моего убийства. Отец отгородился от всего мира, не желая ни с кем общаться и посвятив все свое существование только одному человеку — мне. В честь бабки отца (и моей прабабки) было решено наречь меня Ириной.
   В счастливую пору моего беззаботного детства я ничего не знала о разыгравшейся трагедии: по приказанию отца от меня ее тщательно скрывали. О матушке практически не говорили, и я рано уяснила для себя, что она умерла в больнице, что было чистой правдой (отчего именно, меня в те годы, конечно же, не занимало). У нас был большой дом, вернее — дворец, некогда принадлежавший одному из фаворитов Елизаветы Петровны, и я любила прятаться в многочисленных залах и рассматривать потемневшие портреты. Вокруг дома раскинулся старый парк. Помню, как хорошо там было поздней осенью, когда разноцветные листья покрывали широкие аллеи и узкие тропинки. А в глубоком пруду, затянутом ряской, по преданию, обитал водяной. Парк переходил в угодья. За мной присматривала целая армия бонн, воспитательниц и гувернанток — француженок, англичанок, итальянок. Я никогда не задавалась вопросом, почему мы не покидаем поместье, которое рисовалось мне замкнутой идеальной Вселенной, за пределами которой ничего не существует (так, наверное, считали и древние греки, для которых Средиземное море рисовалось центром Космоса).
   Я была счастлива, и мой отец был самым замечательным, добрым и ласковым человеком на всем белом свете. Наперсниками моих игр были не соседские дети (их родители ни за что бы не разрешили им якшаться с «бастардом убийцы»), а отпрыски крестьян.
   Видения, о которых пойдет в дальнейшем речь, начали посещать меня с самого детства. Они приходили ко мне в виде диковинных снов, которые затем, через некоторое время, сбывались. Я и представить себе не могла, что это нечто необычное, ибо наивно полагала, что так и должно быть.
   Как-то, помнится, мне привиделось, что повариха Глаша, тащившая чан с кипятком, споткнулась и жестоко обварилась. По-детски наивная (в то время мне было четыре с половиной), я поведала о своем «сне» отцу за завтраком, на что тот посоветовал мне не выдумывать подобные жуткие истории.
   Два дня спустя Глаша действительно обварилась, опрокинув чан. Несчастную поместили в больницу, пребывание в которой полностью оплатил мой отец. Помню, как мне было до слез жаль добрую Глашу, всегда позволявшую мне стащить «незаметно» из большого дубового шкапа на кухне засахаренные орешки или Lübecker Edelmarzipan. Отец навестил меня в моей детской, где я, уткнувшись в подушки, ревела, как белуга.
   — Папочка, я же говорила, а ты мне не поверил! — сквозь рыдания вскрикивала я, обвиняя в случившемся отца. — Глаша такая милая, а ты ничего ей не сказал. Я видела все во сне! А сны, как говорит мисс Колтрон, всегда сбываются, особенно которые с пятницы на субботу!
   Мисс Колтрон была моей англичанкой (до смерти ненавидевшей мадмуазель Уирэ, француженку, снисходительно относившейся к синьорите Пьери, итальянке, и открыто жалевшей фройляйн Вендтбладт, швейцарку). Она истово верила в вещие сны и прочие мистические вещи.
   Отец положил мне на плечо руку и попытался успокоить, но я все твердила, что если бы не он, то Глаша была бы цела и невредима.
   — Там был корень, о который она споткнулась… Большой корень. Сразу за ступенькой… А она его не заметила… — плакала я.
   Поручив меня заботам одной из гувернанток, отец вышел и вернулся через некоторое время. Оставшись со мной наедине, он угостил меня шоколадкой с изюмом (устоять перед таким соблазном я не могла) и сказал:
   — Я телефонировал в больницу. С Глашей все в порядке. Ей придется провести там некоторое время, однако ожоги пройдут, хотя и останутся шрамы.
   Я снова заревела, но Адриан Георгиевич, не обращая на мои стенания внимания, спросил строго:
   — Скажи мне, Ирина, это твои шалости? Только не лги!
   Отец на дух не выносил лжи. Видимо, после истории с Лидочкой и графом Сипягиным.
   — Папочка, я не лгу! — просюсюкала я, зная, что отец может быть очень строгим и порой жестоким. — У меня был чудный сон. Они иногда меня навещают…
   — Ирина, это твои проделки? — тряхнув меня за плечи, повторил вопрос батюшка. — Ты сделала так, чтобы Глаша упала? А теперь раскаиваешься и хочешь, чтобы все вернулось вспять? Учти, ужасающие последствия своего глупого и жестокого поступка ты никогда не сумеешь изменить!
   Он вновь намекал на историю покойной матушки, о чем я в то время еще не знала.
   — Нет, папочка, я ничего не делала! Клянусь тебе! Глаша такая милая! Мне был сон!
   Отец мне не поверил. Вместе с крестьянскими детьми я часто шалила, поэтому мои слова не вызывали у него доверия. Напрасно добиваясь от меня признания и, пуще того, раскаяния, разгневанный Адриан Георгиевич велел запереть меня в чулан. Я визжала и брыкалась, когда меня тащили к страшной двери.
   — Посиди здесь, Ирина, и подумай о своем несносном поведении! — заявил отец и захлопнул дверь. — Если ты совершила подлость, то должна иметь мужество признаться в ней.
   Лязгнула задвижка, и я оказалась в кромешной темноте. В чулане, как твердила ключница Дуня, жил Бука — страшный, косматый, с огромными красными глазами и длинными острыми когтями. Его любимым лакомством были сладкие детские косточки, которые он разгрызал, как сухарики. А так как единственным ребенком в доме была я, то Бука наверняка хотел слопать меня!
   Мои глаза постепенно привыкли к темноте, и я различила очертания старых ненужных вещей — сломанного канапе, покосившегося клавесина, ящиков с посудой, книгами и елочными украшениями.
   От страха я перестала плакать, прислушиваясь к каждому шороху. До меня донесся тихий скрежет, и я поняла — то пришел по мою душу Бука (я не знала, что это были вездесущие грызуны). Мне показалась, что в углу мелькнули красные глаза, и я отчаянно завопила.
   — Папочка, это я сделала! Я сделала! Мне очень жаль! Я не хотела! Я откопала корень!
   Отец выпустил меня из чулана и велел отправляться к себе в комнату, где меня ждали занятия с француженкой. Той же ночью, перед тем как я заснула, мне было новое видение — отец, падающий с лошади, которая попала копытом в кротовую нору. Думаю, уже в том нежном возрасте я могла отличать видения от снов. Памятуя о том, что честность едва не сделала меня жертвой кровожадного Буки, я ничего не сказала о видении отцу, но поведала о нем мисс Колтрон, которую любила более всего из четырех своих учительниц-мучительниц.
   В отличие от Адриана Георгиевича, мисс Колтрон живо заинтересовалась моим рассказом и, прижимая к тощей груди тонкие сухие ручки, все время восклицала:
   — Милый ребенок! Это вещий сон! Сие знак свыше!
   На счастье, англичанка поклялась, что не расскажет батюшке о моих снах. Это только разозлило бы его пуще прежнего и привело бы к наложению на меня нового наказания. Однако все изменилось через четыре дня, когда мисс Колтрон и я находились во дворе, наблюдая за тем, как Адриан Георгиевич совершает конную прогулку — отец находил подобный моцион успокаивающим и необычайно целительным. Внезапно, взглянув на батюшку, я поняла: вот она, сцена из моего сна. Секундой позже произошло невероятное — любимая кобыла papa, гнедая Леди Годива, кроткая и спокойная, как лань, вдруг припала на правую ногу, наклонилась — и Адриан Георгиевич кубарем полетел на землю. Испуганный конюх, а также прочие свидетели инцидента бросились к нему — ведь подобное падение могло иметь ужасные последствия.
   Отец силился подняться, но не мог. Вызванный доктор констатировал перелом лодыжки. Леди Годива, как выяснилось, попала копытом в кротовую нору. Все произошло в полном соответствии с моим видением!
   Не стань мисс Колтрон самолично свидетельницей этой сцены, она, возможно, ничего бы не рассказала отцу. Однако уверенная, что я обладаю даром предвидения, англичанка вечером того же дня, после ужина, испросила у отца аудиенции и поведала ему обо всем. Не могу знать точно, в каких словах она рассказала ему о моих видениях, но меня вызвали в кабинет к Адриану Георгиевичу.
   Он, насупленный, суровый, восседал в большом кресле, а забинтованная и загипсованная нога покоилась на стоявшем рядом пуфе. Не требовалась обладать какими-либо сверхъестественными способностями, чтобы понять: мисс Колтрон, невзирая на мои мольбы, посвятила отца во все.
   — Ирина, — обратился он ко мне по-английски, дабы гувернантка, практически не говорившая по-русски, тоже могла принимать участие в разговоре, — мисс Колтрон поведала мне необычайную историю. Правда ли, что ты во сне видела, как я падаю с лошади?
   Вспомнив темный чулан с косматым Букой, я изо всей силы замотала головой и ответила:
   — Нет, папочка. Милая мисс Колтрон что-то напутала.
   Англичанка зашипела, но я твердо оставалась при своей версии. Отец, чье лицо посветлело (и я поняла, что никакое наказание мне не грозит), велел мне покинуть кабинет, что я и сделала, задержавшись, правда, в коридоре и оставив дверь немного приоткрытой. Ровно настолько, чтобы можно было услышать беседу отца и гувернантки.
   Адриан Георгиевич пожурил мисс Колтрон, заявив, что негоже забивать голову ребенка фантастическими глупостями, и посоветовал заниматься моим воспитанием, а не превращением в суеверную девицу.
   Мисс Колтрон вышла из кабинета отца в слезах. Я бросилась вслед за ней, однако англичанка не хотела меня видеть.
   — Негодная девчонка! — стенала она. — Вы обманули собственного родителя! Он считает меня лгуньей! О, моя несравненная репутация!
   С великим трудом мне удалось успокоить англичанку. Я, вслед за ней заплакав, рассказала ей о страшном Буке и о том, что батюшка все равно бы не поверил моему признанию, решив, что, возможно, я каким-то образом причастна к его падению с лошади. За этим последовало бы новое наказание, испытать кое мне, конечно же, не хотелось.
   — Милая моя девочка! — растроганно заявила англичанка, заключая меня в объятия и прижимая меня к своей тощей груди, от которой пахло миндальным печеньем и лавандой. — Ваш отец зачастую бывает несправедливым и жестоким. Да, да, вы правы, он бы ни за что не поверил этой фантастической истории. Так пускай же это станет нашей тайной!
   Мисс Колтрон, которой предстояло сыграть значительную роль в моей судьбе, сдержала слово: она никому ничего не говорила, когда я ей рассказывала о новых видениях. В большинстве случаев они касались жителей нашего особняка или знакомых мне людей, однако иногда меня мучили видения, героями которых были незнакомые мне личности.
   Она даже специально побывала в Петрограде, где посетила салон известного предсказателя Гаруна аль Физьяна, коему поведала о моих видениях. Сей благородный сын Востока пожелал видеть меня, и как-то, воспользовавшись отсутствием отца (он отправился в Москву улаживать какие-то финансовые вопросы), мы с мисс Колтрон поехали в столицу.
   Стояла поздняя осень 1916 года, война была в разгаре. Мне, впервые попавшей в современный Вавилон, все было очень любопытно — я вертела головой по сторонам, поражаясь доселе невиданному. На улицах Петрограда царило запустение — чувствовалось, что война, длившаяся к тому времени более двух лет, выбила всех из колеи.
   Гарун аль Физьян обитал в большом особняке, обставленном с восточной роскошью. Однако сам хозяин, неопределенного возраста смуглый темноволосый человек с черной бородкой, был облачен в европейское платье и отлично говорил по-русски.
   Он угостил меня рахат-лукумом, вялеными фигами и шербетом и, пока я радостно поглощала сладости, расспрашивал обо всем, что мне является во сне. Мисс Колтрон подбадривала меня, и я решила ничего не скрывать.
   Предсказатель все время поглаживал бородку (на его пальце посверкивал перстень с большим изумрудом) и, когда я закончила рассказ, промолвил:
   — Мне хотелось бы, дорогая Ирина, чтобы ты сейчас попыталась вызвать новое видение.
   — Но я не могу! — вырвалось у меня. — Они приходят, когда сами захотят!
   — Я знаю. Но ты можешь научиться управлять ими, — пояснил Гарун аль Физьян.
   Прорицатель протянул мне руку, и я прикоснулась к ней. Он велел закрыть глаза, что я послушно сделала, и сосредоточиться. В голову мне лезла всяческая чушь — я думала о том, что хорошо бы остаться жить у предсказателя, тогда я могла бы объедаться сладостей от пуза… Но внезапно в ушах зашумело, и в мозгу возникла картинка — женщина, лежащая в пыли, окровавленная, в темной одежде, всадники, стегающие ее нагайками, и маленький мальчик, старающийся защитить несчастную от ударов.
   Видение было таким страшным и сильным, что я немедленно открыла глаза.
   — Что ты узнала? — спросил меня ласково предсказатель.
   Я, прижавшись к мисс Колтрон, с запинками поведала о привидевшемся страшном эпизоде. По мере того, как я рассказывала, Гарун аль Физьян бледнел. Он поднялся с топчана, прошелся по персидскому ковру и наконец произнес хриплым голосом:
   — Если бы я не знал, что никому, кроме меня, эта история не известна, то подумал бы, что твой рассказ — жестокая шутка. Мальчик, которого ты видела, это я много лет назад, а умирающая на дороге женщина — моя мать.
   Мне стало невыносимо жаль предсказателя.
   — Думаю, соматический контакт только подстегивает твои способности, дорогая Ирина, — продолжил он. — Дар твой несомненен и будет сопровождать тебя всю оставшуюся жизнь. Он может принести богатство, как мне, но может стать причиной горя и несчастий.
   Он еще долго говорил о чем-то, мне совершенно непонятном: о переселении душ, именовавшемся громоздким словом метемпсихоз, об астральном шнуре, которым в подлунном мире соединены люди, друг друга не знающие, о чудесах мироздания и высшей силе, которой все мы подчиняемся.
   Помню только, что на обратном пути мисс Колтрон, обычно говорливая, молчала, а когда мы вернулись в Гатчину, взяла с меня слово, что я ничего не расскажу отцу.
   — Милая девочка, ты — феномен, — сказала она. — И только умелое обращение с твоим даром поможет избежать катастрофы. Люди склонны бояться тех, кто обладает подобными способностями, поэтому тебе пока лучше никому ничего не говорить.
   Впервые страшное лицо я увидела незадолго до Рождества — последнего Рождества, которое отпраздновала империя. Даже к нам, в Гатчину, проникали слухи о том, что ситуация в Петрограде с каждым днем ухудшается, в городе катастрофически не хватает продуктов, спекулянты вздувают цены до небес, а правительство относится ко всему с полной апатией. Царь находился далеко от столицы, в военной ставке, и множились голоса, требовавшие его отречения.
   Но меня, семилетнюю девочку, занимало в то время совершенно иное: лицо было человечьим, с длинной лохматой рыжей бородой, с разинутым в крике ртом, кривыми гнилыми зубами и выпученными глазами. То был монстр, который преследовал меня едва ли не каждую ночь, и я просыпалась в холодном поту. Ужасный субъект не походил ни на одного из известных мне крестьян, и мисс Колтрон, как могла, пыталась меня успокоить, уверяя, что не всем видениям следует уделять внимание.
   Я же поняла: что рыжебородый — предвестник грядущей катастрофы, но что именно хотела сообщить мне судьба, я в тот момент, конечно же, не знала. Мне было известно одно: если я когда-либо столкнусь с этим человеком (или чудовищем?), наша встреча будет означать смерть.
   Февральская революция воодушевила отца, который уже давно выступал за превращение России если не в парламентскую республику, так хотя бы в конституционную монархию. Он зачастил в Петроград, где пытался принять участие в новых преобразованиях, но быстро разочаровался, заявив, что те, кто номинально правит Россией, — мелкотравчатые стяжатели и неумехи, которые не смогут удержать свалившуюся на них власть.
   К тому времени от штата моих гувернанток осталась только верная мисс Колтрон — прочие взяли расчет или попросту бежали, пользуясь всеобщей неразберихой. Покинули нас и многие из слуг, кое-кто прихватил серебряные ножи и вилки да фарфоровые сервизы.
   Отец заявил, что мы никуда не поедем и останемся в Гатчине. Однако он изменил свое мнение после прихода к власти большевиков. Лютой зимой 1918 года загорелась наша усадьба, подпаленная невесть кем, скорее всего, одним из бывших слуг. Я наблюдала за феерическим зрелищем пожара и впервые увидела отца плачущим.
   Ему удалось спасти документы и наличные деньги, и мы перебрались в Петроград, который находился теперь во власти Советов. Мне, отметившей свой восьмой день рождения, не были ясны политические хитросплетения тогдашнего времени, однако я понимала, что нам грозит опасность только по той причине, что мы весьма богаты.
   Адриан Георгиевич снова резко изменил свое мнение и сказал, что нам предстоит длительное путешествие — он принял решение бежать за границу. Вначале отец лелеял мечту перебраться через Финский залив в Скандинавию, однако от затеи пришлось отказаться, так как любого и каждого, кто пытался таким образом покинуть Петроград, расстреливали.
   Поэтому вместо того, чтобы уйти на север, мы отправились на юг. Для меня, практически не покидавшей поместье в Гатчине, поездка стала великолепным приключением. Мы были втроем — батюшка, мисс Колтрон, которая стала из гувернантки членом нашей крошечной семьи, и я.
   На одном из последних поездов, который покидал столицу империи, подобно Атлантиде, переживавшей крушение, мы сумели попасть в южные провинции. После долгого марша по степям оказались в Симферополе. Отец не питал иллюзий по поводу того, кто победит в схватке «красных» и «белых», и заявил, что предпочтет оказаться как можно дальше от этого безумия — Гражданской войны. Начальные успехи приверженцев монархии сменились постоянными поражениями, и на Крым надвигались войска молодой советской республики, первого в мире пролетарского государства.
   Отец, пользуясь старыми связями и обратившись к могущественным знакомым, которых он когда-то представлял в суде, сумел добиться, чтобы наши имена были внесены в число тех счастливцев, что получили место на одном из кораблей, уходивших к портам Европы.
   Наконец, когда слухи один ужаснее другого захлестнули город, нам сообщили, что через день мы на бывшем сухогрузе можем покинуть Россию. Вещей при нас было немного — у отца имелся вместительный черный саквояж, в котором находились документы, наличные деньги и остатки драгоценностей, которые он сумел спасти из горящей усадьбы.
   Тем летним днем (кажется, то был четверг) мы втроем двинулись из квартиры, которую снимали у вдовы коллежского асессора, к порту, где нас ожидал спасительный пароход. Все улицы и подъезды к порту были запружены колясками, экипажами и телегами. Сотни и тысячи людей, желавших спастись от большевиков, стекались к порту — но только немногие имели возможность взойти на борт одного из кораблей.
   Пароход, на котором нам предстояло плыть, штурмовали людские массы. Одновременно с этим шла погрузка чемоданов и прочей поклажи. Проталкиваясь сквозь толпу кричащих и возбужденных соотечественников, мы подбирались к трапу. Внезапно до меня донесся истерический голос:
   — Пропустите меня! Иначе я начну стрелять! У меня имеется семизарядный револьвер!
   Послышались восклицания. Моим глазам предстала страшная картина — бледный господин в растрепанном грязном сюртуке, в котелке набекрень и с саквояжем под мышкой, размахивал правой рукой, в которой было зажато оружие. Он хотел таким образом заполучить место на пароходе.
   Кто-то из мужчин попросту ударил его по спине, а другой вырвал револьвер и швырнул с пирса в воду.
   — Тоже мне, террорист-революционер, щучий сын! — раздался злой голос. — Спихните его в море. Может, освежится и немного придет в себя. Мы все хотим убраться отсюда, пока еще имеется возможность!
   Человек в котелке зарыдал, призывая сжалиться над ним и пропустить, но его никто не слушал. Тогда он раскрыл саквояж, вытащил оттуда еще один револьвер — крошечный, видимо, дамский — и недолго думая стал палить в толпу.
   Отец заслонил меня собой, мисс Колтрон прижала меня к себе и пробормотала:
   — Все будет хорошо, моя милая девочка. Господи, и когда же мы окажемся в благословенной Британии?
   Толпа расступилась, безумец, выкрикивая несвязные фразы, тыкал револьвером и стрелял. Наконец оружие безвредно щелкнуло — закончились патроны.
   Я подумала, что кошмар прошел, но ошиблась. Мой отец находился около трапа и, повернувшись к нам (мы с мисс Колтрон были оттеснены толпой), манил к себе, давая понять, что мы можем подняться на борт парохода.
   Вдруг раздался протяжный крик, кто-то в толпе ткнул пальцем в небо, и все, как по команде, задрали головы. Гигантская сеть, в которой находились бочки, опасно раскачивалась и внезапно поехала вниз, прямо на то место, где в числе прочих находился и мой батюшка.
   Я завопила, пытаясь рвануться к отцу, но мисс Колтрон удержала меня. Бочки, подобно бомбам, бабахнулись на пирс, и я стала свидетельницей того, как погиб мой отец.
   А вслед за тем вниз полетел человек, который, как выяснилось позднее, был грузчиком, отвечавшим за подъем на пароход бочек. Он был смертельно ранен в шею последним выстрелом безумца в котелке, палившим без разбора в толпу и в небо. Его падение длилось всего лишь секунду, но ее хватило, чтобы я увидела лицо грузчика: волнистая рыжая борода, гнилые зубы, выпученные глаза. Вот оно, видение, которое почти каждый день нарушало мой покой! И оно, в самом деле, означало смерть — когда бочки оттащили, то все надежды пошли прахом — в числе семи человек, нашедших под ними смерть, был и мой отец, Адриан Георгиевич Мельников.
   Но даже и эта небывалая трагедия не сделала людей человечнее. У papa находились все документы и деньги, а также разрешения, по предъявлению коих мы могли подняться на борт. Однако нам не позволили получить вещи. А как иначе мы могли доказать, что я — его дочь, а мисс Колтрон — моя гувернантка?
   Пароход отдал швартовы без нас, на его борт мы так и не попали. Я видела, как отчаявшиеся люди бросались в воду, когда он отошел от причала, думая, что их втащат на борт. Они ошибались — их судьба никого не заботила, и почти все они утонули или погибли под винтом металлического монстра.
   Нам не оставалось ничего иного, как задержаться в порту, чтобы попытаться заполучить места на другом пароходе. Самое ужасное, что у нас не имелось денег (саквояж, который находился у отца, бесследно исчез), а значит, наши шансы спастись были смехотворны.
   Две ночи и три дня мы оставались в порту, но так и не попали в число счастливых пассажиров. Мисс Колтрон была на грани отчаяния, однако не бросала меня, а я постоянно держалась за ее руку, понимая, что она — единственный человек на Земле, которому я дорога. Мы были до такой степени возбуждены и утомлены, что я еще не могла полностью осмыслить смерть батюшки.
   Измятые, голодные, потерявшие надежду, мы покинули порт и пешком направились к нашей бывшей квартире, надеясь, что хозяйка смилостивится над нами и хотя бы бесплатно накормит. Но той уже и след простыл — видимо, она тоже бежала из города, напуганная вестью о быстром и победоносном марше пролетарской армии.
   Отыскав засохшие булки и старые пряники в буфете, а также домашние закрутки в подвале, мы устроили себе пир, по сравнению с коим померкли бы и празднества гурмана Лукулла. И все же мы не могли оставаться далее в городе, ибо «красные», рисовавшиеся в воображении почти всех свирепыми и беспощадными чудовищами, приближались. Прошел слух, который вскоре подтвердился, что союзники планируют в течение двух дней покинуть Крым, а это значило, что вместе с ними уйдут и последние пароходы, на которых можно попасть в Европу.
   Место на утлом суденышке стоило астрономическую сумму, причем брали золотом или драгоценностями, отвергая ассигнации. У нас не имелось ни того, ни другого, ни третьего. У мисс Колтрон сохранилась опаловая гемма, и англичанка просила принять ее как оплату нашего проезда, однако никто не желал пустить нас на борт своего судна, заявляя, что мы должны платить звонкой монетой или бриллиантами, а не дешевой бижутерией.
   В последний день, вечером которого союзники покидали город, фактически оставляя его на милость победителей — красных комиссаров, мы снова отправились в порт, надеясь все-таки попасть на один из пароходов.
   Иллюзорная надежда: подступы к порту походили на Вавилон, а люди вели себя так, будто разразился последний день Помпеи. Старики и дети имели менее всего шансов оказаться в числе пассажиров. Везде царили злоба, желание спасти собственную шкуру и ничем не прикрытая алчность. Увидев людской океан, раскинувшийся перед портом, мы поняли, что нам не прорваться. Оставалось одно — спрятаться где-нибудь на окраине в подвале и, молясь, ждать прихода «красных».
   Я видела — мисс Колтрон более всего угнетает то, что она не может спасти меня. Она уже более не твердила, что Всевышний будет милостив к нам и мы сумеем взойти на борт судна. Мы приняли решение идти прочь и поплелись в противоположном от порта направлении, однако, подобно щепкам в водопаде, были сметены людским потоком: все рвались именно к порту, и никто — обратно в город.
   Я была уверена, что нас раздавят. И так бы и произошло, если бы мисс Колтрон, завидев автомобиль, который прокладывал себе дорогу, отчаянно сигналя клаксоном, не изменил нашу незавидную долю. Волоча меня за собой, англичанка попыталась обогнуть автомобиль, чтобы направиться в сторону города, но кто-то толкнул ее, и бедняжка полетела под колеса.
   Шофер обладал недюжинной реакцией, потому что вовремя затормозил (благо, что скорость автомобиля была совсем маленькой), и моя верная гувернантка избежала страшной участи. Дверца автомобиля с трудом распахнулась, показался краснолицый господин с редкими белыми волосами и чахлыми усиками.
   — Старая ведьма, прочь! — завизжал он. — Немедленно подымайся, гадюка! Нас ждут в порту, а ты только задерживаешь!
   Мисс Колтрон тщетно силилась подняться — силы ее были на исходе, да и, похоже, она серьезно повредила себе при падении колено.
   — Жорж, трогай! — закричал господин, и я увидела изумленное лицо молодого шофера, которому было велено переехать живого человека. — Ну, что ты смотришь, как баран на новые ворота? Старуха и так уже не жилица на этом свете, мы не можем из-за нее рисковать нашим местом на пароходе!
   Но шофер не двинулся с места, потому что распахнулась дверца с другой стороны и показалась обворожительная темноволосая дама, которая, как я сразу решила, была доброй феей.
   — Как ты можешь, Несмеянов! — воскликнула она, подошла к лежавшей на мостовой мисс Колтрон и тут увидела меня: — Боже, да здесь же ребенок!
   — Мне плевать! — вопил ее спутник. — Зоя, мы опаздываем!
   — Ты же знаешь, Несмеянов, что без меня пароход все равно никуда не отправится, — заявила фея. — А ты, Несмеянов, оказывается, не только трус и мошенник, но еще и редчайший подлец!
   Даме было на вид лет тридцать — она была тонка, как тростинка, с удивительными черными глазами и с нежнейшей, розовой кожей. Фея была одета в дорожный костюм из твида, на голове ее сидела крошечная шляпка с вуалеткой, руки обтягивали черные перчатки по локоть, а на пальцах сияло несколько перстней с огромными камнями. Я ощутила терпкий аромат дорогих духов. Дама спросила:
   — С твоей бабушкой все в порядке, моя милая? Как тебя зовут?
   — Ирина, — ответила я, и дама склонилась над мисс Колтрон. Внезапно дама воскликнула: — Неужели такое возможно? Мисс Колтрон? Вы ли это?
   Моя гувернантка, подняв голову, прошептала по-английски:
   — Ах, мадам, мы знакомы?
   — Ну конечно! — ответила дама. — Я — Зоя Орлова, ваша воспитанница. Конечно, с тех пор прошло много лет, но я до сих пор признательна вам за то, что вы были так добры и терпеливы со мной. Несмеянов, Жорж, ко мне!
   Мерзкий тип с усиками, который отдавал шоферу приказ переехать англичанку, затрусил к даме, как комнатная собачка.
   — Зоя… да, да, моя милая Зоя… — повторяла растерянно мисс Колтрон. — Я была к вам излишне строга, но, поверьте, я не хотела…
   Дама поцеловала гувернантку в щеку и сказала:
   — О, если бы не ваша строгость и справедливость, мисс Колтрон, я бы никогда не достигла всего того, что имею сейчас. Несмеянов, Жорж, перенесите мисс Колтрон в салон автомобиля.
   — Что? — выпучил глаза субъект с усиками. — Зоя, прелесть моя, мы опаздываем! У нас нет времени возиться с какой-то старой мымрой!
   Добрая фея ударила Несмеянова по лицу (от удара мужчина аж пошатнулся, а я была в восторге).
   — Эта старая, как ты изволишь выражаться, мымра — моя гувернантка, без которой я никогда бы не стала великой Зоей Орловой!
   Несмеянов и шофер Жорж бережно перенесли мисс Колтрон в салон, туда же последовала и я.
   — Еще и девчонка? — поморщился усач. — Она такая грязная и чумазая, и у нее наверняка чесотка и вши!
   — Трогай, — велела дама, обращаясь к шоферу, который, как я понял, слушался исключительно ее команд.
   В салоне автомобиля было просторно. Мисс Колтрон лежала на одном из кожаных сидений, подле нее восседала я, на другом сиденье располагались дама и ее сопровождающий.
   — Зоя, я вам очень признательна, — заговорила англичанка. — Если вас не затруднит, высадите нас где-нибудь, где меньше народу.
   — Нет, мисс Колтрон, вы поедете с нами, — возразила дама.
   — Как? — завизжал мужчина. — Зоя, на нас забронировано три места, а ты хочешь взять с собой гадкую старую ведьму?
   — Если хочешь, Несмеянов, можешь остаться в России, твое место займет мисс Колтрон, — холодно ответила дама. — Она отправится с нами в любом случае. А также ее внучка.
   — Это моя воспитанница, — пояснила англичанка. — Но, мисс Зоя… Я не знаю, как мне благодарить… Вас послал нам Господь! Что бы мы делали одни в городе…
   — А что бы я делала без вас, дорогая моя мисс Колтрон? — улыбнулась дама. — Ведь именно вы разглядели во мне талант и настояли, чтобы родители позволили мне заниматься балетом.
   Зоя Орлова, как я узнала немного позднее, была прима-балериной императорского Мариинского театра, блиставшей не только в России, но и за рубежом. Она была известна и богата, к ее ногам падали самые именитые мужчины империи, и, по слухам, у нее была долгая любовная связь с кем-то из Романовых, неким великим князем, который был готов развестись с женой и сочетаться с Зоей морганатическим браком. Это, однако, было строжайше воспрещено императором Николаем, заявившим, что в таком случае его родственник потеряет все звания и богатства и будет вынужден навсегда покинуть страну.
   Мисс Колтрон была гувернанткой маленькой Зои более двадцати лет назад — она стала ее первой воспитанницей в России. Отцом Зои являлся нувориш-миллионщик, сделавший состояние на нефти; он желал дать единственной дочери великолепное образование и сделать ее дамой света. Разглядев в Зое склонность к танцам и предугадав артистический талант, мисс Колтрон сумела убедить недоверчивого отца и скептически настроенную мать, и те позволили заняться дочери недостойным, с их точки зрения, ремеслом.
   Узнав, что я — дочь того самого Адриана Мельникова, потрясенная его страшной смертью в порту, Зоя заявила:
   — Мисс Колтрон, я не верю в Бога, но верю в судьбу. Мне было суждено столкнуться с вами и с малышкой Ириной. Я так давно мечтала о ребенке, но его появление разрушило бы мою карьеру. И вот — он у меня появился. Малышка станет моей дочерью.
   — Но Зоя, как ты можешь… — запричитал Несмеянов, оказавшийся крупным финансистом, давним любовником балерины, с которым она отбывала в Англию. Но, получив очередную пощечину от дивы, мужчина быстро смолк.
   — Ты ведь хочешь, чтобы я стала твоей мамой? — спросила меня добрая фея.
   Я, у которой матери не было никогда и которая всегда втайне о ней мечтала, тотчас выпалила, проникшись симпатией к нашей спасительнице:
   — О да!
   Вместе с Зоей Орловой, банкиром Павлом Несмеяновым и молодым шофером Жоржем (который, как я узнала позднее, тоже был любовником моей приемной матери) мы взошли на борт английского броненосца, находиться на котором могли только чрезвычайно важные и очень богатые люди.
   Зоя Орлова была именно такой — английский король Георг лично отдал распоряжение, чтобы броненосец не покидал акватории бывшей Российской империи, пока божественная Зоя не окажется в числе пассажиров.
   Никто не задал ей ни единого вопроса касательно того, кто мы такие и что делаем на броненосце. Достаточно оказалось одного только взмаха длинных ресниц Зои, чтобы нам с мисс Колтрон была предоставлена небольшая, но весьма уютная каюта. А вечером того фантастического дня броненосец, имея на борту Зою Орлову и еще с две сотни представителей высшего света Петербурга, отправился к берегам туманного Альбиона.
   То было незабываемое, чудное путешествие, не омраченное даже тем, что мой батюшка не мог сопровождать нас. Зоя Орлова оказалась взбалмошной и эксцентричной, но в то же время доброй и заботливой дамой. Я не была для нее сиюминутным капризом, дочкой на два дня, которую затем, как надоевшего котенка или щенка, выбрасывают на улицу. Балерина, которая, как узнала я много позже, не могла иметь детей, всерьез решила удочерить меня.
   Броненосец прошел Босфор и Дарданеллы, мы попали в Средиземное море. Россия, революция и мой погибший батюшка остались далеко-далеко. Впрочем, со мной была верная мисс Колтрон и моя новая матушка — Зоя Орлова.
   Мы сделали короткую остановку в Гибралтаре, колонии английской короны, а затем снова двинулись в путь. И вот наконец на горизонте замаячили Британские острова. Моя гувернантка аж прослезилась, потому что не была на родине свыше тридцати лет.
   Корабль, войдя в Темзу, бросил якорь в Лондоне, где нас торжественно встречали — еще бы, ведь на борту броненосца находились не обычные беглецы, а всемирно известные люди, некоторые из них голубых кровей.
   Для Зои Орловой не существовало никаких проблем, не имелось преград. Если всем прочим требовалось особое согласие английских властей для того, чтобы они имели право въехать на территорию Британии, то она пребывала в Лондоне по особому приглашению Его Величества.
   Вначале мы остановились в роскошном отеле, где слуги сбивались с ног, чтобы угодить Зое, — она, несмотря на свой добрый и веселый нрав, часто бывала несносна и капризна. Ее тогдашний любовник, банкир Несмеянов, был от нее без ума и выполнял каждую ее прихоть. Он невзлюбил мисс Колтрон и меня, однако ничего не мог поделать: мы были гостьями знаменитой балерины.
   Зоя Орлова была богата. Вернее, очень богата. Не считая денег, доставшихся ей после смерти состоятельных родителей, у нее был накоплен свой собственный, более чем солидный капитал, заработанный в течение двадцатилетней карьеры балерины. Кроме того, она была любвеобильной женщиной, и если очередной ее поклонник преподносил бриллиантовое ожерелье, дарил породистого арабского скакуна или замок в Тиволи, то она никогда не отказывалась от презента.
   Мисс Колтрон и я жили в отдельном большом номере, который примыкал к апартаментам балерины. Примерно неделю спустя после прибытия в Лондон нас посетила делегация солидных адвокатов, которые взяли на себя улаживание всех формальностей по моему удочерению Зоей Орловой. Банкир Несмеянов пытался отговорить ее от этого шага, но Зоя, гордившаяся тем, что имеет собственную голову на плечах, никогда не прислушивалась к мужчинам, отводя им две роли в своей жизни: любовников и меценатов.
   По причине того, что мать моя умерла давно, а батюшка — недавно, и я была круглой сиротой (причем не имелось ни единого родственника, близкого или дальнего, коей мог бы заняться моей судьбой) и пребывала не в России, а в далекой чужой стране, процедура удочерения отняла не много времени.
   Когда Зоя наконец-то обзавелась собственным особняком в фешенебельном районе, я уже официально считалась ее дочерью. Мисс Колтрон тоже последовала за нами, так как балерина не могла представить, чтобы бедняжка уехала куда-то на юг Англии, в унылое свое родное селение, где ее никто не ждал и где у нее не было бы даже крыши над головой.
   Все невзгоды прошлых месяцев забылись, как страшный сон. Сознаюсь, даже страшная кончина батюшки более не терзала меня, ибо для меня началась совершенно новая жизнь. Жизнь, в которой у меня были матушка и мисс Колтрон, превратившаяся не то в заботливую тетушку, не то в добрую бабушку.
   Особняк, купленный по распоряжению Зои банкиром Несмеяновым (с этим типом она, слава богу, быстро рассталась), больше походил на дворец. Желание хозяйки выполняло не менее дюжины проворных слуг, обстановка поражала византийской роскошью, и в гостях у Зои бывали влиятельные и богатые люди — практически все мужчины.
   Мне потребовалось достаточно долгое время, чтобы назвать Зою «мамой». Когда я произнесла это коротенькое словечко (за завтраком, который, по обыкновению, имел место около полудня), балерина сначала замерла с чашкой какао в руке, а затем бурно разрыдалась.
   Надо признать, что о воспитании моем в ту пору заботилась вовсе не матушка, а добрая мисс Колтрон. Зоя как-то пыталась объяснить мне что-то по алгебре или латыни, но, во-первых, ее знания были чрезвычайно поверхностны, а во-вторых, во всем, что не касалось балета, она была очень нетерпелива.
   Светская жизнь в английской столице, являвшейся в те годы центром мира, увлекала ее гораздо больше, чем занятия с приемной дочерью. В нашем особняке один за другим проходили приемы, праздники и балы, а как минимум три раза в неделю Зоя сама выезжала с визитами и возвращалась уже под утро, изможденная и сонная.
   Не забывала она и о своей карьере — выступала на сцене, впрочем, довольно редко, требуя непомерный гонорар. Ее «Умирающий лебедь» Сен-Санса уже тогда был признан вершиной балетного искусства, и чтобы посмотреть на великую Зою Орлову, английские аристократы и нувориши были готовы выложить кругленькую сумму.
   Моя же жизнь текла гораздо более прозаично: режим был не таким, как у матушки, а день наполнен совершенно иными заботами. Мисс Колтрон заявила, что сама будет преподавать мне, и участь оказаться в интернате миновала меня стороной. Зою я видела нечасто, обычно всего раз или два в день, когда она призывала меня к себе в будуар и одаривала эфемерным поцелуем в лоб. А иногда мы выезжали в ландо на прогулку. Остальное время суток я проводила с мисс Колтрон или в одиночестве — за книгами.
   В то время, в возрасте десяти-двенадцати лет, я впервые и прочитала один из романов известного автора детективов Квентина Мориарти, не подозревая, что судьба тесно свяжет нас. Но до этого предстояло еще многому случиться.
   Видения мои утихли и более не тревожили меня. Во всяком случае, приходили не так часто, как в России. Было ли это связано с потерей родины, обретением матушки или, возможно, физиологическими изменениями в моем растущем организме, не мог бы, наверное, ответить ни один из профессоров медицины с Харли-стрит.
   И все же я знала заранее о том, что мисс Колтрон скончается. Бедняжка долгое время жаловалась на боли в груди, и когда наконец ее осмотрели врачи, то выяснилось, что у нее запущенный рак молочной железы. Она буквально сгорела в течение четырех месяцев, ставших самыми тяжелыми в моей тогдашней жизни. Приближался мой пятнадцатый день рождения, и мисс Колтрон более всего боялась, что умрет в важный для меня день.
   В моем видении именно так и было, и я бы отдала все на свете за то, чтобы мне никогда не исполнилось пятнадцать. Но судьба не ведает жалости, и мисс Колтрон, находившаяся под действием морфия, ушла навсегда в то незабываемое утро.
   О ее кончине, кроме меня, горевали слуги, которые уважали (хотя и боялись) суровую, но справедливую мисс Колтрон. А вот Зоя, моя матушка, казалось, не заметила ее кончины. За годы, проведенные в Лондоне, она разительно переменилась. Шло время, и она не молодела, появлялись новые звезды на балетных подмостках, но она никак не могла смириться ни с одним, ни с другим. Зоя тщательным образом скрывала свой истинный возраст. Она даже уволила одну из служанок за то, что та проболталась журналистам, каким образом великая Орлова поддерживает себя в тонусе.
   В год смерти мисс Колтрон Зое исполнился сорок один, и она прекрасно знала: ее время как великой балерины бесповоротно прошло. Но она не хотела мириться с этим. Моя приемная матушка проводила около балетного станка по пять, а то и семь часов в день, и надо признать, ее фигура оставалась по-прежнему тонкой и гибкой, как у юной девицы. Но наряду с занятиями она предавалась кутежам, считая, что, как и раньше, в состоянии праздновать всю ночь напролет, а потом пребывать в отличной форме. Увы, это было не так.
   Чтобы скрыть проявления старости, она обращалась в институты красоты, которых было так много в послевоенном Лондоне. На Зое испробовали последние достижения косметической хирургии, но не смогли повернуть время вспять. Самое ужасное и несправедливое, что и пора классического балета окончательно ушла — всеобщий интерес возбуждали новомодные танцы и выступления молодых див наподобие Джозефины Бейкер.
   А о Зое Орловой стали забывать. Ее все реже и реже приглашали выступить, газеты более не печатали ее фотографии ни на первой, ни на второй, ни даже на последней полосе. А если и появлялась статья, то в связи с очередным скандалом: моя матушка вбила себе в голову, что должна поддерживать интерес посредством постоянной смены любовников. Это, в самом деле, было интересно и для репортеров, и для публики, но уничтожало ее репутацию.
   Я понимала, что Зоя страдает, однако у меня не было возможности высказать ей свои мысли и чувства. Заметив, что из милого шаловливого ребенка я превращаюсь в девушку, она почему-то принялась ревновать, видимо, полагая, что в мире все лишено справедливости: она стареет, меня же природа наделяет красотой. Зоя сделалась крайне капризной, но если раньше она после очередного припадка призывала меня к себе и, покрывая поцелуями, просила прощения, то ныне подобное стало лишь воспоминанием. Я сделалась мишенью для ее злых шуток, на мне она срывала плохое настроение, в котором пребывала практически всегда. А однажды, заметив, как я разговариваю с пожилым господином, бывшим министром лондонского кабинета, ее любовником, она закатила грандиозную сцену, всерьез заявив, что я пытаюсь отбить у нее ухажера.
   Затем Зое пришла в голову идея сослать меня в интернат, хотя раньше она всегда твердила, что ни за что не расстанется со мной. Моя приемная мать выбрала самый строгий и как можно дальше от Лондона. Туда меня и отправили. Директриса и воспитательница интерната оказались злобными мегерами, что только сплотило нас, воспитанниц, и сделало верными подругами.
   Именно там, в интернате, меня вновь, после долгого перерыва, начали посещать видения. Главной темой очередного была Зоя. Я отчетливо видела ее лежащей на персидском ковре, с головой, странно повернутой набок, в пеньюаре цвета шафрана. Над ней склонялся господин с роскошными седыми усами, в черном костюме, а в галстуке у него сияла рубиновая булавка. Он прикасался к лицу Зои, а затем в страхе отступал. Балерина была мертва, на что указывали кровавые пятна у нее на груди и кинжал с витой ручкой, лежавший на ковре, около ног странного господина.
   К тому времени я прочла много книг и имела возможность поразмыслить над тем, какова природа моих видений. Я не считала их даром Божьим, а придерживалась иной точки зрения, объяснявшей сей феномен тем, что некоторые из людей, подобно радиоприемникам, в состоянии принимать волны, идущие от своих собратьев. То, что мне видятся иногда события, еще не произошедшие, согласовывалось с новейшей теорией времени и пространства: ведь если рассматривать время не как прямую, а как круг или как иную, гораздо более сложную фигуру, то становится понятно, отчего я узнаю о некоторых событиях до того, как они произошли. Не исключено, что они уже имели место, просто в ином мире, который, как две капли воды, похож на наш. Видения не были мистическими откровениями, а всего лишь еще не изученным природным феноменом. Ведь когда-то и электрический свет, и перемещение по воздуху или под водой считали дьявольским наваждением, и только прогресс техники и мысли позволил нам по-иному, рационально взглянуть на удивительные вещи и явления.
   Однако я знала, что не все люди придерживаются подобной точки зрения, предрассудки хорошо укоренились в сознании, поэтому предпочитала особо не распространяться о своих видениях. Не знала о них и Зоя. То была наша совместная с мисс Колтрон тайна. А после кончины гувернантки никто, кроме меня самой, не был в курсе того, что я обладаю этим редким даром.
   Я много раз звонила из Шотландии (там располагался интернат, в старинном замке на берегу глубокого озера, в водах которого, по преданию, водился гигантский змий) в Лондон. Но приемная моя матушка или не могла, или не хотела говорить со мной, видимо, все еще дуясь за то, что она стареет, а я превращаюсь в красивую молодую женщину. Я отправила ей несчетное количество писем и открыток, но и они не помогли: Зоя игнорировала их, наверняка, так и не прочитав, выбрасывая в корзину. Собственно, даже прочти она мои послания, то все равно не поняла бы, почему ей надо держаться подальше от господина с седыми усами и рубиновой булавкой. Решила бы, что, даже находясь в интернате, я все равно пытаюсь расстроить ее личную жизнь и переманить поклонника.
   Читая тайком газеты и просматривая журналы, я с болью узнала, что Зоя окончательно ушла со сцены. Ее как-то даже освистали, когда она, сорокалетняя, попыталась сделать то, что творила двадцатилетней. Поэтому она изменила «профиль» деятельности, решив сделаться куртизанкой — хотя и не способная более выступать на подмостках, она оставалась на редкость привлекательной и моложавой дамой, с обворожительной фигурой и особым шармом, что легко позволяло ей разбивать сердца женатых сэров и вдовых пэров.
   Дав себе зарок никогда не выходить замуж, Зоя не гнушалась менять любовников едва ли не каждую неделю. Причем она стремилась к скандалам, буквально жаждала того, чтобы о ней сообщали газеты, пускай даже и в негативном тоне. Она рассудила: раз прошла слава великой балерины, то надо во что бы то ни стало стяжать славу великой сердцеедки. Зоя отлично владела наукой обольщения, поэтому ей ничего не стоило вскружить голову любому мужчине, вне зависимости от возраста и социального положения. Получив все, что только можно (по большей части драгоценные подарки), Зоя сама отвергала своих любовников, не допуская, чтобы они первыми бросили ее. Причем делала это изобретательно и цинично, привлекая в качестве сообщников знакомых репортеров желтых газет и бульварных листков, которые затем смаковали все ужасные и недостойные подробности на страницах своих изданий. Такова была месть Зои Орловой человечеству за завершение своей карьеры и мужчинам в частности — ведь они, в отличие от женщин, и в пятьдесят, и в семьдесят могли считаться красавцами и заводить любовниц.
   Видения мои все учащались, и я поняла, что скоро грянет катастрофа. Так как приемная матушка не отвечала на мои послания, то я решила сбежать из интерната, чтобы предупредить ее о грозящей опасности. Я прибыла в Лондон на последнем поезде — стоял ноябрь, тьма и туман окутали столицу Британской империи.
   Зоя была поражена, увидев меня в особняке. В ее будуаре царил беспорядок, везде валялись драгоценности, пустые бутылки и медицинские шприцы. «Вот оно что… — мелькнуло у меня в голове. — Моя матушка увлекается не только спиртным, но и морфием!»
   Закурив длинную ментоловую сигарету, Зоя грубо спросила:
   — Чего ты сюда приперлась? И вообще, в интернате знают о твоем побеге? Тебе что, надо денег? И только не говори, что забрюхатела от какого-нибудь смазливого садовника!
   Только тогда я поняла, что несчастная моя матушка пьяна, как сапожник. Я попыталась объяснить, что ей грозит смертельная опасность, но, как я и подозревала, Зоя не захотела ничего слушать.
   — Ерунда на постном масле! — заявила она. — Какие видения, какие пророческие сны? Ты, мерзкая девчонка, совсем отбилась от рук. И зачем я тогда подобрала тебя в Крыму? Надо было оставить на съедение большевикам!
   Я ничуть не обижалась на ее ужасные речи, ибо знала: передо мной сидит не Зоя Орлова, а нуждающаяся в помощи и длительном лечении больная женщина. Я подошла к матушке, опустилась перед ней на колени и попыталась успокоить (Зоя плакала навзрыд). Оттолкнув меня, балерина выкрикнула:
   — Убирайся прочь! Ты мне больше не дочь! И никогда ею не была! Ты всего лишь приемыш, к которому я испытывала непозволительную в наше время жалость!
   Почему-то последние слова, хоть и исходившие из уст пьяной женщины, глубоко ранили меня. Я покинула особняк в гневе, решив, что никогда более не переступлю его порог. Мисс Колтрон оставила мне скромную сумму в наследство, однако она находилась на счету в банке, и, чтобы распоряжаться ею, требовалось согласие Зои.
   Я отправилась к одной из подруг по интернату, которая после смерти мачехи, глубоко ее ненавидевшей, вернулась в Лондон к отцу. Мэрион была чрезвычайно рада видеть меня и тотчас предоставила мне кров, поселив в большую комнату для гостей. Я поведала ей о сложившейся ситуации, утаив, однако, правду о своих видениях. Подруга успокоила меня, заверив, что попросит своего отца, крупного промышленника, поговорить с Зоей. Если та действительно не желает иметь со мной ничего общего, то пускай позволит снять деньги, оставленные мне мисс Колтрон, и тогда я начну самостоятельную жизнь.
   В ту ночь разыгралась буря — зверски выл ветер, в окна стучал дождь, сверкали ярко-белые молнии. Я никак не могла заснуть, потому что стоило мне сомкнуть веки, как всплывала знакомая картинка — мертвая Зоя на ковре и рядом господин с седыми усами. Я с трудом дождалась рассвета. За завтраком Мэрион завела со своим отцом разговор о том, что мне требуется помощь, и тот вызвался нанести визит Зое и замолвить за меня словечко.
   Но еще до того, как он отправился с визитом к моей приемной матери, принесли экстренный выпуск «Таймс», в котором значилось, что прошедшей ночью в своем особняке была убита знаменитая балерина Зоя Орлова. Некто напал на нее и нанес, судя по всему, кинжалом, девять ран, четыре из которых оказались смертельными. Зоя скончалась на месте, ее тело утром обнаружила одна из горничных. Слуги знали, что госпожа принимает у себя мужчин, однако им было строжайше запрещено беспокоить Зою по ночам. Посетители проникали через особый ход, который вел прямиком к будуару, так что никто, кроме самой Зои, не был в курсе того, кто же навестил ее ненастной ночью, когда произошла трагедия.
   Шокированная убийством Зои, которое, если верить сообщениям газет, совпадало с тем видением, которое посещало меня, я поведала обо всем Мэрион. Она была девушкой здравой и умной, и я боялась, что она не поверит моей истории, сочтя ее бреднями. Но Мэрион, внимательно выслушав, обняла меня и сказала:
   — Дорогая моя Ирина, почему же ты сразу не поведала мне об этом? Не сомневайся, мой отец и я поможем тебе Воодушевленная ее словами, я продолжила:
   — Я отчетливо помню физиономию убийцы моей матушки. Уверена, что он из высшего общества. Найти его не составит труда. Кинжал остался на месте преступления, а на нем — отпечатки его пальцев. Это будет главной уликой!
   Не знаю, каким образом Мэрион удалось убедить своем о отца, но вечером того дня мне нанес визит заместитель главы Скотланд-Ярда, который внимательно выслушал мою небывалую историю. Когда я завершила повествование (я не скрыла ничего, рассказав и об обварившейся Дуне, и о падении отца с лошади, и о его смерти в Крыму, и о прочих видениях), он промолвил:
   — Мисс Мельникофф, то, что вы рассказали, выше моего понимания. Однако я работаю в столичной полиции свыше тридцати лет и знаю, что необходимо уделять внимание любой истории, какой бы необычайной она ни казалась на первый взгляд. Кстати, кто, кроме вас, может подтвердить факт так называемых видений?
   Мне пришлось признать, что все, кто был в курсе, или остались в России, или уже мертвы.
   — Ну что ж, тогда нам придется действовать на свой страх и риск, — сказал представитель Скотланд-Ярда. — Будь на вашем месте кто-либо другой, я бы ни за что не поверил, однако ваша прямота и пылкость меня убедили. Нельзя сбрасывать со счетов и то, что ко мне обратился мистер Пэриш, являющийся одним из столпов нашего общества. Я не могу проигнорировать его просьбу. Как, вы говорите, выглядел тот тип в вашем видении?
   Я подробным образом обрисовала господина, который склонялся над мертвой Зоей. На следующее утро ко мне пришли двое инспекторов, один из которых принес с собой большую папку, где располагались фотографии всех наиболее известных членов лондонского бомонда. Я внимательно просмотрела картотеку, уделяя повышенное внимание мужчинам лет пятидесяти — пятидесяти пяти с седыми усами, но того, кто убил Зою, не обнаружила.
   Мэрион, заметив, что я несколько приуныла, успокаивала меня, как могла. Мы отправились на прогулку, а когда наш автомобиль подъехал к особняку ее отца, то я заметила нескольких джентльменов, усаживавшихся в большой черный «Бенц». Один из них, в цилиндре, с тростью, на мгновение повернулся — и я онемела, тотчас узнав в нем убийцу моей приемной матушки.
   — Вот он! — прошептала я, указывая на господина, но тот уже исчез в недрах автомобиля, почти мгновенно тронувшегося с места.
   Мы с Мэрион взбежали по ступенькам и бросились в кабинет мистера Пэриша, ее отца.
   — Папа, кто только что был у тебя? — спросила Мэрион. — В особенности нас занимает господин в цилиндре и с тростью с серебряным набалдашником.
   Мистер Пэриш удивленно посмотрел на нас (наверняка мы в этот момент являли собой занимательное зрелище).
   — Дорогая, ты имеешь в виду лорда-канцлера Фальмингтона?
   Мэрион бросилась к одной из полок, вытащила оттуда том Британской энциклопедии, раскрыла его — и я увидела того самого господина, который рассматривал мертвую Зою. Под фотографией значилось: «Его сиятельство лорд-канцлер Джеймс К. Фальмингтон».
   — Это он убил мою мачеху! — вырвалось у меня.
   Мистер Пэриш несколько секунд смотрел на меня, наклонив голову к плечу, затем медленно, чуть ли не по слогам, произнес:
   — Ирина, вы уверены в этом?
   — Да, я готова поклясться перед судом! — заявила я.
   На что Мэрион тут же возразила:
   — Но, увы, там не допускаются в качестве доказательств видения и вещие сны.
   Мистер Пэриш молча прошелся по кабинету. Наконец заговорил:
   — Лорд-канцлер — второй по значимости человек в стране после премьер-министра. У лорда Фальмингтона имеются многочисленные сторонники в стане вигов, и у него есть все шансы занять кресло главы правительства, став новым Ллойд Джорджем.
   — Значит, нашей империей будет управлять убийца? — запальчиво выкрикнула Мэрион. — Папа, ты не можешь такое допустить! Сделай что-нибудь, прошу тебя!
   Мистер Пэриш снова долго размышлял — молчание длилось не менее десяти минут, и ни Мэрион, ни я не рискнули нарушить тишину.
   — Законы Британии таковы, что любой, вне зависимости от своего статуса и титула, несет наказание за преступление, — вымолвил наконец он. — Но очень многим не понравится, если правда будет оглашена. За лордом-канцлером стоят могущественные силы консервативной партии.
   — Но это не дает ему права выйти сухим из воды и сделаться премьер-министром, — настаивала на своем Мэрион. — Папа, я же знаю, ты обладаешь большим весом в мире политики. Или ты готов променять справедливость в обмен на важные государственные заказы твоим фабрикам?
   Мистер Пэриш взял трубку телефона и, вздохнув, произнес в нее:
   — Соедините меня с главой Скотланд-Ярда.
   Со мной снова говорили полицейские. На сей раз сам глава ведомства, а также министр внутренних дел, присоединившийся к нему. Они не могли действовать только на основании моих показаний, даже если бы их обозначили не как видения, а сведения из анонимного источника. Чтобы провести обыск в доме лорда-канцлера, требовались неопровержимые доказательства.
   И они обнаружились в особняке моей покойной матушки. Оказывается, в потайном ящике Зоя хранила дневник, в котором перечислялись все ее любовники, — она вела им скрупулезный учет. Последним в списке значился «Дж. Фальмингтон» (так было написано черным по белому рукой покойной балерины). Зоя сделала отметку, что он получил ключ от потайной калитки и черного хода, то есть мог проникнуть к ней в особняк в любой момент, в том числе и той ночью.
   — Это очень серьезные улики, которые позволят нам нанести визит к лорду-канцлеру, — сказал министр внутренних дел. — И если он виновен, то будет предан суду!
   Не ведаю, кто именно продал информацию бульварным изданиям, но на следующее утро они оповестили всю страну о том, что лорд-канцлер подозревается в убийстве Зои Орловой и главной свидетельницей обвинения выступает ясновидящая.
   Так как скандал разразился и соблюдать конспирацию уже не имело смысла, то в доме лорда Фальмингтона был произведен обыск, который, впрочем, ничего не дал. У подозреваемого были взяты отпечатки пальцев, которые, однако, не совпали с обнаруженными на месте преступления.
   Я никак не могла поверить, что ошиблась. Я же явственно видела, как Джеймс Фальмингтон склоняется над Зоей, а под ногой у него лежит кинжал. Ну конечно, он ведь был в перчатках, а отпечатки принадлежат другим любовникам Зои! Размышлять о произошедшем у меня не было времени, потому что лорд-канцлер, разъяренный предпринятыми Скотланд-Ярдом действиями, нанес ответный удар.
   В особняк к Пэришам явилась делегация одетых во все черное господ, которые заявили, что я требуюсь им в качестве важного свидетеля. Мэрион вызвалась сопровождать меня, но ей воспретили, сославшись на британские законы. Меня запихнули в автомобиль, с обеих сторон сели два господина — видимо, они боялись, что я выпрыгну на ходу.
   Меня доставили куда-то на окраину Лондона, к темному мрачному зданию, походившему на замок злой волшебницы. Оно было обнесено высоченным забором, а с колонн на меня взирали каменные крылатые демоны и чешуехвостые гарпии.
   Со мной никто не церемонился и не отвечал на мои вопросы. Когда ворота захлопнулись и автомобиль остановился, меня попросту выволокли из салона и потащили в здание.
   То была одна из психиатрических лечебниц английской столицы, причем пользовавшаяся — и заслуженно! — нехорошей славой. Лорд-канцлер, доказав свою непричастность к убийству Зои (его жена, дочь герцога, подтвердила, что он был всю ночь дома), решил заставить замолчать единственного невольного свидетеля.
   Меня поволокли по темным, пропахшим лекарствами коридорам, доставили в подвал, где, нацепив смирительную рубашку (я отчаянно сопротивлялась и даже укусила одного из санитаров, но это не помогло), запихнули в крошечную камеру, обитую войлоком — я могла кричать и биться головой об стенку сколь угодно долго, меня все равно никто бы не услышал.
   Так прошло, по моим подсчетам, не меньше трех дней. Хотя, может статься, и гораздо больше, потому что в камере постоянно горел яркий свет, резавший глаза и вызывавший слезы, и не было окон. Я чувствовала, что постепенно схожу с ума. Вероятно, именно этого и добивался могущественный политик, опасавшийся моих разоблачительных показаний. То, что он так поступил, лишний раз доказывало его вину — будь он невиновным, то не отдал бы приказания запереть меня в бедлам.
   Я чрезвычайно ослабела. Голод утих, но меня терзала ужасная жажда. За глоток воды я была готова подписать любую бумагу. «Неужели этого они и добиваются?» — думала я в редкие моменты просветления, когда могла еще трезво размышлять, а не пребывала в сладостной дреме.
   Наконец дверь в камеру ужасов раскрылась (или то было видение?) и показалось несколько санитаров, которые подхватили меня, ослабевшую, и потащили куда-то. Я оказалась в большом просторном кабинете — на массивном столе горела зеленая лампа, на стене висел портрет короля Георга V. Меня усадили на стул, и один из санитаров протянул бокал воды, который я осушила в мгновение ока и попросила еще. Внезапно показался красивый стареющий мужчина лет сорока семи с тщательно причесанными седыми волосами, в белом халате, надетом поверх элегантного костюма. Он жестом приказал санитарам покинуть кабинет и подошел ко мне. Остановившись в метре от стула, он внимательно изучал мое лицо. Наконец произнес:
   — Мисс Мельникофф, чрезвычайно рад с вами познакомиться.
   — Вы не имеете права удерживать меня здесь, — прошептала я.
   Субъект по-отечески улыбнулся.
   — О, вы так думаете? В данном заведении только я определяю, кто и на что имеет право. Я слышал, вы обвиняли нашего будущего премьер-министра в кошмарном преступлении?
   — Лорд Фальмингтон — убийца, — упрямо произнесла я. — И за то, что мне это стало известно, он и запер меня в сумасшедший дом.
   Холеное лицо господина исказила злобная гримаса.
   — Учтите, Ирина, вы пробудете здесь очень долго, возможно, до конца своей никчемной жизни. Вы ввязались в большую политику, что всегда чревато негативными последствиями.
   — Вы знаете, что я здорова, и все равно удерживаете меня? — спросила я.
   Глава бедлама подошел к столу, вынул папиросу и закурил.
   — Вы здоровы? О нет, вы очень больны и опасны для окружающих! Разве психически здоровый человек станет на полном серьезе утверждать, что обладает даром ясновидения?
   Что ж, ему известно и про это. «Отличный ход, лорд-канцлер, — подумалось мне. — Вы используете против меня мое же оружие». Действительно, все получается очень просто: его пыталась очернить сумасшедшая девица, место которой — в психиатрической лечебнице, больше похожей на тюрьму.
   — Я в самом деле им обладаю, — сказала я.
   Доктор опустился в кресло и направил мне в лицо лампу так, что свет слепил меня и я не видела самого эскулапа, а только слышала его голос.
   — Ну если так, Ирина, то поведайте мне о ваших видениях. Я никогда бы не стал удерживать у себя здорового человека, даже в качестве услуги для моего старого друга лорда-канцлера Фальмингтона. И если вы сумеете доказать мне, что здоровы, то я отпущу вас на все четыре стороны. Ну-с, начинайте!
   Я попросила у доктора воды, и он милостиво велел принести мне еще бокал. Я поведала ему обо всех своих наиболее ярких видениях. Врач задавал вопросы и, казалось, что-то записывал. Когда я подошла к смерти Зои, он принялся детально выспрашивать меня о нашей ссоре. И вот я завершила свое повествование.
   Доктор подошел ко мне и заявил:
   — Знаете, что я думаю, Ирина? Что вашу мачеху убили вы сами! У вас был мотив — вы сами признались, что находились с ней «на ножах». У вас имелась и возможность — в ту ненастную ночь вы вполне могли незаметно покинуть дом вашей подруги Мэрион Пэриш и пробраться в особняк вашей приемной матери, который расположен всего в нескольких кварталах от дома мистера Пэриша. А затем вы решили свалить всю вину на лорда-канцлера!
   — Это не так! — воскликнула я из последних сил. — Я не причастна к смерти Зои!
   — А вот у меня иное мнение. И ваше так называемое видение — всего лишь игра подсознания, которое старается вытеснить воспоминания о столь ужасном поступке, — продолжил врач. — Не сомневаюсь, что представители Скотланд-Ярда и уважаемый суд согласятся с моими доводами. За убийство вам грозит виселица, однако я буду первым, кто будет просить о милости — вас отдадут под мой надзор, и вы останетесь в лечебнице. До конца своих дней!
   У меня закружилась голова — от слабости, голода и мыслей о том, что мне придется нести наказание за преступление, которого я не совершала.
   — Я невиновна! — закричала я. Но, боюсь, такое поведение только уверило врача в своей правоте.
   — Тогда докажите, — сказал он и протянул мне руку. — Поведайте обо мне нечто такое, что никому, кроме меня, не известно. И не из туманного будущего, а из прошлого! Тогда вы убедите меня, что обладаете тем поразительным даром, о котором так долго вещали.
   Я вцепилась дрожащими пальцами в его запястье, но видение, конечно же, не приходило.
   — Ну что же, Кассандра, вы молчите? — спросил он насмешливо минуты две спустя.
   — Я не могу вызывать видения, они сами выбирают подходящий момент, — сказала я тоном обреченной. Доктор вырвал у меня руку, поправил белоснежный манжет рубашки и заявил:
   — Я так и знал, Ирина! И это — лучшее доказательство того, что никакого дара у вас нет. Ваше присутствие на суде, который состоится в ближайшие дни, не потребуется. Я детально расскажу о вашей болезни, и, не сомневаюсь, вам будет вынесен гуманный приговор.
   Я с ужасом слушала его. Значит, я окажусь пленницей его заведения, где проведу остаток жизни в обитой войлоком камере и, не исключено, рано или поздно действительно лишусь рассудка…
   Я попыталась что-то объяснить врачу, но он меня уже не слушал. Нажав кнопку электрического звонка, он вызвал к себе двух дюжих санитаров, которые схватили меня и поволокли прочь из кабинета.
   И вдруг оно пришло — видение! Перед глазами возникла картинка: один из тех санитаров, что тащил меня, и доктор затирают следы крови. Старая женщина в ночной рубашке лежит на кровати. На полу валяется тяжелая мраморная статуэтка Венеры. К ее постаменту прилипли волосы и кусочки кости. Именно этой статуэткой… И я увидела доктора, размахивающего Венерой, — он обрушивал ее на голову старой женщины.
   — Венера! — выпалила я. — Вы выбросили ее в Темзу…
   Мы были уже в коридоре, когда раздался истеричный вопль доктора:
   — Приведите ее обратно!
   Он отослал одного из санитаров, велел остаться своему сообщнику. Заперев дверь кабинета, доктор, тяжело дыша, подошел ко мне, лежавшей на полу, наклонился и спросил:
   — Что ты сказала, девчонка?
   — Статуэтка Венеры. Вы выбросили ее в Темзу. И я даже могу сказать, где именно, с Вестминстерского моста.
   — Замолчи! — рявкнул доктор и ударил меня по щеке. Затем он повернулся к бледному, как полотно, санитару и сказал: — Идиот, ты кому-нибудь говорил об этом?
   — О нет, что вы! Я был нем, как могила! — залепетал тот, пятясь. Санитар явно боялся доктора.
   А тот прошипел:
   — Но откуда маленькая тварь обо всем знает? Боже, она в самом деле обладает этим чертовым даром! Ведь никто, кроме меня самого, не ведает, как я избавился от статуэтки. Даже ты не знаешь, болван!
   — От статуэтки, которой вы размозжили голову родной матери, доктор, — произнесла я отчетливо. — Сначала вы пытались сделать так, чтобы ее признали умалишенной, но, когда не получилось, вы решили ее убить. Она ведь оставила вам приличное состояние?
   Доктор снова подошел ко мне и, склонившись, медленно произнес:
   — Теперь я верю, что ты говоришь правду. Думаешь, я теперь отпущу тебя? Ни за что! Ты представляешь опасность не только для интересов Британии, но и для меня лично.
   — Мы убьем ее? — спросил глуповатый санитар.
   Доктор, несколько раз безуспешно чиркавший серной спичкой, наконец сумел зажечь папиросу.
   — Ну а ты что думаешь? — ответил он буднично, и от его слов у меня по телу пробежали мурашки. — Но только после суда, иначе ее смерть вызовет подозрения. Ты и придушишь ее, а я констатирую смерть от сердечной недостаточности. А теперь в камеру ее!
   Что же, мой дар оказал мне медвежью услугу: я только настроила против себя доктора-убийцу. И он открыто признался, что уничтожит меня в ближайшее время. Что я могла поделать? Мне не оставалось ничего другого, как смиренно ждать своей незавидной участи, сидя в обитой войлоком камере.
   Меня практически не кормили, раз в день подавая овощной суп и бокал воды. Я потеряла счет времени и, сжавшись в комок, лежала у стены, почти все время пребывая в прострации. Когда дверь раскрылась и послышались голоса, я подумала: доктор и санитар пришли убить меня. Но вместо этого заметила медсестру, которая принесла немного еды.
   — Ирина! — услышала я голос и решила, что у меня начались галлюцинации. — Ирина! Это я, Мэрион!
   И действительно, медсестрой была моя подруга. Она разительно переменилась — при помощи грима и седого парика постарела, над губой возникла большая родинка.
   — Наконец-то я нашла тебя! — прошептала она и протянула мне плошку. — Завтра откроется процесс по обвинению тебя в убийстве Зои.
   — Венера! — воскликнула я. — Статуэтка была завернута в окровавленную простыню. Он положил ее в сумку и сбросил с моста. Ты должна найти ее, Мэрион!
   — О чем ты, Ирина? — спросила моя подруга, и я в нескольких предложениях обрисовала ей ситуацию.
   — С больными запрещено разговаривать! — рявкнул кто-то от двери, и Мэрион шепнула:
   — Я не оставлю тебя в беде, Ирина! И обязательно вытащу тебя отсюда!
   Но я не верила в то, что моя верная подруга сможет выполнить свое обещание. Меня признают виновной и определят в лечебницу к доктору-убийце, который отдаст приказание избавиться от меня.
   Меня совсем перестали кормить и поить. Я впала в странное состояние — еще не сон, но уже и не явь. Помню только громкие голоса, какие-то крики. Затем последовал полный провал.
   В себя я пришла в больнице — на чистых простынях, в отдельной большой палате. Около меня находилась улыбчивая пожилая сиделка, которая, заметив, что я открыла глаза, немедленно позвала врача. Слава богу, что не того мерзкого типа из бедлама. И с ним в палату вошли Мэрион и ее отец, мистер Пэриш.
   — Вам пока стоит щадить голосовые связки, — предупредил меня доктор. — Однако организм у вас молодой и сильный, вы быстро пойдете на поправку, мисс Мельникофф.
   Мэрион и мистер Пэриш поведали мне о том, как, руководствуясь моими наставлениями, отыскали в мутных водах саквояж, в котором находились статуэтка и окровавленные простыни. Отпечатки пальцев были смыты, но и этих улик хватило, чтобы получить разрешение на эксгумацию тела матери доктора, скончавшейся около трех лет назад. Эксперты вынесли однозначный вердикт — она умерла не от инфаркта, как значилось в свидетельстве о смерти, подписанном одним из приятелей доктора, даже не видевшим покойницу, а от того, что кто-то не менее пяти раз опустил ей на череп мраморную статуэтку Венеры.
   Доктор упирался, однако полиция сумела получить признание от помогавшего ему в устранении улик санитара, которому пообещали сохранить жизнь. Тогда и сам доктор, желая уберечься от неминуемой виселицы, выложил все, что знал. В частности, поведал о том, как его друг лорд-канцлер велел запереть меня в бедлам и держать там до скончания века.
   Скандал получился грандиозный. Всех занимал один вопрос: убил лорд Фальмингтон мою приемную матушку или нет. Общественность, бывшая еще недавно целиком и полностью на его стороне, более не верила в его невиновность. Лорд-канцлер ушел в отставку, и его, возможно, даже арестовали, но правящие круги постарались замять скандал, грозивший небывалыми последствиями не только партии тори, но и политической стабильности во всей Британской империи. Лорд Фальмингтон был вынужден покинуть столицу, так как никто не хотел подать ему руки. Его политическая карьера была завершена. Он затворился навсегда в своем семейном поместье где-то в Северном Суссексе.
   Меня же посетили представители правительства. Взяли слово, что я никому и ни при каких обстоятельствах не поведаю о том, что мне стало известно. В особенности о своих видениях.
   Я, как и обещали врачи, быстро выздоровела, и черная полоса в моей жизни, как я тогда наивно полагала, завершилась. Мэрион, моя верная подруга, которой я по существу была обязана жизнью, предложила остаться жить в ее доме. Мы стали неразлучны, как сестры, а в мистере Пэрише я обрела нового отца.
   Так прошло без малого два с половиной года. Идиллия была разрушена в тот момент, когда в середине лета мистер Пэриш внезапно скончался от удара. Его смерть была большим шоком для Мэрион и для меня. Кстати, у меня не было ни единого видения касательно его судьбы.
   Мэрион, которой всего за несколько недель до смерти отца исполнилось восемнадцать, стала единственной наследницей всего огромного состояния мистера Пэриша. Ей предстояло ждать еще три года, ибо только с достижением двадцати одного года Мэрион могла полностью распоряжаться деньгами. Чтобы как-то забыть о кончине отца и преодолеть боль, она с усердием принялась за ведение дел.
   Так Мэрион познакомилась с Дэвидом — молодым банкиром из Нью-Йорка, который был заинтересован в расширении своей финансовой империи. Опекуны Мэрион были готовы продать ему часть акций предприятий, принадлежавших моей подруге, и чтобы не возникало никаких разногласий, спросили ее мнения на сей счет. Сделка обещала стать выгодной обеим сторонам, но Мэрион возжелала познакомиться с заокеанским бизнесменом.
   Дэвид был темноволосым высоким красавцем тридцати лет от роду. После приема, устроенного в его честь, Мэрион возбужденно сообщила мне:
   — О, дорогая моя сестричка, я нашла человека, с которым хочу провести всю свою жизнь.
   — Ты, похоже, влюбилась, Мэрион… — произнесла я, избегая смотреть на подругу.
   И Мэрион воскликнула:
   — Да, Дэвид завладел моим сердцем! А ты видела, как он смотрел на меня? Уверена, он тоже испытывает ко мне подобные чувства!
   Я утаила от Мэрион, что не только она сочла Дэвида подходящей партией, но и я сама. Только я была уверена, что Дэвид обратил внимание не на рыжеволосую конопатую Мэрион, а на меня.
   Пока шла подготовка к заключению сделки, Дэвид почти ежедневно навещал Мэрион. Я всегда присутствовала при их встречах, не спуская с американского банкира глаз. Потом Мэрион взахлеб рассказывала мне, как они с ним будут счастливы, сколько у них будет детей и как она обставит свой дом в Нью-Йорке (она уже решила, что переедет к любимому за океан).
   Она и не подозревала, что Дэвид полюбил, но только не ее, а меня. Он сам признался мне, когда мы вдвоем, без Мэрион, прогуливались по парку в ее поместье.
   — Ирина, вы та самая женщина, которую я искал всю свою жизнь! — воскликнул тогда Дэвид.
   — А как же Мэрион? — спросила я, с ужасом чувствуя, что судьба моей лучшей подруги и названой сестры меня совершенно не занимает.
   Дэвид тяжело вздохнул.
   — О, Мэрион — прелестная девушка, и я вижу, что вскружил ей голову. Однако единственное, что мне от нее требуется, — заключить выгодную сделку.
   — И потому вы ведете тонкую игру, продолжая внушать ей, что тоже питаете к ней некие чувства? — спросила я.
   Дэвид согласился, что это так.
   — Скажи я ей, что она мне безразлична, Мэрион наверняка убедит попечительский совет отклонить мое предложение.
   — А упускать выгоду вы не хотите, — горестно вздохнула я.
   Дэвид привлек меня к себе и прошептал:
   — Ирина, мне нужна только ты! Я безумно люблю тебя, но…
   — Но акции фирмы «Пэриш» вы любите еще больше, — ответила я зло и вырвалась из его объятий. — Оставьте меня в покое! Я расскажу о вашем низком поведении Мэрион. Вы не имеете права играть ее чувствами. И… и моими тоже!
   Если бы он не поцеловал меня в тот момент, то я бы выложила Мэрион всю правду, как только она присоединилась бы к нам. Но когда пятью минутами позже Мэрион подошла к беседке, то застала нас на скамейке невинно беседующими о детективных новинках. Она и не подозревала, что всего несколько мгновений назад мы были поглощены страстью, и если бы не благоразумие Дэвида, то Мэрион застала бы нас с поличным.
   — Я вижу, ты нашла с Дэвидом общий язык, — сказала мне вечером Мэрион. Мы находились в ее спальне, и она расчесывала свои длинные рыжие кудри перед зеркалом. — Я знала, что он тебе понравится. Если хочешь, можешь поехать вместе с нами в Нью-Йорк, уверена, что Дэвид не будет против. Я не смогу без тебя, Ирина!
   О, если бы Мэрион знала правду! Я ненавидела себя за свое двуличие и малодушие, однако Дэвид принадлежал только мне, и делить его с названой сестрой, пускай и спасшей мне однажды жизнь, я не собиралась.
   Помню, как Мэрион позвала меня к себе пару дней спустя и, усадив на кушетку, таинственно сообщила:
   — Ты не представляешь, дорогая сестричка, что десять минут назад сказал мне Дэвид!
   Неужто он наконец решился выложить ей правду? Но тогда вряд ли бы Мэрион так легко восприняла его признание и сияла бы сейчас, подобно новенькой золотой гинее… А Мэрион взяла меня за руки и выдохнула:
   — Дэвид, мой любимый Дэвид, сделал мне предложение!
   Я окаменела. Потом решила, что ослышалась.
   — Конечно, мне пришлось ему немного помочь и направить в нужно русло… В общем, он сообщил, что считает меня замечательной девушкой. И добавил, что, стань я его женой, он был бы необычайно рад! Боже, я не могу поверить: скоро я выйду за него замуж!
   Наплевав на приличия, я отправилась в отель, где остановился Дэвид, и поднялась к нему в номер. Я застала его полуодетым, и это только распалило мой гнев и… мою чувственность.
   — Что ты себе позволяешь? — воскликнула я, бросаясь на него с кулаками. — Ты же обещал, что откроешь ей глаза, а вместо этого сделал ей предложение!
   Дэвид схватил меня за запястья и стал объяснять:
   — Я пытался донести до Мэрион правду, но она просто не захотела ее услышать. Я сказал, что счел бы за счастье, если бы такая девушка, как она, стала моей женой, но… И в тот момент, когда я хотел сказать ей, что люблю тебя, она просто выбежала из комнаты.
   — И теперь она уверена, что ты сделал ей предложение, — прошептала я. Вслед за тем Дэвид поцеловал меня, и мы полностью позабыли о бедняжке Мэрион.
   Тягостную ситуацию требовалось разрешить, причем как можно быстрее. Однако ни Дэвид, желавший все же заключить сделку, ни я, боявшаяся последствий страшного признания, все не начинали серьезный разговор.
   И однажды Мэрион заявилась в отель к Дэвиду — она хотела узнать его мнение насчет организации свадебного торжества. И застала нас в постели. Несчастная несколько секунд стояла, раскрывая и закрывая рот, как выброшенная на берег рыба, затем ее лицо залила смертельная бледность. Я пыталась ей что-то объяснить, но она, казалось, не слышала меня. Дэвид бросился к ней, Мэрион оттолкнула его и, не сказав ни слова, вышла прочь.
   Мне было до слез жаль Мэрион, но я любила Дэвида и не собиралась делить его с названой сестрой. Вместе с Дэвидом мы отправились вечером того же дня в особняк к Мэрион, чтобы все ей объяснить и попытаться, по возможности, сохранить если не дружбу, то хотя бы хорошие отношения.
   Мэрион заперлась в своей спальне и не отзывалась ни на стук, ни на просьбы открыть дверь. Слуги доложили, что она вернулась задумчивая и велела ни при каких обстоятельствах не беспокоить ее.
   После долгих бесплодных попыток проникнуть к ней в спальню страшное подозрение закралось мне в душу. Дэвид вместе с дворецким высадили дверь — и мы обнаружили бедняжку Мэрион на кровати. Она была мертва: принятая ею доза веронала очень быстро привела к летальному исходу. Оказалось, что Мэрион скончалась еще до того, как мы переступили порог ее особняка.
   В прощальной записке она желала нам счастья и сообщала о том, что не видит для себя смысла жить дальше, зная, что Дэвид предпочел ей другую. Слова, обращенные ко мне, раскаленным железом жгли мою душу: «Ирина, нареченная моя сестренка, я не сержусь на тебя и прощаю вас обоих. Будь счастлива с Дэвидом. Твоя Мэрион».
   Мы с Дэвидом покинули Лондон день спустя и перебрались в Нью-Йорк. Во время путешествия через океан он сумел убедить меня, что неразумно отказываться от совместного счастья, тем более что Мэрион уже нельзя ничем помочь. И я, руководствуясь эгоистическими побуждениями, согласилась с ним. В конце концов, Мэрион сама приняла фатальное решение. Но я не могла отделаться от мысли, что Дэвид и я стали убийцами, пускай и против своей воли.
   В Нью-Йорке у Дэвида имелся элегантный особняк на Пятой авеню, в котором мне предстояло стать хозяйкой. Эхо лондонского скандала докатилось и до Америки, однако мой любимый заявил, что ему наплевать на мнение друзей и знакомых. Предложение он мне сделал еще на корабле, и я наконец-то ответила ему согласием.
   Свадьба состоялась в марте 1929 года — Дэвид, дела которого шли как нельзя лучше (курсы акций росли как на дрожжах, а сделки приносили огромные прибыли), не пожалел денег на устройство роскошного приема. На него явились все сливки нью-йоркского общества, по большей части раздираемые любопытством и желая посмотреть на избранницу известного банкира, из-за которой некая юная англичанка отравилась снотворным.
   Мы венчались в небольшой русской церквушке на Манхэттене, и на протяжении всей долгой церемонии в небольшом помещении, пропахшем ладаном, сверкавшем золотыми окладами икон, меня терзало одно и то же видение — увядший цветок на серой могильной плите. На ней было высечено: «Дэвид Уильям Стивенс, 3 июля 1898 — 1 ноября 1929». То была могильная плита моего мужа! И человеком, стоявшим перед ней, была я сама!
   Нет, я не желала верить кошмарному видению. Ведь получалось, что наше счастье будет длиться всего лишь неполных девять месяцев. Дэвид ничего не знал о моем даре. Я, решив, что после свадьбы поведаю ему о своей удивительной способности видеть будущее, предпочла скрыть от него правду.
   Видение преследовало меня весь вечер, а дата — первое ноября, подобно огненным буквам, начертанным на стенах чертога царя Валтасара, проступала на любом предмете, на который устремлялся мой взгляд — на старинном зеркале, натертом серебряном чайнике, на страницах свежей газеты. Череда именитых гостей вызывала у меня головную боль, я желала одного — чтобы долгий и скучный прием как можно быстрее закончился. Когда мы остались наедине в супружеской спальне, Дэвид, покрывая мое лицо поцелуями, сказал:
   — Я видел, что тебе не терпелось оказаться вдали от всех. И я тоже мечтаю только о тебе! Под утро, утомленный ласками, Дэвид заснул, а я боялась сомкнуть глаза, потому что все время видела треклятую могильную плиту со зловещей надписью — 1 ноября. В течение следующих дней я приняла решение: я должна изменить будущее. Если мне известно, что может случиться, нужно просто не допустить этого. По моему настоянию Дэвид посетил лучших нью-йоркских врачей, которые уверили его и меня, что повода для беспокойства нет, никакой страшной болезнью Дэвид не страдает. Значит, кончина моего мужа от естественных причин исключалась.
   Что же может убить его? Несчастный случай? Я взяла с Дэвида слово: он откажется от своей страшной привычки гонять на машине по улицам, перестанет ходить на охоту, принимать участие в поло. Убийство? От этого слова мне становилось страшно. Он ведь банкир и в результате нападения бандитов может стать жертвой. Так как же перехитрить судьбу?
   В начале осени мне пришла в голову гениальная идея — мы отправимся в путешествие, где я буду контролировать каждый шаг Дэвида. Я не знала, где предстояло ему умереть, возможно, именно в путешествии, но отчего-то была уверена, что если он окажется далеко от Америки и Нью-Йорка, то все будет в полном порядке.
   Морской круиз? Нет, разделить судьбу пассажиров «Титаника» и «Луизитании» мне не хотелось. Прогулка к египетским пирамидам? Нельзя забывать о ядовитых змеях и скорпионах, а также о проклятии фараонов, поджидающем любого и каждого в Долине Царей. Затаиться в лесной хижине где-нибудь на границе с Канадой? Но ведь там живут гризли и волки!
   Итак, мой выбор пал на отель в Колорадо. Он располагался в горах, но я решила, что мы не покинем номер в течение всей недели и будем ходить только в ресторан.
   Мы отправились туда двадцать шестого октября. Обратно я планировала вернуться в начале ноября — и, конечно же, не вдовой, а с Дэвидом, живым и невредимым. Мой муж не имел ничего против того, чтобы мы уединились в номере, отгородившись от всего остального мира. Я отговорила его совершить прогулку в горы и внимательно следила за тем, что он ест — никакой рыбы (можно подавиться костью!), никаких консервов (а вдруг там бациллы ботулизма?).
   Тридцатое октября было солнечным ясным днем. Я проснулась с ощущением небывалого счастья. И была уверена, что сумею перехитрить судьбу — ведь видения из будущего демонстрируют всего лишь один из возможных вариантов развития событий, но вовсе не единственный. Во всяком случае, так я тогда думала…
   Дэвида в постели не оказалось. Я поспешила в ванную комнату, где застала его за бритьем. Наблюдая за тем, как он умелыми движениями снимает опасной бритвой пену, я все боялась, что он порежется и это приведет к заражению крови. Однако все обошлось.
   Мы спустились к завтраку, однако я чуть задержалась — Дэвид отправился в ресторан первым. Когда я вошла в зал и не увидела его, мое сердце оборвалось. Вот оно, свершилось!
   Выбежав из ресторана, я наткнулась на Дэвида — он сидел в кресле, читая газету.
   — Дорогой, разве ты не говорил, что голоден, как лев? — спросила я, подходя к Дэвиду. Мой муж поднял на меня взгляд, и я ужаснулась выражению его лица.
   — Обвал акций на Нью-Йоркской бирже, — прошептал Дэвид. — Он произошел вчера, но я узнал только сегодня из газет.
   — Однако ты ведь и зарабатываешь деньги на том, что акции падают, а затем возрастают в цене, — попыталась я успокоить Дэвида. Но он меня не слушал. Бросил меня в фойе, а сам устремился к телефону. Однако дозвониться в свой банк не смог — все линии были заняты. Я уверяла его, что повода для волнения нет, и тут на имя Дэвида пришла телеграмма: один из управляющих банка сообщал, что требуется его немедленное присутствие в Нью-Йорке.
   Дэвид перестал внимать моим доводам. Он приказал мне остаться в Колорадо, сам же разыскал пилота, согласившегося доставить его на своем самолете на Восточное побережье. Представляя себе картинки неминуемой катастрофы, я настояла на том, чтобы лететь вместе с ним. Приключись катастрофа, мы погибнем вместе, а я ведь знала, что Дэвиду суждено умереть одному.
   Перелет с двумя остановками прошел без проблем.
   Когда мы прибыли в Нью-Йорк, там царила подлинная вакханалия — все было намного хуже, чем представлял себе Дэвид. То, что в дальнейшем положило начало Великой депрессии и мировому экономическому кризису, началось именно тогда, в конце октября 1929 года. Банки, акционерные общества, фирмы и концерны лопались, словно мыльные пузыри, выпущенные из трубочки шаловливым малышом, а акции, чей курс падал и падал, превращались в никому не нужные бумажки. В течение считанных часов разорились миллионы, причем в числе жертв оказались как обыкновенные граждане, так и воротилы финансового мира.
   И мой Дэвид. Его банк обанкротился, а финансовая империя рухнула. Дэвид не появлялся дома, проводя все время в своем бюро, напоминавшем крепость, — его осаждали сотни разъяренных клиентов, требовавших немедленной выплаты своих вкладов. Поздно вечером тридцать первого октября, в самый ужасный Хеллоуин, который знала Америка, Дэвид вернулся наконец в особняк. Он вошел в спальню, не раздеваясь — в пальто и ботинках — улегся на кровать, чего никогда бы ранее себе не позволил.
   — Мы окончательно разорены, — сказал он, смотря в потолок.
   — Но ведь у тебя были вклады в других банках… — начала я.
   — Мы разорены полностью, — покачал головой Дэвид. — У нас остались только этот особняк и твои драгоценности. Но их быстро не продашь, да и цены сейчас резко упали, потому что всем нужна исключительно наличность, и очень многие избавляются от недвижимости и предметов роскоши. Даже при самом хорошем раскладе продажа особняка и бриллиантов принесет всего лишь десятую часть того, что я должен выплатить.
   Я попыталась уверить Дэвида, что деньги — не главное в жизни. Если мы лишимся особняка на Пятой авеню, то я переживу эту трагедию. Но мой муж воскликнул:
   — Ирина, как же ты не понимаешь! С меня требуют выплату миллионных кредитов другие банки, а вкладчики хотят получить свои деньги немедленно. Все то, что раньше звалось акциями, сейчас не более чем разноцветные бумажки. Я не знаю, как нам дальше жить!
   На мои утешения Дэвид не реагировал. А после телефонного разговора, во время которого муж ронял только «да» и «нет», он, ничего не сказав, исчез. Я прождала его всю ночь, но Дэвид не появлялся. Несколько раз я звонила к нему в контору, но никто не брал трубку.
   Ранним утром я отправилась на Уолл-стрит, в здание банка Дэвида. Я видела огромные толпы испуганных и плачущих людей. Они хотели одного — получить свои вклады как можно быстрее. Банк был закрыт, но мне удалось уговорить охранника открыть дверь. Он пояснил, что мистер Стивенс находится со вчерашнего вечера у себя в кабинете.
   По дороге туда я подумала, что настал новый день — первое ноября. Отгоняя дурные мысли, постучала в кабинет мужа, но ответа не последовало. Я позвала Дэвида — он молчал. Тогда я толкнула дверь — и прошла в приемную, по полу которой были разбросаны документы и акции. Раньше бы Дэвид ни за что не потерпел подобного хаоса, но за считанные дни все разительно переменилось.
   — Дэвид, родной мой, я принесла тебе сэндвичи! — воскликнула я, подходя к массивной двери, за которой располагался кабинет моего мужа.
   Она была заперта. На мои крики Дэвид не реагировал, и мне пришлось позвать на помощь охранника. Я была как в трансе, перед глазами стояла одна и та же сцена — мы высаживаем дверь спальни Мэрион…
   Я уже знала, что меня ожидает. Ведь наступило первое ноября 1929 года… Сотни людей, как финансистов, банкиров и брокеров, так и обыкновенных вкладчиков, после краха на бирже покончили с собой — многие выпрыгивали из окон небоскребов, другие стрелялись или вешались.
   Дверь затрещала и слетела с петель, я прошла в кабинет моего мужа. На полу валялись разрозненные листы, окно было раскрыто, по кабинету гулял холодный осенний ветер.
   Дэвид сидел за большим столом. Казалось, он спал, уронив голову на грудь. Однако я заметила пистолет, выпавший из руки, и небольшую лужицу загустевшей крови. Охранник, перекрестившись, вылетел прочь — видимо, решив, что настало время вызвать полицию.
   Я медленно подошла к креслу, в котором сидел мой муж. Он был мертв, и уже давно: наверное, покончил с собой прошедшей ночью. На столе я обнаружила длинное письмо, адресованное мне. В нем Дэвид просил у меня прощения за то, что оказался плохим супругом, и заявлял, что иного выхода у него нет: иначе ему грозят долгие годы тюрьмы.
   О, если бы только он принял иное решение! Вместе бы мы прошли через все испытания! И пускай бы мы потеряли бы все деньги, и прежние друзья отвернулись бы от нас, и Дэвиду пришлось бы отправиться в тюрьму. Я бы ждала его, как Пенелопа ждала своего Одиссея, и рано или поздно он снова был бы со мной, и мы смогли бы снова стать счастливыми…
   Но Дэвид рассудил иначе. Я спрятала предсмертное письмо от полиции, потому что оно предназначалось только для моих глаз. Приехавшие служители закона (в те недели в Нью-Йорке прокатилась волна самоубийств и убийств) сразу же вынесли вердикт — суицид. Мне принесли сухие формальные соболезнования, тело забрали судебные медики. Так я лишилась своего любимого Дэвида. Но я слепо верила, что когда-нибудь снова обрету его…
   Пророчество сбылось полностью: Дэвида погребли на одном из отдаленных кладбищ, и денег у меня хватило только на скромную плиту из серого камня, на которой были выбиты даты его рождения и смерти. В особняк наведались кредиторы, сопровождаемые сворой адвокатов и судебных приставов. Все, что раньше принадлежало моему мужу, было конфисковано и пошло на погашение долгов. Даже обручальное кольцо мне пришлось снять и отдать алчным стервятникам — никто из них не жалел Дэвида, и я слышала, как они открыто насмехались над ним, называя неудачником и трусом.
   В конце ноября я последний раз принесла цветы на могилу своего любимого — и поняла, что это deja-vu: подобное я уже когда-то видела. Так и есть, мой дар не подвел. Вот именно такую сцену я видела совсем недавно, когда все было по-иному. И, главное, когда был жив Дэвид.
   Я решила покинуть Нью-Йорк, город, убивший моего любимого. Несмотря на многочисленные приключения, которые мне пришлось пережить, еще никогда я не оказывалась в подобной ситуации — без средств к существованию и особых перспектив найти денежную работу.
   То, что у меня имелось (совсем небольшая сумма, которую мне удалось утаить от кредиторов), быстро закончилось. За последующие полтора года я переменила множество профессий — официантки, продавщицы в аптеке, уборщицы, почтальона. В стране начался экономический спад, миллионы людей остались без работы, а те, у кого она была, знали, что в любой момент могут потерять ее.
   Так я оказалась в небольшом университетском городке на Восточном побережье. Мне удалось получить место секретарши профессора античной истории в частном колледже для девушек. Ему требовался помощник, знающий немецкий, французский, греческий и латынь. Благодаря своему блестящему домашнему образованию, я удовлетворяла всем требованиям.
   Работа была нетяжелая, а шеф — добрым, хотя и взбалмошным типом. Я продержалась у него дольше всего и даже обосновалась в городке, где у меня появилась крошечная квартирка над самой крышей. Видения больше не появлялись, и я решила, что после перенесенной трагедии утеряла свой дар.
   Однажды профессор послал меня к одному из своих коллег, чтобы забрать выпуск какого-то научного издания. Я попала в бюро другого профессора, но его, как назло, не было на месте. От нечего делать я принялась рассматривать обстановку в скромном кабинете, и в глаза мне бросилась фотография молодой женщины, одетой старомодно. Я взяла фотографию в руки, и перед глазами у меня возникла картинка: девушка заплыла слишком далеко в море и начинает тонуть, к ней на помощь бросается молодой человек, но не может спасти ее. Она захлебывается и исчезает в волнах… Я даже ощутила на губах вкус соленой морской воды.
   — Прошу прощения, что задержался, мой коллега наверняка ждет свои журналы, — раздался у меня за спиной голос.
   Я, быстро поставив рамку с фотографией на стол, обернулась. Передо мной стоял тот самый молодой человек из моего видения, только постаревший лет на двадцать — борода поседела, плечи поникли, лицо избороздили морщины. Заметив, что я рассматривала фотографию, он сердито проговорил:
   — Мисс, прошу не копаться в моих личных вещах! Эта фотография мне очень дорога.
   — Вы не виноваты! — вырвалось у меня.
   Профессор замер посреди кабинета, зажав в руках стопку книг. И я добавила:
   — Да, да, не ваша вина, что она утонула. Вы не могли помочь ей.
   Похоже, профессор, как и я, не мог смириться с гибелью любимого человека. Реакция у него была странная — он выронил книги и растерянно уставился на меня.
   — Ее накрыла большая волна, — сказала я. — И вы проявили чудеса мужества, решив броситься вслед за ней в неспокойное море. Но у вас не было ни малейшего шанса.
   Профессор подскочил к двери, захлопнул ее и спустил жалюзи. Затем, приблизившись ко мне, почему-то шепотом спросил:
   — Откуда вам известно? Вы… вы не можете знать, что тогда произошло! Никто не может знать! Об этом известно только мне одному!
   Я попятилась — в глазах профессора горел страх, смешанный с ненавистью. Он надвигался на меня, сжав кулаки.
   — Видение! У меня было видение. Вам нечего бояться, я никому не скажу! — воскликнула я.
   А затем путано рассказала профессору о том, каким даром обладаю. Он внимательно выслушал меня, страх из его глаз исчез, уступив место любопытству. Предложив мне сесть и напоив кофе, профессор сказал:
   — Если бы кто-то заявился ко мне и сообщил, что может видеть прошлое или будущее, я бы высмеял подобного человека. Ведь я — рационалист и не верю в Бога. Но вы убедили меня в обратном.
   — Я не ведаю, откуда у меня подобные способности, — ответила я. — Извините, профессор, что причинила вам боль. Я не хотела…
   Тот, взяв в руки фотографию, погладил и забормотал:
   — Ее звали Люси. Она была самой большой любовью в моей жизни. Мы собирались пожениться, но… То была моя идея — отправиться на пляж. Люси любила море и обожала плавать. Мне не удалось переубедить ее, и она, невзирая на плохую погоду и высокие волны, кинулась в воду. — Помолчал немного и добавил: — Никто не знал, что я в тот день был с ней. Мы как раз поссорились и помирились только на пляже. Для всех я был в другом городе. Люси утонула, а я ничем не смог помочь ей. И самое ужасное… — Профессор запнулся и продолжил тихо-тихо: — Никто, кроме меня, не в курсе того, что я был тогда с Люси. Ее тело так и не нашли, обнаружили только одежду на пляже. Решили, что она утонула. Но ни полиция, ни ее родители не подозревали, что я был там! Поэтому я верю вам, мисс Мельникофф. Вы не могли ничего узнать ни от кого другого, кроме меня. Единственный, кто хранит тайну все двадцать четыре года, — я сам. Обещайте, что никому не расскажете о том, что вам открылось!
   Я поклялась, что от меня никто не узнает, что он был с Люси в момент ее смерти. Да и разве можно что-то изменить и помочь девушке, утонувшей почти четверть века назад?
   Так я познакомилась с профессором Майклом Барно. Он, как и я, был чрезвычайно одиноким человеком, в жизни которого имела место ужасная трагедия. Мы симпатизировали друг другу и проводили много времени вместе, однако наши отношения были исключительно платоническими: для меня не было другого мужчины, кроме Дэвида, а для профессора — другой женщины, кроме Люси. Однако я видела косые взгляды, которые бросали на меня прочие секретарши и преподаватели на кампусе, и слышала сплетни, гласившие, что я стала любовницей профессора Барно.
   Мы регулярно встречались с Майклом. Он оказался многосторонним человеком с разнообразными увлечениями. Вместе с ним мне удавалось заглушить ту боль, что постоянно терзала мою душу. Постепенно я рассказала ему всю свою жизнь. В особенности Майкла интересовали мои видения, он считал их самым феноменальным явлением, с которым когда-либо сталкивался.
   — При помощи своего дара ты можешь заработать очень много денег, — заявил он как-то. Однако затем добавил, что неудачно пошутил.
   Так прошло около восьми месяцев. И вот как-то Майкл признался мне, что хочет открыть еще одну тайну.
   — У нас с Люси был сын, — сообщил он тем осенним вечером. — Никто не знал о его существовании. Мы были в то время молоды и не состояли в браке, а наши родители, как я тебе уже рассказывал, были против нашего союза. Поэтому сразу после рождения малыша его пришлось отдать в добрые руки. Но все эти годы, в особенности после гибели Люси, меня терзало то, что у меня имеется сын, которого она выносила, но который так далеко от меня.
   История Майкла чрезвычайно тронула меня, и я пообещала, что сделаю все, что в моей власти, дабы помочь ему отыскать своего сына.
   — Я уже нашел его, — сказал профессор Барно. — Поэтому я и оказался в этом городке. Однако у него сейчас другие родители, он ничего не знает о тайном усыновлении, имевшем место двадцать пять лет назад. И я хотел… хотел, чтобы ты помогла мне сблизиться с моим сыном.
   — Но кто он? — спросила я, на что получила ответ:
   — Кевин Альстоун.
   Альстоуны были самой состоятельной семьей в городке и, судя по слухам, в штате. Им принадлежал роскошный особняк с огромным парком, земельные угодья, несколько заводов и фабрик. Это семейство щедро спонсировало колледж, в котором мы работали, и в честь одного из Альстоунов была названа выстроенная на его деньги современная обсерватория.
   — Понимаешь, я ведь не могу явиться к ним в особняк и заявить: «Ваш сын в действительности не ваш, а мой»… — с отчаянием произнес Майкл. — Даже если мне удастся переговорить с Кевином, то у меня нет ни единого доказательства того, что он — мой ребенок. Да и его отец с матерью задействуют все для того, чтобы заставить меня замолчать.
   Да, профессор был прав. Альстоунам принадлежал с потрохами весь наш городок, и любой и каждый, кто противился их воле или становился для них опасным, играл с огнем.
   — Они разрушат мою академическую карьеру, сотрут меня в порошок, — сказал Майкл. — Но ради того, чтобы обрести сына, я готов на все!
   — Я помогу тебе! — воскликнула я, и профессор Барно буквально расцвел.
   Вместе мы разработали план того, как я могу свести его с сыном. Майкл предложил, чтобы для начала я познакомилась с Кевином и постепенно подготовила его к правде.
   Молодой Альстоун был замкнутым молодым человеком, учившимся в одном из соседних университетов. Мне удалось завязать с ним контакт в библиотеке, и я сразу поняла, что понравилась ему. Он тоже внушал мне симпатию, и мы начали тайно встречаться. Кевин предостерег меня, что его семья не должна ничего об этом знать, так как в противном случае нам придется расстаться. Поэтому мы соблюдали конспирацию. Профессор Барно подготовил вопросы, которые я задавала Кевину. Они казались мне странными, однако Майкл уверил, что таким образом он хочет узнать подноготную его отношений с приемными родителями. Затем профессор попросил меня сделать слепки с ключей Майкла.
   — Настала пора познакомиться с моим сыном, — заявил он. — Но мне требуется проникнуть к нему в дом… Прошу тебя, Ирина, ты ведь сделаешь это для меня, несчастного отца?
   И вот пришла неделя, на которой Майкл решил появится перед Кевином и поведать ему всю правду. Я с нетерпением ждала субботы. Семейство Альстоунов находилось в отъезде, и в особняке оставался только Кевин. Пообещав, что свяжется со мной, как только сможет, профессор Барно отправился на рандеву.
   А на следующий день я узнала о том, что Кевин обнаружен в родительском особняке застреленным. На него было совершено разбойное нападение — некто проник в дом, вскрыл сейф и похитил драгоценности и большую сумму наличными. Я безуспешно пыталась связаться с Майклом, но он как в воду канул. Экономка профессора Барно сообщила мне, что тот исчез в неизвестном направлении.
   Меня арестовали во вторник, когда городок наводнили полицейские, прибывшие из столицы штата, и частные детективы, нанятые семейством Альстоунов. Они сумели разнюхать о том, что я тайно встречалась с Кевином. В особняке, около трупа, обнаружили дубликаты ключей, на которых нашли мои отпечатки.
   Я никак не могла понять, что же случилось, и не могла поверить, что арестована по обвинению в убийстве, которого не совершала. Честно и подробно я рассказала о профессоре Майкле Барно и о том, что помогала ему установить контакт с сыном. Полицейские подняли меня на смех, заявив, что я выдумала идиотскую историю. Оказалось, что Кевин — родной сын Альстоунов, что могли подтвердить под присягой многие свидетели, в том числе врачи и повитухи, присутствовавшие при его рождении.
   Я сама созналась в том, что сделала слепки с ключей. А затем в доме профессора Барно обнаружили вещи, недвусмысленно указывавшие на то, что он тоже убит: окровавленную одежду и нож… с моими отпечатками. А в подвале того особняка, где я снимала квартирку, нашли лопату, на лезвии которой налипли комья свежей земли.
   Полиции и прокуратуре рисовалась следующая картина: мы вместе с моим любовником профессором Барно (то, что мы часто встречались, подтвердили многочисленные свидетели) замыслили ограбление особняка семейства Альстоунов, для чего я втерлась в доверие к Кевину и сделала слепок с ключей, затем узнала, когда не будет дома родителей и слуг и месторасположение сейфа. Эти вопросы я в самом деле задавала Кевину по просьбе Майкла. После совершения ограбления и убийства молодого человека я отправила на тот свет и своего сообщника, тело которого закопала где-то в лесу.
   Долгие поиски трупа ни к чему не привели, но все были уверены: я — жестокая убийца двух человек. Апофеозом всего стала посылка, пришедшая на мое имя — в ней обнаружилось десять тысяч долларов и несколько украшений, похищенных из особняка Альстоунов. Посылку, как удалось установить полиции, отправила из соседнего городка женщина, чье лицо было закутано шарфом, однако по манерам она походила на меня. Решили, что посылку с добычей я отправила сама себе, сочтя, что так смогу замести следы.
   Напрасно я твердила, что невиновна. Только в тюрьме, в ожидании процесса, я поняла, что профессор Барно использовал меня для своих гнусных целей. Мне вспомнились его слова о том, что мой дар должен приносить прибыли, и его желание разбогатеть. Он рассказал мне душещипательную историю, чтобы завладеть моим доверием, а затем через меня выведал у Кевина важную информацию и совершил ограбление, во время которого молодой человек был застрелен.
   Никто не верил в то, что истинным злодеем является профессор Барно — для всех он был мертв — убит мной и закопан в лесу. Мне предлагали чистосердечно раскаяться. И даже мой адвокат, предоставленный государством, внушал, что единственный способ избежать смертного приговора — признать себя виновной.
   В камере меня посетило уже знакомое видение, но с продолжением: молодой Майкл Барно в море со своей возлюбленной по имени Люси. Ее накрывает волна, она исчезает под водой. Но затем выныривает и плывет к Майклу. Он же, вместо того чтобы помочь, топит девушку. А потом вытаскивает ее бездыханное тело на пустынный пляж и закапывает под большим валуном.
   Майкл Барно был убийцей! Люси стала его жертвой, как и Кевин, как и я сама! Похитив из дома Альстоунов огромную сумму наличными и драгоценности, он теперь сможет сменить имя и зажить припеваючи, не заботясь о завтрашнем дне, как того всегда и хотел. Но как же мне доказать свою невиновность? Профессор Барно (в том случае, если таково его истинное имя, хотя, скорее всего, он присвоил его, забрав у своей очередной жертвы) инсценировал собственную смерть и свалил на меня все грехи.
   Процесс надо мной привлек всеобщее внимание. Наблюдатели дружно сходились во мнении, что я буду признана виновной и получу высшую меру наказания. Это значило, что я попаду в камеру смертников.
   Первый и второй день процесса прошли ужасно — прокурор со сладострастием рассказывал о том, какая я беспринципная, подлая, жестокая особа, манипулирующая людьми. Он приплел даже смерть Дэвида и намекнул, что я вышла за него замуж ради денег, а также поведал о самоубийствах Мэрион и Дэвида, исподволь внушая присяжным мысль, что, возможно, на самом деле они — совершенные мной убийства. Не последнюю роль сыграло и мое русское происхождение — шептались, что в действительности я советская шпионка, которая прибыла из Москвы со злобными целями. Свидетели, дававшие показания, очерняли меня, как могли, и я видела негодующие физиономии присяжных, так и жаждавших вынести обвинительный вердикт. Защитник обрабатывал меня, внушая: пока не поздно, я должна сознаться в убийствах.
   После завершения второго дня процесса, изнурительного и разгромного, я была препровождена обратно в камеру. Самое позднее через неделю я буду признана виновной и после назначения наказания (несомненно, им станет смертная казнь) отправлюсь в федеральную тюрьму, где меня через пару месяцев усадят на электрический стул.
   Подобные перспективы не внушали мне оптимизма. Все, абсолютно все были настроены враждебно, любое мое слово встречалось в штыки и подвергалось сомнению. Да и улики, подброшенные профессором, были очень серьезны — он постарался на славу, разлюбезный Майкл Барно, или как там его в самом деле зовут.
   Я прилегла на узкую кровать, и в этот момент щелкнула дверь, появился надзиратель, доложивший, что меня желает видеть посетитель. Наверняка мой адвокат, подумала я. И если он в очередной раз заведет песню о том, что мне надо сделать покаянное признание, то я, наверное, соглашусь. По крайней мере, смогу уберечься от неминуемой смерти.
   К моему удивлению, в мрачной комнате для свиданий меня ожидал не защитник, а статный господин с холеной седой эспаньолкой, глубокими залысинами и умными карими глазами. Он был одет в черное пальто с каракулевым воротником, а в руках держал котелок и трость из красного дерева с платиновым набалдашником. Незнакомый посетитель кого-то мне напоминал.
   — Добрый вечер, мисс Мельникофф, — произнес он приятным низким голосом, протягивая визитную карточку.
   Я пробежала ее глазами. На ней значилось: «Квентин П. Мориарти, профессор философии, литератор».
   Ах, ну как же я не узнала его сразу! Тот самый Квентин Мориарти, всемирно известный автор детективных романов, выходящих миллионными тиражами. Почти все его книги имелись даже в тюремной библиотеке. Мориарти лихо закручивал сюжеты, и убийцей у него всегда оказывался не тот, кого подозревал читатель. Он был председателем нескольких обществ писателей-детективистов, а также вице-президентом американского пен клуба. Его называли заморским Конан Дойлем, а критики долго спорили, кто же является номером один в современной детективной беллетристике — он или англичанка Агата Кристи.
   — У вас имеются связи в полиции, если вы получили возможность увидеть меня вечером, когда посещения вообще-то не разрешаются, — сказала я, возвращая Квентину Мориарти визитку.
   Итак, я удостоилась сомнительной чести предстать перед глазами великого детективщика. Он наверняка захочет вывести меня, подлую убийцу, в своем новом романе. Иначе зачем писателю навещать меня в тюрьме?
   А Квентин Мориарти вдруг заявил:
   — Мисс Мельникофф, вы наверняка задаетесь вопросом, зачем я навестил вас? Все очень просто — я верю, что вы невиновны!
   От подобного заявления я потеряла дар речи и медленно-медленно опустилась на металлический стул. Внимательно всматриваясь в лицо писателя, я старалась понять, не шутит ли он. Но Квентин Мориарти был абсолютно серьезен.
   — Но почему? — выпалила я. — Почему вы уверены в том, что я невиновна?
   — Мой аргумент покажется вам странным, — усмехнулся Мориарти, — но я работаю сейчас над романом, сюжет которого очень похож на произошедшую с вами историю. Убийца, обманув молодую наивную девушку, взваливает на нее вину за то, что совершил он, а сам инсценирует собственную смерть от ее руки.
   У меня закружилась голова. В мире нашелся человек, который верит мне. Причем человек, который, судя по всему, обладает влиянием!
   — Так вот, я навестил вас, чтобы предложить помощь, — продолжил писатель. — Я не могу допустить, мисс Мельникофф, чтобы вы были признаны виновной в преступлении, которого не совершали.
   — Но как вы намерены сделать это? — спросила я. — Мистер Мориарти, при всем уважении к вашей литературной славе вынуждена предупредить: никто вам не поверит, если вы попытаетесь убедить суд в обратном.
   Литератор слабо усмехнулся.
   — Я поступлю так же, как поступил бы на моем месте профессор Сократ Каваналли, герой моих романов, профессор философии, занимающийся на досуге расследованием криминальных историй. Для него, как вы знаете, моя дорогая, существует только одно божество — логика, и посредством особой методики постановки вопросов под названием майевтика, разработанной его тезкой, великим античным философом Сократом, он раскрывает самые запутанные дела.
   — Но мой случай — не ваш новый роман! — воскликнула я, привлекая внимание охранников. — У вас любая история завершается хеппи-эндом, потому что того требует жанр, и вы в любой момент можете повернуть сюжет так, как вам заблагорассудится, чтобы в конечном итоге разоблачить подлинного преступника. Но жизнь — не роман!
   — О, моя дорогая! О том, копирует ли искусство жизнь или жизнь — искусство, ведутся споры уже много столетий, — заявил великий Квентин Мориарти. — Я даю слово, что спасу вас. А вам хорошо бы знать, что Квентин Мориарти всегда сдерживает свои обещания!
   Я поверила ему. Безоговорочно и всецело. Ведь Квентин был единственным, кто считал меня невиновной. И тогда я поведала ему обо всем, что мне было известно, не забыв упомянуть и о своем даре, и о последнем видении — Майкл Барно топит свою подругу и закапывает ее под валуном на пляже. Мое признание не вызвало у Квентина Мориарти реакции недоверия. Наоборот, он в эйфории воскликнул:
   — Боже всемогущий, какое развитие сюжета! До такого не додумался даже я сам!
   — Вас не смущает мое заявление о том, что я… что у меня… что эти видения… — пробормотала я.
   — Отнюдь! — остановил меня растерянный писатель. — В классическом детективе запрещено использовать подобные трюки с ясновидящими и столоверчением, однако, как вы верно подметили, моя дорогая, мы не в романе. Ваши видения — просто чудо!
   Несмотря на визит Квентина Мориарти, процесс складывался не в лучшую для меня сторону. Писатель, заявив, что должен уехать, покинул городок, оставив меня одну. Неужели он решил отказаться от затеи помочь мне? Или решил, что имеет дело с сумасшедшей?
   Как бы там ни было, но через шесть дней процесс подошел к концу. Адвокат и прокурор произнесли свои финальные речи, и будь я присяжной, то проголосовала бы за единственно возможный вариант приговора: «Подсудимая виновна!»
   Жюри совещалось всего тридцать две минуты, что не предвещало ничего хорошего. Раз присяжные достигли единого мнения в столь короткий срок, значит, оно не в мою пользу. По лицу судьи, которому подали бумажку с вердиктом жюри, всем стало понятно — я обречена.
   Старшина присяжных, полный седой мужчина, владелец крупного книжного магазина, прочистил горло и важно провозгласил:
   — Обвиняемая была признана виновной по обвинению в подготовке и осуществлению разбойного нападения… Виновной в убийстве без смягчающих обстоятельств… Виновной…
   — Остановитесь! — раздался вдруг громовой голос. Старшина присяжных выпустил из рук листок со смертельным для меня решением. Взгляды всех присутствующих устремились к дверям, в которых стоял сияющий Квентин Мориарти.
   Судья грозно воскликнул:
   — Что вы себе позволяете! Немедленно выведите этого джентльмена из зала заседаний!
   — Ирина Мельникофф невиновна! — заявил, игнорируя слова судьи, писатель. — И я могу доказать это. Кроме того, в багажнике моей машины находится субъект, совершивший ограбление и убийство в особняке Альстоунов и инсценировавший собственную смерть. Профессор Майкл Барно, чье настоящее имя — Майкл Стоун, сделал письменное признание. Прошу высокий суд ознакомиться с ним.
   И, оттолкнув опешивших охранников, Квентин Мориарти подошел к судье и положил перед ним несколько листков бумаги. Судья, надев очки, внимательно прочитал документы, затем медленно заговорил:
   — Мистер Мориарти, ваше поведение — неслыханная дерзость. Вы ворвались в зал заседаний и прервали оглашение приговора. За это вы можете быть наказаны за неуважение к суду… — Я не удержалась и громко вздохнула. Ну что ж, единственный человек, который возжелал мне помочь, будет привлечен к ответственности. — Однако с учетом небывалых обстоятельств я не буду налагать на вас штраф, — продолжил судья. — Присяжные вынесли свой вердикт, но я хочу ознакомиться подробнее с вашей версией, мистер Мориарти. А также поговорить с тем человеком, которого вы удерживаете в своем автомобиле.
   И, ударив деревянным молоточком, он оповестил всех, что заседание завершилось. Меня увели обратно в камеру, однако Квентин успел мне шепнуть:
   — Не беспокойтесь, Ирина, самое позднее завтра вы выйдете на свободу.
   Надо же, он меня не обманул!
   Утром следующего дня меня посетил прокурор, который с кислым выражением лица принес официальные извинения и заверил, что все обвинения сняты, а решение суда отменено.
   — Значит, теперь вы верите тому, что я не имею отношения к трагедии семьи Альстоунов? — не удержавшись, спросила я, но прокурор, стушевавшись, ничего не ответил и быстро вышел вон.
   Вместе со своим адвокатом я отправилась к судье. Тот пребывал в отличном настроении, был со мной крайне любезен и, предложив кофе, долго рассказывал о том, каким героем является Квентин Мориарти. От него я узнала, что аферист и убийца Майкл Стоун, выдававший себя за профессора Майкла Барно, сознался в совершенных преступлениях: прокуратура намерена требовать для него смертной казни.
   — Но интереснее всего то, — добавил судья, — что мистеру Мориарти удалось раскопать старую историю о смерти подруги Стоуна, некой Люси Браун. Все исходили из того, что она утонула в море, однако на самом деле ее скелет был обнаружен зарытым на пляже под большим валуном. Смерть наступила из-за того, что кто-то сначала топил девушку, а потом размозжил ей голову камнем. Стоун уже признался и в этом преступлении.
   Я покинула здание суда свободным человеком. По моей просьбе адвокат вывел меня через черный ход, так как на ступеньках собралось несколько дюжин журналистов, которые желали сделать мои фотографии и получить интервью. Первым делом я отправилась в гостиницу, в которой остановился великий писатель. И застала его в ресторане.
   — Мистер Мориарти, — воскликнула я, чувствуя небывалую благодарность к этому удивительному человеку, — вы спасли мне жизнь, и я никогда не забуду того, что вы для меня сделали!
   — Ну что вы, моя дорогая… — скромно откликнулся детективщик, хотя я заметила, что он чрезвычайно тронут. — Просто я никак не мог смириться с тем, что вы должны понести наказание за преступление, которого не совершали. Отыскать Стоуна, скажу честно, было нелегко, однако для меня, Квентина Мориарти, нет ничего невозможного!
   В качестве благодарности я поцеловала писателя в щеку. Он залился румянцем и, кашлянув, спросил:
   — Дорогая моя, какие у вас планы на будущее? На вас охотятся репортеры всех известных газет и радиостанций, вы можете прилично заработать, если согласитесь дать им интервью. А мне, буду откровенен, поступило уже предложение от одного крупного издательства написать книгу о том, как было раскрыто то запутанное преступление, в котором вы оказались замешаны.
   — Не сомневаюсь, мистер Мориарти, что она станет бестселлером, как и все ваши предыдущие произведения, — улыбнулась я.
   Квентин мне нравился, я испытывала к нему непонятное чувство — то была не любовь или влечение, кои испытывают к любимому, а уважение и преданность, что питают к отцу или учителю.
   Квентин Мориарти делано вздохнул.
   — Я и так пишу сейчас новый роман, и сроки сдачи рукописи поджимают. А с хроникой расследования нельзя затягивать, публика жаждет получить ее в течение считанных месяцев, а то и недель, иначе сенсация, увы, угаснет, как часто бывает. И один, сомнений нет, я со всем — и с романом и с хроникой — не справлюсь. Тем более что основное действующее лицо последней — вы, мисс Мельникофф!
   Я в недоумении посмотрела на писателя, и тот пояснил:
   — Сочту за честь, если вы согласитесь стать моей музой и моим соавтором.
   — Что вы, мистер Мориарти! — воскликнула я в ужасе. — Одно дело рассказать вам, как, что и в какой последовательности происходило, и совсем другое — облечь события в литературную форму. Я ни за что с подобным не справлюсь!
   Квентин Мориарти поник.
   — В таком случае мне придется ответить отказом на предложение издательства. Ну что ж, ничего не поделаешь…
   — Нет, соглашайтесь! — перебила его я. — Не допущу, чтобы кто-либо иной, кроме вас, выпустил книгу о моих злоключениях. И я непременно помогу вам с подбором фактического материала, хотя бы в качестве благодарности. Но стать вашим соавтором — для меня слишком большая честь и непосильная задача. Скажите, мистер Мориарти, у вас имеется секретарша?
   — Нет, — признался писатель. И я тут же предложила:
   — Тогда я с радостью стану ею!
   Лицо Квентина просветлело, он ударил себя по лбу и воскликнул:
   — Эврика! Я уже давно задумывался о том, что для разбора бумаг, контакта с прессой мне требуется помощница. Мисс Мельникофф, если вы соблаговолите занять этот пост… Разумеется, вы будете выполнять свои функции не просто так, а получая соответствующее вознаграждение.
   Я не колебалась ни секунды. Стать секретаршей и личной помощницей великого писателя, автора всемирно известных детективов, который к тому же спас мне жизнь, было гениальной идеей. Я бы согласилась работать на него и без оплаты, однако Квентин никогда бы не пошел на такое: в вопросе финансов и чести он был чрезвычайно щепетилен.
   — Мистер Мориарти, я принимаю ваше предложение, — сказала я проникновенно. — Итак, с чего нам следует начать?
  
  
   
    Дана Хейли

   
   — Советник, хватит дрыхнуть, подъем! «Зодиак» нанес новый удар, — услышала Дана Хейли голос спецагента Кронина, когда схватила надрывающуюся звонком трубку мобильного телефона.
   Электронные часы показывали 5:12 утра. Заместитель окружного прокурора была уверена, что звонит отчим, чтобы сообщить о состоянии здоровья мамы, но человеком, потревожившим ее за полтора часа до того, как сработал бы будильник, оказался Стивен. Он не поздоровался и не принес извинений за столь ранний звонок, а выдал сакраментальную фразу с прозвищем преступника-маньяка..
   — Ошибки нет? — спросила Дана хриплым голосом.
   Стивен хмыкнул.
   — Был бы очень рад, если бы произошла ошибка, советник, но труп без головы и квартира, залитая кровью, не фата-моргана. Запишите адрес. Думаю, вам тоже следует приехать.
   Она прибыла по указанному адресу к шести. Дана успела только выпить натощак чашку черного кофе и очень быстро принять душ. Она даже не высушила волосы и толком не вытерлась, и блузка противно приклеилась к влажной спине. Взглянув на себя в большое зеркало замысловатой формы, висевшее в крошечной прихожей, она поняла, что выглядит далеко не лучшим образом.
   А вот Айрин Мориарти, встретившая ее вместе со Стивеном, выглядела, как всегда, безупречно. И когда она только успевает привести себя в порядок? Или она не человек, а киборг и не спит по ночам?
   Ареной преступления стал один из неблагополучных кварталов Лос-Анджелеса, где обитали эмигранты и бедные американцы. Дана зашла в подъезд высоченного дома, выстроенного, наверное, еще в конце семидесятых — унылая бетонная башня, ставшая прибежищем тех, кто не смог преуспеть в жизни и довольствовался небольшой съемной квартиркой, а не собственной виллой с бассейном в Беверли-Хиллз.
   На скрипящем лифте Дана Хейли поднялась на тринадцатый этаж (надо же, и здесь не обошлось без мистики!). Когда двери раскрылись, она столкнулась с несколькими полицейскими. Заместитель прокурора увидела, как они обменялись многозначительными взглядами — еще бы, не так часто представители прокуратуры посещают место преступления.
   — Доброе утро, советник, — нарочито громко произнес один из детективов. — Я как раз отправляюсь за кофе. Вам захватить?
   Дана отказалась и пролезла под желтыми лентами, ограждавшими вход в квартиру, на которых было написано «Crime scene. Do not cross». В прихожей она и столкнулась со Стивеном и Айрин.
   — Рада, что вы смогли приехать, советник, — холодно произнесла внучка писателя, и по ее тону Дана поняла, что та не была бы опечалена, если бы заместитель окружного прокурора продолжила смотреть свои сны.
   — Стивен… Я хотела сказать, агент Кронин сообщил мне, что «Зодиак» снова кого-то убил, — ответила Дана.
   Айрин указала рукой в резиновой перчатке в сторону комнаты.
   — Да, именно так. Если желаете, можете осмотреть место преступления.
   Дана прошла в крошечный зал — и тотчас вылетела оттуда. Наверняка Айрин специально предложила ей осмотреть место преступления, понимая, что у человека неподготовленного вид его вызовет ужасную реакцию.
   — Зрелище не для слабонервных, — усмехнулась Айрин.
   Она явно давала ей понять, что присутствие заместителя окружного прокурора излишне. Но Дана не собиралась так легко сдаваться. Поэтому, набрав в легкие воздуха, снова шагнула в комнату.
   — Браво, советник, — раздался за ее спиной насмешливый голос Айрин Мориарти.
   Сделав вид, что не расслышала обидное замечание, Дана осмотрелась, стараясь не бросать взгляд на кровать, застеленную пурпурным бельем.
   — Имя убитой — Кристина Монг, — сообщил Стивен.
   Дане казалось, что ее уши забиты ватой. Нет, она не продемонстрирует свою слабость еще раз и не даст повода открыто насмехаться над собой!
   — Ее личные вещи, в том числе водительское удостоверение, остались нетронутыми, что изначально позволяет исключить версию о разбойном нападении.
   — Еще бы, ведь единственным, что он унес с собой, была ее голова! — сказал кто-то из полицейских, и присутствующие мужчины рассмеялись.
   Дана посмотрела на фотографию улыбающейся темноволосой девушки с высокими скулами и раскосыми глазами — становилось ясно, что по крайней мере один из ее родителей был азиатского происхождения.
   — Двадцать четыре года, работает… вернее, работала стриптизершей, — пояснил Стивен. — Приехала в Лос-Анджелес несколько лет назад из Канзас-Сити, там живут ее мать и отчим. Их уже известили, и они на пути в Лос-Анджелес.
   — Вы только посмотрите! — раздался удивленный голос.
   Кто-то из полицейских присвистнул, когда увидел коллегу, державшего в руке бордовый сетчатый лифчик, выуженный из шкафа.
   — А она была горячей девкой!
   Дане вдруг сделалось не по себе — наверняка Кристина Монг не могла себе представить, что в ее вещах будут копаться незнакомые люди, которым безразлична и она сама, и ее страшная смерть от руки неизвестного убийцы.
   — Прекратить! — прикрикнула Айрин Мориарти, и полицейский, смутившись, запихнул деталь интимного туалета обратно в шкаф. — Офицер, мне очень жаль, что приходится вам напоминать: мы находимся на месте преступления, а не в цирке. Вы обязаны с должным почтением относиться к жертве. Если вы не в состоянии сделать это, то прошу покинуть помещение!
   Полицейский пробормотал извинения. Айрин Мориарти была известна своим неуживчивым характером и резкими суждениями. Ей никто и никогда открыто не противоречил.
   Дана прошла на крохотную кухоньку, в которой едва уместились электрическая плита, стол с двумя стульями, холодильник и раковина с нависшим над ней шкафчиком для посуды. Покойная стриптизерша не отличалась чистоплотностью — грязные тарелки с налипшими остатками пищи были небрежно свалены в мойку, на столе валялись пустые коробки из-под пиццы.
   Появившийся на кухне спецагент Кронин приподнял крышку одной из коробок, и Дана увидела нетронутую пиццу.
   — Салями, — констатировал он.
   Айрин Мориарти возникла тут же, как чертик из табакерки.
   — Более чем странно: жертва была вегетарианкой. Я говорила по телефону с ее родителями, и они подтвердили мое предположение — Кристина в течение семи лет не потребляла мяса. О том же свидетельствуют несколько книг с вегетарианскими рецептами в зале и продукты растительного или молочного, но никак не мясного происхождения в холодильнике.
   Айрин распахнула холодильник и бегло осмотрела его содержимое.
   — Да, ни мяса, ни яиц. Следовательно, Кристина никак не могла заказать себе пиццу с салями.
   — Но как тогда она оказалась здесь? — задала вопрос Дана.
   Айрин указала на коробки:
   — Она заказывала пиццу в одной и той же пиццерии. Видите, коробки одинаковые и эмблемы совпадают. А та коробка, в которой находится пицца с салями, совершенно иная.
   — Айрин, ты гений! — воскликнул Стивен.
   Дана отметила, что он назвал внучку писателя по имени. И подумала: они точно спят друг с другом.
   — И о чем это свидетельствует? — раздраженно спросила Дана. — Возможно, в последний раз Кристина обнаружила в пицце волос и решила прибегнуть к услугам другого продавца, благо, что здесь их навалом.
   — Я не обнаружила в квартире телефонов иной пиццерии, кроме той, чьи коробки лежат на кухонном столе, — парировала Айрин и указала на потрепанный рекламный проспект, приколотый к стене. — Они подтвердили, что сегодня, около двух часов ночи, Кристина Монг позвонила им и заказала, как всегда, вегетарианскую пиццу с шампиньонами и брокколи — судя по всему, она ее любила. Однако приехавший разносчик пиццы долго звонил в дверь — ему никто не открывал. Не отвечала Кристина и на телефонные звонки.
   — Сколько времени прошло между ее звонком и его появлением? — спросила, начиная прозревать, Дана. Похоже, Айрин Мориарти в самом деле обладала цепким умом, однако это не делало ее привлекательной личностью.
   — Так как ночью у пиццерии было много заказов, то он появился примерно через полчаса, — ответила Айрин. — Я уже говорила с хозяином пиццерии и тем молодым человеком, который был здесь.
   «Когда она успевает все сделать? — подумала с унынием Дана. — Неудивительно, что в свои тридцать с небольшим Айрин считается ведущим специалистом ФБР по поимке серийных убийц».
   — Но откуда же взялась здесь пицца с салями? — спросил Стивен.
   Айрин усмехнулась.
   — Пока я могу только выдвинуть предположение, которое, однако, как мне кажется, является единственно верным. Убийца навестил Кристину в промежутке между тем, как она заказала пиццу, и появлением разносчика. Не исключаю, что в тот момент, когда молодой человек звонил в дверь, убийца находился в квартире и как раз отрезал жертве голову.
   — Но как он узнал, что она заказала пиццу? — спросила Дана. — Ведь никакого другого, кроме работника пиццерии, Кристина не впустила бы к себе ночью.
   — Серийные убийцы часто ведут наблюдение за своими жертвами, — ответила Айрин с той же холодной усмешкой. — Перед тем как напасть, они узнают их распорядок дня, выведывают привычки, знакомятся с пристрастиями. Кристина работала шесть дней в неделю, и каждый раз, когда приходила ночью домой, заказывала пиццу. Человеку, наметившему ее в жертвы, не составляло труда установить, когда следует заявиться к ней в квартиру под видом разносчика пиццы. Девушка, ничего не подозревая, открыла ему дверь, впустила в квартиру…
   Айрин замолчала, и Дана была вынуждена согласиться с тем, что выдвинутое внучкой писателя предположение очень похоже на правду. Собравшись с духом, заместитель окружного прокурора вернулась в комнату и приблизилась к двуспальной кровати, стоявшей в нише, по обе стороны которой свисали занавеси изумрудного цвета. На кровати, среди подушек пурпурного сейчас цвета, лежало человеческое тело — труп Кристины Монг. Затаив дыхание, Дана внимательно рассмотрела жертву.
   Хорошо сложена, заметно, что занимается спортом и следит за собой. Вернее, занималась и следила… Девушка была облачена в трусики и бюстгальтер. Легкий халат в цветочек валялся около кровати.
   — Убийца снял с нее халат и протащил жертву к кровати, — сказала Айрин. — Скорее всего, «Зодиак» напал на нее в коридоре, и она не смогла оказать серьезное сопротивление. Однако она все же пыталась освободиться. Взгляните на ее пальцы…
   Спецагент Мориарти подняла безжизненную правую руку стриптизерши, и Дана увидела изумрудно-зеленые накладные ногти с серебряными звездочками. Три ногтя были сломаны, на указательном пальце под ногтем застряла крошечная черная нитка.
   — Наверняка от шарфа, которым было прикрыто лицо убийцы, — прокомментировал Стивен.
   Дана опустила глаза на ноги жертвы, не решаясь смотреть выше. Ибо фигуре Кристины Монг недоставало головы — она была отделена от туловища.
   — Голова была отрезана очень острым ножом, скорее всего, не скальпелем, а охотничьим, с широким лезвием, — промолвила Айрин, склонившись над телом. Она бесстрашно изучала безголовое тело. — Но подробности сообщат медики.
   Кровью были залиты и кровать, и пол. Айрин Мориарти заметила, кивнув на стену:
   — Убийца напал на нее со спины, на что указывают брызги крови. Некоторые из них попали даже на потолок, что значит: голова жертвы была запрокинута в тот момент, когда нож перерезал артерию. Затем, судя по всему, убийца бросил ее на кровать, где девушка в течение очень короткого времени скончалась от огромной кровопотери. Не исключаю, что именно тогда пришел подлинный доставщик пиццы, и убийце пришлось на несколько минут затаиться. Однако у него недюжинное самообладание! А затем он принялся за отделение головы от туловища — Кристина была мертва и лежала на кровати.
   Дане сделалось дурно — Айрин говорила о столь страшных вещах таким будничным тоном…
   — Итак, мы уже сейчас можем сделать кое-какие выводы об убийце: он изобретателен, нагл, обладает повышенной самооценкой. Касательно его внешности — он был выше Кристины, а ее рост… Гм, без головы определить точно затруднительно, однако я уже говорила с ее шефом в стриптиз-баре и с двумя ее коллегами по цеху. Рост Кристины был метр семьдесят два, однако на работе она носила туфли на большом каблуке, чтобы казаться выше — это заводило мужчин.
   Последние слова Айрин произнесла с нескрываемым презрением. Дана подумала о том, что, возможно, ошибалась, и спецагент Мориарти вовсе не спит со Стивеном, а увлекается женщинами (что однажды ей приходило в голову).
   — В момент нападения Кристина была босиком. Рост ее убийцы, как мне кажется, должен быть в пределах метра семидесяти пяти — метра восьмидесяти двух, точнее скажут эксперты. Итак, нам следует искать мужчину выше среднего роста, что явно не облегчает задачу.
   Дана прервала Айрин, задав вопрос:
   — Так почему вы решили, что убийца — «Зодиак»? Только на основании того, что у жертвы отрезана голова?
   Стивен показал Дане прозрачный пластиковый пакет, в котором покоился серебряный диск. Заместитель окружного прокурора рассмотрела подвеску, на которой имелся знак:
   — Символическое изображение Рака, — произнесла задумчиво Айрин. — Кулон находился на спине жертвы, и оставить его мог только убийца. Точно такое изображение находится в ванной комнате — убийца нарисовал знак на зеркале при помощи губной помады Кристины Монг.
   Дана побывала в ванной, где увидела кроваво-красный иероглиф, выведенный рукой «Зодиака» на замызганном зеркале. Затем прошла в маленькую смежную комнатку, которая служила гардеробной. Там, около окна, она обнаружила клетку, покрытую черным платком. Сняв его, заместитель окружного прокурора увидела синего волнистого попугайчика.
   — Похоже, он был единственным свидетелем произошедшего, — будто про себя заговорил, войдя вслед за ней, Стивен Кронин. — Жаль, однако, что птичка не сможет нам помочь.
   — Стивен, — Дана, пользуясь тем, что они одни в комнате, снова захотела продолжить начатую тему, — ты должен знать, что мне очень жаль…
   В зале послышались голоса, спецагент Кронин, ничего не сказав (только его лицо потемнело), вышел прочь. Сквозь открытую дверь Дана разглядела невысокого смешного мужчину лет пятидесяти — седые волосы, безволосое бледное женоподобное лицо, вязаная безрукавка, клетчатые штаны.
   — Я — очень важный свидетель! — воскликнул он, вздевая к потолку худые руки. — Вы должны как можно быстрее допросить меня! Я его видел!
   — Кого? — спросил, надвигаясь на мужчину, Стивен.
   — Убийцу! «Зодиака»! Уже весь дом знает, что нашу соседку убил этот нелюдь!
   — И вы, конечно же, сыграли главную роль в столь быстром распространении информации, — вновь усмехнулась Айрин Мориарти.
   Мужчина, приоткрыв рот, уставился на нее, в его глазах вспыхнули огоньки любопытства, и он, прижав к груди руки, разразился криками восторга:
   — О, не может быть! Вы и есть Айрин Мориарти! Я видел программу, в которой вы выступали! И читал вашу книгу о серийных убийцах! Боже, а вы мне ее подпишете? Я сейчас вернусь!
   Айрин удержала его за локоток.
   — Я обязательно подпишу вам книгу, однако сначала вы должны поведать нам все, что знаете, мистер…
   — Соломон Бальтазаро, к вашим услугам, — представился коротышка и тотчас вцепился в руку Айрин. Затем повернулся к Дане: — Ваше лицо мне тоже знакомо! Еще бы, как можно забыть процесс над мафиозо по прозвищу Китаец! Вы — заместитель окружного прокурора Дана Хейли! Боже, я читал о вас в газетах!
   Дана была крайне рада тому, что не написала никакой книги и назойливый субъект по имени Соломон Бальтазаро не собирается брать у нее автограф. Похоже, он принадлежал к наихудшему типу свидетелей — тех, что ничего не знают, но делают вид, будто им известно все, вплоть до группы крови убийцы и размера его обуви. Таких личностей Дана никогда не вызывала в качестве свидетелей, потому что адвокатам подозреваемых ничего не стоило разбить в пух и прах заявления людей, которые стремились к одному — оказаться в центре всеобщего внимания.
   — Мистер Бальтазаро, вы сказали, что видели убийцу, — прервал излияния коротышки Стивен Кронин.
   — По большей части я его слышал, — ответил тот с гордостью. — Хотя и видел тоже. Я живу на последнем этаже. Знаете, я работаю библиотекарем, поэтому веду в основном сидячий образ жизни, что плохо сказывается на моем здоровье, ведь мне пятьдесят два, для мужчин — критический возраст. Застой жидкости, запоры, простатит — и все из-за того, что я мало двигаюсь! Многие вообще зарабатывают инсульт или инфаркт, но мне, конечно же, не хочется ни того ни другого, ибо, как говорит моя незабвенная мамочка, женщины в нашем роду живут очень долго, а вот мужчинам не везет. Так, моя прабабка умерла в возрасте девяноста четырех лет, а вот ее сын, мой дед, скончался в сорок шесть. Однако…
   — Мистер Бальтазаро, ближе к делу! — рявкнул Стивен, и Дана была ему благодарна.
   Так и есть, коротышка готов вещать о чем угодно, в основном, что занимает его самого, только не о том, что интересует их. Дане как-то пришлось иметь дело с пожилой леди, которая уверяла, будто стала свидетелем самых нашумевших убийств. Затем вскрылось, что чрезвычайно одинокая женщина выискивала в газетах сообщения об убийствах и заявляла в полиции, что «все видела». Так она пыталась развеять свое одиночество.
   — Ах, простите… — обезоруживающе улыбнулся коротышка-библиотекарь. — Я знаю, что болтливость — мой страшный грех, но ничего не могу с собой поделать! Моя мамочка постоянно укоряет меня и говорит, что таким манером я никогда не найду себе невесту. У меня было две, но мы не сошлись в вопросах политики. Я голосую за республиканцев, потому что нашей стране нужны настоящие патриоты. А демократы отпугивают меня своей бесхребетностью, но Хилари Клинтон и ее коллега по партии сенатор Кэтрин Маккормик мне нравятся, и если одна из них решит выставить свою кандидатуру на президентских выборах, то я, так и быть, сделаю исключение и проголосую за «ослов»…[4]
   Дана в ужасе уставилась на Соломона Бальтазаро. Похоже, его нельзя остановить и выстрелом из базуки.
   — Но как я могу расстроить мою мамочку? Ведь всем хорошим в жизни я обязан именно ей! Она положила свою жизнь на алтарь моего воспитания. У нее было такое трудное детство — еще бы, лишилась отца, затем и матери, воспитывалась бабкой… О, если бы вы знали мою мамочку! Хотя мы часто с ней ссоримся, что лишний раз доказывает: мы — единое целое. Еще бы, она обожает котов, которые, правда, метят все углы в квартире, а я люблю собачек, они — истинные друзья рода человеческого, совершенно бескорыстные и…
   — Мы хотим знать, чему вы стали свидетелем, мистер Бальтазаро! — оборвала его Айрин Мориарти. — Если вы сейчас же не сообщите это, нам придется взять вас под стражу. И, конечно же, в таком случае вы не получите от меня автографа.
   Угроза возымела действие, и библиотекарь на время забыл о своей мамочке, принявшись более или менее связно рассказывать:
   — Я живу один, совершенно один. Такова судьба многих обитателей больших городов. Мне пятьдесят два, я небогат и, увы, не обладаю привлекательной внешностью. Ах, простите! Так вот, чтобы как-то скрасить одиночество, я завел себе собачку, таксу, и назвал ее Марлена. В честь Марлен Дитрих, разумеется. Сначала я колебался между именами Грета — в честь Греты Гарбо, и Элизабет, в честь Элизабет Тейлор и английской королевы, но потом решил…
   Под грозным взглядом Айрин свидетель свернул ближе к нужной теме:
   — Бедняжка Марлена большую часть времени дома одна, мамочка живет отдельно, да она и терпеть не может собачек, отдавая предпочтение шипящим хвостатым тварям — кошкам. Нет, кошки не идут ни в какое сравнение с собачками! Гм, так о чем это я? Марленочка так радуется, когда я прихожу с работы, и мы сразу же идем с ней гулять. Но и почти каждую ночь мне приходится снова выводить ее. А прошлой ночью у нее приключилась диарея — думаю, от подозрительных новых консервов для собак, которые постоянно рекламируют по телевизору. Я их купил, польстился на посулы, и оказалось… Ах, ну да, вас интересует иное. В общем, я всю прошедшую ночь бегал с бедняжкой Марленочкой на улицу, хотя она могла бы спокойно сделать свои делишки в квартире, я бы потом все тщательно убрал. Однако она так приучена, моя хорошая девочка, и терпеливо ждет, когда же мы окажемся на улице, где я, разумеется, тоже все убираю, потому что, засоряя город фекалиями животных…
   Наконец библиотекарь сообщил, что около двух часов ночи (он не мог поручиться за большую точность) он столкнулся, выходя из подъезда, со странным типом — тот держал в руке коробку с пиццей. Тип осведомился у мистера Бальтазаро, на каком этаже обитает Кристина Монг, но библиотекарь не мог сказать ему ничего конкретного.
   — Да, я сталкивался с этой молодой девушкой. Однако знаете, сколько в доме жильцов? Одни съезжают, другие вселяются, я же здесь уже двадцать восемь лет, с тех пор, как перебрался от мамочки. Откуда я мог знать, что ее зовут Кристина Монг? Мне о ней не было ничего — ну ровным счетом ничего! — известно. Каждый живет сам по себе, обособленно, замкнуто, квартиры более похожи на тюремные камеры, никто ни к кому не ходит в гости, социальный контакт на нуле, все друг друга сторонятся. Но у нас и район такой, с большим уровнем преступности… — тараторил коротышка-библиотекарь.
   Дана ощутила, что у нее кружится голова — то ли от его переливистого стаккато, то ли от голода.
   Наконец Соломон Бальтазаро поведал, что странный тип направился к лифту, в то время как сам библиотекарь вышел вместе с Марленочкой на свежий воздух.
   — Как он выглядел? — живо спросила Айрин, на что свидетель выдал сначала очередную нудную тираду о внешности и привычках современной молодежи, которые он не одобряет.
   — Я не видел его лица. Субъект был в длинном сером плаще, на голове — бейсболка, кажется, синяя, впрочем, может, зеленая или даже красная, в темноте разве разглядишь… А горло и лицо обмотано шарфом. Черным. Да, да, я уверен, что именно черным.
   Айрин и Стивен переглянулись, и Дана поняла, что они не собираются посвящать ее во все тонкости расследования. Спецагенты хотят одного: поймать «Зодиака», причем самолично, и никакая заместитель окружного прокурора им не требуется. Зачем делить с кем-то славу, если так хочется стать единственным героем или героиней?
   Когда Дана вышла из подъезда, она заметила множество репортеров, толпившихся около дома и опрашивавших жильцов, и несколько автомобилей с лейблами телевизионных каналов. Заместитель окружного прокурора постаралась как можно быстрее проскользнуть к своей машине, однако ее лицо было слишком хорошо известно представителям «пятой власти». К ней метнулись с десяток мужчин и женщин с микрофонами, сопровождаемые операторами. Протягивая поближе к Дане микрофоны, они желали знать одно — правда ли, что «Зодиак» совершил новое убийство?
   Стиснув зубы и не удостаивая журналистов взгляда, Дана села в автомобиль, не ответив ни на один вопрос, и медленно поехала прочь, ослепляемая вспышками фотоаппаратов и сопровождаемая свитой из журналистской братии. До нее доносились голоса, сообщавшие: «Как вы только что видели, дамы и господа, заместитель окружного прокурора Дана Хейли, которая вела дело известного мафиозо Китайца и триумфально выиграла его, отказалась сделать какое-либо заявление и прокомментировать сложившуюся ситуацию…»
   На счастье Даны, из подъезда показались медики, выносившие жертву, упакованную в серый пластиковый мешок и пристегнутую ремнями к носилкам. Все журналисты без исключения оставили Дану и устремились к дому. Заместитель окружного прокурора выехала со стоянки и, влившись в утренний автомобильный поток, отправилась к себе в офис.
   Едва она оказалась в кабинете, как зазвонил телефон — один из представителей прессы желал получить от нее эксклюзивные подробности. Дана сухо ответила, что ничем не может помочь, и проигнорировала намек на то, что если она проявит кооперативность, то в репортаже несколько раз упомянут ее имя, причем исключительно в лестных тонах. Наскоро перекусив, Дана принялась за просмотр бумаг по одному из процессов, который открывался на днях и на котором она должна будет выступить в качестве обвинителя.
   Телефон звонил каждые три или четыре минуты — то были журналисты, репортеры и комментаторы. Дана перестала прислушиваться к их объяснениям и вешала трубку сразу после того, как очередной тип, представившись и назвав газету или канал, на котором работает, приступал к форменному допросу.
   — Мисс Хейли, вас беспокоит Эдвард Холстон, журналист газеты «Лос-Анджелес Пресс», — услышала она, взяв трубку после очередного звонка, приятный мужской голос. — Мы хотели бы поделиться с вами важной информацией касательно убийства, совершенного «Зодиаком»…
   Дана автоматически повесила трубку и только потом сообразила, что журналист хотел не получить у нее интервью, а сам что-то сообщить. Да ладно, что он может знать? Типичная уловка матерого журналюги — хочет привлечь ее интерес любопытным заявлением, а потом заявиться к ней на прием и завалить десятками вопросов об убийстве Кристины Монг.
   Перестав реагировать на звонки, Дана отложила в сторону папку и задумалась. Похоже, «Зодиак» не так уж и умен. Он, как и все серийные убийцы, допускает ошибки.
   Очередной телефонный звонок вывел ее из размышлений. Дана схватила трубку и снова услышала тот приятный мужской голос:
   — Мисс Хейли, не бросайте трубку, прошу вас! Это Эдвард Холстон. Вы помните мисс Подгорную, секретаршу первой жертвы «Зодиака», русской писательницы Свентицкой? У нас имеется чрезвычайно важная информация. Не могли бы вы уделить нам четверть часа? Причем чем быстрее, тем лучше.
   Дана, взглянув на часы, ответила:
   — Через час в моем бюро. И попрошу без опозданий.
   Что именно хотят ей сообщить журналист Холстон и русская секретарша? Может, девица вспомнила что-либо важное и желает пролить свет на смерть своей хозяйки? Дана задумалась. Какая-то назойливая мысль не давала ей покоя. Итак, новыми жертвами «Зодиака» стали две женщины. Одна — русская детективщица, другая — американская стриптизерша китайского происхождения. Лев и Рак. Похоже, тот, кто возомнил себя «Зодиаком», в самом деле решил довершить работу своего предшественника и замкнуть круг созвездий.
   Заместитель окружного прокурора достала из ящика стола папку с документами, которую ей оставила Айрин Мориарти. Хм, эта особа уверена, что она — самая умная и сообразительная. И Стивен слушается ее, как собачка… Дана поймала себя на мысли, что как будто ревнует спецагента Кронина к внучке писателя. Что за чушь!
   Забавно, подумалось ей, но и дед Айрин, и дед Стивена занимались делом «Зодиака». Правда, было это в конце тридцатых. А теперь их отпрыски ловят таинственного маньяка…
   Дана накануне внимательно изучила документы, имевшие отношение к делу Джека Тейлора. Несмотря на большое количество улик, имелось и несколько противоречий и несоответствий, на которые хороший адвокат непременно обратил бы внимание, использовав их для доказательства невиновности своего клиента. Но общественное мнение изначально было настроено против Тейлора, и у него не оставалось ни малейшего шанса избежать электрического стула.
   И самое важное: если даже поверить в то, что Тейлор был невиновен, то отчего «Зодиак» так беспричинно прекратил совершать убийства? Он же устранил только шесть жертв и вполне мог действовать дальше. Конечно, на время суда над Тейлором истинный убийца затаился — ведь новые жертвы доказали бы невиновность подсудимого. Но почему «Зодиак» не принялся за прежнее потом, после казни Тейлора? Серийные убийцы, как знала Дана, обладают раздутым самомнением и, несмотря на массу комплексов, уверены в своем превосходстве над полицией. Какой убийца удержался бы от того, чтобы после казни за его собственные грехи невиновного совершить новое убийство и тем самым заявить на всю страну: «Эй, придурки, вы ошиблись, поджарили на электрическом стуле не меня, а еще одну жертву»?
   Конечно, Дана не была специалистом по маньякам (хотя ей и приходилось выступать в нескольких процессах по делу серийных убийц), но та же Айрин Мориарти наверняка бы подтвердила, что подобное поведение нетипично. «Зодиак» отчего-то прекратил убивать — его последней жертвой стала восходящая звезда Аврора Демарко. Или, если принять за аксиому предположение о невиновности осужденного, казненный Джек Тейлор. И еще секретарша Квентина Мориарти Ирина Мельникофф, бесследно исчезнувшая в ночь казни Тейлора. Впрочем, что касается Ирины, тут не стоит спешить с выводами — ее исчезновение не обязательно указывает на то, что она стала жертвой убийства.
   Дана никак не могла поймать какую-то ускользавшую от нее мысль. Так почему же «Зодиак» перестал убивать? И что все-таки произошло с Ириной Мельникофф?
   Заместитель окружного прокурора пролистала фотокопии старых газет, в которых сообщалось о пропаже секретарши известного детективного писателя. Квентин Мориарти развил бешеную деятельность, назначил огромную награду — в сто пятьдесят тысяч долларов (по нынешнему курсу — миллион!) любому и каждому, кто поможет найти Ирину. Похоже, старик-детективщик был в нее влюблен. Мориарти получил массу наводок, но ни одна не привела к обнаружению женщины — ни живой, ни мертвой.
   С ней могло приключиться все, что угодно. Скажем, Ирина стала жертвой убийцы, но не «Зодиака». Подобные совпадения случаются. Или она могла пресытиться ролью секретарши писателя и сбежать от него, поскольку у нее появился возлюбленный или тайный муж. Но ни одно из этих предположений не объясняет, почему она исчезла бесследно. Стань она жертвой уличного грабителя или насильника, то ее тело непременно бы нашлось. Но этого не случилось. Тот, кто убил Ирину Мельникофф (если исходить из этого), позаботился о том, чтобы ее никто не обнаружил. Почему?
   Да и косвенные улики указывали на то, что она именно стала жертвой преступления. Вот показания водителя такси, который отвез ее в район старых вилл в Голливуде. Около полуночи! Водителя хорошенько потрясли, подозревая, и вполне справедливо, в том, что он причастен к исчезновению Ирины, однако у него имелось алиби. Да и зачем ему убивать незнакомую женщину? Вряд ли тот шофер и был «Зодиаком».
   Так, вот она, ускользнувшая мысль! Дана помассировала виски. «Зодиак» совершил тогда всего шесть убийств, потому… потому что ему и требовалось их совершить.
   Что за прелестное объяснение! Но почему ему требовалось убить именно тех шестерых — четырех дам и двух джентльменов? Обычно убийцы-мужчины предпочитают уничтожать жертв одного пола — или только мужчин, или только женщин. Правда, это справедливо в отношении преступлений с сексуальной подоплекой. «Зодиак» не насиловал жертвы, а всего лишь отрезал им головы и уносил их с собой. Голова Авроры Демарко всплыла спустя без малого семьдесят лет, причем эксперты не в состоянии сказать, где она находилась все данное время. И еще — зачем убийца отрезал головы и, судя по всему, опускал их в сосуды с формальдегидом?
   Дана представила себе — мрачная комната (подвал или чердак), тусклый свет свечей, некое подобие алтаря, на котором стоят банки с законсервированными человеческими головами… И рядом таинственная тень — тень убийцы!
   Пожалуй, ей нужно повнимательнее ознакомиться с делом первого «Зодиака». В тридцатые годы у полиции не было тех возможностей, которые предлагает современная наука — ни анализа ДНК, открытой гораздо позже, ни умных приборов, ни тонких реактивов. Изобличали и осуждали, в основном, по показаниям свидетелей и отпечаткам пальцев. Официально дело «Зодиака» закрыто, и имя убийцы известно — Джек Тейлор. Но что, если негласно провести новое расследование? Изучить как следует историю каждого убийства, попытаться отыскать ошибки и новые следы… Жаль, что ни одного свидетеля в живых, скорее всего, не осталось. Но ведь имеются документы в архиве окружной прокуратуры!
   У Даны оставалось еще сорок минут до визита Эдварда Холстона и русской девицы. Гм, отчего тут везде русские — та Ирина Мельникофф, исчезнувшая без следа, тоже была родом из этой дикой страны.
   Архив располагался в подземных помещениях — там находились как раскрытые дела, так и нераскрытые. Охранник пропустил заместителя окружного прокурора в небольшой кабинет, где ее встретил любезный работник архива. Узнав, что ей требуется, он обещал тотчас же принести ей все имеющиеся материалы.
   Дана, воспрянув духом, продолжала размышлять. А что, если Джек Тейлор и в самом деле невиновен? И «Зодиак» так и остался безнаказанным? Каким образом нынешний «Зодиак» связан со своим предшественником? Только ли тем, что уничтожает людей, родившихся под теми знаками Зодиака, что его легендарный тезка оставил по какой-то причине без внимания? О, сколько вопросов! И ни на один нет пока ответа.
   Вернулся работник архива и поставил перед Даной большой запыленный картонный ящик.
   — Здесь находятся все документы, имеющие отношение к делу «Зодиака», — сообщил он и удалился.
   Дана сняла крышку, вынула тетрадь в кожаном переплете. Раскрыла ее и обнаружила… чистые страницы. Затем взяла папку — тоже белые листы. Тогда заместитель окружного прокурора вытряхнула на стол все содержимое ящика и убедилась: в нем находились одни «пустышки». Все материалы по делу «Зодиака» исчезли!
   Дана обратилась к работнику архива с претензией, и тот переполошился, убедившись в ее правоте. Он не мог сказать ничего путного — ни когда произошла подмена, ни, тем более, того, кто мог ее совершить. Правда, сама Дана Хейли обратила внимание на то, что листы, находившиеся в ящике, все — белые. А ведь если бы они лежали там давно, то пожелтели бы…
   — Кто имеет доступ к архиву? — заинтересовалась она и узнала, что, помимо работников прокуратуры, полицейс