#Сосед vol. 3

	#Территория • 6

	#СОСЕД vol. 3
	ДИАНА КИЛИНА
	Всего одно слово. Одно–единственное появилось на моей коже; там, где когда–то было моё сердце.
	Он говорил о доверии; он написал это на своей руке, чтобы помнить о том, что людям можно верить.
	Я же написала другое. Огромными чёрными буквами, чтобы никогда не забывать… Чтобы помнить о том, что люди врут.
	РОДСТВО
	Now and then I think of when we were together
	Like when you said you felt so happy you could die
	Told myself that you were right for me
	But felt so lonely in your company
	But that was love
	And it's an ache I still remember
	
	Gotye feat. Kimbra «Somebody that I used to know»
	
	— Ты что–то хотел, отец?
	— Я… Я хотел поговорить с Агатой, но, кажется… – промямлил Андрус, переводя взгляд с меня на него, и обратно.
	Я же просто стояла, открыв рот. Как я не заметила этого раньше? Они же похожи, как две капли воды. Взгляд, цвет глаз, манера держаться, осанка – всё. Голоса и интонации, форма губ – тонкая верхняя и чуть припухшая нижняя. Подбородок с ямочкой и нос с горбинкой. Почему я не обратила внимания?
	— Ты хотел ей рассказать о том, что овдовел пять лет назад, быть может? – Расмус прислонился плечом к стене и сложил руки на груди, – Или о том, что ты так и не женился с тех пор?
	— Зачем? – выдохнула я, посмотрев на Андруса, – Ты врал – зачем?
	Тот пренебрежительно пожал плечами, состроил виноватое лицо – почти поверила.
	— Так удобнее. Не возникает лишних вопросов и требований. Я не хочу серьёзных отношений.
	— Мы были вместе полтора года, – голос предал меня, и я издала слишком высокую ноту, – Полтора гребаных года!
	— Полтора приятных года, – он поправил меня с усмешкой – до боли знакомой мне усмешкой, и тут же снова придал лицу выражение серьёзности, – Но я вижу, ты быстро нашла мне замену. Да ещё какую, – махнув рукой на сына, он перевёл взгляд на него.
	Расмус фыркнул и отвернулся.
	— Я думал, ты в Греции, – сказал Андрус.
	— Вернулся.
	— Почему не позвонил? Мы же всё–таки родственники, как–никак.
	— В гробу я видал таких родственников.
	— Это грубо, сынок, – Андрус снова усмехнулся.
	— Зато честно, – огрызнулся Расмус, и посмотрел на меня.
	Я пыталась найти в его глазах хоть что–то знакомое и полюбившееся мне за эти месяцы. Но тщетно. То ли он закрылся, то ли наоборот снял маску – но передо мной стоял абсолютно не знакомый человек – чужой, холодный, отстранённый.
	— Ты мстил? – прошептала я, когда это осознание медленно дошло до моего мозга.
	Его брови сошлись на переносице, хмурясь; а потом лицо разгладилось. Он шагнул ко мне навстречу, протянул руку, но я отступила.
	— Нет, Агата, всё теперь не так.
	— Ты использовал меня, чтобы отомстить, – продолжила шептать я, ощущая болезненный жар на лице.
	Теперь. А раньше?
	— Я всё объясню.
	— Не стоит, – я толкнула его плечом и пробежала в кухню.
	Открыла верхний ящик, выхватила рулон чёрных, неприятно знакомых мусорных мешков. Только начала разворачиваться, мою руку перехватили.
	— Зачем тебе это? – прошипел Расмус, вцепившись в многострадальные пакеты мёртвой хваткой.
	— Хочу собрать свои вещи, – ровным голосом ответила я.
	— Чёрта с два! – рулон резко вырвали из моих рук и отшвырнули в сторону.
	— Ладно, – выдохнула я, – Оставлю на память. Отойди.
	— Нет, – прогромыхал он.
	— Отойди, – настойчиво повторила я.
	— Я никуда тебя не отпущу.
	— Отойди с дороги! – завизжала я, толкая его в грудь.
	— Агата сказала, чтобы ты отошёл, – раздался третий голос.
	Ноздри Расмуса раздулись, его затрясло от ярости, и он начал медленно поворачиваться. Я воспользовалась этой заминкой и попыталась прошмыгнуть в прихожую, но моё запястье обхватили пальцы Андруса:
	— Я отвезу тебя. Куда скажешь, – приторно–ласково сказал он.
	— Убери от неё свои клешни! – взревел Расмус.
	Моя рука дёрнулась от резкого рывка; я отскочила в сторону, широко распахнув глаза. Расмус схватил отца за грудки и вдавил в стену, раскрасневшись и дрожа всем телом.
	— Никогда, блять, к ней не прикасайся, ублюдок, – прорычал он.
	Андрус был на удивление спокоен. Медленно сглотнул, растянулся в ядовитом оскале и прошептал:
	— Тебе не кажется, что мы это уже проходили? Может быть, ты неправильно выбираешь себе шлюх, а, сынок?
	Я вздрогнула, как от пощёчины и с ужасом попятилась, когда услышала дикий, болезненный вой. Выскочила из кухни в момент глухого удара, и громкого крика боли – от Андруса.
	Забежав в комнату, я открыла нижний ящик секции и начала трясущимися руками искать свои документы. Крики и удары становились громче, я зажмурилась, задрожала ещё больше. Схватила паспорт в тонкой кожаной обложке, взвизгнула молнией кошелька и засунула его в отделение для купюр. Взглянув на пачку денег, которые остались от поездки, я не думая засунула её туда же, и закрыла кошелёк.
	В прихожей хлопнула входная дверь, а потом послышался глухой удар – ладонью о дерево. Я подпрыгнула на месте, развернулась и вжала голову в плечи, увидев Расмуса, надвигающегося на меня с окровавленными кулаками.
	— Нет, – я подняла одну руку, пытаясь остановить его.
	— Ты никуда не пойдёшь, – пропыхтел он, схватив меня за плечо и прижимая к себе, – Я не отпущу.
	— Нет, пожалуйста, не надо, – я заплакала, когда он накрыл грубым поцелуем мои губы, попыталась оттолкнуть его, но тщетно.
	— Агата, да я мстил. Да, я так ненавижу его, что решил воспользоваться тобой, чтобы причинить ему боль. Я узнал, что у него появилась постоянная любовница и специально снял квартиру по соседству, чтобы соблазнить тебя, – быстро заговорил он, крепко держа меня руками, – Но всё пошло не так…
	Он покрывал короткими поцелуями моё лицо, сминал мою кожу пальцами – не отпускал.
	— Пожалуйста, прости. Я не думал, что всё зайдёт так далеко. Я не думал, что я начну влюбляться в тебя.
	— Ты врал мне, – тихо сказала я, – Ты врал всё это время.
	— Агата… Я ошибался, я не хотел…
	— Отпусти, выпусти, – крикнула я, извернувшись и залепив ему пощёчину.
	Он резко разжал руки и отстранился, потирая щёку. Я смотрела на него, не веря своим ушам, глазам, не веря себе – как это могло произойти со мной? Дышала часто, всхлипывала, стараясь не проронить ни слезинки.
	— Агата, – вырвалось у него, когда я всё–таки не сдержалась и солёная вода стекла по моей щеке, а за ней вторая, третья – оставляя тонкие влажные дорожки, – Агата, прости меня, – прошептал он, обхватив моё лицо ладонями, – Прости, – снова прижался ко мне губами, мягко, нежно.
	Я укусила его, почувствовала привкус крови во рту. Он зашипел, отстранился и бросил на меня яростный взгляд. Подняв его руку, я повернула надписью к нему и всунула под нос.
	— Читай, – сказала резко, дрогнувшим голосом.
	— Агата…
	— Прочитай, что тут написано! – крикнула я.
	Он закрыл глаза, покачал головой и выдохнул одними губами:
	— Доверие.
	Я кивнула и отпустила его запястье, брезгливо вытерев пальцы о подол своего платья.
	— Тебе можно доверять, как ты думаешь?
	— Агата…
	— Я знаю, что меня зовут Агата! Ответь: тебе можно доверять? Честно.
	Расмус замолчал, продолжая сверлить меня глазами. Глубоко вздохнул, качнул головой и отступил на шаг.
	— Нет, – шепнул он.
	— Он обманывал меня, он пользовался мной. Но он никогда не давал мне надежды, Расмус, – он начал трясти головой, а я продолжила, – Для меня он был просто любовником, не больше. Я никогда не… Я никогда его не…
	Проглотив то самое, заветное слово, я сжала и разжала пальцы одной руки; второй вцепилась в толстую чёрную кожу так, чтобы не обронить.
	— Ты хотел быть лучше своего папаши, но на самом деле ты такой же подонок, как и он, – выплюнула я слова, чтобы больнее его ранить – так же, как он меня, – Но кое в чём ты его всё–таки обскакал. Знаешь в чём?
	Он отрицательно покачал головой и прищурился, сжав губы.
	— У тебя член больше, – я хлопнула его по плечу, – Удачи, Расмус. Мои вещи можешь выкинуть, мне больше не нужны воспоминания о вашей ебанутой семейке.
	Я толкнула его, он послушно отступил в сторону. Прижала кошелёк к груди, подошла к входной двери и вышла на площадку, громко хлопнув за собой. Бросила последний взгляд на соседнюю квартиру и Андруса, сидящего на ступеньках и размазывающего кровь по лицу. Он посмотрел на меня, встрепенулся и открыл рот, но я резко оборвала его:
	— Скажешь хоть слово, придётся не только нос делать, но ещё и зубы новые вставлять. Тварь, – прошипела я последнее слово, судорожно вздохнула и побежала вниз.
	Долго шла по тротуару в домашних тапочках, вытирая слёзы по щекам и трясясь всем телом. Короткие всхлипы вырывались из груди, и я прижимала к себе единственное, что я смогла забрать. Единственное, что принадлежало мне – паспорт, кредитки и деньги, которые успела заработать в Греции.
	На глаза попалась чёрная вывеска над подвальным помещением. Быстро посмотрев по сторонам, я перебежала проезжую часть и спустилась по ступенькам. Дёрнула тяжёлую металлическую дверь на себя и вошла внутрь.
	— Девушка, мы закрываемся, – сказал высокий мужчина с густой бородой, – Могу вас записать на ближайшее…
	— Пожалуйста, – выдохнула я, стараясь не смотреть на его руки, – Мне нужно. Пожалуйста.
	Его брови медленно поползли вверх от удивления.
	— Большая работа? – осторожно спросил он, косясь на кушетку, накрытую тонкой одноразовой простынёй.
	— Нет. Всего одно слово, – всхлипнула я, – Вот здесь, – ткнув дрожащей рукой под левую грудь, показала я.
	Мужчина вздохнул, покачал головой. Пристально посмотрел мне в глаза – я отвела взгляд.
	— Ложись и открой это место.
	Я послушно стянула бретельки платья и легла на кушетку, уставившись глазами в потолок. Зажмурилась – в голове всё ещё мелькали обрывки фраз, крики – его и мои. Ложь, вся эта ложь; всё было ложью – вся моя жизнь.
	Запах антисептика раздражал ноздри, а потом по коже пополз холодок. Звук надеваемых нитриловых перчаток заставил вздрогнуть и замереть.
	— Что за слово? – мягко сказал мужчина, вглядываясь в моё зарёванное лицо.
	Я прошептала ему, на английском, и он кивнул.
	— Пожелания к шрифту?
	— Без разницы. Чем крупнее, тем лучше, – ответила я, вытирая нос протянутой мне салфеткой.
	— Ой, девочка. Пожалеешь ты ещё. Нельзя делать такие вещи на эмоциях.
	— Мне это нужно, – грубо ответила я.
	Больше мы не говорили – он готовил всё для работы, а я лежала на кушетке, напряжённая, скованная страхом – будет ли больно? Будет ли больнее? Когда раздался противный жужжащий звук, мои слёзы высохли, оставив соль на щеках; но тут же ручейками полились снова – когда кожу проткнул первый удар.
	— Могу заморозить, если очень больно.
	— Нет. Я вытерплю, – сквозь зубы процедила я.
	Он водил иголкой по моему телу, пропитывая тонкой салфеткой чёрную краску и мою кровь. Зудящая боль, отдающаяся барабанной дробью на ребре, сливалась с болью душевной и слёзы продолжали течь по моему лицу до тех пор, пока он не сказал:
	— Готово.
	Я медленно села, выпрямилась и просипела:
	— Есть зеркало?
	Указав за мою спину, мужчина выпрямился и отложил машинку на металлический столик на колёсиках.
	Я придержала платье на талии, подошла к своему отражению и погладила красную, припухшую кожу.
	Под левой грудью, там, где у меня ещё совсем недавно было сердце, теперь появилось слово. Всего одно–единственное, большими крупными буквами – чтобы запомнить на всю жизнь.
	ЛЖЕЦ.
	
	You can get addicted to a certain kind of sadness
	Like resignation to the end
	Always the end
	
	Gotye feat. Kimbra «Somebody that I used to know»
	
	В опустевшей комнате, убранной горничной, стояли две односпальные кровати. На стекле не осталось больше отпечатков – оно блестело, наполированное до прозрачности. Чистота должна была сгладить воспоминания, но грудь всё равно болезненно сжалась, когда я зашла внутрь.
	Оглядев номер беглым взглядом, я вышла обратно и спустилась с патио, направляясь по дорожке в сторону комнаты Маши с Катей.
	Постучала, мне сразу же открыли. Я вяло улыбнулась, Машка понимающе покачала головой, распахнула дверь и шагнула в сторону, пропуская меня. Я звонила ей, перед тем, как купить билет на самолёт – узнала, нужен ли аниматор до конца сезона. Она переговорила с администратором, в обход Пеэтера, который сразу доложил бы моему бывшему соседу где я, и меня позвали обратно до октября.
	— Привет, – сказала Катька, – А ты без Расмуса?
	Маша шикнула на неё, и Катерина быстро заткнулась, округлив глаза. Я сглотнула, состроила равнодушное лицо и втащила в комнату небольшую спортивную сумку с вещами – то, что усела купить перед вылетом. Машка прикрыла дверь, погладила меня по плечу и спросила:
	— Сдвинем кровати или кушетку попросим?
	— Мне всё равно, – пожала плечами я, – Можно я душ приму с дороги?
	— Да, конечно. Ванная там же.
	Я зашагала в заданном направлении, сжимая ремешок в руках. Щёлкнула выключателем, вместе со светом задребезжала вентиляция и из решётки под потолком выпорхнули хлопья пыли. Поставила сумку в раковину, раскрыла и вытащила из неё единственную сменную одежду и купальник. Взглянула на своё отражение, передёрнулась и сняла платье с нижним бельём. Прочитала надпись на своём теле – жирную и кричащую. Забралась в душевую, включила холодную воду, и подставила лицо под струи, чтобы смыть непрошенные слёзы.
	Я вернулась в рай на Земле. Только теперь я одна и больше не чувствую магии этого места.
	Это место перестало быть для меня домом.
	
	So when we found
	That we could not make sense
	Well you said that we would still be friends
	But I'll admit that I was glad that it was over
	
	Gotye feat. Kimbra «Somebody that I used to know»
	
	Стараясь не шуметь, я склонилась над унитазом. Меня выворачивало на изнанку уже битых пятнадцать минут. Липкое, неприятное ощущение, пробежало по позвоночнику, но я отмахнулась от него всего одной мыслью: «Отравилась».
	— Агата? – послышался сонный голос Маши.
	— Я в порядке, – промычала я перед очередным спазмом.
	Выплюнула желчь, опустила щёку на ободок, который даже не успела поднять. Выдохнула и зажмурилась.
	— Агат, вы предохранялись? – осторожно спросила она, опускаясь на пол.
	— Да, – шепнула я, – Временами. Если не было резинки, он вытаскивал… – я тихо булькнула, и снова начала блевать.
	Блин, даже не позавтракала – откуда вообще такое количество рвоты?
	— Я не хочу тебя расстраивать, но ты уже большая девочка и должна понимать, что «вытаскивание» не стопроцентная гарантия, – она собрала мои волосы с лица и приподняла их.
	— Бля–а–ть, – промычала я, – Этого не может быть, – выдохнула, когда всё закончилось.
	Опустила крышку унитаза, приподнялась и села на фаянсовый трон, прислонившись лбом к коленям. Послышался шум спускаемого в канализацию содержимого моего желудка – Маша нажала кнопку спуска на стене.
	— Воды? – предложила она.
	— Да, – пробормотала я.
	Она вышла, что–то тихо сказала Кате, и вернулась с холодной бутылкой. Я приложила её ко лбу, опираясь спиной на бочок, потом открутила крышку и сделала осторожный глоток ледяной жидкости.
	Хлопнула дверь, я посмотрела на соседку.
	— Я отправила её в круглосуточную аптеку на ресепшен, – спокойно пояснила она.
	Я, молча, кивнула, отпила ещё один глоток и закрыла глаза рукой.
	Катька вернулась быстро, вошла в ванную и протянула маленький пакет. Посмотрела обеспокоенным взглядом, открыла рот, чтобы сморозить очередную глупость – Маша резко развернула её и отрезала:
	— Пошли.
	Я зашуршала пакетом в руках, когда они прикрыли дверь. Вдохнула–выдохнула, и достала коробку. Повертела, усмехнулась инструкции на греческом языке и вытащила из упаковки тонкую бумажку и стаканчик. Провела все нужные манипуляции, думаю, подробности не нужны, и положила полоску на раковину. Помыв стаканчик, выкинула его в мусорку, и начала отбивать ногой нервный ритм, ожидая результатов.
	— Ну? – Машка неожиданно нарисовалась рядом и обняла меня за плечи.
	— Что ну? – огрызнулась я, – Это жопа.
	Чёткие розовые полоски посмотрели на меня с укором. Две. Тест положительный.
	— Что будешь делать?
	Я опустила голову и зажмурилась.
	— Аборт? – вяло ответила я вопросом на вопрос.
	Маша отпустила мои плечи в глубоко вздохнула.
	— Это, конечно, твоё дело, но… Подумай ещё раз. Потом будешь жалеть.
	— Тебе откуда знать? – подняв на неё глаза, я столкнулась с её взглядом в отражении.
	Она передёрнула плечом.
	— У каждой есть свои скелеты в шкафу.
	Я фыркнула, сполоснула руки и взяла полоску теста в руки. Сложила надвое и выбросила к стаканчику – хлопнув крышкой помойного ведра.
	— Слушай. Нам с Катькой предложили работу после окончания сезона, – Маша помялась с ноги на ногу, – Одна российская семья, им нужна няня и домработница. Зарплату обещают хорошую и мы думаем остаться, уже нашли небольшую квартиру в Ханье. Если… Ну в общем, подумай. Может быть, останешься здесь?
	Кивнув, я наклонилась к крану, чтобы умыть лицо. Прополоскала рот, подняла голову и нахмурилась, взглянув на своё отражение.
	Как можно было так влипнуть?
	
	Now and then I think of all the times you screwed me over
	But had me believing it was always something that I'd done
	And I don't wanna live that way
	Reading into every word you say
	You said that you could let it go
	And I wouldn't catch you hung up on somebody
	That you used to know...
	
	Gotye feat. Kimbra «Somebody that I used to know»
	
	Маша долго объясняла врачу на ломаном греческом суть моей «маленькой» проблемы, и исправляла его «Испанию» на «Эстонию». Бедняга и слышать о такой стране не слышал, вот незадача.
	В общем, кое–как мы друг друга поняли. Провели все анализы, сделали ультразвук и отправили моему гинекологу в Таллинн, чтобы меня поставили там на учёт. Я не была уверена в том, что останусь в Греции после октября, поэтому надо было подстраховаться – оказалось, что пособие по рождению ребёнка в Эстонии будут выплачивать, если на учёт встать до двенадцати недель.
	У меня было десять.
	Смутно вспомнила, что была задержка – я не обратила на неё внимания, подумала из–за перелётов, стресса и вообще… Короче, мне – двадцать пять, а я непроходимая дура.
	Непроходимая беременная дура, если быть точной.
	В отеле меня по–тихому перевели в детскую комнату – набираться опыта и не мозолить глаза клиентам округлившимся животом. Почему–то он сразу стал заметен всем, и мне в том числе, едва я сделала тест. Вырос на глазах, как бывает в мультиках.
	Я попросила Костю прикинуться моим парнем, и он старательно играл эту роль на глазах у Пеэтера. Знаю, какие новости дойдут до нашего общего знакомого – и пусть. Так будет лучше. О ребёнке решила ему не говорить. Я не готова, и не уверена, что ему это нужно. Решила всё сама – за себя. Ну, и за ещё одного маленького человечка.
	Не могу сказать, что ощущала себя феей. Я вообще не испытывала восторгов от своей беременности – меня выворачивало наизнанку каждое утро, и каждый раз, когда я чувствовала запах рыбы. Детей постояльцев возненавидела лютой ненавистью – шумные, капризные и наглые. Но играть в волейбол с животом, походим на половину мяча не представлялось возможным, так что, терпела этих маленьких спиногрызов, сцепив зубы.
	По ночам гадала – не совершила ли я ошибку, оставив ребёнка? Я не страдаю предрассудками и не считаю аборт грехом – в конце концов к детям нужно быть готовой. А я не была готова. Но выбора у меня уже не было – в конце сезона срок был уже шестнадцать недель.
	УЗИ показало мальчика – даже не знала, радоваться или плакать. Тайно, в глубине души, хотела девочку – чтобы не напоминала о своём отце, который оказался подлецом и последней сволочью.
	Когда отель закрыли, я перебралась к Маше и Кате в квартиру – небольшую, двухкомнатную, но уютную и солнечную. Разговаривала с родителями по скайпу, долго скрывала своё интересное положение, но к зиме призналась. Папа не обрадовался, но стойко молчал и оставил свои замечания при себе. Мама спрашивала про отца ребёнка, но после первой моей брошенной резко фразы все вопросы отпали сами собой.
	Родила прямо перед своим днём рождения, в начале марта – купного мальчишку с карими глазами. По сморщенному красному личику было не понятно, на кого он похож, и я надеялась, что на меня, и не только глазами.
	В Греции оформила пособие, неплохое. Много денег ушло на наблюдение за беременностью и сами роды – цены бешеные, но девчонки помогали. Выделили мне отдельную комнату, купили кроватку и всё необходимое. Когда получила первые деньги, отдала им за аренду – поблагодарила за помощь, как могла.
	Сын радовал, даже несмотря на крики по ночам – мучали колики. Я старательно кормила грудью, питалась по схеме, выданной врачом и давала ему специальные капли. Помогало мало, но к двум месяцам стало полегче. Девчонки радостно выдохнули – хоть и старались, по очереди качая Витьку на руках ночью, но вымотались сильнее меня – они ещё и работали.
	В мае открылся новый туристический сезон. До меня дошли слухи, что на острове появился Расмус. Я быстро собрала свои вещи, вещи сына, попрощалась с девочками, и полетела в Эстонию к родителям. Познакомить с внуком и подальше от него.
	Жалела только об одном – о тату, которую сделала тогда, на эмоциях.
	Прав был тот татуировщик.
	
	But you didn't have to cut me off
	Make out like it never happened
	And that we were nothing
	
	Gotye feat. Kimbra «Somebody that I used to know»
	
	— Виктор Викторович, – строго сказала мама, глядя на пухлощёкого карапуза, – Так делать нельзя.
	Он нахмурился и надул губы. Снова попытался ухватить её за волосы, но она откинула прядь с лица, и улыбнулась.
	— Такой хорошенький, Агата. Кто бы мог подумать.
	Да уж.
	— Папа скоро приедет? – спросила я осторожно.
	— Да, через часик где–то. Агуш, ты не бойся его. Он, хоть и делает суровое лицо, но в глубине души радуется – внук всё–таки.
	Я кивнула, и надвинула солнечные очки на глаза, прикрываясь от солнца. Витя захныкал, и я посмотрела в его сторону.
	— Давай сюда, – вздохнула я, – Пора кормить.
	— Доня, ты такая умничка. Я тебя кормила только месяц, а потом молоко пропало.
	— Молоко не может пропасть, – сквозь зубы процедила я, прикладывая сына к груди, – Это советские мифы.
	— Ой, ой, ой, – поцокала мать с улыбкой, – Какие мы образованные. Корми лучше молча, не умничай. Будешь чай?
	Я кивнула и погладила щёку сына кончиком пальца, чуть нахмурившись. На подбородке начала вырисовываться ямочка как у отца и взгляд стал таким… Тяжёлым. Вздохнула, улыбнулась ему, когда он посмотрел своими глазюками, не отрываясь от моей груди; жадно глотая и причмокивая; сминая крошечной ладошкой мою кожу, покрытую белыми растяжками.
	— Ешь, Витька, – приговаривала я, чуть покачиваясь, – Вот буду кормить тебя лет до трёх, а потом всё – до полового созревания женских титек не увидишь.
	Он улыбнулся, не выпуская сосок изо рта, а у меня защемило в груди – ну до чего же забавный он получился. Ещё и не говорит, а уже понимает каждое слово.
	Когда сын стал баловаться, оттягивая беззубыми дёснами мою кожу, я поморщилась и забрала у него чудо–природы с молочными железами, уложила на одеяло и потрепала по макушке с тонкими чёрными волосками. Мама принесла холодный чай с лимоном, мы устроились на газоне, глядя как малыш пытается ползти, задирая голую попку к верху.
	Я захотела в туалет, и скрылась в доме. Взглянула на своё отражение – загорелое, чуть поплывшее от беременности. Бросила взгляд на тату, ухмыльнулась и помыла руки.
	Ну, хоть она не расползлась в ширь.
	Иногда, очень редко, если тосковала – водила пальцем по чернилам и вспоминала его прикосновения и такие же чернила на смуглой коже. Слёзы со временем высохли, осталась только горечь – такая же острая, как запах его тела.
	Больно тоже уже не было. Боль постепенно прошла, когда родила сына – на её месте появилось чувство благодарности. Пусть предал, пусть обманул, пусть использовал – но подарил кое–что, оставил после себя напоследок что–то светлое и чистое.
	
	And I don't even need your love
	But you treat me like a stranger
	And that feels so rough
	
	Gotye feat. Kimbra «Somebody that I used to know»
	
	К зиме перебралась в город, сняла маленькую однушку в спальном районе, рядом с детской поликлиникой, родители помогали немножко. Витька начал болеть осенью – то сопельки, то кашель, температура иногда поднималась; пару раз ездили ночью с родителями в скорую – дорога занимала почти сорок минут. Когда, после очередной такой поездки нашла у себя несколько седых волосков, поговорила с папой и он поддержал моё решение.
	В декабре практически не выходили из дома – я держала сына на шерстяном одеяле в вязаных носках и включала масляный радиатор – сопли и хриплый, лающий кашель не прекращались. Врачи отмахивались – зубки лезут, а я чувствовала – что–то не так. Сидела с ним рядом, трогала лобик каждые пятнадцать минут, проверяя – горячий или нет. В аптечке всегда держала сироп и свечи от температуры.
	Та не заставила себя долго ждать – проснулась среди ночи, ребёнок – как печка. Первым делом раздела его, сняла памперс, поставила градусник – тридцать девять. Дала сироп, начала ходить с ним по тёмной комнате, прижимая к себе. Лекарство не помогло, через полчаса по–прежнему был горячий, вдобавок начал громко плакать. Пыталась успокоить, как могла и искала мобильный, чтобы вызвать бригаду скорой помощи.
	Оператор задавал стандартные вопросы: «Прививку делали?», «Какая температура?», «Кормить пробовали?», а у меня начиналась тихая истерика – теряем время. Нехорошее предчувствие не отпускало, вплетаясь противными щупальцами в позвонки, и я закричала в трубку, чтобы прислали бригаду скорее.
	Уже привычные лица – приезжали два или три раза к нам – вошли в квартиру. Быстро осмотрели, спросили про обтирания водкой – я соврала, что не помогло. Я не пользуюсь этим методом, в первый раз попробовала по совету матери – стало только хуже и всё равно поехали в больницу.
	Быстро собрала вещи с хныкающим ребёнком на руках – побросала памперсы, пелёнки и какую–то одежду в сумку, взяла две баночки с фруктовым пюре и автолюльку – если не оставят на ночь, придётся возвращаться на такси. Одевать его не стала – закутала в тёплое одеяло и натянула вязаную шапочку. Спустилась с врачами вниз, села в машину, пристегнулась, продолжая прижимать к себе сына, давясь слезами.
	— Девушка, не переживайте вы так, – попыталась успокоить меня медсестра, – Все детки болеют…
	Я не ответила, просто прижалась носом к горячей макушке, покрытой испариной – сняла шапочку сразу, чтобы ему не было жарко.
	Смотрела на горящие фонари вдоль дороги, пока скорая летела по ночному городу с включёнными мигалками – и молилась. Наверное, должна была привыкнуть, но никак… Страшно.
	Приёмное отделение с очередью – сезон детских болезней и вирусов. Называю личный код сына по памяти – вызубрила наизусть. Померили температуру – тридцать девять и пять, поставили свечку, и проводили в кабинет. Привычно держала ребёнка на немеющих от тяжести руках, но знаю – только спущу, снова закричит.
	— Так, что тут у нас, – устало сказал знакомый басистый голос, когда мне открыли дверь и пропустили внутрь.
	Я застыла, боясь двинуться дальше. Слёзы мгновенно высохли, по спине пробежал холодок – от пристального взгляда. Медленно выпрямилась и уставилась в светло–зелёные глаза и загорелое лицо.
	Он просканировал меня взглядом, отвернулся к монитору, и начал стучать по клавиатуре – наверное ищет историю болезни.
	— Сколько ему? – прохрипел удивлённо и склонил голову набок, читая то, что написано на экране.
	— Девять месяцев, – сухо сказала я, изучая его исподтишка.
	Не изменился. Совсем. Вот ни капельки. Чернила на коже скрыты под белым халатом, но из–под закатанных рукавов выглядывают очертания птицы на предплечье и большая надпись. Волосы только стали длиннее – отрастил немного, завивались на макушке.
	Как и у Витьки. А я гадала, в кого он такой кудрявый…
	— Прививки не делали? – Расмус продолжал читать электронную карту, хмурясь ещё больше.
	— Нет.
	— Температура?
	— Тридцать девять и пять, поставили диклофенак только что.
	— Возьми градусник на столе и садись, – коротко отрезал, продолжая пробегать глазами по строчкам.
	Знакомо перешёл на «Ты», не спросив разрешения.
	Я послушно взяла градусник с одноразовым пластиковым пакетом и всунула сыну подмышку. Прижала ручку, Витька начал вяло выворачиваться – не любит, когда его держат.
	— Кормить пробовала?
	— У него не болят уши! – рявкнула я, и тут же осеклась, сын завизжал от страха.
	Личико ребёнка покраснело до пунцового цвета. У меня началась дикая паника, нельзя, чтобы плакал так долго – температура будет ещё выше…
	— Витюшка, ну пожалуйста, – проскулила, прижимая его к груди, – Не плачь, тебе нельзя так много плакать…
	Слёзы полились по лицу – страшно. От бессилия; от того, что ничем не можешь помочь своему ребёнку; даже не знаешь, что с ним.
	Расмус молча посмотрел на меня, хмурясь ещё больше. Вздохнул глубоко, тряхнул головой и снял трубку телефона, стоящего на столе. Что–то сказал по–эстонски, разобрала только: «Подмени меня».
	— Пошли, – коротко отрезал, открывая дверь кабинета, – Сделаем анализы.
	Я послушно встала и промямлила:
	— А градусник?
	— Пока держи.
	Он выпустил меня, хлопнул дверью и быстрым шагом опередил, ведя по коридору к лифту. Я поплелась следом, покачивая Витюшку – вроде успокоился, только дышал слишком часто и громко.
	Вызвал кабину, бросив короткий взгляд на меня. Двери раскрылись, снова пропустил вперёд и вошёл следом. Нажал на кнопку второго этажа, и прислонился плечом к стенке. Градусник пропищал, Расмус встрепенулся:
	— Сколько?
	Я посмотрела на крошечный экран и медленно начала оседать на пол.
	— Тридцать девять и восемь.
	— Твою мать, – выдохнул он, поддерживая меня одной рукой.
	Нажал на кнопку третьего этажа – а я уже знаю, что это за отделение. Меня начало колотить, зубы застучали друг о друга, я распахнула глаза в ужасе и вцепилась в тонкую пелёнку, в которую укутала сына в смотровой.
	Дальше всё было, как в тумане. Витюшку затрясло, глазки закатились. Я вскрикнула, увидев белки вместо тёмных зрачков и завизжала в ужасе, когда его начало выкручивать у меня на руках и он захрипел. Расмус выхватил у меня ребёнка перед тем, как я упала на пол с диким воплем, и выбежал в распахнувшиеся двери лифта.
	На этаже послышались какие–то крики. Рваные эстонские фразы, медицинские термины. Загремела каталка, пролетела мимо меня, когда я выползла из лифта на дрожащих ногах. Молодая медсестричка пыталась мне что–то объяснить, я не понимала не слова, только спрашивала, вцепившись в её халат: «Что с моим ребёнком?».
	К утру до меня дошло – золотистый стафилококк, инфекция, занесённая в роддоме. Она может быть не активной долгое время, а потом, при ослаблении иммунитета начинает развиваться и вызывать различные воспаления – почек, лёгких… Органы начинают отказывать, один за другим.
	Обычно врачи не назначают детальный анализ крови – дорого. Все детки болеют – стандартная отмашка. Температура списывается на зубы, вирусы, простуду.
	А потом становится поздно…
	
	You didn't have to stoop so low
	Have your friends collect your records
	And then change your number
	
	Gotye feat. Kimbra «Somebody that I used to know»
	
	Поначалу я думала, что моя жизнь рухнула в тот момент, когда я увидела Витюшку в отделении реанимации под капельницами, подключённым к аппарату искусственной вентиляции лёгких.
	Но я ошибалась.
	Моя жизнь рухнула спустя неделю, когда кардиограмма на мониторе показала ровную линию.
	Этот противный писк стоял в ушах всё время, пока его пытались откачать и вернуть к жизни.
	Этот противный писк стоял в ушах, не заглушаемый даже моими отчаянными криками, когда я вцеплялась в халаты врачей и просила их не врать, не обманывать – ведь мой ребёнок не может умереть так рано.
	Этот противный писк преследовал меня, когда мы хоронили Витюшку в маленьком, крошечном, словно игрушечном гробике. С гранитного памятника, как издёвка смотрело его улыбающееся личико – такое живое и реальное, что я целовала ледяной камень, стоя на коленях в рыхлой земле. Я принесла на его могилку все его игрушки – яркие, солнечные, красочные. Любимую погремушку вложила в крошечную застывшую ручку и положила светящуюся в темноте соску рядом с щёчкой – чтобы не боялся, он у меня никогда не спал в темноте…
	Из глаз лились не слёзы, нет. Плакала кровью. Омывала ею память о нежной коже, пахнущей моим молоком; мягких завитках на макушке; беззубой улыбке. Забивалась в угол по ночам и стучала головой о стену – хотела умереть вместе с ним. Спрашивала у мира, у Бога – за что? Что я такого сделала, почему у меня не осталось ничего, почему у меня забрали всё, что у меня было?
	Наглоталась таблеток, мама нашла меня в ванной. Откачали. Долго слушала психолога, но молчала – сказать мне было нечего. Принимала успокоительные – без толку.
	Казалось, что содрали кожу заживо. Казалось, что разрезали живот от шеи до пупка и я видела собственные кишки. Казалось, что все кости разом сломали, превратив в труху. Файл: «Жизнь» удалён и восстановлению не подлежит, по какой–то глупой, нелепой ошибке системы.
	Я не сошла с ума, нет. В этом была вся проблема. Лучше бы положили в психушку, превратили пилюлями в овощ – без эмоций и чувств. Я продолжала жить дальше, без него; но с вечным напоминанием, отпечатком на теле и в душе. Я не научилась справляться, но плакать перестала – крови больше не осталось, высохла изнутри.
	Не осталось ничего.
	
	I guess that I don't need that though
	Now you're just somebody that I used to know
	
	Gotye feat. Kimbra «Somebody that I used to know»
	
	Игрушки на могиле быстро выцветали. Я покупала новые и приносила их раз в месяц – чаще ходить не могла. Родители забрали к себе, следовали по пятам – боялись, что снова попытаюсь уйти из жизни.
	Я не пыталась, ибо давно уже ушла.
	Шла на кладбище, с пустотой внутри и забитыми до отказа пакетами. Поседевшие в двадцать шесть лет волосы развевались на ветру, попадая в рот и глаза – когда расчёсывалась уже и не помню. Спотыкалась на неровной земле – ноги с трудом слушались, как только приближалась к знакомой тропинке. Подняла голову, вдохнула хвойный воздух – чуть потеплевший, пришла весна. Должна была быть наша вторая с сыном – сегодня день его рождения. Но не вышло…
	Пока шла мимо сосен, заметила вдалеке мужскую фигуру. Подошла ближе, замерла ненадолго, а потом шагнула дальше. Молча положила пакеты, и начала собирать побледневшие старые игрушки. Старалась не смотреть на того, что стоял неподалёку, опираясь о дерево и поднося сигарету к губам.
	Тихо разложила у памятника машинки, небольшой паровоз, резиновый мячик с ярким рисунком, плюшевую собачку Fisher Price – поющую песенки и читающую сказки. Улыбнулась детскому личику, присела и поцеловала в щёчку – всё, что осталось. Погладила глазки, губки, провела пальцами по голове. Села на пенёк, и вяло улыбнулась, достав из пакета небольшое творожное пирожное – ему как раз уже можно было бы попробовать. Поставила одну свечку – голубую с белыми полосками в центр и начала хлопать по карманам – зажигалки или спичек не было.
	Пальцы задрожали, губы затряслись – подступающие слёзы. Всегда старалась держаться здесь, но сегодня не получилось. Он подошёл сзади, протянул зажигалку, я взяла её, чиркнула кремнием и подожгла фитиль. Поставила пирожное, покрытое яркими фруктами и желе рядом с игрушками и сцепила зубы, чтобы не завыть.
	На плечо опустилась тяжёлая ладонь, от пальцев сильно пахло табаком.
	— Я не знала, что ты теперь работаешь в больнице, – тихо сказала я, продолжая смотреть на плавящийся воск свечи и её голубые слёзы, стекающие прямо на желе.
	— Решил возобновить учёбу, – ответил он хрипло, – Только пошёл в педиатрию. Подрабатываю в детском отделении.
	— Ясно.
	Он вздохнул, сделал шаг вперёд и опустился на корточки рядом. Посмотрел на памятник, достал ещё одну сигарету из пачки снова закурил.
	— Как ты?
	— Как видишь.
	— Сильно болит? – спросил задумчиво, не отрывая взгляда от портрета моего сына на граните.
	— Уже не болит, –ответила я.
	Зачем врать? Ведь правда ничего не осталось: ни чувств, ни эмоций – только холод. Даже боль проходила со временем; снова проходила, словно её и не было – дикой, разрывающей на части.
	— Мне жаль, – произнёс он между затяжками.
	— Мне тоже.
	Он медленно затянулся, выдохнул дым густым облаком, прищурился и посмотрел на меня.
	— Почему ты мне не сказала?
	— Какая теперь разница?
	— Тоже верно. Пойдём? – спросил осторожно, беря мою закоченевшую руку в свою ладонь.
	— Подожди. Давай ещё посидим немножко. Сегодня у Витьки день рождения, – тихо сказала я.
	Расмус сел прямо на землю, обнял меня за плечи, притянул к себе на колени и накрыл половинкой своего пальто. Я продолжала смотреть, как медленно догорает свеча, растекаясь по фруктовому желе и оставляя тусклые блики на лице моего сына.
	СВЕТ
	You and me, we're just believers
	Believing what we hold
	But sometimes we fall to pieces
	In the dusk
	
	Armin van Buuren feat. Christian Burns «This light between us»
	
	Когда добралась до дома, мама с криками и слезами бросилась мне на шею – была уже глубокая ночь. Они искали меня по всему городу, обзвонили морг и больницы, подняли на уши полицию. Я же сидела, закутавшись в пальто Расмуса на пирсе и разглядывала неспокойное море.
	Мы разговаривали, долго, мучительно долго. Я рассказывала ему о сыне, которого он никогда не знал; делилась воспоминаниями; показывала фотографии, которые удалить с телефона не поднялась рука. Он улыбался, хмурился, переспрашивал – впитывал мои слова и фразы, как губка. Обнимал сильными руками, вытирал застывшие на холодном морском ветру слёзы, просто молчал.
	Взял с меня обещание, что буду жить дальше. Как бы ни было больно, как бы ни становилось тяжело – просто буду жить, проживать каждый день, не оглядываясь назад. Я пообещала, хотя смутно представляла это возможным, но пообещала.
	Расстались, обменявшись робкими улыбками и неловкими поцелуями – в щёку.
	Отец орал, как раненый зверь, бил кулаками стену, когда прошла на кухню, включила чайник и бросила сухую заварку в кружку. Я вжимала голову в плечи, чувствуя свою вину – ведь чуть не довела их до того же состояния, в котором пребывала сама. В голове что–то щёлкнуло – пусть потеряла ребёнка, но ведь есть и другие люди, за которых несу ответственность, которых люблю и которые меня любят. Заварила ароматный напиток на всех, налила в три кружки и села за стол, начав им рассказывать о том, как жила всё это время – начиная со своего романа с «женатым» мужчиной, упустив некоторые интимные детали, естественно.
	Мама слушала, открыв рот; отец – молча и хмурясь. Когда излила душу, отлегло и лёгкие как будто снова наполнились кислородом – вдохнула полной грудью и впервые за долгое–долгое время улыбнулась по–настоящему – открыто и весело. Как держала всё накопившееся в себе? Сама не знаю.
	Разошлись под утро, оставив немытые чашки на столе и лёгкую горечь, витающую в воздухе. Я специально открыла окно – чтобы она растворилась, рассеялась к тому моменту, как мы проснёмся.
	На следующий день долго стояла перед зеркалом, изучая своё отражение. Наклоняла голову набок; морщилась, когда серые волосы обрамляли лицо – ведь молодое ещё, ни одной морщинки, а из–за седых прядей выгляжу, как старушка.
	В тот же вечер вышла из парикмахерской с иссиня–чёрными, подстриженными по плечи. На ногтях был ярко–жёлтый лак с блёстками, а на губах – розовая помада. В руках держала большой букет разноцветных тюльпанов – купила в цветочном ларьке, чтобы раскрасить траурную черноту в яркие краски. Городские витрины отражали шагающую по тротуару молодую невысокую девушку – новую Агату, которая начала новую жизнь.
	В день рождения купила пышный зефирный торт с клубникой. Ела его прямо руками, морщась от удовольствия – вместе с кисло–сладким вкусом взбитого крема как будто почувствовала вкус жизни.
	Конечно, я изменилась не сразу. Конечно, какое–то время засыпала с трудом и просыпалась в холодном поту – снилось то, что пережила недавно. Но всё равно дышать было легче, кости срастались, в венах наливалась новая кровь, а кожа постепенно заживала.
	Вспоминала Витюшку, каюсь. Смотрела на свои руки и ощущала его тельце в ладонях. Видела отражение в своих глазах – его глаза, такие же тёмные.
	Начала снова ходить к психологу, но на этот раз слушала её и говорила сама. Женщина оказалась толковой, к тому же не понаслышке знала, что я пережила – сама в своё время потеряла сына, правда он был старше – сбила машина, когда возвращался из школы. Сказала одну фразу, я её запомнила: «Взрослых детей терять больнее, потому что мы вкладываем в них больше и возлагаем на них больше надежд». В ту ночь, после этой беседы, я долго крутилась в кровати и думала над её словами – а ведь права. И я не одна такая в своём горе, есть и другие; и им так же больно, даже хуже. Но ведь живут дальше, значит и я могу. Для чего–то мне было дано это испытание, значит надо его пройти.
	В мае позвонила в Грецию – узнать, вакантно ли место аниматора в гостинице. Решила вернуться на Крит – там осталось что–то важное, любимое, тёплое и солнечное. Поняла, что именно там произошло всё хорошее, а всё плохое было здесь – в Эстонии. Собрала чемоданы, попрощалась с родителями и улетела на весь туристический сезон, втайне думая о том, что, скорее всего, останусь и после.
	В этом году в отеле было много новых лиц – парни и девушки. Маша с Катей вернулись домой, что–то у них не задалось. Братья, Костик и Сашей, тоже устроились в другом месте. Мне это было на руку – не задавали неприятных вопросов.
	— Ребят, у нас тут раньше была одна традиция, думаю можно её поддержать, – сказала, отпивая сладкий коктейль, который приготовил special for me бармен–грек, строящий мне глазки без остановки, – Мы в первый день за общим столом делали снимок.
	— Так у нас уже неделя прошла, – девчонки переглянулись и пожали плечами.
	— Ну и что, – парировала я, улыбнувшись, – Давайте сделаем, на память.
	Подозвала Димитриоса, того самого бармена, он быстро нарисовался рядом.
	— Take a picture, please, – протянула ему свой телефон с включённой камерой.
	— As usual? – подмигнул он мне.
	Я кивнула, проглотив остатки своего коктейля и быстро прожевав сладкую консервированную зелёную вишенку. За столом началось движение, все быстро сдвинулись покучнее. Щелчок, мой телефон протянут обратно. Я улыбаюсь, глядя на этот снимок.
	Как и раньше, все склонились над телефонами и включили беспроводную связь. Я отправила фотокарточку на двенадцать аппаратов и поставила её на обои. Потом подумала недолго, зашла в Instagram впервые за долгое время и выставила фото с пометкой «Я в Раю».
	
	So we should dance like this forever
	We're safer on the ground
	When a million lights surround you
	And you're moving to the sound
	
	Armin van Buuren feat. Christian Burns «This light between us»
	
	— Агата, – протянул моё имя Пеэтер, – Сегодня у нас диско будет. Набросай Маркусу список песен, чтобы повеселее.
	— Хорошо.
	— Ты как? – осторожно спросил, вглядываясь в моё лицо.
	Я пожала плечами и улыбнулась:
	— Нормально. Слушай, у меня одна идея есть, – быстро выпалила я, чтобы тема о моём «Как» заглохла, – Что если за победу в конкурсах у бассейна дарить постояльцам ужин в a–la–carte? Вам это не накладно, а им будет приятно, к тому же будут рассказывать о таких фишках больше.
	Он почесал затылок, нахмурился и посмотрел в сторону ресторана. Вернул взгляд на моё лицо.
	— Идея неплохая.
	— Обдумай. Можно даже сделать что–то романтическое, в основном играют пары.
	— Может лучше, ужин в номере? Или шампанское, клубника…
	— Или так. Ты у нас тут главный, – я хлопнула его по плечу и рассмеялась, – Мысль я тебе подала, ты её прорабатывай.
	Так в гостинице появилась традиция – за победу в конкурсах пары находили после ужина в своём номере бутылку сладкого шампанского и корзину с фруктами. Может быть вам она не кажется оригинальной, но людям нравилось. Через две недели у бассейна после завтрака было не протолкнуться, едва аниматоры выходили из ресторана – мы всегда (за исключением ужина) кушали чуть позже. Пришлось придумывать новые конкурсы, потому что некоторые так преуспели в плавании на надувных матрасах, что выигрывали по два, а то и три раза.
	Я улыбалась. По вечерам сидела в компании с ребятами, смеялась шуткам и потягивала сладкие коктейли – с небольшой дозой алкоголя, но слабенькие, не дурнела. Танцевала до упаду – слава Богу, что в основном туристы были молодыми и активными. За мной начал ухаживать один из парней – ненавязчиво, то цветок порвёт с куста и вставит в волосы, то придёт утром и проводит на завтрак. Я не отшивала, но и не позволяла приблизиться – к новым отношениям не была готова морально.
	В середине июня в отель приехал Расмус. Его подселили в соседний номер, я жила с Ритой – из Архангельска. Мы с ним обменивались короткими фразами, не враждебно, но чуть настороженно. Он смотрел исподтишка, я всегда чувствовала его взгляды, но не приближался больше, чем позволяют приличия. Я не стала гадать, почему он снова сменил работу – не моё дело, но он обронил как–то, что опять бросил учёбу – не его всё–таки. Слишком тяжело.
	Я его, в общем–то понимала, так что с расспросами не лезла.
	Единственное, что больно резануло по сердцу, когда впервые увидела его в плавках – на левой груди, прямо под крылом матери, появилась крошечная чёрная ладошка. Я тогда уставилась на неё не моргая, даже звуки из головы куда–то исчезли – только пустота.
	А потом улыбнулась и посмотрела ему в глаза, прошептав одними губами: «Спасибо».
	Он ничего не ответил, лишь медленно кивнул и бросил задумчивый взгляд на моё лицо.
	За ужином сидели рядом. Точнее, справа сидел Расмус, а слева – Марат, тот самый, который ненавязчиво ухаживал. Что–то лепетал мне на ухо, какую–то несусветную чушь, но вино к еде подали чуть крепче обычного, и я хохотала, как оголтелая. Раскраснелась, поняла, что стало душно – ведь сколько раз говорила себе не пить «благородный» напиток. Быстро доела остатки салата со своей тарелки, пожелала всем спокойной ночи, и поднялась из–за стола. Немного качнуло, но равновесие удержала и побрела в наше крыло, чтобы рухнуть лицом вниз на кровать.
	В воздухе стоял сладковатый свежий запах – lantana kamara – удивительное растение, которое цветёт здесь круглый год, к тому же каждый день меняет окраску. Аромат чем–то напоминает мяту или мелиссу. Перед моей комнатой как раз ветвится такой кустарник – пахнет неимоверно и действует лучше любого успокоительного чая, а уж я–то знаю в них толк.
	— Агата, – окликнули сзади.
	Я обернулась и посмотрела на Расмуса, догоняющего меня быстрыми шагами. Удивилась немного, когда подошёл близко, слишком близко.
	— Я провожу тебя, – немного резковато сказал он.
	Уже отвыкла.
	— Хорошо, – ответила я, пожав плечами.
	Мы шли молча, но я заметила, что он постоянно порывается о чём–то спросить. Не могла сдерживать понимающую улыбку – забавный. Вроде уже и не мальчик, двадцать пять, а мнётся как подросток.
	У ступеньки, ведущей на патио осторожно взял меня за руку и переплёл свои пальцы с моими. Я начала впитывать это давно забытое ощущение – какого–то наивного трепета и волнения. Позволит ли он себе больше?
	Он позволил – лёгкое прикосновение губ к губам. Мягкое, ласковое и нежное. Прижал одну ладонь к моему лицу, провёл пальцами по щеке, подбородку, волосам – будто вспоминал.
	У меня по позвоночнику пробежала не горячая, нет – чуть тёплая волна. Такая же ласковая, мягкая и нежная, как его прикосновения. Погладила спину, оставив после себя едва уловимый след и отступила, когда Расмус отстранился.
	— Прости, – прошептал сдавленно, – Не сдержался.
	Моя рука сама поднялась и обхватила его затылок. Я встала на цыпочки и поцеловала его – чуть настойчивее, чем он – сама. Расмус вздрогнул от неожиданности, а потом обнял меня за талию двумя руками и прижал к себе – сильно и порывисто. Смял ткань льняного платья пальцами, оторвал от земли, держа так крепко, как ещё никогда не держал.
	Застонал в мой рот, когда я обхватила его ногами и быстро перепрыгнул ступеньку. Толкнул дверь моей спиной, внося в комнату. Посадил куда–то: то ли подоконник, то ли письменный стол, дёрнул платье вверх, снимая через голову. Тёплые волны, накрывающие мою кожу, становились горячее с каждым разом, когда прикасался – чуть нетерпеливо, но осторожно, словно я – хрустальная.
	Руки помнили – сами потянули вверх его футболку, а потом дёрнули шнурок на шортах. Было немного страшно – после родов близости не было, словно девственница, смешно сказать. Расмус наклонился, пристально посмотрел в мои глаза, словно ожидая чего–то. Не удержалась – втянула его нижнюю губу в рот, начала посасывать, мысленно улыбнувшись хриплому рыку.
	Его трясло, как в лихорадке – сдерживался изо всех сил. Смотрел на моё тело, впитывал каждую чёрточку – к былым формам вернулась, но на коже остались тонкие белёсые напоминания. Долго разглядывал надпись под грудью, а потом провёл по ней большим пальцем – словно пытаясь стереть. Ласкал грудь губами, языком, посасывал мою кожу, сминал пальцами. Я тихо постанывала, плавясь от его прикосновений – ведь никто так не прикасался. Целую вечность.
	Когда почувствовала горячую плоть на своей плоти, вздрогнула. Посмотрела на него, он тоже замер в нерешительности. Наклонил голову, поцеловал, погрузил язык в мой рот и лаская его изнутри и так же медленно начал погружаться в меня – неторопливо, томно, бережно. Остановился, когда я чуть заметно напряглась – небольшой дискомфорт, не более. Подхватил ладонями под попу и перенёс на кровать, мою, кажется, а может и Ритки. Вздохнул, когда я протяжно застонала – глубоко, слишком глубоко. Толкнулся назад, упираясь лбом в мой лоб, и крепко зажмурился. Снова медленно погрузился, сорвав у меня короткий стон.
	— Расмус, – прошептала в его губы.
	— Агата, – прошептал он в ответ, перед резким толчком.
	Я вскрикнула, он проглотил этот звук. Снова резко толкнулся, я вцепилась пальцами в его плечи – остро. И ещё раз – вызвал дрожь по всему телу.
	Жадно глотала ртом воздух – кричать не могла. Кончила в одно мгновение, всего несколько глубоких толчков и забилась под ним, царапая ногтями. Спина выгнулась дугой, почувствовала его рот на своём соске, и голова закружилась – хорошо, слишком хорошо. Он начал двигаться быстро, сжимая мои волосы пальцами и оттягивая мою голову назад. Кусал жилку на шее, посасывал её, до тех пор, пока не рухнул на меня сверху – обмякший, подрагивающий, часто дышащий.
	Тихий шорох открываемой двери, а потом громкое: «Ой». Я захихикала, чуть приглушённо, придавленная весом его тела. Он тоже засмеялся – мне в шею, потряхивая плечами. Приподнялся на локтях, посмотрел на меня с озорной улыбкой и прикусил подбородок.
	— Кажется, твоей соседке негде ночевать, – просипел он, подмигнув мне.
	— Твоя комната свободна, – я зарылась пальцами в его колючий затылок и провела носом по щеке – всё такой же терпкий запах.
	— То есть, я остаюсь здесь? – он прищурился и подёргал бровями.
	— Я думала, что ты не закончил, – надув губы, промямлила я, – Ты обычно держишься дольше.
	— Язва, – буркнул он, быстро поцеловав меня, – А как же сон?
	— Сон для слабаков, – ответила так же, как и он когда-то.
	
	Don't waste another moment
	It's waiting for you now
	So dive in this new beginning
	Let the glowing show you how
	
	Armin van Buuren feat. Christian Burns «This light between us»
	
	Магия Крита вернулась. Рассеянные солнечные лучи пробивались сквозь шторы на окне в комнату, ласкали мои плечи вместе с его рукой – всегда обнимал и прижимал к себе во сне. В телефоне появились новые фотографии – наши отпечатки; его кожа и рисунки; мои коленки с лежащими на них загорелыми мужскими ладонями; моя голова на его груди и наши пальцы, переплетающиеся на крошечной ладошке.
	В конце сентября стояли на берегу и смотрели на серый остров Киссамос, что маячил вдалеке. Его колючая щека прижималась к моему виску, ладони гладили мои плечи, а я держала свои пальцы на животе – пока ещё плоском. Белый песок медленно таял в ногах, уносился волной и уплывал на глубину, забирая с собой прошлое. Там, впереди, было только будущее – светлое и счастливое. Главное не упустить, не опоздать, крепко держать в ладонях и не отпускать.
	В октябре сняли квартиру, остались на Крите. Сидели, кутаясь в пледы на крошечном балконе – температура воздуха семнадцать градусов, но за лето слишком привыкли к жаре – зябко. Расмус по–прежнему курил – не часто и стараясь не дымить в мою сторону, но бросить так и не смог, хотя пробовал.
	Когда родила, в середине апреля, заплатили врачам за детальное обследование ребёнка – подстраховаться. Всё было в порядке, и липкий страх отступил вместе с вердиктом врачей: «Абсолютно здорова».
	Дочка. Родила девочку, красивую, кареглазую и кудрявую. Назвали Викторией – дань памяти.
	Мои родители приехали к нам в мае на месяц. Квартира была небольшой, но уютной – поселили их в отдельной комнате, а сами перебрались с ребёнком в гостиную. Показали наш отель, бухту и все красоты этого острова; мама выкопала у подъезда то самое ароматное растение – сказала, попробует прижить дома в горшке.
	Отцу Расмус понравился – сказал, что напоминает ему себя в молодости. Я улыбалась, наверное – прав. Ведь говорят, что дочери всегда выбирают себе мужей, похожих на отцов. Оба молчаливые, с пристальным взглядом – они подолгу сидели в тишине и смотрели куда–то вдаль. Общались, словно мысленно, и едва заметно кивали каким–то непонятным и неслышимым нам с мамой вещам, понимающе улыбаясь.
	Викуська была спокойной и тихой – плакала редко. Я улыбалась и смахивала слёзы счастья, когда находила их с Расмусом спящих в обнимку – его татуировки выделялись кричащими пятнами на фоне нежной детской кожи. К крошечной ладошке на его груди прибавилась вторая – остановиться уже не может, весь в отметинах и напоминаниях. На шее появился мой портрет и имя большими буквами – Агата. Я добавлять рисунков на своё тело не стала, просто изменила прежний – теперь под левой грудью, в завитках и линиях было одно слово – чтобы помнить.
	ЖИЗНЬ.
	
	We'll take a ride outside together
	The streets are lined with gold
	And where the good become the wanted not the sold
	
	Armin van Buuren feat. Christian Burns «This light between us»
	
	В ванной журчала вода, и я тихо прошмыгнула внутрь, скинула одежду прямо на пол и отодвинула душевую шторку. Шагнула к нему, обняла со спины, провела ладонями по плоскому животу вниз.
	— Агата, – прошептал он, когда мои руки сжались вокруг его члена.
	Лёгкая улыбка тронула мои губы, и я спрятала её у него на плече.
	— Расмус, – ответила тихо и хрипло.
	— Что ты делаешь?
	— А на что это похоже?
	Я зажмурилась, чувствуя, как под моими руками наливается и тяжелеет его плоть – горячая, шелковистая. Поцеловала в щёку и закусила свою губу, когда начал поворачиваться.
	— Ты уверена? – осторожно спросил он, вглядываясь в моё лицо, – В прошлый раз тебе было некомфортно.
	— В прошлый раз мне было хорошо, – я устало закатила глаза.
	— Я не хочу сделать тебе больно, – он прикрыл глаза и глубоко вздохнул.
	— Расмус, если ты сейчас меня не трахнешь, я клянусь, что найду себе любовника.
	Его глаза распахнулись, округлились, он обхватил меня руками и развернул спиной к стене.
	— Только попробуй, – прорычал в лицо, а я хрипло рассмеялась, закидывая одну ногу на его бедро.
	Он обрушился грубым поцелуем на мои губы, но тут же смягчился – злость быстро прошла. Провёл мокрыми руками по моим бокам, бёдрам, чуть отстранился и погладил чувствительную кожу с внутренней стороны – я шумно выдохнула. Опустил глаза и посмотрел жадным взглядом на мою грудь – от жара в глазах почувствовала болезненный прилив молока.
	— Спит? – спросил приглушённо, едва расслышала в шуме льющейся воды.
	— Спит.
	— Не проснётся?
	— Нет, – я невольно улыбнулась.
	Он опустил голову и провёл языком по моей груди. Потом припал к соску, чуть сжал его губами – я тихо ахнула. Положила руку на его шею, не позволяя отстраниться, и потёрлась о его бедро.
	Пальцы осторожно двинулись по моему бедру, прикоснулись к моей плоти, погладили клитор – как пушинки. Я прислонила голову к кафельной плитке и закрыла глаза от удовольствия.
	Его рот на моей груди стал голодным – уже не осторожничал, покусывал соски. Простонал, когда молоко побежало, сделал глоток и поднял голову, сверкнув глазами.
	— Чувствую себя извращенцем, – шепнул у моих губ, поцеловал и провёл сладким языком по моему.
	Мягкое касание, а потом он проникает пальцем внутрь – осторожно, так осторожно. Медленно гладит меня изнутри, надавливает на клитор ладонью – и я почти на грани. Убирает руку, и обхватывает меня под ягодицами, приподнимает и осторожно входит одной головкой – то ли дразнит, то ли проверяет.
	Я шевелюсь ему навстречу, и он проникает наполовину. Сдавленно стону, вцепляюсь в его плечи руками – прося большего. Целую в губы, покусываю небритый подбородок – колючий, острый, ахаю, когда врывается внутрь на всю длину.
	Моё дыхание короткое и рваное – воздуха не хватает. Его – точно такое же. В глазах любовь и нежность, горькая вина – за небольшую боль, которую причиняет. Я сжимаю ноги вокруг него сильнее, и тогда он начинает двигаться, продолжая прижимать меня к стене и крепко держать руками.
	Плавно и медленно, мучительно медленно. Мне нужно больше, и я кусаю его шею, слыша низкий горловой звук и его прерывистое дыхание. Он резко отстраняется и так же резко толкается в меня, мои зубы снова сжимают его кожу – чтобы не закричать. Ещё один толчок, мощный и глубокий – приходится зажмуриться. И ещё – начинаю дрожать, волны жара проходят через тело.
	По коже, его и моей, льётся чуть тёплая вода – но нам горячо. Он снова находит мою грудь, жадно припадает к ней и тихо стонет, чувствуя молоко на губах. Я пытаюсь не кричать, не стонать слишком громко, но это невыносимо тяжело и громкий звук вырывается из глотки. Мой рот тут же накрывает его ладонь – горячая, пахнущая моим телом, и он начинает трахать меня жёстче, зная, что я уже на пике и вот–вот…
	Ещё немного…
	Совсем чуть–чуть…
	Мой крик приглушён его рукой – почти не слышно. Я сжимаюсь, как пружина вокруг него, извиваюсь в его руках, ударяюсь головой о стену. Чувствую его взгляд на своём лице, его губы на моей щеке, а потом он прикусывает мочку и целует под ушком. Мои мышцы снова сводит судорогой, и он вдавливает свою ладонь в моё лицо, когда я издаю громкие всхлипывающие звуки ещё раз.
	— Чёрт возьми, – рычит он, опуская руку на моё бедро и сжимая его с такой силой, что мне становится больно.
	Вбивает меня в стену всем телом, толкается и резко замирает, подрагивая. Чувствую его щетину на шее, а потом лёгкий поцелуй, перед тем, как он поднимает голову.
	— Люблю тебя, – говорит заплетающимся языком.
	— И я тебя, – отвечаю, погладив по колючей макушке, – И я тебя люблю.
	ИЗНУТРИ
	I will take this light between us
	Keeps me breathing through the storm
	My head above the crowd
	Can you see this light between us?
	So come a little bit closer now
	It's in our eyes
	It's in our eyes
	
	Armin van Buuren feat. Christian Burns «This light between us»
	Тёплый ветерок пробегает по коже. В воздухе витает какой–то свежий аромат – не помню название этого растения, надо спросить у Агаты.
	Слышу шорох балконной двери, а потом чувствую лёгкий поцелуй на макушке. Её лицо склоняется передо мной и тут же морщится, когда из моих ноздрей вылетают клубы дыма – не любит.
	Я улыбаюсь, глядя, как она обходит маленький круглый столик на нашем балконе и садится напротив, закинув свои ноги на мои бёдра. Чуть передёргивается – зябко, но расслабляется, когда я накрываю ладонью её коленку – острую, худенькую.
	— Уснула? – спрашиваю полушёпотом.
	— Она и не просыпалась, – Агата улыбается мягкой улыбкой, – Просто поела и дрыхнет дальше.
	Мой взгляд невольно падает на глубокий вырез её футболки, и я сглатываю, видя ложбинку на пышной, налитой молоком груди. Затягиваюсь в последний раз и тушу сигарету, чуть прищуриваясь – дым попадает в глаза.
	— Расмус, это нормально, что ты не можешь оторваться от моих сисек. Не нужно этого стесняться, – она тихо смеётся, её грудь колышется, и я облизываю губы быстрым движением.
	Долбаный извращенец. Она же кормящая мать, а я о чём думаю?
	— Если хочешь, можешь с ними поиграть, – она приподнимает свои восхитительные сиськи руками, и лукаво улыбается.
	Я запрокинул голову и простонал в свои ладони.
	— Перестань, ради Бога, – пробормотал я.
	— Я знаю, что ты хочешь почувствовать, какого это – когда твой член будет между ними, – заговорщицки шепчет она.
	С губ срывается матерное ругательство, и я мотаю головой в разные стороны, стряхивая это наваждение. Поднимаю голову, смотрю на неё – дёргает бровями. Маленькая чертовка.
	Она продолжает улыбаться, но в её глазах появляется тень грусти, быстро сменяющая озорными искорками. Я гляжу на неё, гадая: как? Как она справляется?
	Я до сих пор не понимаю, как она живёт дальше. Я постоянно живу с болью, она сжирает меня изнутри, не даёт мне дышать полной грудью. Боль от предательства; от лжи; от того, что не смог помочь матери – был слишком увлечен разукрашиванием морды отца и не заметил, как она схватилась за грудь, медленно сползая по стене. Боль от того, что сам был предателем – использовал девушку, которую смог полюбить по–настоящему, впервые в жизни. Хотел сделать
	больно другим – ему, ей, а в итоге сам остался с ощущением, как будто душу рвут на части каждый Божий день.
	Агата же просто… Живёт. Улыбается. Смеётся. Шутит.
	Как? Как у неё получается? Откуда у неё берутся силы?
	— Расмус? – обеспокоенно произносит она, придвигаясь ближе.
	Её ладонь накрывает мою – тёплая и мягкая. Я моргаю и снова смотрю на её лицо – чистое, ясное. Живое.
	Как?
	— Я знаю, о чём ты думаешь, – тихо говорит она.
	Моя бровь медленно ползёт вверх от удивления. Она поворачивает голову, смотрит куда–то в сторону и снова улыбается, но на этот раз грустно.
	— Ты знаешь, когда Витюшка умер, я пыталась покончить с собой, – она говорит это так легко и непринуждённо, а у меня по волосы на затылке дыбом встают от ужаса, – Наглоталась таблеток. Мама нашла меня в ванной, когда я была уже в пограничном состоянии – вроде ещё в сознании, но уже не в силах двигаться.
	Её тёмный взгляд сканирует пространство, словно высматривает что–то там. Уголки губ приподняты в улыбке, но глаза выдают – в них плещется боль и тоска.
	— Мама подняла меня рывком за волосы, перекинула через бортик ванной и всунула два пальца в рот, до самой глотки, чтобы вызывать рвоту. И держала меня так, пока я не выблевала все таблетки. Откуда у не были силы? Я не знаю. Просто она это сделала, – судорожный вздох, а затем Агата продолжает, – Когда я в первый раз улыбнулась, она не ответила на мою улыбку. В её глазах был страх – думала, опять что–то устрою. Через какое–то время она начала улыбаться в ответ – сначала напряжённо и натянуто, а потом искренне.
	Она замолчала, перевела взгляд на меня.
	— Боль не проходит. Можно сколько угодно себя убеждать в том, что её нет. Но она есть, – пожимает плечами, гладит кончиками пальцев мои костяшки.
	— Как? – озвучиваю давно мучающий вопрос вслух.
	— Ты – это не только ты, Расмус. Ты – это ещё и люди, которые тебя окружают. Которые тебя любят. Не будет их – не будет и тебя. И наоборот, не будет тебя – не будет их. Ради них стоит жить дальше. Всё просто.
	Я медленно сглотнул и осторожно кивнул – принимая её правоту. Агата привстала, поцеловала меня в уголок губ и села на свой стул обратно.
	— Мотай на ус, мальчишка, – подмигнула она.
	— Я младше тебя всего на два года, – невольно улыбнулся и фыркнул.
	— Ну–ну, – она промычала, запрокинув голову назад.
	Мой взгляд снова опустился на её грудь. Я закусил губу, и зажмурился, перед тем, как выпалить:
	— А они долго будут такими?
	Агата уставилась на меня с прищуром, а потом надула губы и задумалась.
	— Ну, ещё где–то полгода. Потом не будут так наливаться.
	— Чёрт.
	— Что?
	— Родишь мне ещё одного?
	ВСЁ