Самиздат от лялямбы .
************************************************************************
Автор:Миклош Нисли.
Я был ассистентом доктора Менгеле.

Заявление.
Я, нижеподписавшийся, доктор Миклош Нисли, врач по специальности и бывший узник немецких концентрационных лагерей, заявляю, что эта книга, повествующая о самых мрачных временах в истории человечества, была написана мной в строгом соответствии с реальностью и без малейших преувеличений. Я выступаю в роли свидетеля и невольного участника работы крематориев Освенцима, в чьих печах сгинули миллионы отцов, матерей и детей.

Будучи главным врачом крематориев, я составлял сотни патологоанатомических отчётов и собственным лагерным номером подписывал результаты вскрытий. Их заверял мой начальник доктор Менгеле, и я отправлял эти документы почтой на адрес Берлин-Далем, Институт биолого-расовых и антропологических исследований, в один из самых известных медицинских центров Третьего Рейха. Они до сих пор могут быть найдены в архивах этого исследовательского института.

Взявшись написать эту книгу, я не стремлюсь к литературному успеху. Я прошёл через невообразимый ужас тех времён не как писатель, а как врач. Так же и теперь, рассказывая о них, я выступаю не как репортёр, а как врач.

Орадя-Нагиварад, март 1946.

Подписано: Доктор Миклош Нисли.

Моим жене и дочери – спасшимся из Лагеря Смерти

Глава-1

Май 1944 года. Теплушки забиты людьми, по девяносто человек в каждой. Дышать в них невозможно от запаха мочи из переполненных вёдер.

Депортационный поезд. Уже четыре дня сорок одинаковых вагонов катились по рельсам, сначала через Словакию, потом по территории Центрального правительства, увозя нас в неизвестном направлении. Мы были первой группой из миллиона венгерских евреев, приговорённых к смерти.

Позади остались Татры, мы проехали мимо вокзалов Люблина и Кракова. Во время войны эти два города служили лагерями для перемещённых лиц – а точнее, лагерями уничтожения, так как сюда сгоняли врагов нацизма со всей Европы и подвергали сортировке для дальнейшего убийства.

Чуть больше часа езды от Кракова – и поезд остановился на какой-то более-менее крупной станции. На табличке готическими буквами было написано «Аушвиц», но мы никогда не слышали этого названия.


Выглянув в щель теплушки, я увидел странную суету вокруг поезда. Конвой СС, сопровождавший нас всю дорогу, сменялся новым. Проводники покидали поезд.  По случайно услышанным обрывкам разговоров я понял, что наше путешествие близится к концу.

Цепочка вагонов продолжила движение, и спустя двадцать минут снова остановилась. Раздался пронзительный гудок локомотива.

Сквозь щель я увидел землю, напоминавшую пустыню – желтоватая глина, как в Восточной Силезии, кое-где покрытая группками деревьев. Бетонные столбы, снизу доверху увитые колючей проволокой, тянулись ровными рядами до горизонта. Знаки предупреждали, что проволока находится под высоким напряжением. На огромных квадратах, ограниченных столбами, стояли сотни бараков, крытых зелёным толем. Насколько хватало глаз, правильными прямоугольниками простирались эти искусственные кварталы.

По лагерю бродили оборванные фигуры в полосатых тюремных робах. Кто-то тащил доски, кто-то орудовал киркой и лопатой, а вдали ещё одна группа людей укладывала толстые брёвна в кузова ожидавших грузовиков.

Через каждые три-четыре метра по периметру возвышались сторожевые башни, в которых стояли эсэсовцы, опираясь на автоматы. Значит, вот он, концентрационный лагерь Освенцим – или, как называли его любящие всё сокращать немцы, KZ (произносится «КаЗет»). Мягко говоря, не самое приятное зрелище – но на тот момент любопытство пересилило в нас страх.

Я оглядел соседей по теплушке. Наша группа состояла из двадцати шести докторов, шести фармацевтов, шести женщин, наших детей и нескольких пожилых людей обоих полов – наших родителей и других родственников. Они сидели на чемоданах и на полу, усталые и безразличные ко всему. На их лицах было выражение мрачного ожидания, которое не могло рассеять даже волнение от прибытия, наконец, на станцию. Некоторые дети спали. Другие жевали остатки еды. Те, кому уже ничего не досталось, безуспешно пытались смочить пересохшие губы сухими языками.

Тяжёлые шаги заскрипели по песку. Послышались окрики, прервавшие наше монотонное ожидание. Кто-то взломал замки на теплушках. Дверь приоткрылась, и мы услышали, как они отдают нам приказы.

- Все на выход, ручной багаж с собой. Тяжёлые вещи оставить в вагонах.

Мы спрыгнули вниз и повернулись помочь жёнам и детям спуститься, потому что пол вагонов был на высоте полутора метров от земли. Охранники выстроили нас вдоль рельсов. Перед нами стоял молодой офицер СС, в начищенных до блеска сапогах и выглаженной форме, с золотой розеткой на лацкане. Я не разбирался в подразделениях СС, но по его нашивке на рукаве предположил, что это врач. Позже я узнал, что он глава отряда СС, что зовут его доктор Менгеле, и что он главный врач концлагеря Освенцим. Он присутствовал при каждом прибытии поездов и производил «медицинский отбор».

Через несколько мгновений мы подверглись тому, что в Освенциме называлось «отбором». После него каждый жил в соответствии со своей судьбой.

Сначала эсэсовцы быстро разделили нас на мужчин и женщин, оставив детей младше 14 лет с матерями. Так наша прежде единая группа сразу распалась на две. Чувство панического ужаса охватило нас. Но охранники отвечали на наши взволнованные вопросы снисходительно, почти дружески. Не стоит беспокоиться. Их уводят в душ и на дезинфекцию, так положено. После этого мы снова будем вместе с семьями.

Пока они были заняты сортировкой, я огляделся вокруг. При свете заходящего солнца пейзаж, увиденный мной через щель в теплушке, стал более зловещим, угрожающим. Одна вещь сразу привлекла моё внимание: громадная квадратная труба из красного кирпича, сужающаяся к вершине. Она была выше двухэтажного здания и походила на странную фабричную трубу. Меня особенно поразили языки пламени, вырывавшиеся между громоотводов по углам. Я попытался вообразить, что же надо готовить на таком огромном огне. И внезапно понял, что мы в Германии, стране крематориев. Я провёл в этой стране десять лет, сначала будучи студентом, потом врачом,  и знал, что даже в самом маленьком городке был свой крематорий.

Значит, «фабрика» оказалась крематорием. Чуть дальше я увидел второе здание с трубой, за ним, почти скрытое деревьями, третье – их трубы испускали то же пламя. Слабый ветерок принёс дым в мою сторону. Нос и горло заполнил тошнотворный запах горелой плоти и палёных волос. Было над чем поразмыслить. А тем временем началась вторая стадия отбора. Одной большой толпой мужчины, женщины, дети, старики должны были пройти перед отборочным комитетом.

Доктор Менгеле, специалист по «медицинскому отбору», подал знак. Прибывшие снова выстроились в две группы. Колонна слева состояла из стариков, калек, немощных, женщин с детьми младше четырнадцати лет. В колонне справа стояли только здоровые мужчины и женщины: те, кто мог работать. Там я заметил мою жену и четырнадцатилетнюю дочь. У нас больше не было возможности говорить друг с другом, оставалось только обмениваться жестами.

Тех, кто не мог сам идти, пожилых и сумасшедших погрузили на грузовики «Красного креста». Некоторые из старших докторов в моей группе спрашивали, не могут ли и они сесть в грузовики. Машины уехали, и левая колонна по пять человек в ряд, охраняемая эсэсовцами, отправилась вслед. Через несколько минут их уже было не видно за деревьями.

Правая колонна стояла на месте. Доктор Менгеле приказал всем врачам выйти вперёд. Затем он подошёл к этой новой группе из примерно пятидесяти докторов и попросил выйти тех, кто учился в немецких университетах, обладал хорошими знаниями патологии и занимался судебной медициной.

- Будьте очень осторожны, - добавил он. – Вы должны действительно подходить по требованиям, потому что иначе…  - его угрожающий жест говорил сам за себя. Я взглянул на своих товарищей. Может быть, они были напуганы. Но какая разница! Я уже принял решение.

Я выступил вперёд. Доктор Менгеле подробно расспросил меня, где я учился, как звали моих профессоров патологии, как я познакомился с судебной медициной, долго ли я занимался практикой и т.д. Видимо, мои ответы его удовлетворили, потому что он немедленно отделил меня от остальных и приказал моим коллегам вернуться в ряды. Пока что они были в безопасности. Ибо теперь я должен сообщить правду, которой тогда не представлял, –  левая колонна и все уехавшие на грузовиках через несколько минут вошли в двери крематория. Откуда никто никогда не возвращался.


************************************************************************


Глава-2

Стоя в одиночестве, на некотором расстоянии от остальных, я задумался о неисповедимых и извилистых путях судьбы, ведь как раз в Германии я провёл самые счастливые годы.

У меня над головой небо было светло от звёзд. Лёгкий вечерний ветерок был бы освежающим, если бы не приносил время от времени запах гари из крематориев Третьего Рейха.

Сотни прожекторов, установленных на бетонных столбах, сияли ослепительным блеском. И всё же за этой цепочкой огней воздух становился будто более плотным, обволакивая лагерь густой завесой, сквозь которую виднелись только размытые контуры бараков.

Вагоны опустели. Пришли какие-то мужчины, одетые в лагерные костюмы, и разгрузили багаж, оставленный нами внутри. Потом они поставили вещи на ждавшие рядом грузовики. В наступающей темноте очертания сорока вагонов постепенно пропадали из виду, пока те, наконец, окончательно не слились с окружающей местностью.

Доктор Менгеле отдал последние указания отрядам СС, подошёл к своей машине и сел за руль, жестом велев мне присоединиться к нему. Я забрался на заднее сиденье рядом с младшим офицером СС, и мы поехали. Машина подпрыгивала на глинистой лагерной дороге, разбитой и покрытой выбоинами от весенних дождей. Свет прожекторов пролетал мимо нас, всё быстрее и быстрее, и вскоре мы остановились перед бронированными воротами. Часовой эсэсовец выбежал со своего поста пропустить знакомую машину. Мы проехали ещё несколько сот метров по главной лагерной дороге – по обеим сторонам стояли бараки – и снова остановились перед зданием, выглядевшим приличнее других. Табличка над входом гласила: «Лагерная контора».

Внутри за столами работали люди в одежде узников, с глубокими, умными глазами и тонкими лицами. Они тут же поднялись с мест. Доктор Менгеле подошёл к одному из них, на вид лет пятидесяти, с обритой наголо головой. Я стоял позади оберштурмфюрера и не слышал, о чём они говорили. Доктор Зенткеллер, заключённый и, как я позже узнал, врач лагеря F, согласно кивнул головой. По его просьбе я подошёл к столу другого узника. Клерк порылся в поисках чистых бланков, затем задал несколько вопросов обо мне, записал ответы на карточке и в толстой книге и передал карточку охраннику. Мы вышли из комнаты. Проходя мимо доктора Менгеле, я слегка кивнул. Увидев это, доктор Зенткеллер не удержался от замечания (скорее ироничного, чем злого), что такие церемонии здесь не приняты, и не стоит изображать гражданина мира в концлагере.

Стражник отвёл меня к другому бараку, над дверями которого было написано «Ванны и дезинфекция», и передал меня и карточку следующему эсэсовцу. Ко мне приблизился заключённый и забрал медицинскую сумку, затем обыскал меня и велел раздеться. Парикмахер обрил голову и всё тело и отправил в душ. Там мою голову тёрли раствором хлорида кальция, таким едким, что ещё несколько минут я не мог открыть глаза.

В следующей комнате вместо моей одежды мне выдали тяжёлую, почти новую куртку и полосатые брюки. Мои туфли опустили в чан всё с тем же хлоридом кальция и вернули мне. Новый костюм оказался почти впору (я задумался, что за бедняга носил его до меня). Но надолго погрузиться в размышления мне не дали – ещё один узник засучил мне левый рукав и начал умело наносить татуировку на предплечье, сверяясь с номером на карточке. Контуры синего цвета проступили почти сразу.

- Рука немного опухнет, - успокоил он меня, – но через неделю всё пройдёт, и номер будет чётко виден.

Так я, доктор Миклош Нисли, прекратил существовать; с этих пор я становился просто узником концлагеря номер А 8450.

Внезапно я вспомнил другую сцену. Пятнадцать лет назад ректор Медицинской школы университета Фридриха Вильгельма в Бреслау тряс мне руку и желал блестящего будущего, вручая диплом «с поздравлениями от совета».


************************************************************************


Глава-3

Пока что моё положение было терпимым. Доктору Менгеле нужен врач. Значит, думал я, меня отправят в какой-нибудь немецкий город на замену ушедшему на фронт местному врачу, занимавшемуся, в том числе, и судебной медициной. Надежду внушало и то, что по приказу доктора Менгеле мне выдали не лагерную мешковину, а прекрасный костюм.

Было уже за полночь, но любопытство не давало поддаться усталости. Я внимательно слушал каждое слово начальника барака. Он знал всю организацию лагеря, имена эсэсовцев, возглавлявших отдельные его части, узников, занимавших важные посты. Я узнал, что Аушвиц – не рабочий лагерь, а самый большой лагерь смерти в Третьем Рейхе. Ещё он рассказал об «отборах», проводимых ежедневно в бараках и госпиталях. Сотни узников каждый день увозили на грузовиках в крематории – всего в нескольких сотнях метров отсюда.

От него я узнал и о жизни в бараках. В каждом, не в силах даже вытянуться в полный рост, спали вповалку от восьмисот до тысячи человек. В тесных отсеках они лежали вдоль и поперёк, положив ноги соседям на голову, шею, грудь… Забыв о всякой гордости, они толкали, пинали, кусали друг друга, лишь бы только добыть ещё пару драгоценных сантиметров спального места. Потому что спать им оставалось недолго: подъём был в три утра. Охранники, вооружённые резиновыми дубинками, живо выгоняли всех из «кроватей». Полусонные, толкаясь локтями и сталкиваясь, узники выползали наружу и становились перед бараком. Начиналась самая бесчеловечная процедура лагеря – перекличка. Заключённые стояли рядами по пять человек. Дежурные выстраивали их по порядку. Конторский служащий распределял их по росту, сначала высоких, а за ними низких. Наконец, прибывал начальник барака, хорошо одетый и откормленный. Он тоже носил тюремную робу, но его форма была чистая и выглаженная. Он презрительно оглядывал ряды, чтобы убедиться, что всё в порядке. Видимо, оказывалось не всё, так как он, размахивая кулаками, заталкивал всех носивших очки из переднего ряда вглубь. Почему? Никто не знал. Никто и не пытался задумываться, потому что в концлагере не стоило искать логических объяснений подобным действиям.

Это развлечение продолжалось несколько часов. Они пересчитывали ряды по пятнадцать раз, слева направо, справа налево и всеми вообразимыми способами. Если кто-то выбивался из строя, весь барак приседал час с поднятыми руками, дрожа от усталости и холода. Потому что даже летом ночи в Освенциме были холодные, а лёгкие куртки заключённых плохо защищали от ветра и дождя. Но и зимой, и летом перекличка начиналась в три и заканчивалась в семь часов утра с прибытием офицеров СС.


Начальник барака, преданный слуга эсэсовцев, всегда выбирался из заключённых-уголовников. Его можно было опознать по типичной зелёной нашивке. Он вытягивался в струнку и рапортовал об общем числе узников в его бараке. Теперь наступал черёд эсэсовцев осматривать ряды: они пересчитывали людей и записывали результат в блокноты. Если кто-то из заключённых за день умирал – а таких всегда находилось пять-шесть, а то и десять сразу – они всё равно должны были присутствовать на поверке. В буквальном смысле присутствовать: раздетый догола труп поддерживали двое его живых товарищей до самого конца переклички. Потому что количество узников всегда должно сходиться, и неважно, живы они или нет. Иногда у отряда, который в тачках свозил тела умерших, было слишком много работы, и он не появлялся несколько дней. В этом случае нужно было ежедневно выносить трупы на перекличку до тех пор, пока их не заберут. Только после этого их имена вычёркивали из общего списка.

После всего, что я узнал, я не жалел о своём решении – так я хоть немного улучшил себе условия. Будучи выбран на должность врача в первый же день, я не затерялся в общей массе и избежал антисанитарии карантинного лагеря.

Я сохранил человеческий облик благодаря гражданской одежде, а спать в тот вечер меня положили на койке в медицинском кабинете двенадцатого «госпитального» барака.

В семь утра подъём. Врачи из моего отделения и весь персонал госпиталя выстроились перед бараком для переклички. Она заняла две-три минуты. Пересчитывали не только умерших за ночь, но и лежачих больных. Трупы здесь так же выносили рядом с остальными.

Во время завтрака – а ели мы в комнатах – я познакомился с коллегами. Главным врачом госпитального барака номер 12 был доктор Леви, профессор из университета Страсбурга. Ему помогал доктор Грас, профессор загребского университета. Оба – прославленные по всей Европе светила медицины.

Практически без лекарств, вынужденные работать плохими инструментами и в условиях, когда не хватало простейших асептиков и антисептиков, они изо всех сил старались облегчить страдания товарищей – невзирая на собственное горе, забыв об усталости и опасности.

В Освенциме самый здоровый человек выдерживал побои, голод, грязь, тяжелейшую работу не больше трёх-четырёх недель. Что уж говорить о тех, кто уже приезжали в лагерь больными? В обстоятельствах, когда легко забыть, что ты человек, не то что врач, эти доктора выполняли свою работу с потрясающей преданностью. Их примеру следовали и шестеро их подчинённых. Все они были молодыми врачами из Франции и Греции. Уже три года они ели лагерный хлеб из диких каштанов, смешанных с опилками. Их жёны, дети, родственники и друзья были убиты сразу по прибытии. Сожжены. Если даже они случайно попадали в правую колонну, то выносили эту пытку не больше двух-трёх месяцев, и, как и «избранные», исчезали в печах.

В полном отчаянии, без всякой надежды, они, тем не менее, самоотверженно пытались хоть как-то помочь живым мертвецам, чья судьба была в их руках. Да, пациенты этого госпиталя – живые мертвецы. Чтобы попасть в лагерную больницу, надо было действительно серьёзно заболеть. По большей части, от людей оставались кожа да кости от обезвоживания и истощения, губы трескались, лица опухали, и они страдали от неизлечимой дизентерии. Тела их покрывали отвратительные нарывы и гнойные язвы. Вот таковы были больные концлагеря. Таких больных нужно было лечить и успокаивать.


************************************************************************


Глава-4

Мне всё ещё не сказали точно, чем придётся заниматься. Как-то, обходя лагерь в компании врача из Франции, я заметил нечто вроде пристройки сбоку одного из бараков. Снаружи она была похожа на сарай или кладовку. Однако внутри оказался стол из толстых неотёсанных досок высотой почти с взрослого человека, стул, ящик с инструментами для вскрытий, бадья в углу. Я спросил, для чего эта комната.

- Это единственная прозекторская в лагере, - ответил мой коллега. – Она уже давно не используется. Вообще-то я не знаю здесь никого, кто обладал бы достаточной квалификацией, чтобы проводить вскрытия. Очень может быть, что твоё присутствие как раз и связано с планами доктора Менгеле вновь этим заняться.

Мысль эта несколько испортила мне настроение – я-то уже представлял, что работаю в современной лаборатории, а не в лагерном сарае. За всю медицинскую практику мне ни разу не приходилось проводить операции такими примитивными инструментами и в столь скудно оборудованной комнате. Даже в деревнях, куда меня вызывали делать вскрытия после убийств и суицидов, и действовать надо было прямо на месте, условия были лучше, чем здесь.

Тем не менее, я смирился с неизбежным – в лагере даже такое место было неплохим вариантом.  Правда, я не мог понять, для чего же тогда мне выдали почти новую одежду, если работать предстоит в этой грязной конуре. Но здесь смысла задумываться о подобных противоречиях не было.

Прогуливаясь с французским коллегой, я взглянул сквозь колючую проволоку. Там бегали и играли голенькие темнокожие ребятишки. Женщины с креольского типа лицами, в разноцветных платьях, сидя группками прямо на земле, наблюдали за ними и болтали с полуобнажёнными мужчинами. Это был знаменитый «Цыганский лагерь». Этнологи Третьего рейха причислили цыган к низшей расе. Соответственно, их сгоняли сюда из Германии и со всех оккупированных территорий, но, благодаря католической вере, им оставили право жить семьями.

Всего их было около четырёх с половиной тысяч. Они не работали, но их назначили надзирать за соседними еврейскими бараками – и они пользовались этой властью с нечеловеческой жестокостью.

Была в цыганском лагере и ещё одна любопытная вещь: экспериментальные бараки. Возглавлял исследовательскую лабораторию доктор Эпштейн, профессор пражского университета, всемирно известный педиатр и узник концлагеря с 1940 года. Ему ассистировал доктор Бендель из медицинской школы университета Парижа.

Проводилось три вида опытов. Первые касались причин появления близнецов: интерес к этим исследованиям возрос после рождения пятерни Дион десять лет назад. Вторые – изучение биологических и патологических особенностей, приводящих к рождению карликов и гигантов. И третьи – попытки отыскать лекарство и причины болезни, в просторечье называемой «сухая гангрена лица».

Это страшное заболевание чрезвычайно редко встречается: в обычной практике с ним почти никогда не сталкиваются. Но здесь, в цыганском лагере, оно было распространено и среди взрослых, и среди детей. Из-за такого обилия материала эксперименты двигались очень хорошо, и был ощутимый прогресс в разработке лекарства.

Согласно медицинским наблюдениям, «сухая гангрена лица» часто возникает в сочетании с корью, скарлатиной и брюшным тифом. Однако эти болезни и общие антисанитарные условия лагеря, скорее всего, являлись только одним из способствующих факторов в развитии гангрены, потому что также существовали в чешском, польском и еврейском лагерях. Но от неё особенно страдали цыганские дети. Отсюда сделали вывод, что есть прямая связь между «сухой гангреной» и наследственным сифилисом, так как процент сифилитиков среди цыган был очень высок.

Исходя из этого, разработали новое лекарство, состоявшее из смеси антималярийных инъекций и препарата «Новарсенобензол» – и результаты были весьма обнадёживающие.

Доктор Менгеле ежедневно заходил в экспериментальные бараки и активно участвовал во всех стадиях исследования. Он работал вместе с двумя врачами-заключёнными и художницей Диной, чьи способности очень помогали мероприятию. Дина была родом из Праги и находилась в концлагере уже три года. Как ассистентке доктора Менгеле, ей полагались особые привилегии, недоступные обычным узникам.


************************************************************************
Глава-5

Доктор Менгеле был неутомим. Он проводил долгие часы в лабораториях, потом отправлялся к платформам, где по полдня отбирал узников – ежедневно прибывали четыре-пять поездов из Венгрии.
Всё новые колонны уходили в окружении эсэсовцев, рядами по пять человек. Я увидел, как выстроилась очередная из них. Мой наблюдательный пункт находился в отдалении от рельсов, и вид загораживал лабиринт колючей проволоки, но было заметно, что эти люди прибыли из какого-то довольно большого города. Их одежда была ладно скроена, на многих – новые поплиновые плащи, а чемоданы сделаны из дорогой кожи. В своём городе, где бы он ни находился, они вели культурную, комфортную жизнь. И за этот смертный грех они сейчас должны были поплатиться.
В бесконечной череде дел Доктор Менгеле нашёл время и для меня. К двери комнаты для вскрытий подъехала телега, управляемая узниками. Они сгрузили два трупа. На груди у покойников были нарисованы мелом буквы Z и S (Zur Sektion), обозначавшие, что мне надо провести вскрытие. Глава 12 барака выделил мне в помощники образованного узника. Вдвоём мы перетащили один из трупов на операционный стол. Я заметил, что на шее у него выделялась толстая чёрная полоса. Значит, повесился – или был повешен. Взглянув на второе тело, я понял, что тут смерть вызвана электрическим ударом. Это было ясно по небольшим кожным ожогам и жёлто-красным пятнам вокруг них. Либо он сам бросился на проволоку под высоким напряжением, либо его толкнули – оба варианта были обычным делом в лагере.
Процедура всегда была одинакова, будь то суицид или убийство. На вечерней перекличке имена умерших вычёркивались из общего списка, а их тела погружали на «катафалки» и перевозили в лагерный морг. Там другой грузовик транспортировал их в крематорий, в среднем по сорок-пятьдесят человек в день.
Эти два трупа были первыми, которые доктор Менгеле отправил мне для изучения. За день до этого он велел мне выполнить работу как следует. Я собирался исполнить его приказ как можно лучше.
Подъехала машина. «Внимание!» – раздалась команда из барака. Прибыли доктор Менгеле и два старших офицера СС. Они выслушали рапорты начальника и врача барака и прямиком отправились к моей комнате, сопровождаемые узниками-докторами лагеря F. Они встали вокруг стола, как будто мы были на занятии по патологии в медицинском центре, и данный случай представлял особенный интерес. Внезапно я осознал, что это был мой экзамен, а присутствующие – экзаменаторы, очень важные и опасные экзаменаторы. Также я видел, что мои товарищи-врачи скрестили пальцы за меня.
Никто не знал, что я провёл три года в институте судебной медицины в Боросло, где изучил все возможные формы суицида под руководством профессора Штрассемана. Теперь узнику А-8450 стоило как следует припомнить всё, что когда-то умел доктор Миклош Нисли.
Я начал вскрытие. Сначала рассёк череп, затем грудную клетку и, наконец, брюшную полость.
Я вынул все органы, отметил каждую аномалию, без запинки отвечая на поток вопросов. Судя по лицам, любопытство зрителей было удовлетворено, и из их одобрительных кивков я заключил, что прошёл проверку. После второго вскрытия доктор Менгеле велел мне подготовить отчёт о результатах. Кто-нибудь заберёт его на следующий день. После ухода эсэсовцев я ещё немного поговорил с товарищами.
Назавтра привезли ещё три тела для вскрытия. Присутствовали те же зрители, но на этот раз атмосфера была менее напряжённая, они уже знали меня и видели мою работу. Их интерес был более научный, они сделали несколько неожиданных и провокационных комментариев, и в некоторые моменты дискуссия становилась очень оживлённой.
После ухода докторов СС меня посетили несколько французских и греческих врачей и попросили научить их проводить люмбальную пункцию. Я также с готовностью разрешил им потренироваться на телах, которые мне предоставили. Меня глубоко тронуло, что даже здесь, за стеной из колючей проволоки, они продолжали интересоваться и совершенствоваться в своей профессии. Им удалось сделать пункцию после шестой или седьмой попытки, и они ушли, довольные результатом сегодняшней работы.


************************************************************************
Глава-6

Следующие три дня работы у меня не было. Я растягивал дополнительный паёк, выдававшийся докторам, и большую часть времени проводил, валяясь на кровати или сидя на трибуне стадиона недалеко от лагеря F. Да, даже в Освенциме был свой стадион. Только он предназначался исключительно для немецких узников лагеря, работавших клерками в разных отделах. По воскресеньям на стадионе бурлила спортивная жизнь, но в будние дни огромное поле было безлюдно. Лишь ряд колючей проволоки отделял стадион от крематория номер один. Мне очень хотелось узнать, что же происходило там, в тени громадной дымовой трубы, из которой непрестанно вырывалось пламя. С моего места видно было немного. Приближаться же к проволоке не стоило – автоматчики из сторожевых башен обстреливали территорию без предупреждения, чтобы отвадить непрошеных гостей с этой ничьей земли.
Всё же я увидел группу людей в гражданской одежде, выстроившихся во дворе крематория перед зданием из красного кирпича. Их было около двухсот, впереди стояли надзиратели из СС. Выглядело это всё, как перекличка, и я предположил, что наблюдаю за сменой ночной вахты на дневную. Крематории работали двадцать четыре часа в сутки, как сообщил мне товарищ. От него же я узнал, что рабочие крематория назывались зондеркомандой, в переводе просто «отряд для особых работ». Их хорошо кормили и выдавали гражданскую одежду. Покидать территорию крематория им было запрещено, и каждые четыре месяца, когда они слишком много узнавали об этом месте и здешних порядках, их уничтожали. До сих пор такова была судьба каждой зондеркоманды с основания лагеря; вот почему не было ни одного человека, кто бы сбежал и рассказал миру о том, что происходило за этими мрачными стенами последние несколько лет.
Я вернулся в барак номер 12 как раз к возвращению доктора Менгеле. Он подъехал, встреченный охранниками барака, и послал за мной, чтобы я присоединился к нему в машине. На этот раз других офицеров с нами не было. Я даже не успел попрощаться с коллегами, так быстро мы тронулись. Доктор Менгеле остановился перед лагерной конторой, приказал доктору Зенткеллеру принести мою карточку – и мы снова отправились в путь по разбитой дороге.
Мы петляли в лабиринте заборов из колючей проволоки ещё минут двенадцать, проезжая через хорошо охраняемые ворота из одной секции лагеря в другую. Только тогда я осознал, насколько огромен лагерь. Немногие могли в этом удостовериться, потому что большинство умирали в том самом месте, куда их отправляли после прибытия. Позже я узнал, что были периоды, когда в лагере Освенцим, внутри этих ограждений из колючей проволоки под током, находилось более ста тысяч человек.
Слова доктора Менгеле внезапно вырвали меня из раздумий. Не оборачиваясь, он сказал: «Я везу тебя не в санаторий, но условия там не так уж плохи».

Мы выехали из лагеря и обогнули платформу для разгрузки еврейских поездов ещё метров на триста. Охранник открыл большие бронированные ворота в ограде из колючей проволоки. Внутри оказался просторный двор с зелёным газоном. Это место было бы даже приятным – дорожки из гравия, тень под соснами – если бы не огромное кирпичное здание  в конце двора, с трубой, изрыгавшей пламя. Мы были в одном из крематориев. Мы оставались в машине. Подбежал эсэсовец и отдал честь доктору Менгеле. Тогда мы вышли, пересекли двор и через внушительную дверь вошли в крематорий.
- Готова ли комната? – спросил доктор Менгеле у охранника.
- Так точно, - ответил тот.
Мы отправились туда, доктор Менгеле шёл впереди.
Упомянутая комната была недавно побелена и хорошо освещалась из большого окна, на котором, правда, стояла решётка. После барака мебель показалась мне роскошной: белая кровать; шкаф, тоже белый; широкий стол и несколько стульев. На столе – скатерть из красного бархата. Бетонный пол был покрыт красивыми коврами. Возникло впечатление, что меня здесь ожидали. Люди из зондеркоманды выкрасили комнату и расставили в ней вещи, оставленные предыдущим отрядом. Затем мы прошли по тёмному коридору в соседнюю комнату – очень светлую, современную прозекторскую с двумя окнами. Пол был из красного цемента; в центре на бетонном постаменте возвышался секционный стол из полированного мрамора, с несколькими сливами. На краю стола была встроена раковина с никелированными кранами, ещё три – рядом в стене. Стены были выкрашены в светло-зелёный, а на больших окнах с решётками стояли зелёные металлические экраны от мух и комаров.
Следующая комната оказалась рабочим кабинетом. Здесь были изысканные стулья и картины. В середине комнаты – большой стол, покрытый зелёным сукном. Повсюду – удобные кресла. Я насчитал на столе три микроскопа. В углу находилась обширная библиотека с самыми последними изданиями. В другом углу – шкаф с белыми халатами, фартуками, полотенцами и резиновыми перчатками. Короче говоря, точная копия института патологии любого крупного города.
Я стоял, парализованный ужасом. Войдя в главные ворота, я осознал, что нахожусь на пути к смерти. Медленной смерти, открывающей мне свои безумные глубины. Я не знал, что делать.
Теперь стало понятно, почему мне выдали гражданскую одежду. Это была униформа зондеркоманды, отряда живых мертвецов.
Мой шеф собрался уходить. Он сказал эсэсовцу, что в вопросах «работы» я зависел исключительно от него. У СС-персонала крематория не было надо мной юрисдикции. Кухня СС должна предоставлять мне еду. Постельное бельё и другую одежду я мог взять со склада СС. Я мог посещать парикмахерскую СС в том же здании для стрижки и бритья. Я не обязан был присутствовать на утренних и вечерних перекличках.
Помимо работы в лаборатории я также должен был проводить медицинские осмотры СС-персонала крематория – около ста двадцати человек – и зондекоманды – около восьмисот шестидесяти узников. Лекарства, инструменты, перевязочные материалы, все удовлетворительного качества, находились в  моём полном распоряжении. Чтобы обеспечить надлежащий медицинский уход за больными, мне нужно было заходить к ним каждый день, а то и дважды. Мне разрешалось перемещаться между всеми четырьмя крематориями без пропуска с семи утра до семи вечера. Ежедневно мне надо было давать отчёт коменданту СС и обершарфюреру зондеркоманды Мюсфельду о количестве больных, лежачих и амбулаторных пациентов.
Я слушал, не в силах пошевелиться, это перечисление моих прав и обязанностей. При таком списке я должен был быть самым важным человеком в лагере, не будь я членом зондеркоманды и не происходи всё дело в «крематории номер один».
Доктор Менгеле ушёл, не сказав ни слова. Никогда офицер СС, хоть самого низкого ранга, не здоровался и не прощался с заключённым лагеря. Я запер дверь в прозекторскую – теперь это была моя обязанность.
Я вернулся в комнату и сел, стараясь собраться с мыслями. Это было нелегко. Я подумал, как всё начиналось, мой покинутый дом предстал передо мной. Маленький аккуратный домик с солнечными террасами и уютными комнатами, в которых я провёл столько долгих изнурительных часов с моими пациентами – но зная, что в результате я даю им здоровье и силу. Тот же дом, где прошло столько счастливых дней с моей семьёй.
Мы не видели друг друга уже неделю. Где они сейчас, затерянные в этой огромной обезличенной массе, как узники огромной тюрьмы? Удалось ли моей дочери остаться вместе с матерью, или их уже разлучили? Что произошло с моими престарелыми родителями, чьи последние годы я старался сделать более спокойными? Что теперь с любимой младшей сестрой, которую я растил почти как собственную дочку после того, как заболел отец? Было так хорошо любить и заботиться о них. Сомнений в их судьбе у меня не было. Они совершенно точно находились в пути в одном их сорока вагонов поезда, который привезёт их сюда на разгрузочную платформу лагеря смерти Освенцим. Одним привычным движением руки доктор Менгеле отправит моих родителей в левую колонну. И моя сестра попадёт туда, потому что даже если её и распределят направо, она на коленях станет умолять не разлучать её с матерью. И ей позволят, и она, со слезами на глазах, осыплет их благодарностями.
Новость о моём прибытии распространилась по крематорию, как пожар. И эсэсовцы, и зондеркоманда пришли познакомиться со мной. Первым дверь открыл унтер-офицер. За ним вошли двое чрезвычайно высоких, воинственно выглядящих шарфюреров. Я понимал, что от моего теперешнего поведения будет зависеть их отношение в дальнейшем. Но доктор Менгеле сказал: я отвечал только перед ним. Так что я посчитал этот визит частным и не стал вставать. Я поприветствовал их и пригласил сесть.
Они остановились посреди комнаты, оглядывая меня. Я почувствовал, насколько сейчас важный момент: имеет значение только первое впечатление. По-видимому, моя манера поведения была наиболее подходящей – напряжённые лица слегка разгладились, и вошедшие небрежно уселись на стулья.
Общих тем для разговоров у нас было немного. Как прошло моё путешествие? Чем я занимался в концлагере? Этих вопросов задать они не могли, ответ поставил бы их в неловкое положение. С другой стороны, политика, война, условия жизни в лагере – темы, которых не мог касаться я. И всё же трудностей не возникло, так как годы, проведённые мной в довоенной Германии, предоставили достаточно материала для обсуждения. Их поразило, что я говорил на их родном языке лучше, или, по крайней мере, более грамотно, чем они. Вскоре я заметил, что некоторых моих выражений они не понимали, хотя и всячески старались этого не показать. Я хорошо знал их страну, городскую и домашнюю жизнь, имел представление об их религиозных и моральных ценностях. Так что беседа не была для меня слишком сложной. Мне показалось, что и это испытание я прошёл, потому что они покинули комнату, улыбаясь.
Прибыли ещё гости, в гражданской одежде, чисто выбритые и аккуратные. Это вошёл капо в сопровождении двух своих людей – ещё один визит вежливости. Я выяснил, что именно они подготовили мою комнату. Они услышали о моём приезде и приглашали меня отобедать с ними и познакомиться с другими узниками.
Между тем как раз подходило время обеда. Я последовал за ними на второй этаж крематория, где жили заключённые, в огромную комнату с удобными нарами вдоль стен. Нары были из некрашеного дерева, но на каждых виднелись шёлковые покрывала и вышитые подушки. Это яркое дорогое бельё совершенно выбивалось из общей атмосферы. Его сшили не здесь – это были вещи предыдущих отрядов, которые они привезли с собой в заключение. Зондеркоманде разрешалось забирать их из кладовых в собственное пользование.
Вся комната была залита светом – тут, в отличие от бараков, на электричестве не экономили. Я прошёл вдоль длинного ряда нар. Здесь находилась только половина отряда, потому что остальные – около сотни мужчин – были в ночной смене. Некоторые из присутствовавших уже спали, кто-то читал. Книг было предостаточно – мы, евреи, любим читать. Каждый узник привёз с собой книги, только их количество и содержание зависело от его культуры и уровня образования. Право иметь книги и читать их – ещё одна привилегия зондеркоманды. В концлагере любой, пойманный за чтением, наказывался двадцатью днями изоляции в карцере, помещении типа будки, где едва хватало места выпрямиться. Если, конечно, он не умирал до этого от предварительных побоев.
Ожидавший нас стол был накрыт тяжёлой шёлковой скатертью. Красивая фарфоровая посуда с инициалами, приборы из серебра: всё это также принадлежало когда-то депортированным. Стол ломился от разнообразных блюд – всего, что люди брали с собой в неизвестность: тут были консервы, бекон, желе, несколько видов салями, торты и шоколад. По этикеткам я понял, что некоторые продукты принадлежали евреям из Венгрии. Вся портящаяся еда автоматически переходила в собственность их законных наследников, тех, кто остался в живых – зондеркоманды.
За столом сидели капо, механик, главный шофёр, начальник отряда, «зубодёры» и глава золотоплавильщиков. Они сердечно поприветствовали меня. Они предложили мне всё, что имели, а имели они всего в достатке, потому что венгерские поезда продолжали прибывать, всё больше и больше, и все они везли еду.
Но мне было трудно проглотить эту еду. Я не мог перестать думать о моих несчастных товарищах, которые бережно собирали провизию перед своим финальным исходом. Они голодали, но не ели свои запасы в дороге, чтобы сберечь скудные остатки для детей, пожилых родителей и на случай тяжёлых времён впереди. Только вот тяжёлые времена так и не наступали – еда оставалась нетронутой в предбаннике крематория.
Я пил чай с ромом. Выпив несколько стаканов, я слегка расслабился. Голова прояснилась, исчезли терзавшие меня мысли. Приятное тепло растеклось по телу: сладкий эффект спиртного, нежный, как руки матери.
Сигареты, которые мы курили, тоже были «произведены в Венгрии». В лагере одну сигарету меняли на порцию хлеба – а здесь на столе лежали сотни пачек.
Наша беседа становилась всё душевнее. За столом собрались представители Польши, Франции, Греции, Германии и Италии. Большинство из нас понимало немецкий, так что говорили на нём. Из разговора я узнал историю крематориев. Десятки тысяч узников возвели их из камня и бетона, завершая строительство в самый разгар особенно холодной зимы. Каждый камень был окроплён их кровью. Они работали днями и ночами, часто без еды и питья, одетые в лохмотья – чтобы успеть вовремя закончить эти адские фабрики смерти. Они стали их первыми жертвами.
С тех пор прошло четыре года. Бесчисленные тысячи людей за это время вышли из вагонов и вошли в стены крематориев. Нынешняя зондеркоманда была двенадцатой по счёту. Мне рассказали обо всех предыдущих зондеркомандах, их героях и времени «царствования». И вновь напомнили мне то, что я уже знал: члены зондеркоманды жили не больше нескольких месяцев.
Таким образом, религиозные иудеи могли начинать очистительный ритуал подготовки к смерти уже в день прибытия. Ибо смерть вскоре настигнет их, так же гарантированно, как и их предшественников.
Была почти полночь. Собравшиеся за столом устали от дневной работы и вечерних возлияний. Наша беседа становилась всё более вялой. Делавший обход эсэсовец напомнил нам,  что давно наступило время отбоя. Я покинул новых товарищей и вернулся к себе в комнату. Благодаря рому и усталости первую ночь я провёл относительно спокойно.


************************************************************************


Глава-7

Резкий паровозный гудок раздался со стороны разгрузочной платформы. Было раннее утро. Из моего окна открывался вид прямо на рельсы – я подошёл и увидел очень длинный поезд. Через несколько мгновений его двери раздвинулись, и из вагонов высыпали тысячи и тысячи избранных детей Израиля. Построение и селекция заняли меньше получаса. Левая колонна медленно отправилась в путь.
Послышались громкие приказы, чей-то быстрый топот за дверью. Звуки доносились из комнат с печами: готовились принять очередную группу. Загудели моторы. Включились вентиляторы, раздувавшие огонь, чтобы добиться нужной температуры в печах. Пятнадцать громадных вентиляторов, по одному у каждой печи. Комната для сожжения была примерно сто пятьдесят метров в длину: светлая, побелённая комната с решётками на окнах. Печи находились в нишах из красного кирпича. Ряды огромных железных полированных дверей зловеще поблёскивали в стене. Через пять-шесть минут колонна достигла ворот, открывавшихся вовнутрь. Группами по пять человек они вошли во двор. Это был момент, о котором не знал никто во всём мире – любой, кто мог что-нибудь знать об этом, проходил последний путь (триста метров через двор, отделявших его от дверей) и никогда не возвращался рассказать. Это был один из крематориев, ожидавших отобранных в левую колонну. А вовсе не лагерь для больных и детей, где пожилые заботились о малышах, как думали в правой колонне, поверив немецкой лжи, призванной уменьшить панику.
Усталые люди медленно приближались. Дети засыпали на ходу, хватаясь за юбки матерей. Грудных детей отцы несли на руках или везли в колясках. Сопровождавшие эсэсовцы оставались у дверей крематория, надпись на которых гласила: «Вход строго воспрещён всем посторонним, включая СС».
Новоприбывшие быстро заметили на газоне краны для полива травы. Они бросились доставать горшки и миски из чемоданов и нарушили строй, толкаясь и стараясь подобраться к воде. Такое нетерпение было вполне объяснимо: последние пять дней пить им было нечего. Только изредка удавалось им достать немного застоялой воды, не утолявшей жажду. Эсэсовцы крематория наблюдали эту сцену каждый раз. Они терпеливо дожидались, пока все напьются и наполнят посуду. Они понимали, что иначе ряды всё равно не восстановить. Постепенно люди начали возвращаться в строй. Они прошли ещё сто метров по дорожке в траве, посыпанной золой, до железных дверей, от которых десять-двенадцать бетонных ступеней вели под землю, к огромной комнате с табличкой на немецком, французском, греческом и венгерском языках: «Ванны и дезинфекция». Табличка успокаивала страхи даже самых подозрительных из всех. Они спускались вниз почти весело.
Комната, куда они попадали, была примерно сто восемьдесят метров в длину, с белыми стенами, хорошо освещена. Посередине – ряды колонн. Вокруг них и вдоль стен – скамейки. Над скамейками – бесчисленные вешалки для одежды. Повсюду знаки на разных языках предупреждали о необходимости связать вместе вещи и обувь. И как следует запомнить номер вешалки, чтобы избежать неразберихи после возвращения из душа.
- Вот настоящий немецкий порядок, - замечали те, кто давно восхищался немцами.

Они были правы. В сущности, такие меры действительно предпринимались ради порядка – чтобы не перепутались тысячи пар хорошей обуви, так необходимой Третьему Рейху. То же и с одеждой, предназначавшейся населению немецких городов под обстрелами.
Мужчины, женщины, дети – всего в  комнате было три тысячи человек. Вошли солдаты и сообщили, что всем необходимо раздеться догола в течение десяти минут. Старикам, бабушкам и дедушкам; детям; мужьям и жёнам. Все были поражены. Скромные женщины и девушки обменивались вопросительными взглядами. Может, они не так поняли немецкий? Долго гадать им, однако, не пришлось, приказ раздался снова, на этот раз более громко и угрожающе. Им было неловко. Всё в них восставало против этого унижения. Но, с присущим нации смирением, зная, что всё проходит, они медленно начали раздеваться. Члены зондеркоманды помогали пожилым, парализованным, сумасшедшим. Через десять минут все были раздеты догола, одежда висела на крючках, туфли связаны шнурками. Каждый запомнил номер своей вешалки.
Протиснувшись сквозь толпу, эсэсовцы открыли большие дубовые двери в дальнем конце комнаты. Люди перетекли во второе, столь же светлое помещение. Оно было  такого же размера, как и первая комната, только без скамеек и вешалок. В центре, на расстоянии тридцати метров друг от друга, от цементного пола до потолка возвышались колонны. Они не поддерживали потолок – это были трубы из листового железа с многочисленными отверстиями, как проволочная сетка.
Все собрались внутри. Хрипло прозвучал приказ: «СС и зондеркоманде покинуть помещение». Они подчинились и вышли. Двери захлопнулись за ними, и кто-то снаружи повернул выключатель, погружая комнату в темноту.
В эту самую секунду послышался рёв мотора: автомобиль последней модели, оснащённый Международным Комитетом Красного креста. Из машины вышли офицер СС и SDG («Sanitatsdienstgefreiter», представитель службы здравоохранения). Представитель нёс четыре зелёных канистры из железа. Он прошёл по газону, где через каждые тридцать метров торчали из земли короткие бетонные трубы. Одев маску, он приподнял заслонку на трубе, тоже бетонную. Он открыл одну канистру и вылил содержимое – розовато-лиловую зернистую субстанцию – внутрь трубы. Субстанция комом провалилась вниз. Газ, который она испускала, просачивался сквозь отверстия и за несколько секунд наполнил комнату, куда набились узники. Все они были мертвы в течение пяти минут.
Так повторялось со всеми прибывающими. Машины «Красного креста» привозили газ. Он никогда не хранился в крематории. Эта была позорная предосторожность, но ещё большим позором было то, что газ доставлялся на машинах с изображением Международного Комитета Красного Креста.
Для полной уверенности два газовых мясника подождали ещё пять минут. Потом они закурили, сели в машину и уехали. Они только что убили три тысячи невинных людей.
Через двадцать минут заработали электровентиляторы, чтобы избавиться от газа. Открылись двери, прибыли грузовики, и зондеркоманда погрузила на них по отдельности одежду и обувь. Их везли на дезинфекцию – на этот раз настоящую, чтобы затем по железной  дороге отправить в разные районы страны.
Вентиляторы марки «Exhator» быстро выветривали газ из комнаты, но он всегда оставался в щелях дверей и между телами. Даже два часа спустя он вызывал удушливый кашель. Поэтому члены зондеркоманды, первыми входившие внутрь, надевали газовые маски. Комната вновь была залита светом, открывая ужасающее зрелище.
Тела не лежали то там, то здесь, а составляли огромную кучу до потолка. Причина была в том, что газ прежде всего наводнял нижние слои воздуха, медленно поднимаясь к потолку. Это вынуждало людей давить друг друга в панических попытках спастись. Но ещё пара метров – и газ настигал их. Какая это, должно быть, была борьба за жизнь! И всё равно, передышки хватало лишь на две-три минуты. Будь они способны думать, они бы осознали, что затаптывают собственных детей, жён, родственников. Но они не могли думать. Оставался только инстинкт самосохранения. Я заметил, что тела стариков, женщин и детей лежали внизу, а сверху оказывались сильнейшие. Их тела, покрытые ссадинами и синяками от борьбы, часто сплетались между собой. Кровь текла у них изо ртов и носов, их лица, посиневшие и раздувшиеся, были почти неузнаваемы. Тем не менее, некоторые члены зондеркоманды узнавали родных. Это была нелёгкая встреча, и я страшно боялся этого. Мне незачем было находиться здесь, среди мёртвых, и всё же я приходил. Засвидетельствовать то, что я видел, казалось мне обязанностью перед моим народом и всем миром, если каким-нибудь чудесным образом мне удастся спастись.
Члены зондеркоманды, надев большие резиновые сапоги, выстраивались вокруг груды тел и окатывали её мощными струями воды из шлангов. Это делалось потому, что перед смертью от утопления или газа происходит самопроизвольная дефекация. Все тела были загрязнены и нуждались в помывке. После «омовения» трупов (рабочие делали это в глубоком горе, стараясь абстрагироваться и не думать) начиналось распутывание тел. Это было нелёгким делом. Ремни затягивали на сжатых намертво запястьях, и с их помощью тащили скользкие тела к лифтам в соседней комнате. Использовалось четыре грузовых лифта, в каждый укладывали двадцать-двадцать пять трупов. Звонок оповещал, что очередная «порция» готова к подъёму. Лифт останавливался в комнате для сожжения, его большие раздвижные двери открывались автоматически. Там ждал рабочий, управлявший транспортировкой. Он снова привязывал ремни к запястьям, и отправлял тела по специальным желобам, сбрасывавшим их перед печами.
Трупы лежали рядом: старики, молодёжь, дети. Кровь сочилась у них изо ртов и носов, по всему телу (кожа стиралась от перетаскиваний), смешиваясь с водой из сливов, устроенных в цементном полу.
Дальше начиналась следующая стадия эксплуатации и утилизации еврейских трупов. Третий Рейх уже позаботился об их одежде и обуви. Волосы тоже были ценным материалом, так как они растягиваются и сжимаются равномерно, независимо от влажности воздуха. Человеческие волосы часто использовали в бомбах замедленного действия – из-за этого свойства они очень хорошо подходили в качестве детонаторов. Так что мёртвых обривали.
Но это было не всё. Как громогласно провозглашали немцы у себя дома и заграницей, основой Третьего Рейха был не золотой запас, а «рабочий запас». Возможно, они имели в виду, что для добычи золота им приходилось работать тяжелее, чем остальным странам. В любом случае, дальше тела отправлялись к команде «зубодёров», располагавшейся напротив печей. Этот отряд из восьми мужчин орудовал двумя инструментами. В одной руке – рычаг, а во второй – клещи для вытягивания зубов. Трупы лежали на спине, рабочий раскрывал сведённую челюсть рычагом. Затем с помощью клещей он выдирал или отламывал все золотые зубы, мосты и пломбы. Все члены отряда были хорошими стоматологами и зубными хирургами. Когда доктор Менгеле объявил, что ему требуются люди, способные к аккуратной и точной стоматологической хирургии, они с чистым сердцем выступили вперёд, думая, что смогут заняться практикой в лагере. Точно так же, как и я.
Золотые зубы погружали в миски с кислотой, очищая их от плоти и остатков костей. Другие драгоценности, найденные на мёртвых – ожерелья, жемчуг, обручальные кольца – снимали и бросали через щель в специальный сейф. Золото – тяжёлый металл, и я бы сказал, что в день в каждом крематории его собирали восемь-девять килограммов. Конечно, количество менялось от раза к разу, потому что некоторые группы были относительно богаты, а другие, из сельских районов, гораздо беднее.
Венгерские евреи прибывали уже обобранными. Но голландцы, чехи и поляки даже после нескольких лет в гетто умудрялись сохранить и привезти с собой свои драгоценности, золото и доллары. Таким способом немцы собрали значительную сумму.
Когда был изъят последний золотой зуб, тела отправлялись к отряду для сжигания. Там их укладывали по трое на нечто вроде противней из листового металла. Тяжёлые двери печей открывались автоматически, противни задвигались в раскалённый жар.
Тела сгорали за двадцать минут. В каждом крематории работало пятнадцать печей, а крематориев было четыре. Это означало, что за один день можно было сжечь несколько тысяч человек. Так, неделями, месяцами и даже годами по несколько тысяч человек в день проходило через газовые камеры и оттуда в печи. От них оставалась лишь горстка пепла. Пепел на грузовиках отвозили к Висле за километр от лагеря и сбрасывали в бурные воды реки.
После стольких страданий и ужасов им не было покоя и после смерти.


************************************************************************
Глава-8

Лаборатория была переоборудована согласно указаниям моего шефа доктора Менгеле, специально для удовлетворения его интересов в области медицины. Работы закончились всего несколько дней назад. Чтобы начать, не хватало только ответственного врача.
Материала для исследований в лагере было предостаточно, как в судебной медицине (из-за высокого процента самоубийств), так и в патологии – из-за относительно большого количества карликов, гигантов и людьми с другими аномалиями развития. Обилие трупов, равного которому не было в мире, а также то, что ими можно было свободно располагать для исследований, открывало ещё большие возможности.
По опыту я знал, что в большинстве крупных городов мира клиники могли снабжать отделения судебной медицины примерно сотней-полутора трупов, в то время как лагерь Освенцим предоставлял миллионы. Любой, входивший в ворота лагеря, был смертником. Тот, кого судьба приводила в левую колонну, становился трупом в газовой камере в течение часа после прибытия. Несчастнее оказывался узник из правой колонны. Он оставался обречённым на смерть, но три или четыре месяца, или сколько он мог выдержать, ему приходилось выносить все ужасы концлагеря – пока он не падал от крайнего истощения. Кровь лилась из тысячи ран. Живот сводило от голода, глаза вваливались, он стонал, как умалишённый. Он тащился через заснеженные поля, пока ещё мог идти. Тренированные собаки бросались на его жалкую безжизненную фигуру, и когда даже вши покидали это высохшее тело, приходил час избавления, час искупительной смерти. Кому же из наших детей, родителей, братьев повезло больше – левой или правой колонне?
Когда прибывали поезда, солдаты осматривали ряды, выстроившиеся перед вагонами, на наличие карликов и близнецов. Матери, в надежде на особое отношение к своим детям-двойняшкам, с готовностью отдавали их. Взрослые близнецы, зная, что они представляли интерес с научной точки зрения, тоже выходили добровольно. Так же поступали и карлики.
Их отделяли от остальных и вели направо. Им разрешали оставить гражданскую одежду. Охранники отводили их в специальные бараки с относительно сносными условиями. Еда была хорошей, койки удобными, предоставлялись средства гигиены.
Они жили в бараке 14 лагеря F. Оттуда их забирали в экспериментальные бараки цыганского лагеря и проводили все мыслимые медицинские обследования: анализы крови, люмбальные пункции, переливания крови от одного близнеца к другому, а также много других изматывающих и тяжёлых манипуляций. Дина, художница из Праги, делала сравнительные рисунки структуры черепа близнецов, их ушных раковин, носов, ртов, рук и ступней. Каждый рисунок подшивался в отдельную папку, вместе с перечнем индивидуальных особенностей. Туда же потом добавлялись результаты исследования. Для карликов процедура была такая же.
Возможности для изучения близнецов отнюдь не исчерпывались тем, что на медицинском языке называется экспериментами in vivo, т.е. над живыми людьми. Такие опыты были полны лакун и давали лишь частичные результаты. Самая важная часть исследований начиналась после экспериментов in vivo: сравнительный анализ с точки зрения анатомии и патологии. Здесь сравнивали здоровые и больные органы, заболевания близнецов. На этой стадии, как в любых патологических исследованиях, требовались трупы. Так как необходимо было произвести вскрытие для одновременной оценки внутренних органов, двойняшки должны были умереть вместе. Так что они находили смерть в секции B одного из бараков от руки доктора Менгеле.
Это явление было уникально в мировой истории медицины. Братья-близнецы умирали одновременно, и можно было провести вскрытие обоих. Где в нормальных условиях можно найти близнецов, умерших в одно время в одном месте? Как и всех людей, их разлучают жизненные обстоятельства. Они живут далеко друг от друга и почти никогда не умирают одновременно. Один может погибнуть в десять лет, другой в пятьдесят. В таких обстоятельствах сравнительное вскрытие невозможно. А вот в Освенциме было несколько сотен пар близнецов, а значит, столько же возможностей для вскрытий. Вот почему в день прибытия доктор Менгеле отделял близнецов и карликов от других заключённых. Вот почему обе эти особые группы отправлялись в правую колонну и затем в бараки для выживших. Поэтому у них была хорошая еда, санитарные условия – они не должны были заразиться чем-то и умереть в разное время. Они должны были умереть вместе, и умереть здоровыми.
Начальник зондеркоманды пришёл за мной и сообщил, что солдат СС ждёт меня у входа в крематорий вместе с отрядом для перевозки трупов. Я отправился к ним, потому что им входить во двор было запрещено. Мне передали документы, касающиеся двух трупов – папки двух братьев-близнецов. Отряд, состоявший полностью из женщин, поставил передо мной закрытый гроб. Я приоткрыл крышку. Внутри лежали тела двухгодовалых детей. Я велел двоим своим помощникам перенести трупы на секционный стол.
Я просмотрел папки: очень подробные описания, рентгеновские снимки, рисунки – всестороннее исследование «одинаковости» этих двоих ребятишек. Не хватало только патологоанатомического отчёта. Предоставить его было моей задачей. Близнецы умерли в одно время и теперь лежали рядом на столе. Это они – или их крошечные тела – раскроют тайну воспроизводства расы. Продвинуться на шаг в поиске ответа на вопрос, как преумножить расу сверхлюдей – вот она, «благородная цель». Если бы можно было устроить так, чтобы каждая немецкая мать рожала как можно больше близнецов! Этот проект, задуманный сумасшедшими теоретиками Третьего Рейха, был полным безумием. И осуществление его передали главному врачу концлагеря Освенцим доктору Менгеле, пресловутому «преступному доктору».

Врач-преступник – самый опасный тип злоумышленника и уголовника, особенно когда он обладает властью, данной доктору Менгеле. Он отправлял миллионы людей на смерть просто потому, что согласно расовой теории они были низшими существами, и, следовательно, вредными для человечества. Тот же самый преступный доктор часами сидел рядом со мной за микроскопом, или ванночками для дезинфекции и пробирками, или, с таким же терпением, стоял у секционного стола – халат весь в пятнах крови, кровавые руки одержимо исследуют и изучают. Ближайшей целью было увеличение воспроизводства германской расы. Конечной – полная замена немцами чехов, венгров, поляков, всех, кто будет уничтожен, но в настоящий момент проживает на территориях, жизненно важных для Третьего Рейха.
Я закончил вскрытие близнецов и написал отчёт. Я выполнял работу хорошо, и мой шеф, вроде как, был доволен. Но он плохо понимал мой почерк, так как я писал прописными буквами – привычка, приобретённая в Америке. Поэтому я сказал, что если ему нужен красивый отчёт, он может выдать мне печатную машинку, пользоваться ей я умею.
- Какая у тебя была печатная машинка? – спросил он.
- «Олимпия Элит», – ответил я.
- Отлично, я тебе такую отправлю. Получишь завтра. Мне нужны аккуратные копии, потому что эти отчёты будут отправлены в Институт биолого-расовых и антропологических исследований в Берлин-Далем.
Так я узнал, что здешние эксперименты проверялись высшими медицинскими авторитетами в одном из самых известных мировых научных институтов.
На следующий день эсэсовец принёс мне «Олимпию». И ещё мне отправили четыре новых пары близнецов, из цыганского лагеря. Всем им не было и десяти лет.
Я начал вскрытие первой пары, подробно записывая все шаги. Сначала я отделил черепную коробку и извлёк мозжечок и головной мозг, внимательно изучил. Затем вскрыл грудную клетку и удалил грудину. Потом с помощью надреза под подбородком вынул язык и пищевод, за ними лёгкие вместе с респираторным трактом. Я вымыл органы, чтобы тщательнее их осмотреть.
Крошечное пятнышко, малейшая разница в цвете могли дать важную информацию. Я сделал поперечный разрез перикарда и удалил жидкость. Затем вынул сердце и вымыл его. Я держал его в руках, осматривая со всех сторон. На внешней части левого желудочка виднелось маленькое красное пятнышко, вызванное подкожной инъекцией. Оно почти не отличалось по цвету от окружающей ткани. Ошибки быть не могло. Укол был сделан очень тонкой иглой. Без сомнений, подкожной иглой. Для чего ребёнку сделали укол в сердце? Их производят только в экстренной ситуации, когда сердце отказывает. Скоро мне предстоит это узнать. Я вскрыл сердце, начав с желудочка. Обычно кровь из левого желудочка достают и взвешивают. Но в данном случае это было невозможно – кровь свернулась в плотную массу. Я извлёк сгусток пинцетом и поднёс к лицу. Характерный запах хлороформа ударил мне в нос. Жертва получила инъекцию хлороформа в сердце, так что кровь из желудочка, сворачиваясь, заткнула клапан, вызвав мгновенную смерть от сердечной недостаточности.
У меня дрожали колени от этого открытия самой ужасной тайны медицинской науки Третьего Рейха. Они убивали не только газом – но и уколами хлороформа в сердце. Я покрылся холодным потом. Хорошо, что я был один. Будь рядом кто-то ещё, я не смог бы скрыть волнение. Я закончил вскрытие, отметил различия и записал их. Но хлороформ, свернувшаяся кровь в левом желудочке, видимое отверстие во внешней оболочке сердца в моём отчёте не упоминались. Это была полезная предосторожность. Записи доктора Менгеле о близнецах были у меня на руках. Они содержали подробные описания осмотров, уже упомянутые снимки и рисунки, но ни слова о причине и обстоятельствах смерти. Я тоже оставил эту графу пустой в своём отчёте. Не стоило преступать границы дозволенного знания, сообщая обо всём увиденном. А здесь тем более. Я был не робкого десятка и от нервных болезней не страдал. Во время медицинской практики я часто проливал свет на причины смерти. Помимо самоубийц и умерших по естественным причинам я видел тела убитых из ревности, мести, ради наживы. Я имел опыт распутывания скрытых причин смерти. Несколько раз обнаруженное шокировало меня, но сейчас меня трясло от страха. Узнай доктор Менгеле, что я раскрыл секрет его инъекций, он послал бы десять докторов во имя СС засвидетельствовать мою смерть.
В соответствии с полученным приказом я передал трупы заключённым, чьей обязанностью было их сжечь. Они выполнили работу незамедлительно. Органы, представлявшие научный интерес, надлежало сохранить, чтобы доктор Менгеле мог изучить их. То, что могло заинтересовать антропологический институт Берлин-Далема, заспиртовывалось. Эти органы специальным образом упаковывали для пересылки почтой. Поверх ставилась печать «Военные материалы. Срочно!», и таким образом гарантировалась их скорейшая транспортировка. В ходе моей работы в крематории я отправил впечатляющее количество таких посылок. В ответ я получал либо точные научные результаты, либо дальнейшие инструкции. Для хранения этой секретной переписки использовались специальные папки. Директора института Берлин-Далема всегда тепло благодарили доктора Менгеле за бесценный материал.
Я закончил вскрытия остальных трёх пар близнецов и записал найденные аномалии. Во всех трёх случаях причина смерти была та же: инъекция хлороформа в сердце.
Из четырёх пар у троих были глаза разного цвета. Один глаз карий, другой голубой. Это явление достаточно часто встречается у не-близнецов. Но здесь это произошло в шести случаях из восьми. Чрезвычайно интересный набор аномалий. Медицинская наука называет это гетерохромией, буквально – разные цвета. Я вырезал глаза и поместил их в раствор формальдегида, внимательно отметив их особенности, чтобы не перепутать. Во время осмотра четырёх пар близнецов я увидел ещё один любопытный феномен: под кожей на шее, у самого начала грудины была небольшая опухоль примерно с орех. Нажатие показало, что внутри находится густой гной. Это редкое проявление, хорошо известное в медицине, говорит о наличии наследственного сифилиса и называется абсцессом Дюбуа. Я нашёл его у всех близнецов. Я вырезал опухоль в окружении здоровых тканей и поместил её в другую банку с формальдегидом. У двух пар близнецов я также увидел признаки активного кавернозного туберкулёза. Я включил это всё в отчёт о вскрытии, но оставил графу «Причина смерти» пустой.
Вечером доктор Менгеле зашёл ко мне. Я подробно рассказал ему об утренней работе и передал отчёт. Он сел и принялся внимательно читать о каждом случае. Его очень заинтересовала гетерохромия глаз, но ещё больше обнаруженный абсцесс Дюбуа. Он велел мне упаковать органы и приложить к ним мой отчёт. Также он сказал заполнить пустую строчку о причине смерти. Выбор оставлялся на моё усмотрение; единственным условием было то, что в каждом случае она должна быть своя. Почти извиняющимся тоном он отметил, что эти дети, как я сам видел, были больны сифилисом и туберкулёзом и всё равно долго бы не прожили… Больше он ничего не сказал. Этого было достаточно. Он объяснил мне причину смерти детей. Я воздержался от комментариев. Но я понял, что здесь сифилис и туберкулёз лечат не таблетками, а инъекциями хлороформа.
Я дрожал при мысли о том, что мне удалось узнать за моё недолгое пребывание здесь – и что ещё предстоит безропотно наблюдать, пока не придёт мой собственный назначенный час. Уже войдя сюда, я почувствовал себя живым мертвецом. Но теперь, обладая всеми этими невообразимыми тайнами, я был уверен, что не выйду живым. Разве можно было подумать, что доктор Менгеле, или институт Берлин-Далема позволят мне покинуть это место живым?


************************************************************************


Глава-9

Уже темнело. Доктор Менгеле ушёл, оставив меня наедине с моими мыслями. Я на автомате убрал инструменты, использовавшиеся для вскрытия, вымыл руки, перешёл в рабочий кабинет и закурил, стараясь хоть немного успокоиться. Но вдруг услышал пронзительный крик, от которого кровь стынет в жилах, – и сразу за ним звук падения тела. Я напряжённо вслушивался. Не прошло и минуты, как прозвучал ещё один вскрик, щелчок и звук падения. Я насчитал семьдесят криков, щелчков, падений. Тяжёлые шаги удалились, и всё стихло.
Эта кровавая трагедия произошла в полутёмной комнате, соседней с моей прозекторской. Коридор вёл прямо туда. Там был цементный пол, окна с решётками выходили во внутренний двор. Я использовал это место как хранилище для трупов перед вскрытием – а потом возвращал их туда ожидать отправки на сожжение. Перед входом в комнату грудами лежала поношенная, грязная женская одежда, старые деревянные башмаки, очки, куски заплесневелого хлеба – обычный лагерный женский набор. После того, что я слышал, я был готов к самому ужасному. Я вошёл в комнату и быстро осмотрелся. Страшная картина предстала предо мной: обнажённые тела семидесяти женщин, залитые кровью, собственной и своих соседей – свернувшись калачиком и распластавшись, они в беспорядке лежали по всему полу комнаты.
Глаза постепенно привыкли к полутьме, и к моему ужасу я заметил, что не все они мертвы. Некоторые ещё дышали, медленно шевелили руками и ногами, смотрели мутным взглядом, пытаясь поднять окровавленные головы. Я приподнял головы двух-трёх ещё живых женщин и осознал, что помимо газа и инъекций хлороформа здесь был и третий способ убийства: выстрел в шею. По ране было видно, что это шестимиллиметровая пуля: выходного отверстия не было. Из этих беглых наблюдений я пришёл к выводу, что использовалась мягкая свинцовая пуля – только они оставались внутри черепа. К несчастью, я обладал некоторыми знаниями в этом вопросе и быстро понял весь масштаб трагедии. Нет ничего удивительного в том, что эти малокалиберные пули не во всех случаях привели к мгновенной смерти, хоть они и были выпущены – ожоги на коже это подтверждали – с расстояния нескольких сантиметров, прямо в позвоночник. Видимо, иногда пуля отклонялась от курса – и тогда смерть не наступала сразу.
Я отметил это для себя, но постарался долго не размышлять из страха сойти с ума. Выйдя во двор, я поинтересовался у члена зондеркоманды, откуда были женщины.
- Они из секции С, – сказал он. – Каждый вечер грузовик привозит по семьдесят. Все они получают пулю в шею.
У меня кружилась голова от ужаса. Я медленно шёл по усыпанной гравием дорожке через ухоженный газон во дворе крематория. Начинался сбор зондеркоманды. Вечерней смены охраны не было – крематорий номер один сегодня не работал. Я взглянул в направлении второго, третьего и четвёртого: их трубы выплёвывали огонь и дым. Работа кипит, как обычно.
Ужинать было рано. Зондеркоманда вынесла футбольный мяч, игроки выстроились вдоль поля.
«СС против ЗК». На одной половине поля – эсэсовцы из охраны крематория. На другой – зондеркоманда. Мяч ввели в игру, громкий смех наполнил двор. Зрители кричали и подбадривали игроков, как будто мы были на матче в каком-нибудь мирном городке. В каком-то ступоре я отметил и это. Не дожидаясь окончания матча, я вернулся к себе в комнату. После ужина я проглотил две таблетки снотворного по десять сантиграммов и уснул таким необходимым для моих натянутых до предела нервов сном. В этих случаях снотворное было лучшим средством.


************************************************************************
Глава-10


Наутро я проснулся с тяжёлой головой. Я прошёл в душ, устроенный в соседней комнате, и полчаса простоял под ледяными струями воды из Вислы. Это несколько взбодрило меня и прогнало из головы туман от таблеток.
Как хорошо немцы о нас заботились! Специально для зондеркоманды они сделали прекрасную душевую на десять человек, со стенами из сверкающего кафеля. Те, кто имел дело с трупами, должны были часто мыться, так что душ был обязательным мероприятием дважды в день, и мы с радостью подчинялись этому указанию.
Я изучил содержимое своей медицинской сумки. Её принёс из кладовой член зондеркоманды – раньше она, по-видимому, принадлежала какому-нибудь моему коллеге по профессии, который оставил её вместе с одеждой в раздевалке перед газовой камерой. Внутри был стетоскоп, аппарат для измерения давления, парочка хороших шприцов, ещё несколько необходимых инструментов и лекарств и ампулы для инъекций в экстренных случаях. Мне повезло – я знал, что этот набор очень пригодится во время моих «обходов».
Здесь, в зондеркоманде, «обходы» обозначали осмотры во всех четырёх крематориях.
Я начинал с нашего здания. Первым делом заходил в комнаты СС, чтобы осмотреть тех, кто там будет, – всегда находилось несколько человек. В крематориях время от времени все сказывались больными, чтобы хоть немного отдохнуть от изнурительных, выматывающих работ. Иногда попадались и более серьёзные случаи, но к этому мы были готовы – наши запасы медикаментов могли поспорить с лучшими аптеками Берлина.
Особый человек из команды осматривал оставленные перед газовыми камерами вещи и отбирал все лекарства до того, как обувь и одежду увозили. Затем эти медикаменты передавали мне, и я сортировал их в соответствии с типом и назначением. Это было не так-то просто, потому что узников сгоняли в Освенцим со всей Европы, и их лекарства, естественно, назывались по-разному. Мне приходилось расшифровывать этикетки на греческом, польском, чешском, немецком… К слову, замечу, что большинство лекарств, которые брали с собой увозимые в концлагерь, относилось к разного рода успокоительным.
Таблетки, чтобы успокоить нервы уничтожавшихся евреев Европы.
После визита к СС я поднимался наверх к зондеркоманде. Там я перевязывал синяки и царапины, обычные у рабочих. Члены зондеркоманды редко страдали внутренними заболеваниями – их одежда была чистая, постельное бельё свежее, а питание вполне хорошее, иногда даже отличное. К тому же, все они были молодыми мужчинами, которых и выбрали за физическую силу и хорошее состояние. Однако у них наблюдалась общая предрасположенность к нервным расстройствам, ибо тяжким бременем для них было осознавать, что их братья, жёны, родители – весь народ – погибал здесь. День за днём они убирали тысячи трупов и тащили их в печи крематория, загружали в огонь своими руками. Результат – острое нервное истощение, часто неврастения. Каждый здесь думал о прошлом со скорбью и о будущем – с отчаянием. Будущее члена зондеркоманды было строго ограничено по времени. Печальный четырёхлетний опыт показал, что жизнь здесь длилась четыре месяца. В конце этого срока приходил отряд СС. Всю зондеркоманду гнали на задний двор крематория. Слышались выстрелы из автомата – и уже через полчаса прибывала новая зондеркоманда. Они раздевали своих мёртвых предшественников. Спустя час оставалась лишь горстка пепла. Первой работой каждого отряда была кремация предыдущего. Во время моих обходов всегда кто-нибудь отводил меня в сторонку и умолял дать ему быстрый, надёжный яд. Я каждый раз отказывался. Сейчас я жалею об этом. Они все мертвы. Они действительно умерли быстро – только не по своей воле, как хотели, а от рук нацистских мясников.


************************************************************************
Глава-11

Следующий обход я совершал в крематории номер два, который отделяли от номера первого тропинка через поля и еврейская разгрузочная платформа. Он был построен по такому же плану, как и первый. Единственное заметное различие – здесь место секционной комнаты занимала золотоплавильня. В остальном расположение раздевалок, газовой камеры, помещения для сожжения и комнат СС и зондеркоманды было точно таким же.
Именно сюда доставлялись все золотые зубы и мосты, собранные в четырёх крематориях, все ювелирные изделия и золотые монеты, драгоценные камни и платиновые украшения, часы, золочёные портсигары и все прочие ценности, найденные в сумках и чемоданах, в карманах одежды и на телах убитых. Здесь работали трое золотых дел мастеров. Сначала они дезинфицировали все предметы, а затем разбирали и сортировали их. Оправы от драгоценных камней отделяли и отправляли в переплавку. Ежедневно крематории поставляли зубов и украшений на тридцать-тридцать пять килограммов чистого золота.
Плавление производилось в графитовом тигле диаметром примерно пять сантиметров. Один золотой цилиндр весил сто сорок граммов. Я точно знаю эту цифру, потому что не раз взвешивал их на калиброванных  весах прозекторской.
Врачи, удалявшие у трупов золотые зубы перед кремацией, бросали в миски с кислотой не весь драгоценный металл. Часть – иногда небольшая, иногда довольно существенная – после извлечения отправлялась в карманы эсэсовцев. Так же было и с драгоценными камнями, зашитыми в подкладки одежды, золотыми монетами, оставленными в раздевалке. Затем, на последующих стадиях, обогащался член зондеркоманды, чьей обязанностью было разбирать багаж. Однако это была чрезвычайно опасная игра, так как вездесущие эсэсовцы очень ревностно относились к новоприобретённой собственности, теперь принадлежавшей Третьему рейху. Разумеется, они особенно внимательно следили за золотом и драгоценностями.
Поначалу я не понимал, как с юридической или моральной точки зрения зондеркоманда  могла позволить себе воровать золото. Но несколько дней спустя, глубже вникнув в положение вещей, я склонился к мысли, что если кого-то и считать единственными и законными наследниками и обладателями этой судьбой доставшейся собственности, то именно членов зондеркоманды.
Они тоже переплавляли своё золото. Несмотря на строжайший надзор, всегда находились способы отправить его ювелирам и затем получить обратно в форме стосорокаграммовых «монет». А вот пустить золото в оборот, то есть обменять его на необходимые товары, было гораздо сложнее. Никто и не думал копить монеты, все знали, что они умрут через четыре месяца. Но для нас четыре месяца были очень долгим сроком. Быть обречённым на смерть и, тем не менее, вынужденным ежедневно выполнять работу вроде нашей – такое могло сломить сильнейших и привести их на грань безумия. Так что было необходимо хоть как-то облегчить жизнь, сделать её более сносной хоть на несколько недель. С золотом это можно было сделать даже в крематории.
Так, ещё во времена первой зондеркоманды, появилась денежная единица – золотой цилиндр весом сто сорок граммов. Она же использовалась и двенадцатым отрядом. У плавильщиков не было тигля другого диаметра, так что меньших «монет» они сделать не могли.
В крематориях у вещей не было ценности в обычном понимании этого слова. Каждый, кто расплачивался здесь золотом, уже заплатил жизнью в день, когда вошёл сюда. Но тот, кто отдавал что-то взамен, рисковал головой дважды – первый раз, пронося товары, труднодоступные и снаружи, через заставы и посты СС, – и на обратном пути, когда возвращался с полученной платой. Всех входящих и выходящих всегда обыскивали.
Член зондеркоманды нёс золото до ворот крематория. Затем оно сменяло хозяина. Заключённый подходил к охраннику СС на посту и перекидывался с ним парой слов. Тот разворачивался и медленно брёл от ворот. Отряд из двадцати-двадцати пяти поляков работал на участке железной дороги перед крематорием. По знаку члена зондеркоманды их начальник подходил и обменивал мешок с товарами на золото, завёрнутое в бумагу. Так мешок оказывался внутри крематория.
Посыльный заходил в сторожку у ворот. Из мешка он доставал примерно сотню сигарет и бутылку коньяка. Появлялся эсэсовец и быстро забирал сигареты и бутылку. Конечно, он был чрезвычайно доволен сделкой – нормой СС были две сигареты в день и никакого алкоголя. Но без этого здесь обойтись не могли. Охрана СС очень много пила и курила, зондеркоманда тоже.
Другие необходимые вещи – масло, яйца, ветчину, лук – проносили тем же способом. Депортированные не везли с собой ничего такого. Поскольку золото добывалось коллективными усилиями, так же распределялись и полученные товары. Таким образом, и рабочие крематория, и младшие офицеры СС получали обильный запас еды, выпивки и сигарет. Все закрывали на это глаза, так как этот обмен был выгоден всем. Любого эсэсовца в крематории можно было купить. Они не доверяли только друг другу, зная, что зондеркоманда никогда никого не предавала и предать не сможет. Поэтому продукты, алкоголь и сигареты передавал охраннику СС один доверенный человек из отряда.

Тем же подпольным путём другой железнодорожный рабочий ежедневно доставлял в крематорий официальное печатное издание Третьего рейха, «Народный обозреватель». Подписка на месяц стоила один золотой цилиндр. Тот, кто рисковал жизнью тридцать раз в месяц, нося газету узнику концлагеря, заслуживал такой платы.
С момента моего прибытия в крематорий я был первым, кому вручали газету. Я прочитывал её в безопасном месте, а затем пересказывал основные события одному из заключённых-клерков, и тот, в свою очередь, передавал новости товарищам. За несколько минут все узнавали последние известия.
Зондеркоманда была элитным отрядом. Я уже упоминал о выгодах и привилегиях пребывания здесь. По сравнению с жизнью остальных узников, которые мучились в полных вшей бараках, дрались за кусок хлеба или картофелину, обезумев от голода, условия были действительно хорошие. Прекрасно понимая эту разницу, члены зондеркоманды, насколько могли, помогали своим менее удачливым товарищам, отдавая им еду и одежду.
Последние несколько дней недалеко от крематория работал женский отряд из примерно пятисот дорожных рабочих. Их охраняли двое эсэсовцев и четыре полицейские собаки. Работа заключалась в переноске камней для строительства дороги. Несколько человек из зондеркоманды, с разрешения собственной охраны, подошли к эсэсовцам и сунули им в руки по пачке сигарет. Так сделка была заключена. Три или четыре женщины, нагруженные камнями, приблизились к нашим воротам, как будто бы по работе, и быстро собрали всю приготовленную для них одежду. Ещё они получили хлеб, ветчину и сигареты. Затем их сменили другие члены отряда, каждая взяла свою долю. Зондеркоманда никогда не отдавала никому предпочтения, потому что мы не знали этих женщин лично. В восторге от наших «подарков» они вернулись к работе. На следующий день прибыла другая группа, и всё повторилось.
В огромных кладовых крематориев отправки дожидалось громадное количество одежды и обуви. По моим оценкам зондеркоманда таким способом снабдила несколько тысяч женщин. Я тоже старался помочь: набивая карманы витаминами, таблетками сульфаниламида, бутылочками йода, бинтами и всем, что могло пригодиться, я раздавал их проходящим женщинам. Когда запасы кончались, я возвращался к себе в кабинет и брал ещё – для тех, кому они предназначались, эти лекарства часто означали спасение от неминуемой смерти, хотя бы ещё ненадолго.
После номера два я посещал крематории три и четыре. В третьем помимо узников из Греции и Польши, составлявших большинство отряда, я увидел уже около сотни венгерских депортированных. Отряд четвёртого состоял главным образом из поляков и французов.
Во всех этих фабриках смерти работа кипела. От еврейской разгрузочной платформы, которая, словно дельта реки, расходилась в четырёх направлениях, жертвы двигались навстречу смерти с ужасающей скоростью. Поражённый, я наблюдал, с какой чёткостью и механической отточенностью совершались убийства, как будто эти фабрики были здесь веками.
Если когда-нибудь мне удастся выбраться из этого места живым и рассказать обо всём, что я видел и пережил, кто мне поверит, думал я?  Невозможно выразить словами и воссоздать правдивую картину того, что здесь происходит. Все мои усилия отпечатать и сохранить в памяти то, что я вижу, абсолютно бессмысленны.
С такими грустными мыслями я закончил свой первый обход крематориев.


************************************************************************
Глава-12

Мне удалось достать французский словарь, знаменитый «Пети Ларусс». По его картам я пытался восстановить расположение мест, упоминавшихся в газетах. Сидя у себя в комнате, я изучал военную обстановку на южном и восточном фронтах. Тяжёлые шаги послышались в коридоре. Я быстро захлопнул книгу и с нетерпением уставился на дверь. Зашёл начальник крематория и предупредил, что в два часа дня прибывает комиссия с важным заданием, и я должен подготовить прозекторскую.
Сначала привезли гроб, полностью закрытый и покрытый чёрным сукном. Внутри находилось тело капитана СС. Я положил его на секционный стол, не раздевая – так, как его и доставили.
Ровно в два прибыла комиссия, состоявшая из безупречно одетых высших офицеров: полковник медицинских частей СС, военный прокурор, два офицера Гестапо и секретарь военно-полевого суда. Через несколько минут появился доктор Менгеле. Я предложил им сесть. Они провели что-то вроде совещания, на котором офицеры Гестапо сообщили некоторые обстоятельства смерти своего товарища.
Раны были из огнестрельного оружия, что говорило в пользу убийства. Капитанский револьвер находился в кобуре, когда тело обнаружили, так что вариант самоубийства исключался. Что касается подозреваемых, они считали, что преступление мог совершить другой офицер или подчинённый, затаивший на капитана обиду. Но в районе польского города Гляйвица орудовали партизаны, и соответствующее развитие событий казалось ещё более вероятным.
Вскрытие проводилось с целью определить, с какой стороны был произведён выстрел, каковы характеристики и калибр оружия и примерное расстояние выстрела. В то время в Гляйвице не было коронера, поэтому тело и привезли в Аушвиц – он находился всего в сорока километрах от Гляйвица и был единственным местом поблизости, где вскрытие могло быть произведено в подобающих условиях.
Пока происходило обсуждение, я стоял в отдалении от офицеров в роли молчаливого наблюдателя и терпеливо ожидал инструкций доктора Менгеле – как и полагалось любому узнику концлагеря.
Я не мог и представить, что мне, еврейскому лагерному заключённому, дозволят запятнать – собственным прикосновением – тело офицера СС. Не говоря уже о вскрытии, о таком нельзя было и мечтать. Даже когда я именовался «свободным гражданином», расовые законы запрещали мне осматривать христиан, а точнее арийцев. Поэтому я очень удивился, когда доктор Менгеле повернулся ко мне и попросил начинать процедуру.
Первым делом надо было снять с тела одежду, что оказалось совсем не просто. Только чтобы стащить сапоги, понадобились бы двое мужчин. Так что я попросил разрешения позвать двух ассистентов. Пока мы раздевали труп, члены комиссии начали оживлённую дискуссию и обращали мало внимания на меня и моих помощников.
Делая первый разрез, я боролся с приступом паники и неуверенности. Я разрезал кожу на черепе и быстрым точным движением отогнул часть её на лицо, а другую часть в сторону шеи. Следующий шаг был сложнее: надо было распилить и отделить черепную коробку. Почти механически я выполнял необходимые процедуры.
Пришло время осмотреть два пулевых ранения. Если бы выстрел прошёл навылет, было бы, естественно, два отверстия, входное и выходное. В большинстве случаев врач легко мог определить, какое из них какое – место, где пуля входит в тело, всегда меньше отверстия, через которое она его покидает. Но здесь были две совершенно одинаковых раны, одна под левым соском, а другая около верхней части лопатки.
Так что дело было весьма запутанным, а оттого ещё интереснее. Из-за чего оба отверстия оказались одинаковыми? Доктор Менгеле предполагал, что могло быть два выстрела, сзади и спереди. Так действительно легко могло произойти, если офицер упал после первого выстрела и получил второй уже лёжа на земле. Ни одна пуля не прошла насквозь, и потому осталось два одинаковых входных отверстия. Эта теория звучала правдоподобно, но её нужно было подтвердить. Для этого мне нужно было проследить путь пули – или пуль. В процессе я обнаружил, что пуля, войдя под левым соском, прошла через сердце, затем задела позвоночник слева и двигалась дальше вверх под углом 35 градусов, пока не достигла лопатки – и, совсем немного раздробив её, покинула тело. Сомнений быть не могло – был произведён только один выстрел, спереди, потому что пуля двигалась снизу вверх и спереди назад под вышеупомянутым углом 35 градусов. Два отверстия были одинаковы, так как пуля задела позвоночник и отщепила часть лопатки, тем самым потеряв скорость. Кроме того, весьма сомнительно, что кто-нибудь целился бы сверху вниз под углом 35 градусов. Убийце пришлось бы поднять руку высоко над головой. Так что мне стало очевидно, что выстрел был спереди с небольшого расстояния, оружие было направлено вверх, и, вероятно, какое-то препятствие мешало убийце поднять руку выше. Но это уже выяснит следствие.
Судя по всему, мои замечания удовлетворили комиссию – они объявили, что в дальнейшем все случаи, требующие вскрытия, будут направляться сюда. Их вполне устроила такая договорённость. Так, после одного этого вскрытия я стал коронером концлагеря, ответственным за всю судебную медицину гляйвицкого района.


************************************************************************
Глава-13

Как-то рано утром мне позвонили с приказом немедленно явиться к «погребальным кострам», чтобы перенести в крематорий номер один все собранные там лекарства и очки. После сортировки их отправят в разные районы Германии.
Костры находились в пятистах-шестистах метрах от четвёртого крематория прямо позади небольшой берёзовой рощицы Биркенау, на поляне, окружённой соснами. Это место было расположено уже за лагерной колючей проволокой, между первым и вторым рядами охраны. Поскольку мне не дозволялось покидать территорию лагеря, я попросил письменное подтверждение из конторы. Мне выдали разрешение на троих человек, так как я собирался взять с собой ещё двух помощников тащить вещи в крематорий.
Мы отправились в направлении густого спиралевидного столба дыма. Все несчастные, попадавшие сюда, наблюдали этот дым с момента, как выходили из вагонов и выстраивались для селекции – его было видно с любой точки лагеря. Днём и ночью. Днём он застилал небо над Биркенау плотным облаком, ночью заливал лагерь адским свечением.
Путь шёл мимо крематориев. Показав эсэсовцам пропуск, мы пролезли через дыру в колючей проволоке и вышли на открытую дорогу. Мирным казался пейзаж – пёстрая поляна, покрытая ярко-зелёной травой. Но вскоре мои глаза различили на дальнем конце метрах в ста второй ряд охраны – они лежали, развалившись, на траве или сидели с полицейскими собаками и автоматами.
Мы пересекли поляну и подошли к сосновой рощице. Путь снова преградил забор из колючей проволоки. На воротах висела большая табличка, похожая на знаки у входа в крематории:
ВХОД СТРОГО ВОСПРЕЩЁН ВСЕМ ПОСТОРОННИМ, ВКЛЮЧАЯ СС ДРУГИХ ОТРЯДОВ.
Невзирая на знак, мы вошли внутрь, даже не показывая пропуска. Причина была проста: здешние охранники были из крематория, и шестьдесят членов зондеркоманды, работавшие на кострах, тоже жили в крематории номер два. Шла дневная вахта. Они работали с семи утра до семи вечера, а потом их сменяли другие шестьдесят мужчин из зондеркоманды крематория номер четыре.
Пройдя за ворота, мы оказались на открытой площадке вроде двора. Посередине стояло здание с соломенной крышей, со стен сыпалась штукатурка. Это был типичный немецкий деревенский домик, небольшие окна были забиты деревянными планками. Вообще говоря, это и был деревенский домик как минимум лет сто пятьдесят, судя по тому, как потемнела соломенная крыша и потрескались многочисленные слои штукатурки на стенах.
Германия экспроприировала деревню Биркенау под Аушвицем целиком, чтобы построить здесь концлагерь. Все дома, кроме этого, были снесены, а население вывезено.
Для чего мог использоваться этот дом? Был ли он жилым? Тогда бы внутреннюю часть перегородки разделяли на комнаты. Или он изначально планировался как одно большое помещение без перегородок – ангар, кладовая? Я задавался такими вопросами, но не мог найти ответов. Как бы то ни было, сейчас он служил раздевалкой для направлявшихся на костёр. Именно здесь они оставляли свою ветхую одежду, очки, туфли. Сюда направляли «излишки с еврейских платформ», то есть тех, кому не нашлось места в четырёх крематориях. Их ожидала страшная смерть. Здесь не было кранов, чтобы утолить жажду после многодневного путешествия, не было обманчивых табличек, чтобы развеять их опасения. Не было газовых камер, которые они могли бы считать комнатами для дезинфекции. Просто крестьянский домик, когда-то выкрашенный в жёлтый цвет и крытый соломой, чьи окна забили досками.
Из-за дома подымался в небо огромный столб дыма, распространяя запах горелой плоти и палёных волос. Пять тысяч охваченных ужасом человек выстраивались во дворе. Со всех сторон их окружал плотный кордон СС с собаками на поводках. По триста-четыреста человек узников отводили в комнату для раздевания. Там, подгоняемые градом ударов дубинок, они оставляли одежду и выходили через дверь с другой стороны дома, освобождая место для следующей группы. Оказавшись на улице, они не успевали даже оглядеться и осознать ужас своего положения. Зондеркоманда сразу же скручивала им руки и направляла между двух рядов эсэсовцев, стоявших по сторонам извилистой тропинки. Она бежала среди леса примерно сорок метров до костра, который до этого момента был скрыт деревьями.

Костёр представлял собой яму сорока пяти метров в длину, пяти с половиной в ширину и двух с половиной в глубину – нагромождение горящих тел. Солдаты СС, стоявшие через четыре метра по сторонам ямы, ожидали новых жертв. Они держали наизготовку малокалиберные (шестимиллиметровые) винтовки, использовавшиеся в лагере для выстрелов в шею. В конце тропинки двое членов зондеркоманды хватали жертву за руки и тащили её на расстояние пятнадцати-двадцати метров перед эсэсовцами. Крики отчаяния перекрывали даже звуки пальбы. Звучал выстрел, и сразу же, ещё живого, человека швыряли в огонь. В сорока метрах правее повторялась та же сцена. Руководил этими мясниками обершарфюрер Молле. Как врач, и как свидетель я клянусь, что это был самый низкий, бесчеловечный и жестокий убийца Третьего Рейха. Даже в докторе Менгеле иногда проступало что-то человеческое. Когда во время отборов у разгрузочной платформы он замечал здоровую молодую еврейскую девушку, умолявшую отправить её к матери в левую колонну, он грубо обрывал её, но приказывал оставаться справа. Даже лучший стрелок первого крематория обершарфюрер Мюсфельд стрелял второй раз в тех, кого не убивал с первого выстрела. Обершарфюреру Молле не было дела до таких мелочей. Здесь большинство людей бросали в костёр заживо. Горе тому члену зондеркоманды, из-за которого прерывалась живая цепь от раздевалок до костра и кто-то из стрелков вынужден был ждать следующую жертву несколько лишних секунд.
Молле был повсюду. Он без устали расхаживал от одного костра к другому, до раздевалки и обратно. Почти всегда узники не сопротивлялись. Они впадали в такой ступор от ужаса, что уже не осознавали, что с ними сейчас произойдёт. Так вело себя большинство стариков и детей. Но среди попадавших сюда было много подростков, которые инстинктивно пытались бороться. Отчаяние придавало им силы. Если Молле это видел, он доставал пистолет из кобуры. Звучал выстрел – пуля попадала с расстояния в сорок-пятьдесят метров – и сопротивлявшийся узник повисал на руках рабочего зондеркоманды, тащившего его к костру. Молле был первоклассным стрелком. Его пули часто прошивали насквозь руки членов зондеркоманды, если его не устраивала их работа. В таких случаях он сразу целился в руки, никоим образом не выражая своего недовольства и никак не предупреждая.
Когда два костра работали одновременно, на выходе получалось пять-шесть тысяч убитых в день. Чуть меньше, чем в крематориях, но смерть здесь была в тысячу раз ужаснее. Здесь умирали дважды – сначала от выстрела в шею, а потом от огня.
Удушение газом, инъекции хлороформа в сердце, пуля в шею – теперь я познакомился и с четвёртым, «комбинированным» методом.
Я собрал лекарства и очки, оставленные жертвами. В полубреду, на дрожащих ногах я отправился обратно в крематорий номер один, который, как выразился доктор Менгеле, был «не санаторий, но условия там неплохие». После похода к кострам я был склонен с ним согласиться.
Вернувшись домой, я вошёл в комнату, но вместо сортировки таблеток и очков принял снотворное и лёг в постель. Сегодняшняя доза была тридцать сантиграммов – я надеялся, этого хватит, чтобы побороть тошноту от погребальных костров.


************************************************************************


Глава-14

Следующим утром я проснулся в ожидании, какое очередное открытие готовит мне новый день. Здесь каждый день нёс откровение, более ужасное, чем может вообразить нормальный человек.
От зондеркоманды, всегда бывшей в курсе последних новостей, я узнал, что в лагере строгий карантин. Это значило, что никто не мог покидать бараки. Солдаты СС и полицейские собаки были в полной готовности. Сегодня ликвидировали чешский лагерь.
В чешском лагере жили около пятнадцати тысяч депортированных из гетто Терезиенштадта. Как и у цыган, обстановка здесь была почти семейная. По прибытии их не отбирали, а просто отправляли в бараки. Всем, независимо от возраста и физического состояния, позволяли сохранить свою чистую одежду и жить семьями. Их доля была тяжела, но не невыносима. В отличие от узников других секций лагеря, они не работали.
Так они прожили два года, пока не пришёл час их уничтожения, как приходил для каждого в лагере. В Освенциме не стоял вопрос, выживешь ты или умрёшь – вопрос был только во времени, как скоро ты умрёшь. Не выживал никто. Эшелоны из Венгрии, или, как выражались в лагере, «груз», прибывали неуклонным потоком, иногда по два сразу, и выплёвывали пассажиров. С ними вездесущий доктор Менгеле обходился без обычного формального отбора. Он стоял, будто статуя, с перстом указующим в одном направлении – налево. Так целые поезда отправлялись в газовые камеры и костры.
Лагерь для карантина, секции C, D и F были страшно переполнены, невзирая на ежедневные отправки узников в более отдалённые концлагеря. В чешском лагере и пожилые, и дети чрезвычайно ослабли после двухгодичной пытки: дети были похожи на скелеты, а старики едва могли ходить. И те, и другие должны были освободить свои места для новоприбывших, которые могли работать.
За прошлые недели их положение существенно ухудшилось. С прибытием первых венгерских поездов их пайки сильно урезали. Затем, несколько недель спустя, когда поток депортированных превратился в наводнение, лагерные власти столкнулись с серьёзной проблемой дефицита продовольствия. Как всегда, решение было быстрым и эффективным: они практически прекратили выдачу еды чешскому лагерю.
Голод превратил узников в бредящих стонущих безумцев. За несколько дней их ослабленный организм окончательно отказал. Диарея, дизентерия, тиф начали своё чёрное дело. Пятьдесят-шестьдесят смертей в день стали нормой. Их последние дни проходили в неописуемых страданиях, пока, наконец, смерть не приходила и не освобождала их от мучений.
Карантин был объявлен рано утром. Несколько сот эсэсовцев окружили чешский лагерь и приказали обитателям выйти. Страшно было слушать их крики отчаяния, когда их погружали на грузовики – за два года в концлагере у них не осталось иллюзий о том, что их ожидало. «День ликвидации» встретили около двенадцати тысяч узников чешского лагеря. Из их числа отобрали полторы тысячи трудоспособных мужчин и женщин и восемь врачей. Остальных отправили в крематории два и три. На следующий день тишина стояла в опустевшем чешском лагере. Я видел, как грузовик с пеплом покинул территорию крематория и поехал к Висле.
Так списки для перекличек в Освенциме сократились более чем на двенадцать тысяч «единиц», и ещё одна кровавая страница была вписана в лагерную историю. Эта страница содержала только одну короткую надпись: «Чешская секция концлагеря Освенцим была ликвидирована сегодня вследствие распространения тифа среди узников. Подписано: доктор Менгеле, гауптштурмфюрер и главврач лагеря».
Восемь врачей из чешского лагеря, которых пощадили благодаря вмешательству доктора Менгеле, отправили в госпитальные бараки секции F – они были физически и морально истощены от нечеловеческих усилий помочь товарищам, а кто-то заразился тифом.
На следующий день после ликвидации чешского лагеря я посетил секцию F с официальным визитом. Мне удалось встретиться с восемью врачами, избежавшими смерти и поговорить с ними, в том числе с доктором Геллером, чьё имя было широко известно в медицинских кругах. Из его уст я узнал всю историю страданий и гибели еврейской элиты Чехословакии.
С тех пор все восемь умерли. Это были настоящие врачи. Я храню их память с глубоким уважением.


************************************************************************
Глава-15

В секции С, находившейся неподалёку от чешского лагеря, содержались женщины из Венгрии. Несмотря на ежедневные отправки в другие лагеря, их бывало до шестидесяти тысяч одновременно. И в этой перенаселённой секции врачи обнаружили в одном из бараков симптомы скарлатины. По приказу доктора Менгеле был объявлен карантин в этом и соседних бараках. Такие карантины длились недолго – с утра до вечера, меньше двенадцати часов. В сумерках прибыли грузовики, чтобы отвезти жителей этих трёх бараков в крематорий. Вот как эффективно доктор Менгеле боролся с распространением инфекционных заболеваний.
Чешский лагерь и секция С уже почувствовали на себе последствия этой борьбы. К счастью, врачи, работавшие там, быстро сообразили, в чём заключаются методы доктора Менгеле. И с этих пор они перестали сообщать эсэсовцам из медчасти о случаях инфекционных заболеваний. Они старались спрятать больного в дальней части барака и заботились о нём самостоятельно, используя только собственные скудные средства. Любой ценой они пытались избежать отправки людей в госпиталь, потому что врачи СС проверяли там всех пациентов – и найденная заразная болезнь означала ликвидацию и барака, откуда она пришла, и всех соседних. На медицинском языке СС это называлось «интенсивной борьбой с распространением инфекции». Результатами этой борьбы всегда были один-два грузовика пепла…
И вот после таких прецедентов мне доставили тела двух женщин из госпиталя секции В. Доктор Менгеле отправил мне их для вскрытия. Как всегда, с ними прибыли и документы, содержавшие подробные медицинские сведения об умерших. В колонке «диагноз» я увидел строчки «брюшной тиф» и «остановка сердца» соответственно. Рядом с каждым диагнозом стоял знак вопроса.
Я не из тех людей, кто долго думает и взвешивает все за и против перед тем, как действовать. Я быстро принимаю решения и быстро действую, особенно когда это важный вопрос. Результаты не всегда блестящие.
То, что я оказался здесь, в крематории – результат такого спонтанного решения.
И вновь я решился быстро. Я не мог отправить доктору Менгеле отчёт с диагнозом «брюшной тиф». Описание болезни женщин было полно неточностей. Рядом с заключением стоял вопросительный знак. Очевидно, что врач был не уверен в своих выводах. Прав ли он, должно определить вскрытие. Поэтому оба тела и направили мне.
Я провёл вскрытие. У обоих трупов состояние тонкого кишечника указывало на трёхнедельный тиф. Селезёнка распухла. Сомнений не было – обе жертвы умерли от брюшного тифа.
Доктор Менгеле пришёл как обычно, около пяти часов вечера. Он был в хорошем настроении и очень хотел узнать результаты моей работы. Тела лежали на столе. Толстый и тонкий кишечник, а также обе селезёнки я вымыл и поместил в контейнеры для осмотра.
Я сообщил свой диагноз: воспаление тонкой кишки с обширным изъязвлением. Я изложил доктору Менгеле, как выглядят язвы тонкого кишечника на третьей неделе заболевания брюшным тифом и сравнил их с язвами при воспалении. Я указал ему, что распухание селезёнки часто сопутствует воспалению, так что мы имеем дело именно с ним, а не с брюшным тифом. Воспаление, вероятно, было вызвано отравлением мясом.
Доктор Менгеле был расовым биологом, а не патологоанатомом. Так что его нетрудно было убедить в моей правоте. Но то, что он ошибся, разозлило его. Обернувшись ко мне, он сказал: «Я считаю, что врачи, допускающие такие вопиющие ошибки, будут полезнее лагерю в качестве дорожных рабочих. Такие неправильные диагнозы могут вызвать сотни ненужных смертей».
Он забрал отчёты и документы, но перед тем, как убрать их в портфель, сделал приписку на полях. «Наказать врачей женского лагеря», прочитал я у него через плечо. Я искренне сожалел, что так подставил моих ни в чём не повинных коллег-женщин, потому что их диагноз был абсолютно точен. Может быть, теперь они потеряют работу и их заставят заниматься тяжёлым физическим трудом. Если доктор Менгеле выполнит свою угрозу, виноват в этом буду я.
В соответствии с правилами медицинской практики снаружи, за колючей проволокой, я, несомненно, поступил неэтично и прекрасно это осознавал. Из-за меня пострадают двое или трое невинных людей. Но до чего бы дошёл доктор Менгеле в своей борьбе с эпидемиями, и сколько было бы жертв, поступи я иначе?
Однако на следующий день я получил хорошие новости о судьбе своих товарищей. Доктор Менгеле сделал им выговор, но этим всё и закончилось. Женщины-врачи сохранили работу. После этого ещё много тел отправлялось ко мне, но колонка с диагнозом всегда оставалась пустой. Меня это устраивало. Но возмущение доктора Менгеле якобы неверным диагнозом ещё долго не покидало мои мысли. Такой цинизм и такое злодейство у врача очень удивили меня, даже в концлагере. Он был не просто врач, а преступник, точнее, «преступный доктор».


************************************************************************
Глава-16

Как-то утром доктор Менгеле приказал мне немедленно явиться к начальнику лагеря F. Это давало мне возможность хоть на несколько часов вырваться из удушающей обстановки крематориев, так что я воспринял приказ с радостью. К тому же, немного размяться тоже не повредит. После запахов прозекторской и крематориев глоток свежего воздуха был благом. Кроме того, этот визит позволил бы мне поговорить с товарищами из секции F, которые так тепло приняли меня сразу по прибытии в концлагерь. Я набил карманы редкими лекарствами и сигаретами. Мне не хотелось возвращаться в мой бывший «дом», госпитальный барак 12, с пустыми руками.
Я вышел за железные ворота крематория, где охранники записали мой номер, и не спеша отправился в сторону лагеря F, чтобы сполна насладиться этой короткой прогулкой. Я прошёл мимо женского лагеря, огороженного колючей проволокой. Тысячи и тысячи женщин-заключённых сновали туда-сюда между шаткими строениями, изображавшими бараки. Все женщины были похожи друг на друга и выглядели отвратительно – в лохмотьях, с бритыми налысо головами. Я подумал о жене и дочери, их длинных локонах, модной одежде и манере одеваться со вкусом. О долгих часах, которые они проводили в беседах об этих чрезвычайно важных девичьих мелочах. Прошло уже три месяца с нашего расставания на разгрузочной платформе. Что с ними стало? Живы ли они ещё? Вместе ли? Находились ли они всё ещё в женской секции концлагеря Освенцим или их отправили в другие, более отдалённые лагеря Третьего Рейха? Три месяца – долгий срок. Но три месяца в концлагере – это ещё дольше. И всё же у меня было чувство, что они ещё в Освенциме. Но где? Где была их ограда в этом запутанном лабиринте из колючей проволоки? Куда бы я ни смотрел, я видел только бесконечные заборы, бетонные столбы и знаки, запрещавшие вход или выход. Лагерь весь состоял из колючей проволоки, вся Германия была за колючей проволокой, сама огромный концлагерь.
Я подошёл к входу в секцию F. Там находился блокфюрерштубе, охранный барак. На страже стояли солдат и унтер СС с лицом бандита. Я, в соответствии с правилами, засучил рукав и показал руку в окно, сообщив свой номер: А 8450. При этом стали видны мои наручные часы, которые мне позволил носить доктор Менгеле, так как они были необходимы для работы. Иметь такие часы было в лагере страшнейшим преступлением. Со скоростью разъярённого тигра офицер СС вскочил на ноги и выбежал на улицу.
– Кем это ты себя возомнил, что носишь наручные часы? – закричал он хриплым голосом. – И какого дьявола тебе понадобилось в лагере F?
Три месяца в крематории не проходят даром. И глазом не моргнув и не теряя самообладания, я спокойно ответил:
– Я здесь, потому что за мной послал доктор Менгеле. Но раз мне не попасть в секцию F, я, пожалуй, вернусь в крематорий и сообщу ему об этом по телефону.
Слова «доктор Менгеле» подействовали как заклинание. Большинство людей дрожали только от звука этого имени. Мой унтер переменился в лице в мгновение ока. Почти льстиво он поинтересовался у меня, как долго я пожелаю оставаться в лагере.
– Понимаете, мне это нужно для записей, – извиняющимся тоном добавил он. Я взглянул на часы. Было десять утра. – Я останусь до двух, – сказал я. – К этому времени мы с доктором Менгеле точно закончим все дела.
Чтобы усилить эффект, я достал из кармана пачку сигарет и предложил ему несколько. Явно довольный подарком, он ответил мне почти дружелюбно и даже намекнул, что будет рад видеть меня снова.
Спору нет, имя «Менгеле», упоминание крематория и демонстрация сигарет произвели сильное впечатление на эсэсовского раба. Теперь я был уверен, что смогу провести час-другой с бывшими друзьями. Но сначала надо выяснить, чего хотел доктор Менгеле.
Я вошёл в барак начальника лагеря и стал ждать в коридоре. Секретарь спросил, какое у меня дело. Я сказал ему, и он указал на дверь в дальнем конце. За ней оказался богато обставленный кабинет. На стенах висели графики и таблицы, показывавшие численность и состав лагеря в разные периоды его существования. На видном месте в резной раме красовался портрет Гиммлера с пенсне на носу.
Трое людей сидели в комнате: доктор Менгеле, гауптштурмфюрер доктор Тило, главный хирург лагеря – и оберштурмфюрер доктор Вольф, глава медицинской службы. Доктор Менгеле сообщил доктору Вольфу, с которым я раньше не встречался, что это я производил вскрытия в крематориях.
– Чрезвычайно интересно, – произнёс доктор Вольф, поглаживая подбородок. – Доктор Менгеле рассказывал мне о вашей работе. Меня особенно интересует патология, доктор, и я бы непременно взглянул на ваши исследования раньше, если бы не нехватка времени.
Я ждал, что последует дальше.
– В настоящее время, – продолжил он, – я занят довольно важным научным исследованием. Но чтобы его завершить, мне нужна ваша помощь. Поэтому я попросил доктора Менгеле позвать вас сюда сегодня.

Он сделал паузу, потом вновь заговорил. – Как вам известно, в лагере очень распространена диарея, и в девяноста процентах случаев она приводит к летальному исходу. Я знаю всё о развитии и прогнозе течения болезни, так как провёл тысячи осмотров и сделал подробные записи. Но мои данные неполные, потому что убедительное научное исследование помимо клинических наблюдений должно содержать достаточное число патологических отчётов о дизентерии.
Я начал понимать, к чему он клонит. Доктор Вольф также проводил исследование. Среди вони и дыма крематориев он тоже хотел воспользоваться выгодным запасом из сотен тысяч подопытных кроликов, поставляемых лагерем. Многих из них дизентерия довела до невероятного веса в двадцать пять – тридцать килограммов. Изучив результаты вскрытий тысяч тел, он надеялся обнаружить внутренние проявления дизентерии, доселе неизвестные медицинской науке.
Доктор Менгеле хотел решить проблему воспроизводства расы, исследуя человеческий материал – а точнее, генетический материал близнецов – который он мог использовать, как ему вздумается. Доктор Вольф искал причины дизентерии. Вообще, их не так сложно определить, даже дилетант это знает. Чтобы вызвать дизентерию, действуйте так: возьмите человека – мужчину, женщину, невинного ребёнка – выгоните его из дома, затолкайте вместе с сотней других в запертый вагон, где уже заботливо поставлено ведро воды, а затем отправьте в Освенцим, предварительно подготовив их шесть недель в гетто. Там порциями по тысяче человек запихайте их в бараки, непригодные даже для содержания лошадей. На обед давайте им плесневелый хлеб из конских каштанов, нечто вроде маргарина, главный компонент которого – лигнит, и тридцать граммов сосисок из старой конины. Чтобы в сумме получалось не больше семисот калорий. Сверху заливайте пол-литра супа из крапивы и сорняков, без капли жира, муки и соли. Через четыре недели дизентерия, без сомнений, проявится. Затем, ещё через три или четыре недели пациент «излечится» – умрет, несмотря на все запоздалые попытки лагерных врачей его вылечить.
Доктор Вольф сообщил, что для главы его исследования, посвящённой патологической стороне вопроса, понадобится не меньше ста пятидесяти трупов. Доктор Менгеле прервал его:
– Если будешь делать по семь вскрытий в день, ты сможешь закончить эту работу примерно за три недели.
Я не согласился:
– Прошу прощения, господа, – сказал я, – но если вам нужно, чтобы работа была  сделана, как следует – в чём я не сомневаюсь – то я могу проводить не больше трёх вскрытий в день.
После некоторого обсуждения мы, в конце концов, так и договорились, и меня отпустили коротким кивком.
Я посетил коллег в госпитальном бараке номер 12. Они очень обрадовались лекарствам, которые я принёс, и тут же принялись за сигареты. Их лица и речи выдавали истощение и отчаяние. Внезапный трагический конец чешского лагеря сильно повлиял на них. Мало-помалу их охватывала безнадёжность, как и меня, но с одним отличием:  меня она охватила сразу, как только я вступил в пределы крематория.
Тем не менее, я очень старался подбодрить их, уговорить держаться. Я рассказал им о ситуации на фронтах, и о том, как день за днём она менялась к лучшему для нас. Я ежедневно читал газету, и мог подкрепить свои слова конкретными фактами. Мы попрощались, дружески пожав друг другу руки. В концлагере выражение «расставание с другом – это маленькая смерть» приобретало дополнительный смысл.
Как бы то ни было, я оставил их с чувством уверенности в моей силе духа – говорю это, не опасаясь обвинений в хвастовстве, так как в моём собственном невыносимом положении всё же старался ободрить других…
Бывшие пациенты оберштурмфюрера Вольфа, умершие от дизентерии, один за другим проходили через мой стол. Я уже закончил первые тридцать вскрытий и записывал результаты наблюдений. Во всех случаях слизистая желудка была воспалена, что приводило к подавлению и практически полной дисфункции желёз, вырабатывающих хлорную кислоту. Отсутствие желудочного сока делает пищеварение невозможным, но пропорционально усиливает ферментацию.
Моё второе наблюдение касалось воспаления тонкой кишки, сопровождавшегося истончением её стенок. Третье относилось к самому важному пищеварительному соку в тонком кишечнике – желчи, которая необходима для правильного усвоения жиров. Вскрыв печень, вместо жёлто-зелёной субстанции я обнаружил почти бесцветную жидкость, почти не оказывавшую воздействия на пищу в кишечнике и явно неспособную осуществлять свою функцию.
Четвёртое наблюдение касалось воспаления в толстой кишке. Оно влекло истончение и хрупкость её стенок, становившихся похожими на папиросную бумагу. По сути, они превращались не в органы пищеварения, а в канализационные трубы, сквозь которые всё протекало, не задерживаясь, за несколько минут.
Таковы были, в общедоступной форме, результаты моих вскрытий. Порученная мне работа оказалась однообразной и совершенно неинтересной. Бактериологические исследования, скорее всего, проводились в селе Рисгау в трёх километрах от крематориев, в «Военном институте СС гигиены и бактериологии». Там заправлял известный профессор Мансфельд, завкафедрой бактериологии в медицинском институте Печа.


************************************************************************
Глава-17

Я дремал после обеда, когда пришёл обершарфюрер Мюсфельд, втолкнув перед собой в комнату трёх узников. Он окинул их взглядом, полным жалости и презрения, и сообщил, что доктор Менгеле даёт мне троих ассистентов.
На них и вправду было жалко смотреть – в грязных лохмотьях, одуревшие от грубого обращения и смертельно напуганные они явно чувствовали себя неловко в новой обстановке. Они тоже потеряли всякую надежду, ступив за ворота крематория.
Я дружески протянул им руку. Мы представились. Первым руку мне пожал доктор Денис Горог, врач и специалист по патологии из Сомбатхея. Это был маленький худой человечек лет сорока пяти, носивший очки с толстыми стёклами. Он мне понравился, и я подумал, что мы станем хорошими друзьями. Второму мужчине я бы дал около пятидесяти. Он был пузат, невысокого роста и сутулился так, что выглядел почти горбуном. Лицо его показалось мне очень неприятным. Его звали Адольф Фишер, он двадцать лет работал лаборантом в пражском институте патологии. Этот еврей из Чехословакии был узником лагеря уже пять лет. Третьего новоприбывшего звали доктор Джозеф Кёльнер, он был из Ниццы во Франции и находился здесь три года. Для своих тридцати двух лет он был очень талантлив, хотя и не особо словоохотлив.
Доктор Менгеле нашёл их в бараках секции D и отправил ко мне, чтобы мы могли справиться с всё увеличивавшимся потоком вскрытий. За проведение исследований, документацию и написание отчётов всё также отвечал я. Доктора должны были помочь мне со вскрытиями, а лаборант, как и предполагала его профессия, должен был подготавливать тела. Его делом было вскрывать черепа, вынимать и готовить к осмотру внутренние органы. После он должен был убирать трупы со стола и следить за чистотой и порядком в секционной.
Так я получил компетентных коллег, которые разделят со мной мою ношу. Для меня это стало несомненным облегчением.


************************************************************************

Глава-18

Я проводил утренний обход. Все четыре крематория работали на полную мощность. Прошлой ночью сожгли греческих евреев с острова Корфу, одну из старейших общин Европы. Несчастных двадцать семь дней держали без еды и воды – сначала на баржах, потом в закрытых вагонах. Когда они прибыли к разгрузочной платформе Освенцима, двери отперли, но никто не вышел на селекцию. Половина была уже мертва, другая половина – в коме. Весь эшелон без исключений был отправлен во второй крематорий.

Ночные работы ускорили, так что к утру осталась только куча грязной мятой одежды посреди двора. Я грустно глядел на вещи, постепенно намокавшие под осенним дождём. Посмотрев наверх, я заметил, как искривились четыре железных штыря по краям трубы крематория – результат воздействия высоких температур прошлой ночью.

Сегодня на обходе в крематории номер четыре меня ждал серьёзный случай. Один из рабочих зондеркоманды попытался покончить с собой, приняв снотворное. Так чаще всего совершали самоубийство в Освенциме. Члены зондеркоманды легко могли достать эти таблетки, они в изобилии находили их в вещах убитых.

Подойдя к постели больного, я с грустью узнал Капитана – так все его называли, потому что никто не знал его настоящего имени. Уроженец Афин, он служил капитаном в армии и учителем детей в королевской семье Греции. Это был вежливый интеллигентный человек, проведший в концлагере уже три года. Его жену и детей отправили в газовую камеру, как только они приехали. Он мирно спал. Снотворное он принял, скорее всего, несколько часов назад – и всё же было видно, что, по крайней мере, сейчас он вне опасности. Другие рабочие, собравшиеся вокруг постели, тихо попросили меня «отпустить Капитана с миром».

– Не спасай его, – сказал один из них. – Ты только продлишь мучения. И ты же видишь, он хотел уйти сейчас, не дожидаясь расстрельной бригады несколько недель.

Другие говорили примерно то же, но я молча стал готовить инструменты. Видя, что их слова не возымели эффекта, и я собираюсь ввести антидот, некоторые мужчины вышли из себя и не стеснялись в выражениях, что они обо мне думают. Но я закончил процедуру и вышел из комнаты. Если только он не подхватит пневмонию в ближайшие дней шесть, Капитан выживет. Потом несколько недель он будет топить печи, в которых сгорели тысячи его сородичей, задушенные газом. Пока однажды и для зондеркоманды не пробьёт последний час, и он вместе с другими рабочими встанет перед крематорием. Автоматная очередь – и всё закончится. Они упадут – с глазами, полными ужаса и потрясения.

Теперь, когда я уже не стоял перед его постелью, и его лицо не призывало меня выполнять врачебный долг, человек во мне говорил, что его друзья были правы. Мне следовало дать Капитану умереть, не от автоматной пули, а в приятном сне, обволакивающем его, свободным от всякой моральной и физической боли.

Я закончил обход и вернулся в номер один. Оглядевшись в секционной комнате, я увидел, что мои коллеги с рвением новичков работают над телами умерших от дизентерии, которые доставил доктор Вольф. Врачи были чисто выбриты, в белоснежных халатах, новой одежде и приличной обуви. Они снова стали похожи на людей. Видя их, в чистых халатах и резиновых перчатках вокруг стола и не зная, что за работа происходила здесь, можно было бы подумать, что это научная лаборатория какого-нибудь серьёзного института. Но я, проработавший здесь уже три месяца, знал, что это был псевдонаучныей институт. Как и этнологические исследования, как и учение о высшей расе, эксперименты доктора Менгеле о происхождении близнецов были не более чем псевдонаукой. Таким же бредом была и теория о вырождении карликов, и отправка калек мясникам, чтобы доказать неполноценность еврейской расы. Разумеется, всё это надо было преподнести не немедленно, так как немецкий народ ещё не был готов принять эти сведения. Но когда раса сверхлюдей одержит окончательную победу, выиграв войну и захватив жизненно важные территории, вот тогда скелеты этих инвалидов и карликов, убитых здесь, будут выставлены в просторных залах великих музеев, и рядом будут висеть таблички с их именем, национальностью, возрастом, родом занятий и т.д. И тогда, на годовщину Победы, тысячи студентов Третьего Рейха, построенного на века, пройдут за своими профессорами в эти залы, чтобы отдать дань памяти своим прославленным предкам. Предкам, которые этой победой и осознанием великой миссии, возложенной историей на высшую расу, поставили окружающие народы – французов, бельгийцев, русских, поляков – на положенные им места. Более того, они полностью уничтожили другой европейский народ, евреев – у которых позади была долгая история, история длиной в шесть тысяч лет, но не было права существовать даже ещё несколько веков. Почему? Потому что за свою долгую жизнь еврейский народ выродился в карликов и калек. Смешиваясь с другими расами, они загрязняли их и угрожали принести вырождение в единственную чистую расу – арийцев.

Еврейская кровь была опасна для великой расы. Более того, их учителя, художники, их купцы и финансисты стали так могущественны, что угрожали поработить всю Европу. Уничтожив этот народ, первый фюрер Третьего рейха обессмертил своё имя и навеки заручился благодарностью цивилизованных народов всего мира.

На основе этих безумных теорий нацисты вели войну против всей земли и уничтожили, после депортации, буквально каждого представителя европейского еврейства, не щадя новорождённых младенцев.

Всё в Германии было ложью. Они называли эту войну крестовым походом. В их глазах вся Россия была дикой степью, населённой монгольскими варварами, угрожающими цивилизации. Франция – страной сифилитиков, близкой к самораспаду. Англичане, начиная от премьер-министра, были неизлечимыми алкоголиками, по большей части страдающими белой горячкой. Японцы, однако, которых большинство скорее причислило бы к монголам, считались уважаемыми арийцами, ибо того требовал момент.

Весь их взгляд на жизнь был ложью. Их дочери и вдовы могли родить ребёнка от любого мужчины и получить за это благодарность государства. Рождённые таким образом дети получали фамилию, которую выбирала им мать из тех мужчин, часто нескольких, кому она отдалась. Того требовало преумножение расы. Их цинизм был полным и неописуемым: начиная от деталей вроде развешивания табличек на дверях крематориев с надписью «Ванны» на семи языках – а на самом деле это были газовые камеры. Склянки с циклоном, на которых было написано «Яд для уничтожения паразитов» – паразитами были, разумеется, замалчиваемые тысячи невинных евреев, убитые за несколько минут. Кто знает, как далеко заходила ложь? Может быть, знаки на заборах концлагеря тоже врали, может быть, там не было шести тысяч вольт? Хотя нет, тут они не врали, я помню, как однажды огромный волкодав обершарфюрера Мюсфельда наткнулся на проволоку недалеко от ворот крематория и мгновенно умер от удара током.

К вопросу о знаках, я должен упомянуть и висевший над воротами лагеря, который читали все узники. Он обнадёживал их тремя словами: «Труд делает свободным». Вот конкретный пример, что значили эти слова. Однажды состав остановился у разгрузочной платформы Освенцима. Двери открылись, и вышли около трёхсот узников. Кожа у них была лимонно-жёлтого цвета, и они были истощены до предела. Когда они вошли во двор крематория, я успел поговорить с несколькими. Вот суть того, что они сказали:

– Три месяца назад нас увезли из Освенцима на фабрику, производящую серную кислоту. Нас было три тысячи человек, но многие умерли от разных болезней. Теперь нас триста, и у всех нас серное отравление.

Перед отправкой обратно им сказали, что посылают в лечебный лагерь на отдых. Полчаса спустя я смотрел на их окровавленные тела перед печами крематория. «Труд делает свободным!», «Лечебные лагеря!». Каким дьяволом надо быть? И это всего лишь один из многих примеров. Вот другой: в июне и июле тысячи открыток раздали обитателям перенаселённых бараков – с инструкциями, что их надо отослать друзьям и знакомым. Особо указывалось, что открытки ни в коем случае нельзя подписывать «Аушвиц» или «Биркенау», а надо писать «Из Вальдзее» – курортного городка недалеко от швейцарской границы. Открытки были покорно отправлены, и пришли многочисленные ответы. Я видел, как сжигали эти ответы – около пятидесяти тысяч, в соответствии с надёжными подсчётами, в огромном костре посреди двора крематория. Раздать их адресатам не представлялось возможным, так как они опередили открытки – были сожжены раньше. Вот так организовали это дело. Цель этой схемы была успокоить страхи общества и развеять слухи, в изобилии ходившие о лагерях.


************************************************************************


Глава-19

В газовой камере крематория номер один лежала куча из трёх тысяч трупов. Зондеркоманда уже приступила к распутыванию рук и ног. До меня доносился грохот лифтов и звук их закрывающихся дверей. Работа кипела: газовую камеру нужно было опустошить к скорому прибытию новой партии узников.

Внезапно вбежавший глава зондеркоманды чуть не снёс с петель дверь в мою комнату – он задыхался, глаза его расширились от испуга и удивления.

– Доктор, – сказал он, – скорее приходите. Мы нашли в куче живую девочку.

Я схватил чемоданчик с инструментами, всегда лежавший наготове, и помчался в газовую камеру. У стены перед входом в огромную комнату, наполовину скрытая другими телами, лежала девочка. Она хрипела и билась в предсмертных конвульсиях. Рабочие газовой камеры, собравшиеся вокруг, были в панике. Ничего подобного никогда не случалось за всю их страшную практику.

Мы вытащили её из-под трупов. Я подхватил худенькую девочку на руки и отнёс в соседнюю комнату, где рабочие обычно переодевались. Я положил её на скамейку. Это была хрупкая молоденькая девушка, почти ребёнок, не старше пятнадцати. Я вынул шприц, взял её руку и произвёл три внутривенных укола (она ещё не пришла в сознание и тяжело дышала). Мои товарищи прикрыли её холодное как лёд тело тяжёлым пальто. Кто-то побежал в кухню за чаем и горячим бульоном. Все пытались помочь, будто собственному ребёнку.

Реакция на уколы наступила быстро. Девочка зашлась в приступе кашля, выплюнув мокроту из лёгких. Она открыла глаза и уставилась на потолок. Я внимательно за ней наблюдал. Дыхание становилось глубже и более равномерным. Её лёгкие, замученные газом, резко втягивали свежий воздух. Начал прощупываться пульс. Я ждал в нетерпении. Лекарство ещё не полностью всосалось в кровь, но я понял, что через несколько минут она придёт в сознание: её щёки порозовели, и личико вновь приобретало человеческий вид.

Она огляделась в изумлении и посмотрела на нас. Она ещё не осознавала, что с ней произошло и не понимала, спит или бодрствует. Туман заполнял её мысли. Может быть, она смутно помнила поезд, длинную цепь вагонов, доставившую её сюда. Потом она вышла на селекцию и, не успев толком понять, что происходит, была принесена толпой в большую ярко освещённую подвальную комнату. Всё происходило так быстро. Может, она помнила, что всех заставили раздеться. Делать это не хотелось, но все смиренно подчинились приказу. Раздетая, она перетекла в толпе в следующую комнату. Тупая тоска охватила их. Вторая комната тоже была освещена мощными лампами. В недоумении она обвела глазами людей, но не увидела никого из знакомых. Прижавшись к стене, она молча ждала. Внезапно свет погас, погружая её в полную темноту. Что-то впилось ей в глаза, сжало горло, начало душить. Она потеряла сознание. Тут её воспоминания заканчиваются.

Движения девочки становились всё более живыми. Она пыталась шевелить руками, ногами, поворачивала голову влево-вправо. Её лицо искажали судороги. Вдруг она схватила меня за ворот, изо всех сил стараясь приподняться. Я укладывал её назад, но она вновь и вновь хваталась за меня. Мало-помалу, тем не менее, она успокоилась и вытянулась на скамье в изнеможении. Крупные слёзы блестели в её глазах и текли по щекам. Но она не рыдала. Она ответила на мои первые вопросы. Чтобы не утомлять её, я задал всего несколько. Ей было шестнадцать, и она приехала вместе с родителями в эшелоне из Трансильвании.

Рабочий дал ей миску горячего супа, которую она жадно выпила. Ей несли всевозможную еду, но я не мог позволить ничего ей давать. Я прикрыл её и велел попытаться заснуть.

Мои мысли текли лениво. Я обернулся к товарищам в надежде найти решение. Мы ломали головы, потому что перед нами стояла неразрешимая проблема: что теперь делать с девочкой, которую мы вернули к жизни? Долго оставаться у нас она не могла.

Что было делать молодой девушке в зондеркоманде крематория? Я знал историю этого места: никто никогда не выходил отсюда живым, ни узники, ни рабочие.

Оставалось мало времени на раздумья. По своей привычке прибыл обершарфюрер Мюсфельд – проконтролировать работы. Проходя мимо открытой двери, он увидел нас, собравшихся вокруг чего-то. Он подошёл и спросил, в чём дело. Мы не успели ему сказать, он и сам увидел девочку на скамейке.

Я сделал знак товарищам отойти. Я собирался предпринять авантюру, заведомо обречённую на провал. Три месяца в лагере, в одном и том же окружении несмотря на всё создали подобие доверия между нами. К тому же, в большинстве своём немцы ценили способных людей и до некоторой степени уважали их, пока те были им нужны. Даже в концлагере. Это относилось к сапожникам, портным, столярам и слесарям. После наших многочисленных разговоров у меня создалось впечатление, что Мюсфельд высоко ценил профессиональных медиков.

Он знал, что моим начальником был доктор Менгеле, самый жуткий человек в лагере, который, подстрекаемый расовой гордостью, полагал себя одним из важнейших представителей немецкой медицины. Он считал отправку сотен тысяч евреев в газовые камеры долгом перед родиной. Работы в прозекторской шли на благо немецкой медицинской науки. Как эксперт-патологоанатом доктора Менгеле, я тоже приложил руку к прогрессу, этим и объяснялось некоторое уважение, которое проявлял ко мне Мюсфельд. Он часто приходил ко мне в секционную, и мы беседовали о политике, положении на фронте и разных других вещах. Похоже, что его уважение также проистекало из факта, что он считал вскрытие трупов и свои кровавые убийства сходными занятиями. Он был комендантом и первым стрелком крематория номер один. Трое других эсэсовцев служили его лейтенантами. Вместе они производили «ликвидацию» с помощью выстрелов в шею. Этот вид убийства ждал тех, кто был специально выбран в лагере или прибыл из другого места в так называемый «санаторий». Группы меньше пятисот людей убивали пулей в шею, потому что газовые камеры служили для уничтожения более существенного количества. Газа для убийства пятисот требовалось столько же, сколько и для трёх тысяч. Вызывать грузовики «Красного креста» с канистрами и газовыми убийцами тоже не имело смысла ради такого пустякового числа жертв. Равно как и пригонять грузовик для сбора одежды, которая всё равно почти вся была ветхим тряпьём. Этими факторами и определялось, задушат людей газом или выстрелят в шею.

И с этим человеком мне предстояло договориться, этого человека убедить пощадить одну жизнь. Я спокойно пересказал страшную историю, которая произошла. Специально для него я описал, какой ужас испытала девочка в раздевалке, отвратительные предсмертные сцены в газовой камере. Когда комната погрузилась во тьму, она вдохнула полные лёгкие циклона. Но всего несколько раз, потому что её хрупкое тельце не выдержало натиска толкавшихся и боровшихся со смертью людей. По чистой случайности она упала лицом вниз на мокрый бетонный пол. Это спасло её от удушья, так как циклон не реагирует во влажной среде.

Так я говорил, прося его сделать что-нибудь для ребёнка. Он внимательно слушал меня, а затем спросил, что я предлагаю. По выражению его лица я понял, что поставил его перед неразрешимой задачей. Было очевидно, что ребёнок не может оставаться в крематории. Можно было отпустить её за ворота. Женский отряд всегда там работал. Она бы смешалась с ними и вернулась в бараки к концу дня. Она никогда не рассказала бы о произошедшем. Новое лицо среди многих тысяч никогда бы не заметили, никто в лагере не знал всех своих соседей.

Будь она на три-четыре года старше, это бы сработало. Двадцатилетняя девушка ясно поняла бы всю невозможность своего спасения, и ей бы хватило прозорливости никому о нём не говорить. Она бы подождала лучших времён, как ждали тысячи людей, чтобы рассказать, что она пережила. Но Мюсфельд посчитал, что в шестнадцать она наивно открыла бы первому же встречному, откуда её только что выпустили, что она видела и через что прошла. Новость распространилась бы, как лесной пожар, и все мы заплатили бы за это жизнью.

– Другого выхода нет, – сказал он. – Ребёнок должен умереть.

Полчаса спустя девочку отвели, а точнее отнесли, в коридор перед комнатой с печами, и Мюсфельд отправил другого выполнить работу вместо него. Пуля в шею.


************************************************************************
Глава-20

На втором этаже крематория номер два рядом с жилыми комнатами СС находилась столярная мастерская. Там усердно работали трое столяров, выполняя все поступавшие заказы. Сейчас они трудились над «особым заказом». Обершарфюрер Мюсфельд, воспользовавшись случаем, велел сделать ему «рекамье», нечто вроде двуспальной кровати, служившей одновременно и большим диваном. Изготовить его нужно было как можно скорее.

Работу выполнить было нелегко, но если дан приказ, в крематории не существует слова «невозможно». Столяры раздобыли дерево, перебирая строительные материалы, в изобилии разбросанные по территории крематория. Пружины вытащили из переносных стульчиков, которые узники привозили с собой, чтобы облегчить переезд престарелым родителям. Во дворе крематория были сотни этих уже никому не нужных стульев, мы сидели на них после работы, чтобы немного передохнуть и подышать воздухом.

Рекамье сделали в соответствии с указаниями. Мне было очень любопытно. Я наблюдал все стадии его изготовления. Я смотрел, как установили пружины и покрыли их изысканной тканью. Двое электриков из Франции смастерили прикроватную лампу и сделали специальное углубление для радио. Когда на кушетку нанесли лак, выглядеть она стала очень красиво. В небольшом буржуазном домике в Мангейме она смотрелась бы ещё лучше, чем в мрачном крематории. Да, в конце недели рекамье должны были отправить домой Мюсфельду в Мангейм. Там оно и дожидалось бы, пока торжествующий обер вернётся с победой и отдохнёт на нём от тягот войны.

За неделю до отсылки я сидел у себя в комнате и смотрел на полсотни пижам, естественное приложение к рекамье, готовых к отправке вместе с ним. Такой тонкий шёлк, несомненно, невозможно было достать за стенами лагеря – там даже более необходимые вещи меняли только на продовольственные талоны. В концлагере тоже существовала своя система рациона, гораздо лучше, чем в Германии, так как здесь можно было получить всё, что захочешь. В раздевалке для узников товары уже ждали желающих. Платой был всего один выстрел из винтовки – в шею предыдущего владельца.

За эту «плату» офицеры СС получали ювелирные украшения, изделия из кожи, пальто на меху, шелка и хорошую обувь. Не было недели, чтобы они не отправили посылку домой.

В этих посылках кроме уже упомянутой роскоши находился чай, кофе, шоколад, сотни банок консервов – всё это тоже поступало из раздевалки. Так оберу и пришла в голову идея заказать рекамье и отослать домой.

День за днём я наблюдал за его изготовлением, и у меня начала смутно появляться одна мысль. Мало помалу она оформилась в намерение. Через несколько недель нынешняя зондеркоманда канет в лету. Мы все сгинем навсегда, все прекрасно это осознавали. Мы даже привыкли к этой мысли, потому что понимали, что шансов спастись нет. Но меня расстраивало только одно. Уже погибли одиннадцать отрядов, забрав с собой в могилу ужасную тайну крематориев и своих мясников. Даже если нам не суждено выжить, наш долг – дать знать миру о невообразимой жестокости и жадности людей, называвших себя высшими. Было необходимо отправить весть наружу. Пусть наше послание найдут сразу или годы спустя, оно всё равно останется страшным свидетельством обвинения. Письмо подпишут все члены зондеркоманды первого крематория, хорошо осознавая свою неминуемую гибель. Внутри рекамье оно пересечёт границу из колючей проволоки и на какое-то время останется в доме обершарфюрера Мюсфельда в Мангейме.

Мы написали черновик послания. В достаточной степени подробности оно описывало ужасы Освенцима от его основания до нынешнего времени. Были перечислены имена палачей, наши оценки количества уничтоженных людей и способы и инструменты убийства.

Письмо заняло три огромных листа пергаментной бумаги. Наш редактор, художник из Парижа, скопировал его красивым шрифтом, как на старинных манускриптах. Он вывел буквы тушью, чтобы они не померкли. На четвертом листе поставили подписи двести рабочих зондеркоманды. Страницы сшили между собой шёлковой нитью, свернули в трубку, поместили в специально изготовленный одним из наших жестянщиков цинковый тубус, запечатали и запаяли, чтобы внутрь не попала влага. Столяры засунули тубус между пружин рекамье, внутри шерстяной обивки.

Ещё одно послание, точно такое же, было закопано во дворе крематория номер два.


************************************************************************


Глава-21

Каждый вечер около семи часов грузовик въезжал в ворота крематория. Он вёз в последний путь семьдесят-восемьдесят человек – ежедневную порцию узников из госпитального барака. Они находились в лагере по несколько лет, или хотя бы месяцев и прекрасно знали, что их ждёт. Когда грузовик заезжал во двор, кругом разносились крики и стоны обречённых на смерть. Они понимали, что на пороге печей крематория вся надежда заканчивалась.

Чтобы не наблюдать за этой сценой каждый день, я старался уходить в самый дальний угол двора и сидел там в сосновой рощице. Сюда почти не доносились звуки выстрелов и крики.

Но как-то раз удача изменила мне. С пяти вечера я работал в секционной. Мне нужно было расследовать самоубийство обершарфюрера СС, чьё тело прислали из Гляйвица. Капитан СС – один из судей военно-полевого суда – сидел в комнате вместе с клерком.

Около семи, когда я диктовал показания клерку СС, тяжёлый гружёный узниками грузовик въехал в крематорий. Два моих окна, забранные решётками и прикрытые металлической москитной сеткой, выходили на задний двор. Все сидевшие в грузовике были чрезвычайно спокойны. Отсюда я заключил, что их отобрали не из бараков, а из госпиталя. Все они были очень больны и слишком слабы, чтобы кричать или даже выползти из грузовика.

Охранники-эсэсовцы стали злиться и покрикивать на людей, приказывая им спускаться. Никто не шевельнулся. Водитель тоже начал терять терпение. Он залез обратно в грузовик и завёл мотор. Мало-помалу огромный кузов грузовика накренился и выплюнул узников на землю, барахтающуюся, поскальзывающуюся и цепляющуюся друг за друга массу. Падая, они задевали соседей, ударялись головой, лицом, коленями о бетон.

И тогда, наконец, раздался ужасный коллективный вопль боли, эхом разнёсшийся по двору.

Судья военно-полевого суда СС, привлечённый криками, оторвался от своих бумаг и спросил меня:

– Что происходит во дворе?

Он подошёл к окну, и я объяснил ему, что же происходило. Видимо, к таким сценам он не привык, так как отвернулся и неодобрительно сказал:

– И всё же, не стоит им так делать!

Зондеркоманда стащила с узников одежду и сложила её в кучи на земле. Жертв отвели в комнаты для сожжения прямо под пули револьвера обершарфюрера. Сегодня дежурным убийцей был Мюсфельд. Он стоял у печей, и его рука в кожаной перчатке не дрожала. Тела падали одно за другим, укладываясь в линию на полу. За несколько минут он «положил» – так это называлось в обиходе – восемьдесят человек. Полчаса спустя все они были сожжены.

Позже Мюсфельд зашёл ко мне и велел провести медицинский осмотр. Его беспокоило сердце и сильные головные боли. Я измерил давление, посчитал пульс, послушал его стетоскопом. Пульс у него был слегка повышен. Я вынес вердикт: его состояние – просто результат некоторого напряжения от работы, только что выполненной у печей. Я хотел ободрить его, но достиг ровно противоположного. Он вскочил и возмущённо сказал:

– Твой диагноз неверен. Убить сто человек для меня не сложнее, чем пять. Просто я слишком много пью, вот и всё.

Сказав это, он развернулся и ушёл в сильном негодовании.


************************************************************************
Глава-22

Обычно ночью перед сном я читал в постели. Как-то вечером как раз в это время свет внезапно погас, и раздались мрачные стенания лагерной сирены. Каждый раз во время тревоги нас под конвоем вооружённой охраны СС отводили в укрытие зондеркоманды – а именно, в газовую камеру.

Мы перешагнули порог газовой камеры с тяжёлым сердцем. Собрался весь отряд, двести мужчин. Ужасное чувство охватывало в этой комнате при мысли о том, что сотни тысяч людей встретили здесь свой страшный конец. К тому же, мы понимали, что время зондеркоманды заканчивалось. Учитывая это, эсэсовцы легко могли закрыть за нами двери и спустить по трубам четыре канистры циклона, чтобы уничтожить всех разом.

К слову, такое бывало раньше. Часть одиннадцатой зондеркоманды перевели из секции D в барак номер 13, особую зону, и сообщили им, что по приказу руководства они теперь будут жить не в крематории, а в этом бараке. Но они продолжат работу у печей, отправляясь двумя группами из барака в крематорий. В тот же вечер их послали в секцию D принять душ и сменить бельё. После ванны их втолкнули в соседнюю комнату, якобы для дезинфекции одежды. Комната действительно предназначалась для этого и герметично запиралась. Обычно там очищали от вшей собранную в лагере одежду. Так убили четыреста членов зондеркоманды. Грузовики вывезли их тела к погребальному костру.

Поэтому мы беспокоились не без оснований. Тревога длилась три часа. Затем мы вышли из темноты, вновь увидели освещённые прожекторами километры колючей проволоки и отправились спать. Заснуть мне ещё долго не удавалось.

Назавтра, когда я проводил обход во втором крематории, глава зондеркоманды по секрету сообщил мне, что прошлой ночью во время тревоги группа партизан пробралась в лагерь. В неприметном месте они перерезали проволоку и просунули во двор три автомата и двадцать ручных гранат. Отряд зондеркоманды нашёл их рано утром и спрятал в безопасном месте.

Эта новость дала нам слабую надежду. Мы знали, что те, кто достал нам оружие, где-то недалеко. По некоторым признакам я полагал, что местное сопротивление работало в двадцати пяти-тридцати километрах от лагеря. Мы надеялись, что под прикрытием следующей тревоги они смогут передать нам ещё оружие. Последнее время сирены выли каждый день. Но нам годились только те, что проходили ночью и длились достаточно долго – только тогда могли наши неизвестные верные друзья проникнуть в лагерь. Спустя три-четыре таких операции мы, возможно, имели бы достаточный запас оружия, чтобы попытаться напасть на охрану.

Организацией этого плана занимался крематорий номер три и доверенные лица во всех остальных. Всё дело продумывалось с величайшей тщательностью и осторожностью. Смерть в лице автоматов СС подстерегала нас на каждом шагу. А мы хотели жить. Мы хотели выбраться отсюда. Но даже если большинству не удастся спастись, даже если выживут один или двое, мы всё равно победили бы. Ибо тогда был бы кто-то, кто расскажет миру о чёрной тайне этих фабрик смерти.

Те же, кому судьбой уготовано заплатить жизнью, по крайней мере, не погибли бы как скот, забитый грязным топором мясника. Наоборот, они стали бы первыми в истории лагеря, кто, невзирая на оглушительное превосходство в численности и оружии, посеял смерть и разрушение в рядах своих палачей, прежде чем гордо умереть, как мужчины.


************************************************************************


Глава-23

Пришло время умирать для четырёх с половиной тысяч узников цыганского лагеря. Были предприняты те же действия, что и при уничтожении чешского лагеря. Во всех бараках объявили карантин. Охранники СС со своими полицейскими собаками на поводках вошли в цыганскую секцию и погнали обитателей на улицу, где велели им построиться в ряды. Раздали хлеб и колбасу. Узников хотели заставить поверить, что их просто отправляют в другой лагерь – и они поверили. Очень лёгкий и действенный способ успокоить страх. Никто и не думал о крематориях, зачем бы тогда раздавали еду?

Эта стратегия СС была продиктована вовсе не жалостью или заботой об обречённых, а просто их желанием транспортировать огромное количество людей в газовые камеры с помощью сравнительно небольшого отряда без неприятных инцидентов и задержек. Стратегия сработала превосходно. Всё прошло, как и было задумано. Всю ночь пламя ревело в трубах первого и второго крематориев, освещая весь лагерь зловещим светом.

Назавтра когда-то такой шумный цыганский лагерь стал тих и безлюден. Раздавалось только монотонное поскрипывание колючей проволоки, да хлопали оставленные настежь двери и окна под дикими ветрами волынских степей.

И вновь пироманьяки Европы устроили гигантский фейерверк. Вновь местом спектакля стал концлагерь Аушвиц. Но на этот раз жертвами, брошенными в костёр, были не евреи, а христиане: цыгане-католики из Германии и Австрии. К утру их тела превратились в горы серебристого пепла во дворе крематория. Тела двенадцати пар близнецов не были преданы огню. Ещё перед отправкой в газовые камеры доктор Менгеле пометил «Z.S.» своим специальным мелком у них на груди.

В этом наборе трупов были близнецы всех возрастов, от новорождённых младенцев до шестнадцатилетних. Временно они лежали на цементном полу «морга». Смуглые тела черноволосых детей. Рассортировать их по парам оказалось трудной задачей. Я старался не перепутать их, потому что знал: стоит мне сделать эти бесценные экземпляры непригодными для его исследования, и я заплачу доктору Менгеле жизнью.

Всего несколько дней назад я сидел с ним в рабочем кабинете, у стола и просматривал уже готовые записи о близнецах – и вдруг он заметил еле видимое грязное пятнышко на голубой обложке отчёта. Я часто брал папки во время вскрытия и, должно быть, случайно запачкал одну. Доктор Менгеле посмотрел на меня испепеляющим взглядом и очень серьёзно сказал: «Как ты можешь быть столь небрежен с этими записями, которые я составлял с такой любовью!».

Слово «любовь» прозвучало из уст доктора Менгеле. Я был так поражён, что потерял дар речи и так и сидел там, как оглушённый, не в состоянии ничего ответить.


************************************************************************


Глава-24

Исследование двенадцати пар близнецов я проводил с величайшей осторожностью. Как всем известно, существует две разновидности близнецов – однояйцевые и двуяйцевые. Дети из одной яйцеклетки всегда полностью одинаковы, как внешне, так и внутренне и всегда одного пола. Их называют идентичными, или монозиготами. Близнецы из разных яйцеклеток тоже похожи друг на друга внешне и строением, но скорее так же, как обычные братья и сёстры. Они не одинаковые и примерно в половине случаев разного пола. Это – дизиготные близнецы.

Эти замечания составляют, говоря медицинским языком, один из основных законов наследственности в применении к близнецам. Он широко использовался теми, кто полагал, что условия жизни человека, такие как образование, питание, перенесённые болезни и так далее оказывают лишь косвенное влияние на его психологическое, душевное и эмоциональное состояние, тогда как наследственность играет куда большую роль. Если признаки, приобретённые от предков, повторяются снова и снова на протяжении нескольких поколений, эти признаки называются доминантными.

Эти доминантные наследственные признаки могут приносить человеку и пользу, и вред. Например, к ним относятся здоровые зубы, густые волосы, не редеющие с годами – и повышенное давление, а в некоторых случаях диабет. Из душевных заболеваний – нервная депрессия.

Наследственные явления, как положительные, так и отрицательные, часто заметны сразу при рождении: например, лишние пальцы на ногах или руках ребёнка. Другие проявляются позже в виде хронических заболеваний – эпилепсии, астмы, подагры, некоторых видов гипертонии, рака и старческой катаракты (последняя возникает уже у людей за шестьдесят).

Иногда у этих наследственных явлений есть ещё особенность – они проявляются чаще у одного пола. Самые распространённые примеры таких определяемых полом заболеваний – дальтонизм, или врождённая цветовая слепота, и анемия. Оба они присущи только мужчинам. Анемия – самый явный пример: чаще всего она передаётся от деда через полностью здоровую дочь половине внуков-мальчиков. Сыновья никогда напрямую не получают анемию от отца. Каждый из них и все их потомки, какого бы пола они ни были, останутся здоровы. Но женщины, не заболевая сами, тем не менее, являются переносчиками, и каждая их дочь передаст болезнь своим сыновьям.

На столе передо мной лежали тела двух пятнадцатилетних близнецов. Я приступил к параллельному сравнительному вскрытию. Головы – никаких существенных особенностей. Дальше шло изъятие грудины. Тут обнаружился исключительно необычный феномен: сохранившийся тимус, то есть вилочковая железа, не пропавшая с возрастом. Как правило, тимус присутствует только у детей. Он тянется от верхней части грудины к сердцу, закрывая значительную область. С наступлением пубертатного периода железа начинает разрушаться и скоро полностью исчезает. В половозрелом возрасте о бывшей железе напоминает только небольшой жировой участок и остатки фиброзной ткани.

Тимус оказывает существенное влияние на рост. Если он разрушается слишком быстро, человек останется маленьким, вплоть до карликовости, а его берцовые кости будут очень хрупкими. Чрезмерная секреция железы часто обнаруживается при вскрытии детей, внезапно умерших без видимых причин. Также гиперсекреция встречается у молодых людей, подверженных инфекционным заболеваниям.

Поэтому наличие тимуса у близнецов было важной находкой – не только потому, что он всё ещё существовал в пятнадцать лет, а должен был пропасть в двенадцать, но и из-за необычно больших размеров. Я вскрыл ещё две пары близнецов, пятнадцати и шестнадцати лет, и тимуса ни у кого из них не сохранилось.

У каждого из восьми близнецов я извлёк шейную часть позвоночника. Четвёртый и пятый позвонки оказались с аномалией – вместо того, чтобы закрыться в возрасте двенадцати-тринадцати лет, они остались открытыми, даже у пятнадцати- и шестнадцатилетних близнецов. Эта патология называется «расщепление позвоночника», и может иметь очень опасные последствия.

Позвоночник формируется в обе стороны – вверх к черепу и вниз к тазу, точнее, к копчиковой кости. Развитие называется черепным или хвостовым, в зависимости от преобладающей тенденции. В данном случае у всех близнецов оно было черепным, и открытые позвонки демонстрировали порок развития.

Ещё одна найденная мной у пяти пар близнецов аномалия – незакреплённое десятое ребро. В норме оно прикреплено к грудине. Такое «плавающее» ребро было следствием неправильного развития позвоночника в хвостовом направлении.

Я описал эти любопытные наблюдения в своём отчёте гораздо точнее и более научным языком, чем здесь. Позже вечером я провёл несколько часов, обсуждая его с доктором Менгеле и стараясь разобраться в некоторых вопросах, вызывавших сомнения. В моей лаборатории и в прозекторской я больше не был тихим узником концлагеря, а последовательно защищал и объяснял свою точку зрения, как будто был полноправным участником медицинской конференции. Я несколько раз возражал доктору Менгеле, а с одной его гипотезой полностью не согласился.

Я разбираюсь в людях, и мне кажется, именно моя твёрдость, мои продуманные чёткие фразы и даже молчание заставили доктора Менгеле, перед которым дрожали офицеры СС, забыть на минуту обстоятельства нашего общения и предложить мне сигарету в ходе особенно оживлённой дискуссии.


************************************************************************


Глава-25

Однажды при вскрытии пожилого человека я нашёл у него в желчном пузыре очень красивые камни. Зная, что доктор Менгеле – их ярый коллекционер, я промыл камни, высушил их и положил в колбу с длинным горлышком, закупорив стеклянной пробкой. На колбу я наклеил бумажку с именем мужчины, описанием камней и их характеристиками. На следующий день я вручил их доктору Менгеле во время его очередного визита. Красота кристаллов привела его в восторг. Поворачивая колбу то так, то эдак, он внимательно рассматривал их, а потом, внезапно обернувшись ко мне, спросил, знаю ли я балладу о воине Валленштейне. Вопрос его совершенно не казался уместным в текущей ситуации, но я ответил: «Я знаю историю Валленштейна, но балладу нет». Тогда, улыбаясь, он начал декламировать:

"Im Besitze der Familie Wallenstein
     Ist mehr Gallenstein, wie Edelstein."

Что в переводе на русский звучало бы примерно так:

«В фамилии у Валленштейна
  Больше желчных камней,
Чем драгоценных».(*)

Мой шеф прочитал ещё несколько куплетов этой комической песни. Он был в таком хорошем настроении, что я решился попросить о великом одолжении: чтобы он разрешил мне попытаться найти жену и дочь. Только произнеся просьбу вслух, я осознал, насколько рискованной она была – но поздно. Он потрясённо уставился на меня.

– У тебя есть жена и ребёнок?

– Да, капитан. Я женат, и у нас есть пятнадцатилетняя дочь, – ответил я ему срывающимся голосом.

– Думаешь, они ещё здесь? – спросил он.

– Да, капитан, потому что три месяца назад на отборе вы отправили их в правую колонну.

– С тех пор их могли перевести в другой лагерь, – сказал он. Я вдруг подумал о дыме труб крематория: может, этот дым давно унёс их в какой-нибудь небесный лагерь. Доктор Менгеле сидел с опущенной головой, в глубоком раздумье. Я стоял позади него.

– Я дам тебе пропуск, чтобы ты мог их искать, но… – и, приложив палец к губам, он угрожающе посмотрел на меня.

– Я понимаю, капитан, спасибо вам.

Доктор Менгеле ушёл. Я вернулся в свою комнату, вне себя от радости, сжимая пропуск в руке. Надпись гласила: «Номеру А 8450 дозволяется свободно перемещаться по территории концлагеря Аушвиц. Подписано: доктор Менгеле, гауптштурмфюрер СС». Насколько мне известно, никогда ещё за историю лагеря такого не случалось. Я не знал, с чего начать. Женщин держали в секциях С, B3 и FK4. По моим сведениям, большая часть венгерских женщин находилась в секции С. Я решил попробовать оттуда.

За всю ночь я не сомкнул глаз и поднялся усталым. Меня одолевали ужасные сомнения. Три месяца были здесь вечностью, столько всего могло случиться. Благодаря моему положению в лагере я очень хорошо знал, что происходило за его кровавыми стенами.

Я зашёл в контору СС сообщить о своём уходе и попрощаться с товарищами. Они пожелали мне удачи.

Несмотря на раннее утро, жаркое августовское солнце уже палило, когда я отправился в свой трёхкилометровый путь. Напрямую секция С находилась гораздо ближе, но мне нужно было держаться в пределах ограждений и потому проделывать бесчисленные крюки. Со смешанным чувством ужаса и любопытства я вышел на нейтральную зону, окружённую колючей проволокой под напряжением. Без предупреждения никогда не стреляли, пока проходишь в этом лабиринте. Патрульные на мотоциклах проезжали мимо: на шее у них висели значки «Lagerpolizei», лагерная полиция. Никто из них не пристал ко мне.

Подойдя к секции С, я увидел маячившие впереди огромные железные ворота с кучей фарфоровых изоляторов и колючей проволокой. Рядом – неизбежная охранная будка СС. Некоторые офицеры нежились на солнышке. Они смерили меня взглядами, ибо я был необычным гостем, но ничего не сказали. Пусть этим занимается их товарищ, сидевший у окна в будке, их я не волновал.

Я приблизился к последнему и показал свой номер. Он выжидающе посмотрел на меня. Я достал пропуск доктора Менгеле из кармана и передал ему. Внимательно его изучив, он велел остальным открыть ворота и спросил, как долго я намереваюсь находиться внутри – как всегда, это нужно было записать в журнале.

– До полудня, – ровно ответил я. Просить два часа было смело, но стандартная взятка в виде пачки сигарет обеспечила его согласие. Я отдал ему пачку и вошёл в ворота.

Главная улица секции С, окружённая ветхими, выцветшими зелёными бараками, кипела жизнью. Женский отряд тащил большую железную бочку с горячим супом, так как здесь полуденный обед раздавали в десять утра. Другая группа – дорожные рабочие – несли камни для починки лагерной дороги. Несколько женщин растянулись на солнце по обе стороны улицы. Они были в лохмотьях, с бритыми налысо головами – на них было больно смотреть. Многие щеголяли самыми фантастическими нарядами – одна была в вечернем платье без рукавов – и сидели на земле, занятые вычёсыванием вшей у себя и своих подруг. Сквозь дыры в тряпках виднелись гнойные, сочащиеся раны. Именно из этой секции отбирали для отправки в другие лагеря. Судя по всему, селекция проводилась очень тщательно, потому что остались только самые слабые. Повезло тем, кого выслали в отдалённые лагеря – у них ещё был шанс выжить. Здесь же судьба только одна, такая же, как в цыганском лагере.

Я отправился к первым баракам. Со всех сторон меня встречали крики и плач. То, что, казалось, было просто грудой тряпья у дороги, оживало, ползавшие на четвереньках бежали ко мне. Около тридцати из них узнали меня и столпились вокруг, надеясь узнать хоть какие-нибудь новости о мужьях и детях.
Они смогли меня опознать только потому, что мне удалось жить так, что я всё ещё сохранял человеческий облик. Но я почти не мог их узнать, так они изменились. Ситуация становилась затруднительной. Галдящая толпа всё росла вокруг меня, все хотели выяснить что-нибудь о своей семье. Три месяца они жили в ужасных условиях и в постоянном страхе. Здесь отбор происходил раз в неделю. За три месяца они научились сожалеть о прошлом и бояться будущего.

Женщины спросили меня, правда ли то, что они слышали о крематориях. Что за дым шёл днём из труб и что это за пламя, видневшееся по ночам? Я пытался успокоить их, всё отрицая.

– Это неправда, – отвечал я на все их вопросы и предположения. – Кроме того, война скоро кончится, и все мы вернёмся домой, – это я сказал, не веря и сам в свои слова.

Я ушёл от них, ничего не узнав о жене и дочери. Внутри барака я попросил надзирательницу, молодую словацкую девушку, выкрикнуть их имена. От восьмисот до тысячи женщин теснились одна над другой на нарах по бокам бараков. Не так-то просто было здесь кого-то вызвать. Гул тысяч голосов заглушал все звуки. Надзирательница вернулась несколько минут спустя и сообщила, что поиски ни к чему не привели. Я поблагодарил её и отправился во второй барак.

Здесь всё повторилось, с тем же результатом. В третьем бараке я стоял посреди комнаты, снова попросив надзирательницу послать за моими женой и дочерью. Она отправила двух девочек в разные концы барака – они останавливались у каждого ряда нар и звали. Через пару минут они вернулись, ведя мою жену и дочь!

Они подошли, держась за руки, с расширенными от страха глазами, прекрасно зная возможные последствия личных вызовов. И тут они узнали меня. Они остановились как вкопанные, поражённые. Я подошёл к ним и обнял. Они не могли говорить, а только тихо плакали. Я пытался их утешить, обнадёжить, но толпа уже окружила нас. В этих условиях было совершенно невозможно разговаривать. Я попросил надзирательницу ненадолго пустить нас в её комнату. Там, наконец, мы остались одни.

Они рассказали мне о своих злоключениях последних трёх месяцев: ненавистные селекции, которых они пока избегали, но сама мысль заставляла трястись от ужаса, жизнь в тени труб крематория. Одетые в лохмотья, они мучились от холода и постоянного голода. В бараке текла крыша, и одежда никогда не просыхала. Еда была несъедобной, и, что хуже всего, они не могли спать. Койки были рассчитаны на семь человек, а запихали туда двенадцать. Женщины с более высоким общественным положением до лагеря толкались и пинались, чтобы добыть хоть пару лишних сантиметров и спать чуть удобнее, даже если это было в ущерб товарищам. Все здесь утратили былую человечность. Друзья или незнакомцы, всех волновала только собственная судьба, никто не хотел договариваться. Дочь сказала мне, что она спит на цементном полу, потому что никто не уступил ей место на койке, где спала мать. Жена спросила о работе. Я объяснил, что работаю ассистентом доктора Менгеле, и, таким образом, членом зондеркоманды. Спустя три месяца жизни в концлагере они тоже знали, что зондеркоманда – это отряд живых мертвецов. Обе смотрели на меня с ужасом. Я успокоил их, как мог и пообещал вернуться на следующий день.

Мой успех в поисках произвёл сенсацию в крематории. Я взял тёплую одежду, бельё и чулки в платяном отделе, зубные щётки, щипчики для ногтей, перочинные ножи и расчёски в секции туалетных принадлежностей. Из аптечки я забрал витамины, мазь от гнойников и всё, что только придумал полезного. Получилось прилично, гораздо больше, чем нужно только моим жене и дочери. Кроме того, я набил мешок сахаром, маслом, джемом и хлебом – чтобы хватило раздать остальным узникам. Так что в секцию С я отправился с тяжёлой сумкой. Но всё хорошее когда-нибудь заканчивается.

Три недели я ходил в секцию С каждый день. И однажды случилось то, чего я боялся. После ликвидации чешского и цыганского лагерей я уже понял, что уничтожение здесь – только вопрос времени. Рано или поздно оно приходит для всех, кто мучается за колючей проволокой концлагеря Аушвиц.

Тем днём я сидел за столом в моей лаборатории. Присутствовали доктор Менгеле и доктор Тило, обсуждавшие вопросы, касавшиеся управления лагерем. Доктор Менгеле, как будто внезапно приняв решение, поднялся со стула и сказал доктору Тило: «Я больше не могу кормить истощённых узников секции С. Ликвидируем их в течение двух недель».

Такие сцены часто происходили при мне. И более секретные вопросы обсуждались так, как будто меня и не было рядом. Разве я, в конце концов, не был просто живым мертвецом, чьё присутствие больше ничего не значило?

Меня глубоко потрясло решение доктора Менгеле о ликвидации секции С. Оно относилось не только к моим ближайшим родственникам, но и к тысячам моих несчастных соотечественников. Действовать нужно было немедленно.

Как только доктор Менгеле и доктор Тило покинули крематорий, я вышел за ними и отправился прямиком в секцию D, где располагался отряд СС, заведовавший распределением иностранных узников в трудовые бригады. Здесь отделялись заключённые, отобранные в эту программу рабского труда в Германии. Начальствовал обершарфюрер. Я нашёл его одного в кабинете, представился и показал пропуск доктора Менгеле.

Я объяснил, что мои жена и дочь содержались в секции С. Отыскав их благодаря помощи доктора Менгеле, я делал для них всё возможное. Тем не менее, я узнал о судьбе секции и потому должен организовать отправку моей семьи куда-нибудь в другое место. Он согласился и пообещал мне помочь.

На той неделе из секции С на западногерманские заводы должны были отправить две группы по три тысячи человек. «Эти фабрики – лучший вариант», – сказал он, – «так как размещение и рацион направлены не на уничтожение, а скорее на поддержание рабочих, чтобы обеспечить максимальную производительность».

Я оставил на его столе коробку со ста сигаретами. Он её принял и пообещал, что если мои жена и дочь вызовутся при отборе, он присоединит их к одной из групп. Я получил, что хотел. Я поспешил в секцию С, но там дело оказалось ещё более трудным. Нужно было убедить семью, что им надо выбираться отсюда. Но я не мог сказать им правду, так как только посеял бы панику, что закончилось бы гибелью для всех нас. Я попросил жену и дочь прийти ко мне в каморку надзирательницы и попытался внушить им, что, как бы больно это ни было для меня, им необходимо уехать. Им придётся жить без моей помощи. Со своей стороны, я лишался возможности видеть их и помогать. Где-то на этой неделе будет отбор на работы. Они должны вызваться сами, желательно в первый отряд. Я объяснил жене, что мною движут очень серьёзные мотивы, и попросил сказать знакомым, чтобы они тоже вызвались – но больше ничего не рассказывать.

Стоит добавить, что во время отборов комиссия СС сначала принимала добровольцев и отправляла произвольных узников только при недоборе. Тем не менее, волонтёров всегда было немного, так как никто не хотел менять преимущества текущего положения – не работать – на что-то другое. Немногие хотели впрягаться в работы, когда еды едва хватало даже для простого поддержания жизни в лагере. Несчастные, недальновидные женщины – если бы они только могли понять психологию концлагеря в Третьем Рейхе: кто не работает, тот не выживает.

Моя жена и дочь, однако, поверили, что у меня должны быть важные причины для такого решения, и пообещали вызваться в первый набор. Я простился с ними, но пообещал, что вернусь через два дня и принесу тёплые вещи и еду в дорогу.

Спустя два дня я вернулся в секцию С, чтобы окончательно с ними попрощаться и отдать продукты и одежду. Но я пришёл не один. Я боялся проносить так много вещей через ворота. Какие-нибудь офицеры высокого ранга могли быть поблизости и заинтересоваться. Так что я попросил одного из эсэсовских охранников крематория, которого я лечил от плеврита, пойти со мной и помочь донести пакеты. На этот раз я не пошёл в барак, а вызвал жену и дочь в пустынное место рядом с оградой из колючей проволоки. Там прошёл наш последний разговор. Мы перекинули пакеты через ограду. Место было таким отдалённым, что никто нас не видел. Через колючую проволоку я даже не мог поцеловать их на прощанье.

За эти несколько минут жена сообщила мне, что всё прошло, как задумано. И её, и дочь приняли в отряд, без необходимости обращаться за помощью к обершарфюреру. Я также был рад узнать, что многие женщины последовали совету жены и тоже вызвались.


(*) Тут мне, конечно, не удалось одновременно передать и игру слов, и рифму. Семейство у Валленштейна, в общем, не особо славное. А штейн - это камень.


************************************************************************


Глава-26

Через три дня я вернулся в секцию С, чтобы убедиться, что мои жена и дочь действительно уехали. Так и оказалось, они отбыли вместе с одним из двух отрядов из трёх тысяч узников. Я не знал, что ждало их впереди, но всё же испытал огромное облегчение, так как здесь им была уготована неминуемая гибель. Теперь же, если повезёт, они могли спастись. Всё яснее становилось, что война подходит к концу. Могилу Третьему Рейху уже начали копать. Меня не покидало чувство, что шансы узника на выживание тем больше, чем дальше он от лагерей вроде Освенцима. Что означало, что мои собственные уменьшались с каждым днём.

И всё же, что бы ни произошло, я мог, по крайней мере, доживать со знанием, что семья моя уже далеко от дорог, ведущих к погребальным кострам. Не страх и не отчаяние заставляли меня почти постоянно думать о смерти, а, скорее, воспоминание о кровавом конце одиннадцатой зондеркоманды – предвещавшем и наш – и голая объективность, без всяких сантиментов.

Покидая секцию С, я окинул прощальным взглядом полуразрушенные бараки. С грустью и состраданием смотрел я вновь на ужасное зрелище, кое представляли собой наши женщины и девушки: те, что когда-то были такими привлекательными, столь щепетильными и аккуратными в своих нарядах, теперь бродили бритые налысо, истощённые, одетые как пугала, лишённые всякого человеческого достоинства – тени себя прежних.

Вернувшись в крематорий, я вдруг осознал, что дрожу от холода – и правда, ведь уже пришла осень, конец сентября. Северный ветер дул с побелевших верхушек гор, проникал сквозь колючую проволоку и зловеще скрипел ставнями. Вороны, единственные птицы, жившие в этом богом забытом месте, носились под свинцовым небом. От крематориев, построенных навека, ветер нёс облака дыма и вместе с ними знакомый запах горелых человеческих волос и плоти.


Мои дни проходили в безделье, ночи – без сна. Мне стало абсолютно всё равно, все желания покинули меня. С отъездом моей семьи меня поглотило одиночество, усугубляемое отсутствием занятий. За последние несколько дней тишина и уныние тяжело повисли над Освенцимом. Плохой знак – а моя интуиция редко подводила – предвестье очередных кровавых несчастий. Почти закончились четыре месяца, отведённые двенадцатой зондеркоманде. Песчинки в наших часах быстро утекали. Жить нам оставалось всего несколько дней – в лучшем случае неделю или две.

Решение доктора Менгеле о ликвидации секции С было приведено в исполнение. Каждый вечер пятьдесят грузовиков привозили жертв в крематории, по четыре тысячи человек за раз. Жуткое зрелище представлял собой этот караван, освещавший лагерь фарами в темноте. В каждой машине – человеческий груз, по восемьдесят женщин, которые или кричали, или сидели онемевшие от страха. Медленно процессия грузовиков подъезжала и вываливала женщин, уже раздетых, на ступени лестницы, ведущей в газовые камеры. Отсюда их быстро заталкивали вниз. Все они знали, куда идут, но суровые условия их четырёхмесячного заключения, побои, которые им приходилось выносить, и разрушение их нервной системы довели их до такого состояния, что они уже были не в силах сопротивляться и даже просто чувствовать боль. Их, как скот, загоняли в газовые камеры. Ослабевшие от преследований и наказаний, от жизни в постоянном страхе они смиренно ждали исцеления от единственного врача – Смерти. Жизнь для них утратила всякую цель и смысл. Продлевать её означало бы лишь продлевать их мучения.

Какой долгий путь прошли они! Каким невообразимым горем был наполнен каждый эпизод этого пути! Сначала их уютные тёплые дома отобрали и разграбили. Потом, вместе с мужьями, детьми и родителями их отправили на дальнюю окраину города, где неделями им приходилось жить и спать в болотах под весенним дождём. То были «гетто», откуда их небольшими группками каждый день забирали в специальные камеры пыток, оборудованные новейшими инструментами, призванными заставить людей «говорить». Там их допрашивали, пока, измученные до полусмерти, они не признавались, где прятали ценности или кому отдали их на хранение. Многие умерли под этими пытками. Выжившие почти с облегчением отправлялись в поезда, по восемьдесят-девяносто в вагон – это значило, что пытки остались позади.

Или так они думали. Четыре или пять дней жили они в этих вагонах, наблюдая, как растёт гора трупов вокруг них, пока, наконец, не достигали разгрузочной платформы концлагеря Аушвиц.

Мы уже знаем, что происходило с ними здесь. В отчаянии от разлуки с мужьями и детьми, сходящие с ума от страха, распределённые на селекции в правую колонну попадали они в лагерную секцию С. Но перед тем, как отправить в грязные, кишащие болезнями бараки, их заставляли пройти ещё через одно унижение, призванное лишить их остатков человеческого достоинства: бани.

Неласковые руки отрезали им волосы и сдирали одежду. После помывки им выдавали лохмотья, которые не тронул бы ни один уважающий себя бродяга. С этими тряпками они получали свои первые дивиденды от Третьего Рейха: вшей.

После такого приёма начиналась их жизнь за колючей проволокой концлагеря, существование живых мертвецов. Им давали еду, больше похожую на грязную воду, и достаточную только чтобы не дать им умереть – но недостаточную, чтобы по-настоящему поддерживать жизнь. В их организме совершенно отсутствовал альбумин, и ноги их становились свинцовыми, как гири. Из-за недостатка жиров их тела опухали. Месячные прекращались. Как следствие они становились раздражительными и нервными, страдали от мигреней и носовых кровотечений. Нехватка витамина B приводила к сонливости и частичной амнезии: часто они не могли вспомнить названий улиц, на которых когда-то жили, или номер своего дома. Только глаза их были живыми, но в них больше не светился интеллект.

Таковы были обстоятельства, в которых они ежедневно отправлялись на переклички и смотры, длившиеся по несколько часов. Когда они падали в обморок и приходили в сознание от грубо вылитого на них ведра ледяной воды, глаза их неизменно обращались к облакам дыма, окутывавшим лагерь, или к пламени из труб крематория. Два этих зрелища, дым и пламя, днём и ночью напоминали им, что они живут у ворот на тот свет.

Обитатели секции С четыре месяца жили в страхе ворот крематория. Десять дней понадобилось, чтобы они все прошли через них. Сорок пять тысяч замученных тел нашли здесь последний приют. Над секцией С, чьи вышки видели столько ужасных трагедий, повисла гнетущая тишина.


************************************************************************
Глава-27

Зондеркоманда ждала окончательного удара. День за днём, неделя за неделей, месяц за месяцем топор нависал над нами, удерживаемый лишь тончайшей ниточкой. И вот, через день или два он опустится, неся с собой мгновенную смерть, и оставит за собой лишь горстку серого пепла. Мы были готовы. Ежечасно мы ждали прибытия наших эсэсовских палачей.

Ранним утром 6 октября 1944 с одной из охранных вышек прозвучал выстрел, убивший узника концлагеря, который выбрался за пределы нейтральной зоны на территорию между первой и второй линиями ограждений. Узник, бывший русский офицер, попал сюда за попытку побега из лагеря для военнопленных. Вероятнее всего, он снова пытался бежать, когда охранник застрелил его.

Политическая комиссия, возглавляемая доктором Менгеле, прибыла на место происшествия, чтобы провести обычное расследование. Будь убитый евреем, его тело отправили бы прямо в морг, оттуда в крематорий, и на этом дело бы закончилось. Но с русским офицером, чьё имя и личные данные были скрупулёзно записаны в лагерный реестр, так поступить было нельзя. Чтобы объяснить его смерть, требовался отчёт о вскрытии. После осмотра на месте доктор Менгеле велел отнести тело в крематорий и провести вскрытие. Отчёт должен был быть готов к 14.30. Доктор Менгеле собирался забрать его и лично проверить результаты.

В девять утра доктор Менгеле покинул секционную. Тело лежало на столе, и я закончил бы вскрытие через тридцать-сорок минут, не будь это 6 октября, предпоследний день из оставшихся жить зондеркоманде. Мы ничего не знали наверняка, но я чувствовал неизбежность смерти.

Я не мог работать и отправился из секционной в мою комнату, собираясь принять хорошую дозу снотворного. Я нервно курил сигарету за сигаретой. Не в состоянии усидеть на месте, я пошёл в комнату для сжигания напротив – там я обнаружил зондеркоманду, работавшую спустя рукава несмотря на то, что несколько сот трупов были сложены перед печами. Люди собрались в группки и шёпотом разговаривали между собой. Я поднялся наверх в жилые комнаты отряда и сразу заметил, что что-то не так. Обычно после утренней переклички и завтрака ночная смена укладывалась спать. В этот раз же, в десять часов, все были на ногах. Я также обнаружил, что они были одеты в спортивную одежду, свитера и ботинки, хотя нас согревало яркое октябрьское солнце. Здесь тоже многие перешёптывались, а другие метались по комнате, собирая и складывая вещи в чемоданы. Было очевидно, что разрабатывается какой-то план. Но какой? Я вошёл в каморку, где жил командир отряда, и увидел там разных начальников ночной смены – инженер, механик, главный шофёр и бригадир газовой команды сгрудились вокруг стола. Не успел я сесть, как командир взял почти пустую бутылку и налил мне большой стакан бренди. Это был знаменитый польский тминный коньяк. Я осушил стакан в один глоток. Сейчас, в последние часы четвёртого месяца зондеркоманды, алкоголь хоть и не был эликсиром вечной жизни, но отлично притуплял страх смерти. Товарищи подробно рассказали мне о нашем положении. Всё указывало на то, что ликвидации зондеркоманды не будет до завтрашнего дня, а, возможно, и следующего за ним. Но был придуман детальный план, по которому все 860 членов отряда попытаются прорваться и бежать из лагеря. Восстание было запланировано на эту ночь.

Выбравшись, мы направились бы к повороту Вислы в двух километрах отсюда. Осенью река мелела, и её было легко перейти вброд. В восьми километрах от Вислы вплоть до польской границы простирались глухие леса, в которых мы могли бы жить неделями, а если придётся, и месяцами, в относительной безопасности. Или мы встретили бы партизан. Наши запасы оружия были достаточными. Несколько дней назад в лагерь доставили груз из примерно ста коробок взрывчатки – его отправили с фабрик Унио в Аушвице, завода военного снаряжения, который нанимал на работы польских евреев. Немцы применяли динамит для подрыва железных дорог. Кроме этого у нас было пять автоматов и двадцать ручных гранат.

– Этого хватит, – сказал один из членов группы. – Благодаря эффекту неожиданности мы сможем разоружить охрану только с помощью револьверов. Затем мы застигнем СС врасплох в их спальнях и заставим пойти с нами в качестве заложников.

Сигнал к атаке подадут световыми вспышками из первого крематория. Второй немедленно передаст сигнал номеру три, который, в свою очередь, оповестит четвёртый. План казался мне всё более осуществимым по той простой причине, что единственным рабочим оставался крематорий номер один. И даже там к шести часам заканчивались работы, что означало, что этим вечером ночная смена зондеркоманды отдыхает. В такие дни охрана СС ослабляла бдительность. В каждом крематории оставалось по три охранника.

Мы отложили встречу до вечера, договорившись, что вплоть до условленного сигнала каждый продолжит работу, как обычно, чтобы не вызвать подозрений.

Возвращаясь к себе, я вновь прошёл мимо комнаты сожжения. Казалось, мужчины работают ещё медленнее, чем раньше. Я сообщил о плане двум своим помощникам, но воздержался от упоминания его лаборанту. Он, разумеется, будет вовлечён в него, когда всё начнётся, но я не видел необходимости сообщать ему заранее.

Часы тянулись как никогда медленно. Подошло время обеда. Мы неторопливо поели, потом вышли во двор, чтобы погреться в косых лучах осеннего солнца. Я заметил, что охранников нигде не видно. Но в этом, скорее всего, не было ничего необычного, такое случалось и раньше. Они, наверняка, были у себя в комнатах. Ворота были закрыты. Снаружи дежурные эсэсовцы оставались на своих постах. Так что я не придал значения отсутствию охранников внутри. Я мирно курил сигарету. Знание, что всего через несколько часов мы окажемся снаружи колючей проволоки, снова свободными, сбросило камень у меня с души, камень, который лежал там с первого дня в концлагере. Даже если наш план провалится, мы ничего не потеряем.

Я взглянул на часы. Полвторого. Я поднялся и позвал коллег провести вскрытие, чтобы отчёт был готов к приходу доктора Менгеле. Они молча последовали за мной в секционную, и мы тут же приступили. Сегодня процедуру проводил мой помощник, а я печатал на машинке его комментарии.

Мы проработали где-то двадцать минут, когда страшный взрыв потряс здание. В оглушающей тишине раздалась дробь автоматных выстрелов. Выглянув через зелёную антикомариную сетку, закрывавшую большое окно, я увидел, как взрывом сносит черепичную крышу крематория номер три. Поддерживающие столбы тоже исчезли в огромной спирали огня и чёрного дыма. Не прошло и минуты, как мы услышали автоматную очередь прямо за дверью секционной. Мы не представляли, что случилось. Восстание планировалось на вечер. Два варианта крутились у меня в голове: либо кто-то нас предал, и СС ворвались предотвратить побег, либо значительные силы партизанов напали на лагерь. Зловещий вой сирен разнёсся по Аушвицу I и II. Взрывы становились всё громче, а стрельба чаще. Мы услышали более тяжёлые выстрелы из полевых пулемётов. Я принял решение. Было ли это предательство или партизанская атака, разумным представлялось остаться в секционной и посмотреть, как будут разворачиваться события. Из окна я видел, как подъезжают восемьдесят или сто грузовиков. Первый остановился у нашего крематория. Половина пассажиров выскочили и построились в боевую позицию перед рядами колючей проволоки.

Я начал понимать, что происходит. Члены зондеркоманды захватили крематорий номер один и из всех дверей и окон поливали эсэсовцев дождём пуль и гранат. Они защищались успешно – несколько солдат упало, убитые или раненые. Видя это, осаждавшие решили применить более действенные меры. Они привели пятьдесят выдрессированных полицейских собак и спустили их с поводков на зондеркоманду, засевшую в крематории. Но по какой-то неведомой причине эти собаки, обычно такие свирепые и послушные, отказались повиноваться. Прижав уши, с хвостами между ног они прятались за спинами своих хозяев. Возможно потому, что их тренировали нападать на узников в полосатых робах, а зондеркоманда никогда не носила эту «форму». А может, они привыкли иметь дело с истощёнными, безоружными заключёнными и испугались запаха пороха и горелой плоти, шума и суеты боя. Как бы то ни было, СС скоро осознали свою ошибку и, не прекращая огонь, начали тащить гаубицы.

Не могла зондеркоманда сопротивляться при таком численном и материальном преимуществе. С отчаянными криками люди выскочили из задней двери крематория. Стреляя на ходу, они прорвались через колючую проволоку под током, которая была разрезана заранее, и кинулись к Висле.

Бой продолжался ещё минут десять. Громкая стрельба автоматов с охранных вышек мешалась с более тихими выстрелами пистолетов-пулемётов, периодически перемежаясь взрывами ручных гранат и динамита. Вдруг, так же внезапно, как и началось, всё затихло.

Вперёд выступили части СС, стоявшие перед крематорием, оставив за собой две неиспользованных гаубицы. Со штыками на автоматах они атаковали здание со всех сторон и рассыпались по комнатам в подвале и на первом этаже. Группа эсэсовцев ворвалась в секционную. Наставив автоматы, они окружили нас и вытолкали под градом ударов во двор. Там они заставили нас лечь на землю лицом вниз. Раздался приказ: «Любой, кто шевельнётся или поднимет голову, получит пулю в шею!». Несколько минут спустя по звукам шагов я понял, что подошла ещё одна группа СС и привела значительное количество членов зондеркоманды. Их тоже заставили лечь рядом с нами. Сколько их могло быть? С головой, прижатой к земле, я не мог сказать наверняка. Три или четыре минуты спустя прибыла ещё одна группа и тоже была уложена рядом.

Пока мы недвижно лежали на земле, на наши плечи, спины и головы сыпался град ударов дубинок охранников. Я почувствовал, как тёплая кровь течёт у меня по лицу, её солёный вкус на языке. Но по-настоящему больно было только от первых ударов. Голова кружилась, в ушах звенело, мыслей не было. Я больше ничего не чувствовал. У меня было ощущение, что я проваливаюсь в безразличие, предшествующее смерти.

Двадцать или тридцать минут мы лежали на земле в ожидании пули от эсэсовцев, стоявших над нами. Я понимал, что в таком положении они собирались стрелять нам в голову. По крайней мере, самая быстрая смерть и, в нынешних обстоятельствах, наименее ужасная. Я представлял, как под страшным давлением от прямой пули мне сносит голову, как разлетается череп на тысячи кусочков.

Вдруг я услышал приближавшуюся машину. Это, должно быть, доктор Менгеле, подумал я. Эсэсовцы ждали его приезда. Я не осмелился поднять голову, чтобы посмотреть, но я узнал его голос. Раздался приказ: «Доктора, встать!». Мы вчетвером поднялись и вытянулись по струнке, ожидая, что произойдёт. Доктор Менгеле подал нам знак подойти. Лицо и рубашка в крови, одежда покрыта грязью – так я предстал перед ним. Трое высокопоставленных офицеров СС стояли рядом. Доктор Менгеле спросил, какую роль мы играли во всём этом.

– Никакую, – ответил я, – если не считать виной исполнение приказов гауптштурмфюрера. Когда произошёл инцидент, мы проводили вскрытие русского офицера. Нас прервал взрыв. Незаконченный отчёт всё ещё в печатной машинке. Мы не покинули свои посты и были там, когда нас нашли.

Командир СС подтвердил наши слова. Доктор Менгеле тяжело посмотрел на меня и сказал: «Умойтесь и возвращайтесь к работе».

Я повернулся и ушёл, трое моих товарищей вслед за мной. Мы отошли не больше, чем на двадцать шагов, когда позади раздалась очередь автоматных выстрелов. Жизнь зондеркоманды закончилась.

Я не оглядывался, наоборот, ускорил шаги и вернулся к себе в комнату. Я попытался скрутить папиросу, но руки так тряслись, что я только рвал бумагу. Наконец, мне удалось поджечь одну, я несколько раз глубоко втянул дым и, пошатываясь, добрался до кровати и лёг. Только тогда я почувствовал боль от синяков по всему телу, последствия эсэсовских пинков и ударов.

Столько произошло сегодня, а на часах было всего 15.00. Факт, что я остался в живых, не приносил мне ни радости, ни утешения. Я понимал, что это только отсрочка. Я знал доктора Менгеле и я знал ход мыслей СС. Я также хорошо осознавал важность моей работы: на текущий момент я был незаменим. Кроме меня не было врача в лагере, устроившего бы доктора Менгеле. А даже если и был, он проявил бы достаточную осторожность, чтобы не выдать себя и своих способностей – попасть в руки доктора Менгеле значило бы обречь себя на смерть в течение четырёх месяцев, как для любого члена зондеркоманды.

Немного успокоившись, я поднялся и пошёл осмотреться вокруг. Я хотел выяснить, что точно произошло днём. Неужели среди нас оказался предатель? И действительно ли СС подавляли восстание, уничтожив зондеркоманду? Даже если они и искали предлог, это был прекрасный повод ликвидировать отряд. Скорее всего, сегодня просто закончились наши четыре месяца, и эсэсовцы получили приказ убить всех рабочих. Они, вероятно, отправились его исполнять, но, к своему удивлению, обнаружили, что двенадцатая зондеркоманда совершенно не собиралась покорно выстраиваться во дворе. Легенде, что собраться нужно для какого-нибудь рутинного объявления или переклички, они тоже не поверили. Наш отряд, прекрасно зная, что СС пришли нас уничтожить, видимо, решил погибнуть с оружием в руках.

Теперь мои товарищи лежали раздетые, длинными рядами перед печами крематория. Одно за другим я узнавал тела знакомых. По крайней мере, они погибли, веря, что свобода совсем близко. Их привезли обратно на тележках от того места, где они упали, где-то перед внешней линией охраны. Те, кого расстреляли во дворе, когда мы уходили, тоже были здесь. После того, как сопротивление было подавлено, тела для сожжения перевезли из второго, третьего и четвёртого крематориев в первый, в котором работали наспех набранные тридцать новых членов зондеркоманды.

Я стоял рядом с эсэсовским унтером, который внимательно переписывал вытатуированные номера умерших. Не дожидаясь моего вопроса, он сообщил, что двенадцать человек так и не нашли. Из оставшихся выжили только семеро. Это были я и два моих помощника, лаборант, инженер, заведовавший генераторами и вентиляцией, главный шофёр и «Пипель» – мастер на все руки, приставленный к СС, в чьи обязанности входило чинить их одежду и обувь, чистить кухню и отвечать на телефонные звонки. Именно он поведал мне подробную историю о произошедшем. Нас никто не предавал. Вот рассказ «Пипеля».

В два часа пополудни грузовик с политотрядом СС подъехал к крематорию номер три. Командир велел зондеркоманде построиться, но никто не вышел. Он, видимо, почувствовал, что дело неладно. В любом случае, он, вероятно, решил, что добьётся большего успеха, если солжёт рабочим, и, видит бог, эсэсовцы были прекрасными специалистами в искусстве вранья. Стоя посреди двора, он произнёс короткую речь, достойную СС.

– Товарищи, – кричал он. – Вы работаете здесь уже очень давно. По приказу начальства вы направляетесь в лагерь отдыха. Там вам выдадут хорошую одежду, еду в изобилии. Жизнь там будет легче. Те, чьи номера я назову, выйдите вперёд и постройтесь.

И он начал перекличку. Первыми он вызвал венгерских членов зондеркоманды, всего сто человек. Будучи «самыми молодыми» узниками концлагеря, они выстроились без сопротивления. На их лицах читался страх, а не уверенность. Отряд СС тут же забрал их и увёл со двора в секцию D, где их загнали в 13й барак.

Тем временем, в третьем крематории перекличка продолжалась. Пришла очередь греков, которые не проявили такого же рвения, но всё же подчинились. Потом группы поляков. Угрюмые протесты и недовольное бормотание нарастали в сердитый гул. Эсэсовец выкрикнул очередной номер. Тишина: ни один не двинулся. Когда офицер поднял голову, нахмурившись, к его ногам полетела бутылка из-под минералки и взорвалась. Семь эсэсовцев, включая командира отряда, упали убитые или раненые.

Бутылку бросил один из поляков. СС открыло смертельный огонь по бунтовщикам, которые отступили и заняли оборонительные позиции внутри крематория. Под защитой стен они начали швырять ещё бутылки с зажигательной смесью во двор. Автоматная очередь одного из эсэсовцев скосила греков, которые всё ещё стояли во дворе. Несколько попытались сбежать, но были убиты у самых ворот.

Не прекращая огонь, СС направились ко входу в крематорий. Это было не так-то просто, поляки отважно защищались. Их дождь из бутылок успешно удерживал нападавших на достаточном расстоянии. И тут ужасный взрыв потряс здание, завалив обломками тех, кто ближе подобрался к стенам. Крышу крематория сорвало, повсюду разлетелись балки и черепица. Дым и пламя взвились к небесам. Взорвались четыре канистры с бензином, и здание обрушилось, погребя под собой членов зондеркоманды. Немногие выжившие пытались продолжить бой, но автоматы СС быстро с ними расправились. Другие, кто был ранен, но мог идти, устремились к дверям с поднятыми руками, но очередь из пуль настигла и их. Они знали, на что идут, но огонь пожирал здание, и они выбрали менее мучительную смерть. В это время сотню венгерских евреев спешно вернули во двор и расстреляли на месте.

Так началось восстание в крематории номер три. В первом работы продолжались как обычно, пока не прозвучал взрыв. Он довёл до предела напряжение, и так высокое от долгого ожидания. Никто точно не знал, что случилось в первые минуты. Рабочие бросили свои посты у печей и собрались в дальнем конце комнаты, пытаясь разобраться, что произошло и что теперь делать.

Однако долго им теряться в догадках не пришлось, так как пришёл охранник СС и поинтересовался, кто разрешил прервать работу и отойти от печей. Видимо, ответ бригадира его не удовлетворил, и он со всей силы ударил мужчину по голове закруглённым концом своей трости. Все охранники имели такую, чтобы члены зондеркоманды работали эффективнее. По слухам, он уже размозжил голову рабочему во второй команде той самой тростью. Но бригадир, самый крепкий мужчина в отряде, только пошатнулся от удара. По лицу у него текла кровь, но он стоял на ногах. Он быстро достал острый нож из-за голенища ботинка и всадил его в грудь охранника. Тот начал падать, двое членов зондеркоманды подхватили его, открыли дверцу ближайшей печи и швырнули его головой вперёд в огонь.

Не прошло и нескольких секунд, но ещё один охранник, видимо, привлечённый шумом толпы, успел заглянуть как раз вовремя, чтобы увидеть, как исчезают в огне сапоги. Он понимал, что это мог быть только рабочий или эсэсовец, но решить, кто именно, не успел – один из членов зондеркоманды уложил его мощным апперкотом. С помощью товарища он отправил второго в печь вслед за первым.

После этого понадобилось меньше минуты, чтобы достать автоматы, ручные гранаты и коробки с динамитом. Началась стрельба, эсэсовцы на одной стороне комнаты, зондеркоманда на другой. Граната, брошенная в гущу охранников, убила семерых и ранила ещё нескольких. В отряде тоже были убитые и раненые, и положение выживших быстро становилось отчаянным. Но когда упали ещё несколько эсэсовцев, оставшиеся – человек двадцать – вскочили и побежали к выходу из крематория. Там их встретило подкрепление, вполне достаточное, чтобы повернуть ход битвы в их пользу.

Остальное – история. Семеро наших осталось в крематории. Двенадцать беглецов были пойманы ночью. Им удалось перейти Вислу, но они страшно устали и попросили убежища в доме, где, как они думали, смогут хоть ненадолго спрятаться. Но хозяин выдал их патрулю СС, и все двенадцать были схвачены и возвращены в лагерь.

Я уже лежал в постели и почти заснул, но тут новая автоматная очередь вырвала меня из полудрёмы. Несколько минут спустя тяжёлые шаги зазвучали в коридоре. Дверь открылась, и ввалились двое эсэсовцев с лицами в крови.

Двенадцать узников напали на патруль, доставивший их обратно во двор крематория, в отчаянной попытке отобрать оружие. Биться они могли только собственными кулаками, результат был скор и предсказуем – все двенадцать были быстро убиты. Но им удалось изуродовать охранников, которые теперь просили меня вылечить их раны. Я молча выполнил их приказ.

Потеря двенадцати товарищей стала для меня сильным ударом. После стольких усилий и стольких отданных жизней ни один не спасся, чтобы рассказать миру об этой адской тюрьме.

Позже я узнал, что новость о восстании всё же достигла внешнего мира. Некоторые узники рассказали о нём гражданским, с которыми работали. Кроме того, говорят, развязались языки и у нескольких охранников СС.

Это было поистине историческое событие, первое в своём роде со дня основания лагеря. Были убиты восемьсот пятьдесят три узника и семьдесят эсэсовцев. Среди последних были оберштурмфюрер, семнадцать обершарфюреров и шарфюреров и пятьдесят два штурмовика. Крематорий номер три сгорел дотла. А номер четыре в результате повреждения оборудования стал бесполезен.


************************************************************************
Глава-28

После ночи беспокойного сна я проснулся в подавленном состоянии. Нервы были на пределе: даже шёпот разговаривавших коллег, их шаги за дверью раздражали, как наждачная бумага.

Мрачно я вновь отправился вместе с помощниками в секционную. По пути нам пришлось пройти через комнату сожжения. Жёсткий цементный пол простирался до самых печей. Тела наших товарищей закончили сжигать к полуночи, и от остывавших печей шёл слабый жар. Тридцать новых членов зондеркоманды, поражённые трагедией, которую им пришлось увидеть в день своего прибытия, сидели и лежали в гробовой тишине на кроватях умерших.

Но такая обстановка сохранялась всего несколько дней. Жизнь скоро потекла своим чередом, о чём свидетельствовало их желание нормально есть, получать сигареты и, главным образом, виски – благословенное лекарство всех членов зондеркоманды, панацею от тошноты крематория. После бараков концлагеря они наслаждались возможностью носить приличную одежду.

Вновь стала возможной личная гигиена: душевые, вода и мыло в достатке, полотенца. Я наблюдал за ними, как смотрит старый сержант на новобранцев. Совсем скоро они ко всему этому привыкнут.

Я придумывал занятия для своих коллег в секционной – «ut aliquid videatur», чтобы хоть чем-то их занять. Я велел им начистить до блеска хирургические инструменты, перебрать их и разложить по местам. После вчерашней битвы москитная сетка тоже нуждалась в починке. Сам же я сидел за столом, обмотав голову бинтами и пластырем, и мысленно сочинял список просьб и жалоб, с которыми собирался обратиться к доктору Менгеле при ближайшей возможности.

Во-первых, я хотел сказать ему, что ни одна из комнат крематория больше не годилась для проведения вскрытий по той простой причине, что где бы ты ни находился, нельзя было скрыться от душераздирающих криков идущих на смерть, криков, пробирающих до костей. В газовой камере, или от пули в шею – крики были одни и те же. Здесь я не мог больше сконцентрироваться на работе. С первого дня, когда я узнал о судьбе одиннадцати предыдущих зондеркоманд, я жил в постоянной страхе: четыре месяца изматывающего напряжения, ежедневного ожидания момента, когда и наш отряд постигнет та же участь.

Я также собирался попросить его быть снисходительным к моей работе в будущем, если она окажется не такой точной. Почему? Потому что не далее как вчера, 6 октября 1944 года, когда мне было приказано сделать вскрытие тела русского офицера и подготовить отчёт, третий крематорий взорвался на моих глазах, а потом на нас напал батальон СС. Гаубицы стояли под окнами, на нас спустили полицейских собак. Гранаты взрывались вокруг. Солдаты СС, со штыками на винтовках, ворвались в так называемый научный институт, который я якобы возглавлял и выгнали нас во двор, раздавая тычки и тумаки на ходу. Затем нам велели лечь лицом в грязь. Я был на волоске от того, чтобы из коронера стать предметом вскрытия. Да, доктор Менгеле спас меня от такой участи и вызволил из рядов проклятых, но только для того, чтобы вернуть в этом дом скорби на новый четырёхмесячный срок. Я хотел заставить его прямо признать, каким невыносимым было наше положение вчерашним днём и вечером. Ибо даже когда худшее осталось позади, мне пришлось ещё и оказывать первую помощь двум офицерам СС, которые пять часов назад били и жестоко издевались надо мной, а потом стояли с пальцем на курке, ожидая приказа стрелять мне в голову.

Таковы были претензии, которые я хотел высказать своему шефу. Но главной моей целью было убедить его перевести секционную комнату и персонал в более подходившее для исследований место в лагере.

Как раз когда я обдумывал это, доктор Менгеле открыл дверь. Как было предписано, я поднялся, встал по стойке «смирно» и, будучи главным из присутствующих, доложил: – Капитан, трое докторов и лаборант на месте.
Он удивлённо посмотрел на мою перевязанную голову.

– Что с тобой случилось? – спросил он с загадочной улыбкой, какой-то полушутливой-полусерьёзной. Этот вопрос дал мне основания думать, что он хотел бы сделать вид, будто вчерашних событий не было и в помине. Так что я ему не ответил. Мой список жалоб сократился, остался только один мучивший меня пункт.

– Капитан, – неуверенно начал я, – эта обстановка совершенно не подходит для научных изысканий. Нельзя ли перенести секционную в место поудобнее?

Он ровно посмотрел на меня, выражение его лица изменилось. – В чём дело? – холодно спросил он. – Стали сентиментальным?

Я тут же пожалел, что позволил себе высказаться, забыв на мгновение об осторожности, которую проявлял в его присутствии. Я осмелился критиковать единственное место, единственную обстановку, где мой ненормальный начальник чувствовал себя как дома: ревущее пламя костров и спиральный дым труб крематория. Воздух, тяжёлый от запаха горелой плоти, стены, гудящие от воплей обречённых и дроби автоматов, палящих в упор. Это сюда сумасшедший врач приходил отдохнуть и расслабиться после отборов, после очередной демонстрации «фейерверков». Здесь он проводил всё своё свободное время, в этом рукотворном аду. Этот дьявольский лекарь Аушвица заставлял меня резать трупы сотен только что убитых людей, чьи тела также использовались для культивации бактерий в электрическом инкубаторе. Одержимый идеей, что он был избран раскрыть тайну рождения близнецов, именно здесь, в этих кровавых стенах доктор Менгеле просиживал часами над своими микроскопами.

Но сегодня мне показалось, что он выглядит усталым. Он только вернулся с еврейской разгрузочной платформы, где часами стоял под проливным дождём, отбирая обитателей рижского гетто. Впрочем, это больше нельзя было называть отбором – как обычно, все отправились налево. Оба действующих крематория работали на полную мощность, так же, как и огромная погребальная яма. Чтобы справиться с этим наплывом, численность новой зондеркоманды была увеличена до четырёхсот шестидесяти человек.

Доктор Менгеле подошёл к столу, не сняв промокший насквозь плащ и кепи. Кажется, он этого даже не заметил.

– Капитан, – сказал я, – давайте я отнесу ваш плащ и шляпу к печам. Всё высохнет за пять минут.

– Не имеет значения, – ответил он, – дальше кожи я всё равно не промокну.

Он попросил отчёт о вскрытии русского офицера. Я передал его, и он начал читать. Прочтя три или четыре строчки, он вернул его мне.

– Я очень устал, – сказал он. – Читай ты.

Но не успел я прочитать и нескольких строк, он снова меня прервал.

– Неважно, – сказал он, – это не понадобится. И он отсутствующим взглядом уставился в окно.

Что могло произойти с этим человеком? Могло ли быть, что ему осточертел весь этот ужас? Или он получил плохие новости, из которых следовало, что всё это не имело смысла? А может, напряжение предыдущих месяцев, наконец, начало проявляться.

Во время наших бесчисленных разговоров и обсуждений доктор Менгеле никогда не вёл со мной того, что можно назвать частной беседой. Но сейчас, видя его таким подавленным, я собрался с духом:

– Капитан, – сказал я, – когда же всё это разрушение прекратится?

Он посмотрел на меня и ответил: – Mein Freund! Es geht immer weiter, immer weiter! Друг мой, оно всё идёт, и идёт, и идёт… В словах его чувствовалось молчаливое смирение.

Он поднялся и вышел из лаборатории со своим чемоданчиком в руках. Я проводил его до машины.

– В ближайшие дни у вас будет много интересной работы, – сказал он, и с этими словами сел за руль и уехал.

Я содрогнулся. Несомненно, эта «интересная работа» означала новую группу близнецов.


************************************************************************


Глава-29

Крематории приводили в порядок. Рабочие зондеркоманды обновляли огнеупорные поверхности у печей, красили тяжёлые железные дверцы и смазывали петли. Вентиляторы и электрогенераторы работали дни напролёт. Специалист проверял, что они в хорошем состоянии. Объявили об ожидающемся прибытии Лодзинского гетто.

Стоит отметить, что это гетто было создано немцами в 1939 году. В начале там жили около пятисот тысяч человек, которые работали на огромных военных заводах. Зарплату им платили так называемыми «марками гетто», но этих денег едва хватало, чтобы купить еды. Естественным образом разница между усилиями на работах и количеством потребляемой пищи привела к высокой смертности. Многочисленные эпидемии также сокращали их ряды. Так, к осени 1944 года в живых остались только семьдесят тысяч из исходных полумиллиона.

Настал последний час и для этих немногих. Они прибывали на разгрузочную платформу группами по десять тысяч человек. После отбора девяносто пять процентов отправились налево и только пять – направо.

После пыток и преследований, физически и морально сломленные в результате пяти лет жизни в гетто, согбённые под грузом знания о трагической судьбе их проклятого рода, преждевременно состарившиеся от принудительных работ – такими они приехали, совершенно апатичные. Хотя на входе в крематорий они и осознали, что приближается последнее мгновение их жизни, смотрели они безучастно.

Я спустился в раздевалку. Их одежда и обувь валялась на полу. Да, было бы трудно повесить на крючки эти кожаные лохмотья и деревяшки, изображавшие туфли. Номерки свои они тоже не запоминали. Они поставили чемоданы на первое попавшееся свободное место. Рабочие зондеркоманды, в чьи обязанности входило отсортировать вещи узников, открыли несколько сумок и показали мне содержимое – несколько печений из кукурузной муки, воды и капли льняного масла и, у некоторых, полтора-два килограмма овсянки – вот всё, что у них было.

Когда заключённые прибыли, доктор Менгеле высмотрел среди выстроившихся для селекции горбатого мужчину примерно пятидесяти лет. Он приехал не один – рядом стоял симпатичный высокий парень, на вид лет пятнадцати-шестнадцати. Но у него была деформирована правая нога, и, чтобы её исправить, он носил некий аппарат в виде металлической пластины и ортопедического ботинка на толстой подошве. Это были отец и сын. Доктор Менгеле решил, что в этом горбатом отце и его сыне-инвалиде он нашёл превосходный пример для демонстрации своей теории о вырождении еврейской расы. Он тут же вызвал их из рядов. Достав блокнот, он что-то туда вписал и препоручил несчастных офицеру СС, который отвёл их в крематорий номер один.

Стоял полдень. Первый крематорий в тот день не работал. Мне было нечего делать, и я сидел у себя в комнате, убивая время. Вошёл дежурный солдат СС и велел мне спуститься к воротам. Отец и сын, вместе с охранником-эсэсовцем, уже стояли там. Я прочитал адресованное мне послание: «Секционная крематория номер один: провести клинический осмотр этих двоих мужчин; снять с них точные мерки; предоставить подробный отчёт обо всех интересных деталях, особенно о причинах, вызвавших деформации».

Вторая записка предназначалась обершарфюреру Мюсфельду. Я знал, что в ней, даже не читая. Я вручил её мужчине из зондеркоманды, чтобы тот передал.

Отец и сын, оба с измождёнными, побледневшими от тяжёлой жизни в Лодзинском гетто лицами, вопросительно смотрели на меня. Они были полны дурных предчувствий. Я провёл их через двор – в это время он весь был залит солнечным светом. По дороге в секционную я ободрил их несколькими тщательно подобранными словами. К счастью, на столе не лежало трупов. Такое зрелище стало бы для них по-настоящему ужасным.

Чтобы не мучить их, я решил провести осмотр не в стерильной комнате для вскрытий, пропахшей формальдегидом, а в уютной, светлой смотровой. Из разговора с ними я узнал, что отец был уважаемым жителем Лодзи, оптовым торговцем платьем. В мирные годы между войнами он часто брал сына с собой в деловые поездки в Вену, чтобы показать его самым известным специалистам.

Сначала я как следует осмотрел отца, ничего не упуская из виду. Искривление позвоночника произошло вследствие запущенного рахита. Невзирая на подробное изучение, я не выявил симптомов никаких других заболеваний.

Я постарался утешить его, сказав, что, вероятно, его отправят на работы.

Перед осмотром мальчика я немного поговорил с ним. У него было приятное лицо, умный взгляд, но дух его был сломлен. Дрожа от страха, ничего не выражавшим голосом он поведал о грустных, тяжёлых, подчас ужасающих событиях, произошедших с ним за пять лет в гетто. Его мать, слабая и чувствительная женщина, не смогла долго выносить горести, свалившиеся на неё. Она погрузилась в меланхолию и депрессию. Неделями она почти ничего не ела, лишь бы сыну и мужу досталось чуть больше еды. Эта верная жена и еврейская мать, любящая своих до безумия, умерла мученической смертью в первый год жизни в гетто. Так они и жили в гетто, отец без жены, сын без матери.

А теперь они попали в крематорий номер один. Вновь меня поразила жуткая ирония моего положения. Я, еврейский доктор, должен осмотреть их во всех деталях перед смертью, а затем провести вскрытие их всё ещё тёплых тел. Так трясло меня от этого страшного осознания ситуации, в которой я не мог ничего изменить, что я внезапно почувствовал, что схожу с ума. По чьей воле такое зло, такой нескончаемый кошмар постиг наш несчастный народ? Разве мог бог желать этого? Нет, в это я не мог поверить.

Невероятным усилием воли я взял себя в руки и приступил к осмотру юноши. На его правой ноге я заметил врождённую аномалию – некоторых мышц не хватало.

Медицинский термин для описания этого состояния – гипомиелия. Я видел, что чрезвычайно умелый хирург провёл несколько операций, но в результате одна нога стала короче другой. Однако, пользуясь перевязкой и ортопедическими ботинками, он прекрасно мог ходить. Других дефектов я не заметил.

Я спросил, голодны ли они.

– Мы давно уже ничего не ели, – ответили они мне.

Я позвал члена зондеркоманды, и тот принёс им обед, тарелку тушёной говядины с макаронами – блюдо, не встречавшееся за пределами комнат зондеркоманды. Они жадно набросились на еду, не подозревая, что это их «последняя трапеза».

Не прошло и получаса, как появился обершарфюрер Мюсфельд с четырьмя рабочими зондеркоманды. Они отвели узников в комнату для сожжения и велели им раздеться. Затем дважды выстрелил «оберский» револьвер. Отец и сын лежали на цементном полу, мёртвые, залитые кровью. Обершарфюрер Мюсфельд в точности исполнил приказ доктора Менгеле.

Вновь пришла моя очередь. Два тела притащили обратно в секционную. Мне было так нехорошо от того, что произошло, что я доверил вскрытие своим помощникам, а сам только записывал результаты. Вскрытие не показало ничего нового по сравнению с тем, что я уже обнаружил при осмотре in vivo. Случаи были обычными, но, тем не менее, легко могли быть использованы как пропаганда в поддержку теории Третьего Рейха о деградации еврейской расы.

Позже вечером, отправив на смерть как минимум десять тысяч человек, прибыл доктор Менгеле. Он внимательно выслушал мой доклад, включавший как in vivo, так и post mortem наблюдения над двумя жертвами.

– Эти тела не кремировать, – сказал он. – Их надо подготовить и отправить скелеты в Антропологический музей в Берлине. Какие ты знаешь способы подготовки скелетов?

– Есть два метода, – ответил я. – Можно погрузить трупы в хлорную известь, которая разъест все мягкие ткани за две недели. Потом тела опускают в бензин, который растворит жир и сделает скелеты сухими, белыми и без запаха. Есть и второй способ – сварить. Тела варятся в воде до тех пор, пока плоть не начнёт легко отделяться от кости. Затем применяется та же бензиновая баня.

Доктор Менгеле велел мне использовать самый быстрый способ – кипяток.

В концлагере приказы всегда были общими. Откуда узникам брать материалы, необходимые для их выполнения, никогда не говорилось. Приказ надо выполнить, и всё. Так я столкнулся с серьёзной проблемой: в чём мне варить тела? Я задал этот вопрос обершарфюреру Мюсфельду. Я сказал ему, что мне нужно сварить два трупа, но негде…

Даже он пришёл в ужас. Он подумал минуту, а потом вспомнил, что во дворе валялась пара железных бочек, обычно использовавшихся в кладовке. Он предоставил их в моё распоряжение и посоветовал поставить на кирпичи во дворе, а огонь разжечь под ними.

Мы подготовили фундамент и водрузили на него две бочки с трупами. Зондеркоманда получила задание собрать дрова и поддерживать огонь. Пять часов спустя я проверил содержимое и выяснил, что мякоть стала легко отделяться от костей. Я велел потушить огонь и дать бочкам остыть.

В отсутствие других занятий я остался сидеть под деревьями недалеко от бочек. Глубокая тишина окружала меня. Узники-каменщики чинили трубы крематория. Смеркалось. Я подумал, что бочки уже должны остыть и уже было собрался позвать рабочих, чтобы опустошить их, как один их парней подбежал ко мне и закричал: – Доктор, скорее, поляки едят мясо из бочек!
Я помчался со всех ног. Четверо мужчин в полосатых робах заключённых стояли у бочек, застыв от ужаса.

Это были польские каменщики, которых я видел. Они закончили работу и ждали охранников во дворе крематория, чтобы те забрали их обратно в Аушвиц I. Голодные, в поисках чего-нибудь съестного они внезапно набрели на бочки, оставленные без присмотра на пару минут. Решив, что это готовится обед зондеркоманды, они принюхались, выудили куски, не покрытые кожей, и принялись их есть.

Но много они не съели, так как двое членов зондеркоманды, назначенные следить за бочками, увидели, что произошло и поспешили назад.

Узнав, что за мясо они едят, поляки пришли в ужас и стояли как парализованные.

После бензиновой бани лабораторный ассистент внимательно собрал все кости и положил их на тот же стол, где прошлым вечером я осматривал ещё живых людей.

Доктор Менгеле был очень доволен. Он привёл с собой несколько офицеров. Они с помпой осмотрели некоторые части скелетов и углубились в высоконаучную дискуссию с обилием терминов, как будто две жертвы представляли собой исключительно редкий медицинский феномен. Они полностью погрузились в свою псевдонауку.

А ведь это отнюдь не выдающаяся аномалия, она встречается у сотен тысяч мужчин во всех народах и климатах. Даже врач с небольшой практикой часто наблюдает такое. Но эти два случая, по самой их природе, могли быть использованы в полезной пропаганде. Нацистская пропаганда никогда не стеснялась придавать своей ужасающей лжи научный вид. И это работало, так как те, на кого она была направлена, зачастую не имели собственного критического мышления и принимали за чистую монету всё, на чём стояла печать одобрения режима.

Скелеты обернули в большие мешки из прочной бумаги и отправили в Берлин с пометкой «Срочно! Национальная оборона». Я был рад, что они наконец-то не стоят у меня перед глазами – они доставили мне немало горьких часов и будучи живыми, и после смерти.

К концу недели ликвидация Лодзинского гетто была завершена. Холодный осенний дождь пришёл на смену солнцу, согревавшему в последние дни октября. Туман окутал бараки концлагеря. Моё прошлое и будущее тоже растворилось, как в тумане. Дождь шел несколько дней, и сырость и холод, пробиравшие до костей, всё больше усугубляли моё отчаяние. Куда бы я ни пошёл, куда бы ни посмотрел, везде я видел только ряды колючей проволоки, напоминавшие, сколь тщетна была надежда.

На третий день после уничтожения Лодзинского гетто глава зондеркоманды привёл женщину с двумя детьми, промокших до нитки и дрожавших от холода. Они сбежали, когда последнюю группу отправили на смерть. Догадываясь, что их ждёт, они спрятались за кучей дров на растопку, которые, за неимением лучшего места, были сложены во дворе. Их группа исчезла, уйдя под землю у них на глазах. И ни один не вернулся. Онемев от страха и холода, они ждали чудесного поворота судьбы, но его не случилось. Три дня они прятались под дождём, без еды, в лохмотьях, не защищавших от стихии – пока, наконец, во время обхода их, уже почти без сознания, не обнаружил глава зондеркоманды. Не в силах ничем помочь им, он отвёл их к обершарфюреру.

Женщина, которой было около тридцати, но выглядела она на пятьдесят, собрала остатки сил и кинулась в ноги Мюсфельду, умоляя пощадить её и её детей, десяти и двенадцати лет. Она говорила, что пять лет работала на швейной фабрике в гетто, делая униформу для солдат немецкой армии. Она готова работать, делать что угодно, если они оставят её в живых.

Всё это было бесполезно. Здесь спасения не было. Они обречены на смерть. Но концлагерь оказал влияние и на обера: он отправил другого человека вместо себя, чтобы произвести убийство.


************************************************************************
Глава-30

Был ещё один случай, о котором мы забыли, потому что о нём нужно было забыть, чтобы не сойти с ума. Тьма позади и тьма перед нами…

Как всегда бывает, очень помогала выпивка – временное, но необходимое лекарство. Когда я размышлял о прошлом, мне казалось, что всё это – страшный сон. Единственное, чего я хотел – забыться и ни о чём не думать.

Шёл ноябрь 1944 года. Снег падал большими комьями, окутывая всё белым покрывалом. Смотровые вышки еле виднелись вдали, как большие серые пальцы, возвышавшиеся над нами. Ещё громче завывал ветер в рядах колючей проволоки, и всё так же только вороны носились по небу.

Я вышел прогуляться перед тем, как стемнеет. Погода не располагала, но холодный ветер бодрил, успокаивая усталые нервы. Я несколько раз обошёл вокруг двора. Ноги привели меня к лестнице, ведшей в подвал к газовым камерам. Я постоял там немного, вспомнив, что был День всех святых. Мёртвая тишина стояла в Освенциме. Холодные бетонные ступени уходили вниз и растворялись в темноте. Те самые ступени, на которых четыре миллиона ни в чём не повинных людей прощались с жизнью и шли навстречу смерти, прекрасно зная, что даже после смерти их несчастным телам не будет уготован покой в могиле. Стоя здесь в одиночестве, на верхней ступени их последнего короткого пути на земле, я почувствовал, что должен остановиться и подумать о них минуту с глубоким сочувствием, во имя их родственников и друзей – которые, быть может, счастливо здравствовали где-то в мире.

Я покинул это проклятое богом место и вернулся в комнату. Открыв дверь, я заметил, что комната не залита, как обычно, ярким светом сильной лампы, а лишь одинокая свеча мерцает на столе. В первое мгновение я решил, что что-то случилось с электричеством. Но потом я увидел моего ассистента, бывшего профессора медицинской школы Сомбатхея. Он сидел, положив локти на стол, и пустыми глазами наблюдал за пламенем свечи, мыслями явно где-то далеко отсюда. Он даже не заметил, как я вошёл. Зловещий свет странно мерцал на его лице. Я легонько тронул его за плечо:

– Денис, – тихо спросил я, – в чью память ты зажёг свечу?

Ответ его был невнятным. Он пробормотал что-то о своих тесте и тёще, умерших пятнадцать лет назад, и даже не упомянул жену и сына, которые, судя по сведениям некоторых членов зондеркоманды, погибли здесь. Было очевидно, что он демонстрирует все признаки депрессивного расстройства и ретроградной амнезии.

Взяв его за плечи, я помог ему встать и отвёл в постель, и долго стоял рядом и смотрел на него.

Мой бедный друг и учёный врач, мой чувствительный и мягкий товарищ – вместо того, чтобы лечить и помогать больным, ты сам пал жертвой и теперь принадлежал царству смерти. Много месяцев ты был свидетелем таких ужасов и страданий, какие человеческий разум не в силах постигнуть, а кто видит – не может поверить. Может и к лучшему, что твои нервы подвели тебя, что милосердное забытье накрыло твой разум. Теперь ты, по крайней мере, не беспокоился о том, что ждёт тебя в будущем.


************************************************************************


Глава-31

Спустя несколько дней тишины вновь возобновились обычные звуки крематория. Заурчали моторы больших вентиляторов, оживляя пламя печей. Объявили о прибытии Терезинского гетто.

Со времён основания Чехословацкой республики Терезин был гарнизонным городом. Однако немцы полностью его преобразили, вплоть до того, что вывезли гражданское население и устроили из города образцовое гетто. Там жили евреи, депортированные из Австрии, Голландии и самой Чехословакии, всего около шестидесяти тысяч человек. Бытовые условия были относительно неплохими. Жители могли свободно заниматься своей профессией, отправлять и получать почту, и им оказывал помощь «Красный Крест». Группы сотрудников Международного Красного Креста даже периодически приезжали в городок и всякий раз давали благоприятные отчёты об условиях жизни и обращении с узниками.

Так немцы добились своей цели созданием образцового гетто, ибо эти отчёты «Красного Креста» нейтрализовали, и даже выставляли злобной клеветой мрачные слухи, ходившие о концлагерях и крематориях.

Сейчас же, на краю гибели, Третий Рейх перестал беспокоиться о мнении мировой общественности и сбросил даже эту маску сомнительного гуманизма. Он приступил к безотлагательному уничтожению всех евреев, ещё находившихся в его власти.

Так пришёл черёд и образцового терезинского гетто. Когда они добрались до Освенцима, у всех ещё здоровых мужчин гетто обнаружились следующие повестки:


ПРАВИТЕЛЬСТВЕННЫЙ КОМИТЕТ СС РЕЙХА ПО ТРУДОУСТРОЙСТВУ НАЁМНЫХ РАБОЧИХ

Уведомление: Еврей X Y из протектората Рейха направляется на обязательные работы по приказу вышеупомянутой организации. Перед отбытием призывнику надлежит отправить с представителем комитета свои инструменты, вещи, необходимые для исполнения профессиональных обязанностей, комплект зимней одежды и недельный запас еды. Дата отъезда будет объявлена общим уведомлением.

Терезиенштадт, дата Подпись


Вся история об обязательных работах была, разумеется, знаменитой ложью, просто попыткой провести ликвидацию без лишнего шума и пополнить запасы очень нужных инструментов и зимних вещей, так необходимых немецкому населению. Двадцать тысяч мужчин, полностью здоровых и способных работать, в расцвете сил погибли в газовых камерах и были сожжены в печах крематория. Сорок восемь часов ушло, чтобы убить их всех. Следующие несколько дней тишина снова висела над крематорием.

Через две недели нескончаемой чередой на разгрузочную платформу начали прибывать ещё поезда. Женщины и дети выбирались из вагонов. Отборы не проводились. Всех отправляли налево.

На полу раздевалки валялись сотни бумажек с надписями:


ПРАВИТЕЛЬСТВЕННЫЙ КОМИТЕТ СС РЕЙХА ПО ТРУДОУСТРОЙСТВУ НАЁМНЫХ РАБОЧИХ

Уведомление: Вышеупомянутая организация разрешает жене и детям еврея X Y из протектората Рейха, вызванного на обязательные работы, присоединиться к вышеупомянутому еврею и жить вместе с ним на протяжении его службы. Жильё будет предоставлено организацией. Зимнюю одежду, постельное бельё и недельный запас еды надлежит взять с собой выезжающим.

Терезиенштадт, дата Подпись


В результате этой дьявольской писанины двадцать тысяч женщин и детей, которые хотели лишь облегчить участь мужей, быть вместе со своими отцами, последовали за ними в газовые камеры и печи крематория.







************************************************************************
Глава-32

Ранним утром 17 ноября 1944 года унтер-офицер СС вошёл в мою комнату и конфиденциально сообщил, что по приказу высшего руководства отныне запрещалось убивать узников концлагеря, любыми способами. Зная, с какой лёгкостью врали эсэсовцы, я с трудом мог поверить ему на слово и выразил сомнение по этому поводу. Но он упорно настаивал, что таковы были инструкции, недавно полученные по радио – и в крематориях, и в политотделе СС. Скоро узнаем, правда это или нет. Лично я опасался, что это очередной обман.

Однако ещё до конца утра я убедился в справедливости его сообщения. Поезд из пяти вагонов с пятьюстами больными и пожилыми людьми, думавшими, что их везут в санаторный лагерь, остановился на рельсах между первым и вторым крематориями. Их встретил политический отряд СС, который что-то обсудил с командиром и охраной СС, сопровождавшей поезд. Наконец, у ворот в ад, поезд развернулся, и его пассажиры отправились в госпитальные бараки секции F.

Это был первый случай за всё моё время работы в крематориях, когда группа людей, отправленная «на отдых» не была уничтожена – газом или револьвером обера – в течение часа после прибытия. А наоборот, им предоставили медицинскую помощь и позволили занять кровати в госпитальных бараках.

Не прошло и часа, как подъехал ещё один поезд, вёзший пятьсот словацких евреев: группу стариков, женщин и детей. Они выбрались из вагонов. Я внимательно наблюдал за тем, что произойдёт. Построение и отбор – вот стандартные процедуры на еврейской разгрузочной платформе. Но то, что я увидел, совершенно выбивалось из обычной практики. Усталые пассажиры подхватили свои тяжёлые чемоданы и все без исключения направились вправо в сторону секции D. Матери толкали перед собой детские коляски, молодёжь помогала идти старикам. Моей первой реакцией стала радость и энтузиазм: без сомнения, ворота крематория остались закрытыми для этих отправленных на смерть узников.

Для обитателей концлагеря событие стало хорошим знаком, давшим надежду. Но вот для зондеркоманды знак был плохой – он показывал, что конец близко. Я был уверен, что ликвидацию проведут ещё до истечения четырёхмесячного срока.

Новая жизнь началась в лагере. Не было больше кровавых смертей, но прошлое нужно было скрыть. Крематории должны были быть разрушены, погребальные ямы засыпаны, а все свидетели и участники ужасов, творившихся здесь, должны были исчезнуть. Полностью осознавая надвигавшуюся гибель, мы приветствовали новости со смешанным чувством радости и смирения.

Из миллионов душ, которых по приказу безумного фюрера, пироманьяка Третьего Рейха, отправили сюда со всех концов Европы, собрали меньше, чем за час до смерти на платформах, освещённых зловещими огнями мясников Майданека, Треблинки, Аушвица, Биркенау, живыми выберутся несколько тысяч.

С тяжёлым чувством около полудня я нанёс ответный визит радисту СС, сообщившему мне хорошие новости утром. Я хотел узнать, какие решения были приняты в связи с приказом. Решили ли что-то насчёт зондеркоманды, и если да, то что? К счастью, он был в комнате один, и я мог говорить свободно.

– Зондеркоманда? А, да, – доброжелательно ответил он. – Через несколько дней вас всех пошлют на работы на подземный военный завод недалеко от Бреслау.

Я не поверил ни единому слову. Но в этот раз я хотя бы знал, что обман не был призван внушить мне ложное чувство безопасности. Он просто хотел оградить меня от плохих новостей, потому что не так давно я ухаживал за ним и вылечил от серьёзной болезни.


************************************************************************


Глава-33

Было два часа дня. Я только пообедал и сидел у окна, наблюдая за тучами на небе, которые предвещали ранний снег, как вдруг тишину прервал пронзительный крик из коридора у комнаты сожжения.

– Alle antreten, alle antreten! – этот приказ мы слышали дважды в день, утром и вечером перед перекличкой. Но среди дня он не сулил ничего хорошего.

– Antreten, alle antreten! – раздалось снова, на этот раз более властно и нетерпеливо.

Тяжёлые шаги послышались прямо перед нашей дверью. Эсэсовец приоткрыл её и опять заорал: «Antreten, antreten!» С упавшим сердцем мы вышли во двор крематория, где несколько хорошо вооружённых охранников СС уже окружили группку членов зондеркоманды. Мы присоединились к ним. Ни от кого не было ни малейшего знака удивления или протеста. Эсэсовцы, нацелив автоматы, терпеливо ждали, пока подойдут отставшие. Я в последний раз оглянулся вокруг. Снег лежал на неподвижных соснах в конце двора. Стояла тишина, всё было мирно и спокойно.

Через несколько минут – приказ: «Налево, налево!». Мы вышли со двора, но вместо того, чтобы двинуться по дороге, наши охранники велели идти в другую сторону, ко второму крематорию. Мы пересекли двор номера два, понимая, что это наша последняя прогулка. Они завели нас в комнату с печами, но ни один охранник СС не остался внутри вместе с нами. Вместо этого они окружили здание, встав через равные промежутки у окон и дверей, с автоматами наготове. Двери захлопнули, а окна заложили тяжёлыми железными засовами, полностью лишив нас возможности сбежать. Здесь же оказались и наши товарищи из крематория номер два, а несколько минут спустя дверь открылась, и вошёл отряд из номера четыре. Всего – четыреста шестьдесят мужчин, ждущих смерти. Единственное, чего мы не знали – каким способом нас уничтожат. Мы были крупными специалистами в этом вопросе, так как видели их все в действии. Газовая камера? Вряд ли, думал я, только не зондеркоманду. Автоматы? Довольно неудобно в такой комнате. Скорее всего, они хотели убить одним ударом двух зайцев, взорвав нас вместе со зданием. Достойный план для СС. А может, они вбросят фосфорную бомбу в одно из окон. Это бы тоже был эффективный метод, его испытали уже на депортированных из гетто города Мило. В тот раз они погрузили людей в вагоны, которые из-за плохого состояния не могли больше использоваться, и швырнули внутрь бомбу.

Члены зондеркоманды сидели на бетонном полу комнаты сожжения, всюду, где могли приткнуться, и с тревогой, но молчаливо ждали, что будет дальше.

Вдруг раздался голос. Один из рабочих, тощий, больного вида черноволосый мужчина лет тридцати с глазами, которые увеличивали толстые очки, вскочил на ноги и начал говорить так, чтобы все услышали. Это был «Дайен», раввин маленькой польской общины. Самоучка, чьи знания были обширны и в духовной, и в мирской сферах, он всегда проявлял сдержанность. В соответствии с правилами религии он ел мало, признавая из богатых кладовых отряда только хлеб, маргарин и лук. Его назначили в группу рабочих крематория, но из-за его религиозного фанатизма я уговорил обера избавить его от этой жуткой работы. Мои аргументы были просты – я говорил, что этот мужчина просто не принесёт большой пользы в крематории, так как слишком ослабел от своей добровольной аскезы. – Кроме того, – добавил я, – он только задерживает работу, останавливаясь над каждым телом, чтобы прочесть молитву о спасении. А в день у нас часто по несколько тысяч душ, за которые надо помолиться.

Так я убеждал его, и этого, как ни странно, оказалось достаточно – обер перевёл его сжигать мусор, вечно скапливавшийся во дворе крематория номер два. Этот мусор, называвшийся эсэсовцами «Канада», состоял из вещей, когда-то принадлежавших депортированным, но настолько дешёвых на взгляд охраны, что они не стоили спасения: разные продукты, документы, дипломы, военные награды, паспорта, свидетельства о браке, молитвенники, священные предметы и книги, которые узники привозили с собой в заключение.

Холмик, называемый Канада, ежедневно поглощал сотни тысяч фотографий – снимки молодожёнов, стариков, очаровательных детишек и симпатичных девушек. Вместе с бесчисленным множеством молитвенников, во многих из которых я находил заботливо записанные даты важных семейных событий: дни рождения, свадьбы, смерти. Иногда между страниц лежали засушенные цветы, сорванные с могил любимых родителей по всем еврейским кладбищам Европы. Чётки и разные мелочи всех сортов скатывались с тлеющего холма.

Вот где работал «Дайен», а точнее, где он не работал, потому что всё, что он делал – это наблюдал за тем, как горит огонь. И всё равно он был недоволен, потому что религиозные убеждения запрещали ему участвовать в сожжении книг и священных предметов. Мне было его жаль, но я больше ничем не мог ему помочь. Невозможно было достать работу легче – все мы, в конце концов, были только членами отряда живых мертвецов.

Так этот человек начал говорить:

– Собратья евреи… Непостижимая Воля послала наш народ на смерть; судьба предначертала нам самое жестокое задание, принимать участие в нашем собственном уничтожении, быть свидетелями нашего исчезновения вплоть до праха, который от нас останется. Ни разу не разверзлись небеса и не полил дождь, чтобы затушить огонь погребальных костров.

– Мы должны принять со смирением, как следует Сынам Израиля, что такова воля господня. Так решил бог. Почему? Не нам, жалким смертным, искать ответа.

– Такова судьба, постигшая нас. Не бойтесь смерти. Чего стоит жизнь, даже если бы, каким-то чудом, нам удалось спастись? Мы вернулись бы в наши города, чтобы найти дома опустевшими и разграбленными. В каждой комнате, в каждом углу таилась бы память о тех, кто погиб, и преследовала наши залитые слезами глаза. Без семьи и родственников слонялись бы мы, как тени самих себя, тени прошлого, нигде не находя покоя.

Огонь горел в его глазах. Его худое лицо преобразилось. Может, когда он говорил, он уже общался с вечностью. Мёртвая тишина наполнила комнату, прерываемая только редким шорохом спички, когда кто-то зажигал сигарету. То и дело тяжёлый вздох выражал последнее прощание кого-то из нас с миром живых и мёртвых.

Тяжёлые двери распахнулись. Обершарфюрер Штейнберг вошёл в комнату в сопровождении двух охранников с автоматами.

– Arzte heraus. Все доктора на выход! – нетерпеливо крикнул он.

Двое моих коллег, я и лаборант покинули комнату. Штейнберг и двое эсэсовцев остановились на полдороге между двух крематориев. Обер передал мне связку бумаг, которую держал в руке и велел мне найти мой номер в длинном списке и вычеркнуть его. В списке были лагерные номера всех членов зондеркоманды. Я достал ручку и, после непродолжительных поисков, нашёл свой и перечеркнул его. Затем он сказал мне сделать то же самое с номерами товарищей. Когда я справился с заданием, он отвёл нас к воротам крематория номер один и велел вернуться в нашу комнату и сидеть там. Мы сделали, как приказано.

На следующее утро колонна из пяти грузовиков въехала во двор крематория и вывалила свой груз – тела старой зондеркоманды. Новый отряд из тридцати мужчин отнёс их в комнату сожжения, где они лежали напротив печей. Жуткие следы ожогов покрывали их тела. Их лица и одежда так обгорели, что было почти невозможно их опознать, особенно учитывая, что татуировки с номерами пропали.

Кроме убийства газом, в ямах, инъекциями хлороформа, пулей в шею, фосфорной бомбой, был ещё один способ, который я раньше не наблюдал.

Среди ночи наших товарищей отвели в ближайший лес и расстреляли из огнемётов. То, что мы вчетвером остались в живых, никаким образом не означало, что они решили нас пощадить – просто мы всё ещё были незаменимы. Позволив нам жить, доктор Менгеле всего лишь дал нам ещё одну отсрочку. И вновь эта мысль не приносила нам ни утешения, ни радости.


************************************************************************
Глава-34

Так была уничтожена и эта зондеркоманда – тринадцатая в истории крематориев. Теперь дни наши протекали в молчании и скуке. Не зная, чем заняться, мы бродили среди холодных мрачных стен. Звук собственных шагов в тишине раздражал уши. Нам не отдавали приказов. Ночью мы лежали в кроватях, не в силах заснуть. В здании нас осталось всего четверо. Тридцать мужчин, работавших в крематории, не были членами зондеркоманды, они жили в самом концлагере и каждое утро приходили сюда только чтобы сжечь тела умерших в госпитале.

Молчаливые, задумчивые, убитые горем ждали мы конца. Обершарфюрер Мюсфельд, как будто став другим человеком, старательно избегал нас – и это был плохой знак. Может, ему казалось, что его роль сыграна: кровавая трагедия окончена, и скоро судьба тех, кто хранит запрещённые тайны, настигнет и его. Дни напролёт он сидел в своей комнате и пил с какой-то неутолимой жаждой, чтобы забыть прошлое и маячившее впереди будущее.

Однажды неожиданно приехал доктор Менгеле и заглянул к нам в комнату, правильно предположив, что с прекращением работ мы будем там, а не в секционной. Он объявил, что сверху получен приказ о полной ликвидации концлагеря Аушвиц. Нет, на этот раз он говорил не об узниках, а о самой организации. Два крематория будут снесены, ещё один временно будет служить для сожжения умерших от болезней. Секционная, и мы вместе с ней, будет переведена в номер четыре, который продолжит работать. Первый и второй крематории разрушат сразу же. Номер три, разумеется, был полностью снесён во время октябрьского восстания.

На следующее утро был одновременно исторический и счастливый момент – отряд узников прибыл во двор и, разделившись на две команды, начал разбирать здания. Наблюдая, как стены из красного кирпича рушатся одна за другой от взрывов динамита, я представлял себе гибель самого Третьего рейха. Евреи построили крематории. Евреи их и уничтожали. Никогда ещё узники концлагеря не работали с таким усердием, какое я видел на лицах этих мужчин, отражавших надежду на начало лучшей жизни.

В секционной мы упаковали всё, что можно было перенести. Что касается стола, были сняты только мраморные плиты и заменены бетонными опорами. Переезд совершился за несколько часов, и ночь мы провели в крематории номер четыре. После установки оборудования и сборки стола – мы привинтили ножки и чаши по углам – секционная снова была готова к работе.

Десять дней ничего не происходило. Наша неторопливая жизнь продолжалась. Всё чаще наши охранники-эсэсовцы искали утешения в пьянстве. Редко когда они были в здравом уме больше, чем несколько минут в день.

Как-то вечером, когда мы ужинали, на неверных ногах зашёл обершарфюрер Мюсфельд, неловко облокотился о стол и проговорил: «Guten Abend Jungs ... Ihr werdet bald alle krepieren, nachher aber kommen wir.» (Добрый вечер, детки, скоро вы умрёте, но потом придёт наша очередь.) Из этих слов, сорвавшихся с губ пьяницы, я узнал правду, которую давно подозревал. Наши тюремщики исчезнут вместе с нами.

Я предложил оберу чая с горячим ромом, и он с явным удовлетворением опрокидывал стаканы быстрее, чем мы успевали наливать. Он сел за наш стол и, будто желая оправдаться за прошлое молчание, заговорил. Он говорил, как во время авианалёта была убита его жена, и что его сын сейчас на советском фронте.

– Всё кончено, – сказал он. – Русские едва ли за сорок километров от Аушвица. Вся Германия бежит. Все покидают прифронтовую зону и ищут спасения на западе.

Его слова нас порадовали. И при виде отчаяния обера луч надежды зародился во мне. Может быть, мы всё-таки сможем выбраться отсюда живыми.


************************************************************************
Глава-35

Пребывая где-то посередине между надеждой и отчаянием, мы благополучно достигли 1 января 1945 года. Снег всё так же покрывал белым одеялом всё видимое пространство. Я вышел из крематория прогуляться по двору.

Вдруг раздался рокот мощного мотора, и спустя мгновение появился большой коричневый фургон. Этот фургон, использовавшийся для перевозки узников, в лагере прозвали «Бурый Том» из-за его тёмно-коричневой раскраски. Из него вышел высокий офицер. Я узнал его – это был доктор Кляйн, майор СС, один из кровавых злодеев-руководителей концлагеря. Я вытянулся и отдал ему честь, как предписывалось. Он привёз сто новых жертв из барака номер 10 – лагерной тюрьмы.

– Вот вам работка к новому году, – сказал он оберу, который выбежал ему навстречу.

Обер был так пьян, что еле стоял на ногах. Похоже, он отпраздновал на славу. Кто знает, может, он просто пытался морально подготовиться к неминуемой гибели охранников. Как бы то ни было, по его лицу было заметно, что он совсем не рад получить новое кровавое задание в самый Новый год. Сто польских узников, все христиане, были привезены сюда, чтобы их убили. Охрана отвела их в пустую каморку рядом с комнатой сожжения и велела немедленно раздеваться. Тем временем, доктор Кляйн и обер прогуливались по двору.

Я побежал к узникам и стал расспрашивать их о причинах заключения. Один сказал, что он укрывал своего родственника у себя дома в Кракове. Гестапо обвинило его в помощи партизанам и судило военным трибуналом. В ожидании приговора он был отправлен в десятый барак. Он ещё не знал – а суд уже приговорил его к смерти. Поэтому он тут и находился. Однако он ошибочно думал, что их ведут в душ перед распределением в отряды для принудительных работ.

Другого посадили за способствование инфляции. Серьёзное обвинение, действительно. В чём же конкретно заключалось его преступление? Он принёс фунт масла на продажу на чёрный рынок. Треть арестовали за то, что они забрели в запрещённую зону. Их обвинили в шпионаже в пользу партизан. Примерно одна и та же история повторялась везде – мелкие нарушения раздувались в ужасающие, фантастические преступления.

Поскольку зондеркоманды больше не было, охранники вели людей к револьверу обера.

Вновь заревел мотор «Бурого Тома». Приехала ещё сотня жертв, все – женщины, прилично одетые. Их привели в ту же комнату, где всего несколько минут назад раздевались мужчины. Затем одну за другой женщин так же отправили к ожидавшему оберу. И это были польские христиане. И они заплатили жизнью за незначительные нарушения закона.

Кремацию произвели эсэсовцы, попросившие у меня резиновые перчатки для работы.

Как только доктор Кляйн убедился, in viso, что все двести узников были убиты, он покинул крематорий. Не было никаких противоречий между приказом от 17 ноября, запрещавшим насильственную смерть, и сегодняшней резнёй. Напротив, СС просто привело в исполнение приговор, должным образом вынесенный военным судом.


************************************************************************
Глава-36

Дни мои пролетали быстро и без происшествий. Ходили слухи, что доктор Менгеле бежал из Аушвица. В концлагере был новый врач, и, более того, организацию теперь полагалось называть не концентрационный, а «Арбайтс» лагерь, рабочий. Всё разваливалось к чертям.

Первого января в газете, которая мне случайно попалась, я наткнулся на упоминание о начале русского наступления. От грохота артиллерии дребезжали стёкла; линия фронта приближалась с каждым днём. 17 января я лёг в постель рано, хотя и не устал. Мне хотелось побыть наедине со своими мыслями. Тепло от коксовой печи убаюкивало, и я скоро задремал.
Было, наверное, около полуночи. Меня разбудила серия мощных взрывов, треск автоматного огня и ослепительные вспышки. Слышалось хлопанье дверей и беготня. Я вскочил с кровати и открыл дверь. Свет в комнате сожжения горел, двери в комнаты охранников остались распахнуты настежь, безмолвными свидетелями их панического бегства.

Тяжёлые ворота крематория тоже были открыты. Ни одного охранника не было видно. Я быстро взглянул на вышки. Впервые за многие месяцы они пустовали. Я побежал разбудить товарищей. Мы второпях оделись и собрались в великое путешествие. Эсэсовцы сбежали. Мы не намерены были оставаться ни минутой дольше в этом месте, где восемь месяцев Смерть караулила нас каждую минуту каждого часа. Ждать русских мы не могли, потому что рисковали попасться тыловой охране СС, которая без колебаний уничтожила бы нас. К счастью, у нас была прекрасная одежда – свитера, пальто, туфли – это было очень важно, потому что на улице было минус десять, а то и холоднее. Каждый из нас взял килограммовую склянку с едой и набил карманы лекарствами и сигаретами.

Мы покидали лагерь в лихорадочном возбуждении от свободы. Направление: концлагерь Биркенау, два километра от крематориев. Громадные языки пламени виднелись на горизонте в той стороне. Видимо, горел лагерь.

Проходя через комнату сожжения, мы миновали кладовку, где хранились запасы золота. Коробки с неисчислимыми сокровищами стояли внутри, но мы даже не подумали остановиться и что-то забрать. Чего стоят деньги, когда на кону твоя жизнь? Мы хорошо выучили, что нет ничего вечного, и никакие ценности не абсолютны. Единственное исключение из этого правила – свобода.

Мы вышли в главные ворота. Никто нас не остановил. Резкая перемена казалась невероятной. Наш путь лежал через рощу Биркенау, деревья в которой были сверху донизу укутаны сверкавшим снегом. По этой же тропе миллионы шли в последний путь… Мы прошли мимо еврейской разгрузочной платформы, засыпанной снегом. Здесь они вылезали из вагонов на селекцию. Мне вновь привиделись две колонны, левая и правая, разлучённые навечно, с грустью смотрящие на тех, кого они только что покинули. Но и для тех, и для других это был просто вопрос хронологического порядка: все они убиты.

Да, концлагерь Биркенау пылал. Горели некоторые комнаты охранников, где хранились лагерные журналы. Большая толпа, тысячи три человек собралась перед воротами, ожидая приказа уходить. Без колебаний я присоединился к ним. Здесь меня никто не знал. Я больше не был хранителем неудобных секретов, членом зондеркоманды, а значит, не должен был быть уничтожен. Здесь я был просто одним из узников, затерявшимся в толпе. Мне казалось, что это лучшее решение. Мои коллеги согласились. Все бежали из Биркенау, но я подумал, что вряд ли нас смогут отвести далеко. Через день-другой нас настигнут русские. Но до того как это произойдёт, СС должны дезертировать. А пока что нашим лучшим вариантом оставалось маршировать вместе с другими между двумя линиями огня.

Было около часа ночи. Последний эсэсовец покинул лагерь. Он закрыл железные ворота и выключил свет в главном распределительным щите, находившемся у входа. Чудовищное кладбище европейского еврейства, Биркенау, погрузилось во тьму. Я ещё долго глядел на ряды колючей проволоки и бараки, видневшиеся в ночи. Прощай, кладбище миллионов, кладбище без единой могилы!

Мы отправились в путь, окружённые охранниками СС. С новыми друзьями мы обсуждали, что произошло и гадали, что могло произойти теперь – что принесёт нам утро? Успеют ли эсэсовцы довести нас в новую тюрьму или, как мы надеялись, бросят нас где-то по дороге?

Мы прошли примерно пять километров, когда на наш левый фланг обрушился смертельный огонь. Советские передовые патрули заметили нас и, приняв за военную колонну, открыли пальбу. У них были пистолеты и поддержка лёгкого танка. СС начали стрелять в ответ и заорали нам лечь и укрыться на земле. Мы заползли в канавы по обочинам дороги. Стрельба была сильная с обеих сторон. Затем, через некоторое время, всё стихло, и мы возобновили свой марш по девственно чистым, укрытым снегом полям Силезии.

Светало. По моим оценкам за ночь мы прошли около пятнадцати километров. Но мы всё шли по утоптанному снегу. Вдоль всей дороги я видел миски, одеяла и деревянные башмаки, брошенные шедшим впереди отрядом женщин.

Через несколько километров мы наткнулись на гораздо более печальное зрелище: каждые тридцать-сорок метров на обочине лежало тело в крови. Километрами и километрами было одно и то же: трупы по всей дороге. Измученные, они больше не могли идти; когда они отставали от рядов, эсэсовец всаживал им пулю в затылок.

Так что убийства и насилие не остались позади. Вероятно, СС получили приказ не оставлять никого за собой. Мысль не внушала надежды. Вид убитых произвёл на всех нас удручающее впечатление, и мы ускорили шаг. Идти означало жить.

Первые выстрелы зазвучали и в нашем отряде. Тела двоих несчастных товарищей рухнули в канаву. Не в силах сделать больше ни шага, они присели отдохнуть: пуля в шею. Не проходило и десяти минут без очередного выстрела.

К полудню мы достигли Плешова, где сделали первый привал. Мы провели час на спортивном стадионе. Те, у кого была еда, перекусили. Мы выкурили по сигарете и снова отправились по снежной дороге, чувствуя себя отдохнувшими. Но прошла неделя, две, а мы всё шли. Мы шли двадцать дней, пока не добрались, наконец, до железнодорожной станции. В сумме мы преодолели около двухсот километров, почти три недели без еды. Ночью мы спали на улице, в сильный мороз. Когда мы пришли в Рацибуж, нас осталось только две тысячи. Тысяча была застрелена по дороге. Все мы с облегчением увидели ряды теплушек, ждавшие нас.

Мы забрались внутрь и после ночи ожидания тронулись в путь. Путешествие длилось пять дней. Я не подсчитывал, сколько товарищей замёрзло до смерти, но до конечного пункта – концлагеря Маутхаузен – доехало только полторы тысячи человек. Но некоторые из пропавших пятисот остались в живых – они воспользовались подходящим случаем, сбежали из-под охраны и, возможно, спаслись.


************************************************************************
Глава-37

Концлагерь Маутзхаузен располагался на вершине холма, возвышавшегося над древним городом с тем же названием. Этот лагерь смерти, напоминавший крепость, был построен из гранитных блоков. Издали он выглядел, как средневековый замок – с башнями, бастионами и лабиринтами переходов.

Это был бы редкий, прекрасный пейзаж, будь камни покрыты вековыми мхами или выщерблены с годами от постоянных ветров, дождей и снега. Вместо этого они ослепительно сияли, контрастируя с окружающими тёмными лесами. Ибо «замок» был сооружён совсем недавно, и стены его ещё не приобрели строгую простую красоту древних зданий. Его строили как концлагерь для Третьего Рейха. Сорок тысяч испанских республиканцев, бежавших во Францию, были привезены сюда после оккупации – вместе с сотнями тысяч немецких евреев. Это они вырезали блоки в карьерах Маутхаузена. Они тащили камни по семикилометровой тропе вверх на гору, по которой раньше прыгали только дикие козлы. И это они построили мощные стены вокруг обители скорби, состоявшей из деревянных бараков. Они завершили работу ценой неописуемых страданий, но им уже не довелось здесь поселиться. Все они погибли среди серых камней и цемента, как рабы в древнем Египте.

Однако долго лагерь не пустовал. Тысячи бойцов югославского сопротивления, члены подпольных движений по всей Европе – и, конечно, проклятая раса, евреи – десятками тысяч стекались сюда, за несколько дней наполнив бараки. Тут они жили короткое оставшееся до смерти время.

Теперь новый отряд – наш – от которого почти ничего не осталось после долгого путешествия и невыносимого холода, медленно взбирался по крутой дороге на заснеженный холм. Из последних сил мы, наконец, дошли до ворот лагеря и в сумерках выстроились на «Аппельплатц».

Я огляделся в поисках товарищей. Фишер, наш лаборант, пропал. Я не видел его ещё с Плешова. Тогда он лежал на снегу, совершенно истощённый. Судя по его мученическому выражению лица, конец был близко. Ему было сорок пять лет, пять из них он провёл в лагере – неудивительно, что его организм не смог выдержать долгий переход и пронизывающий холод. Доктор Корнер выглядел неплохо, но вот доктор Горог был, напротив, в критическом состоянии. Его душевные проблемы усугублялись, и даже в крематории мне становилось всё тяжелее скрывать его болезнь. Я делал всё, что мог, чтобы он не встречался с доктором Менгеле. Мюсфельд тоже представлял опасность. Заметь кто-то из них его состояние – и жизнь Горога не стоила бы и гроша.

Перед нашим уходом из крематория он передал мне свою последнюю просьбу.

- Миклош, - сказал он, - у тебя сильный характер, и когда-нибудь ты отсюда выберешься. Со мной же всё кончено.

Я попытался возразить, но он только отмахнулся и продолжил:

- У меня есть доказательства, что мои жена и дочь погибли в газовой камере. Но мой двенадцатилетний сын остался с монахами в монастыре в Кёсеге. Если ты попадёшь домой, забери его и вырасти как своего. Я говорю это в полном сознании, зная, что мне недолго осталось.

Я пообещал, что в точности выполню его просьбу, если смогу спастись, а он нет.

К счастью, теперь мы оставили места неминуемой смерти далеко позади. Умереть сейчас, в самом конце пути, когда появилась надежда на свободу, было бы поистине ужасно.

После переклички нас отправили по извилистому проходу к душевым. Там мы соединились с новоприбывшими из других лагерей: тысяч десять человек теснились между стен. Сильный ветер свистел по проходу. Холм, на котором стоял замок, находился в предгорьях Альп, и зимы здесь были очень суровые. Нам сообщили, что в душевые будут отправлять группами по сорок человек. По моим подсчётам, такими темпами на дезинфекцию ушло бы три дня.

Охранники лагеря были наняты из бывших немецких преступников – сидевших за убийства, кражи и тому подобное. Не стоит говорить, что они были верными слугами СС. В тот день их работа заключалась в распределении узников по душевым. Арийцы шли первыми. Арийских заключённых оказалось так много, что, похоже, очередь до евреев дошла бы только на третий день. Ждать здесь два дня – это вопрос жизни и смерти, потому что узник не мог войти в барак и попасть в списки для выдачи еды до того, как пройдёт дезинфекцию. Для человека, который и так измучен, двухдневное ожидание без еды означало почти неминуемую смерть – или у него подкосятся ноги, или закроются от усталости глаза, и он упадёт на утоптанный снег и больше не сможет подняться. Около сотни узников уже лежали в снегу вокруг меня. Никто не обращал на них внимания, потому что все тратили силы только на собственное спасение. Это был наш последний спринт к финишной черте жизни.

Обдумав моё положение, я пришёл к выводу, что провести ночь на улице означало существенно снизить шансы на выживание. Необходимо было попасть в душевые сегодня. Несчастный Денис бесцельно бродил вокруг, без шляпы и без очков, как лунатик. Он беспокойно шевелил губами, неразборчиво разговаривая сам с собой на ходу. Я подхватил его под руку и потянул за собой, надеясь, что как-нибудь смогу провести нас обоих в душевые. Но не успели мы сделать и нескольких шагов, он выскользнул и затерялся в бурлящей толпе. Я звал его по имени, кричал изо всех сил, но без толку. Ветер был такой сильный, что я еле слышал сам себя.

Чувствуя опасность ситуации, я протолкнулся сквозь толпу и подошёл к ступеням, ведшим в душевые. Наконец, я пробрался в первый ряд. Несколько эсэсовцев с резиновыми дубинками охраняли вход. Группа из сорока человек ожидала своей очереди. Все они были арийцами.
Вновь я принял молниеносное решение: выйдя из рядов, я подошёл к обершарфюреру СС и уверенно обратился к нему.

- Герр обершарфюрер, я врач отряда Аушвиц. Пропустите меня в душевые.

Он оглядел меня. Моя приличная одежда, уверенный вид, или, вероятнее, прекрасное владение немецким, кажется, произвели на него впечатление. Как бы то ни было, обернувшись к своим коллегам у входа, он велел:

- Пропустите доктора внутрь.

Я спустился один, предваряя группу из сорока, которая ждала у лестницы. В безопасности! И как это оказалось легко! Да, иногда стремительные решения оправдываются.

Тепло душевых скоро вернуло силу моим почти отмороженным ногам. Спустя дни и недели в холоде – наконец, тёплая комната! Горячая вода тоже очень мне помогла. Наша одежда считалась заражённой, и её нужно было сдать. Мне было жаль расставаться с пальто, костюмом и тёплым шерстяным свитером, но, к счастью, мне хотя бы оставили туфли. Хорошая обувь – это очень важный фактор выживания в концлагере.

Я надел туфли и присоединился к группе, только что закончившей мыться. Голые, в одних ботинках, мы отправились обратно по дороге к душевым, где полчаса ждали, пока нас не наберётся достаточное количество, чтобы заполнить барак. После горячей ванны стоять на ледяном ветру при температуре около нуля значило заигрывать со смертью.

Наконец, ещё одна группа из сорока человек подошла к нам, и мы двинулись в путь. Охранник СС заставлял нас шагать в ногу, но всего через сорок метров мы домаршировали до барака 33 в карантинном лагере.

Узник со знакомым зелёным значком преступника стоял на страже у входа. Это был главный нашего барака. Он выдал каждому новоприбывшему четверть буханки хлеба; чуть дальше клерк ляпал на хлеб ложку маргарина из мясного жира. Ещё нам дали по кружке горячего кофе.

После десяти дней лишений это казалось королевским пиром. Проглотив еду, я осмотрелся вокруг в поисках места, где бы лечь, и в итоге забрался в уединённый угол – там были меньше шансы, что на меня наступят. В карантинном лагере нар не было, я лежал на полу. И, однако, я прекрасно проспал до побудки.

Проснувшись, я сразу вспомнил о тех, кто ещё стоял – если они могли стоять – на пронизывающем ветру, ожидая очереди в душевые.

Мы жили в бараке 33 три дня, ничего не делая. Кормили неплохо, и мы более менее отошли от нашего трёхнедельного марша.

На третий день офицер СС вместе с генералом вошёл в барак и приказал всем, кто раньше работал в концлагере Аушвиц, выступить вперёд.

Кровь застыла у меня в жилах. Со своей любовью к порядку, немцы наверняка сохранили список имён или номеров бывших рабочих Аушвица. Скорее всего, он у них был. И всё же… обдумав это, я решил, что то была просто уловка, попытка выудить из толпы тех, кто мог выдать подлые тайны крематория. Будь у них список, им всего лишь нужно было бы сверить наши номера. Никто не знал, что я здесь. Я ждал. Кровь шумела у меня в ушах. Оглушающая тишина стояла в бараке, пока мучительно текли секунды. И они ушли. Я снова выиграл. Снова колесо смерти прокатилось рядом и не раздавило меня.

Той ночью нам выдали полосатые робы узников и по горной тропе отвели к железнодорожной станции Маутхаузена. Там нас погрузили в неизбежные теплушки – всего семь тысяч человек – и отправили в концлагерь Мельк на Дунае. Ехать было недалеко, и условия, в кои-то веки, не такие ужасные – в смысле, мы не толкались, как сельди в бочке, а даже могли сесть на пол. Через три часа мы снова выбрались из вагонов.

Концентрационный лагерь Мельк, как и Маутхаузен, находился на холме, высившемся над окрестностями. Изначально тут была тюрьма, носившая имя Фрайхера фон Бирабо, и в её огромных бараках могли одновременно содержаться пятнадцать тысяч узников. Живописная природа кругом утешала наше горе и помогала смиряться с неудобством: громадный монастырь в стиле барокко стоял на скалистом холме, Дунай извивался внизу – пейзаж незабываемой красоты. Дунай был нашей родной рекой, он напоминал о доме и давал надежду, что мы уже недалеко.


************************************************************************
Глава-38

Весна сорок пятого пришла рано. Было начало апреля, а деревья, росшие в канавах вдоль забора из колючей проволоки в концлагере Мельк, уже зеленели. На берегах Дуная зелёный ковёр лежал вместо снега, и только редкие его клочки напоминали нам о только что пережитой суровой зиме.

Я жил в лагере восемь недель, в хорошие и плохие времена, и сильно ослабел и устал. Только надежда на скорое освобождение мешала мне погрузиться в полную депрессию и безразличие.

Всё здесь разваливалось. Последняя стадия краха Третьего рейха разворачивалась у нас перед глазами. Разбитые армии шли нескончаемыми колоннами вглубь страны, уже лежавшей в дымящихся руинах. Воды Дуная, поднявшиеся от таяния снегов, несли сотни лодок и барж с эвакуировавшимися жителями городов. Тысячелетняя мечта Третьего рейха рушилась. Уверенность в своём праве превосходства, высшей расе уступала место горькому разочарованию. Народы Европы, жаждавшие свободы, больше не жили в страхе, что их город или селение могут быть стёрты с лица земли одним росчерком пера завоевателя. Не было больше опасности, что их дома разграбят, у них отберут всё, чем они владеют, на руке наколют татуировку с номером и отправят на принудительные работы в лагерь, который охраняют полицейские собаки и отряды СС с черепами на рукаве.

Пироманьяки Третьего рейха разыгрывали финальный акт на сцене мира: они, устроившие этот мировой пожар, теперь гибли в собственном пламени. Капрал с хриплым голосом, чьи слова «Deutschland Uber Alles» раздавались по всему миру больше десятилетия, теперь трясся от страха в своём бункере. Непреклонную уверенность Третьего рейха разрушил всемирный союз людей, мечтавших о свободе, а не о завоевании.

Седьмого апреля 1945 года огни на столбах, к которым крепилась колючая проволока, не зажглись. Темнота и тишина воцарились на брошенной территории. Лагерь опустел, ворота были закрыты.

Семь тысяч узников увезли дальше вглубь страны – сначала на лодках, потом по дорогам, тесным от потока беженцев. Семь долгих дней и ночей мы шли, пока, наконец, не достигли нового пункта назначения, концлагеря Эбензее – четвёртого лагеря, чьи ворота я прошёл.
По прибытии – вечная и неизбежная перекличка. Затем душ. А потом снова карантинный лагерь, грязные бараки, охранники с резиновыми дубинками, жёсткие полы. Я слепо подчинился трём этим обычным ритуалам. Во время переклички дул холодный ветер, и сильный дождь промочил мою одежду до нитки. Горечь охватила меня. Я знал, что ещё несколько дней – и нас освободят, но сейчас мы всё ещё жили в смутном мире неопределённости. А когда конец всё-таки придёт, возможно, он окажется под несчастливой звездой для нас всех. Окончание нашего заключения вполне может обернуться кровавой трагедией: они могут убить нас до того, как прибудут освободители.

После двенадцати месяцев тюрьмы, когда всякий закон не имеет значения, такой финал и вправду был бы подстать обычаям Третьего рейха.

Но так не случилось. Пятого мая белый флаг взвился над смотровой башней Эбензее. Всё было кончено. Они сложили оружие. Ярко светило солнце, когда в девять часов утра лёгкий американский танк с тремя солдатами въехал в лагерь и захватил его.

Мы были свободны.


************************************************************************
Эпилог

С тяжёлым сердцем и больной физически я начал долгое путешествие домой. Дорога была не из приятных: куда бы я ни смотрел, везде на месте когда-то процветавших городов были развалины и отмеченные белыми крестами братские могилы.

Я боялся правды, боялся вернуться в опустевший разграбленный дом, где ни родители, ни жена, дочь или сестра не встретят меня с приветственными объятиями. Гонения и несчастья, ужасы крематориев и погребальных ям, восемь месяцев в отряде живых мертвецов притупили моё понимание добра и зла.

Я чувствовал, что надо отдохнуть, попытаться набраться сил. Но зачем, спрашивал я себя? С одной стороны, болезнь мучила моё тело. С другой, кровавое прошлое не давало покоя сердцу. Мои глаза видели, как бесчисленные невинные души сгинули в газовых камерах, какие невероятные драмы разыгрывались у погребальных ям. И сам я, выполняя приказы сумасшедшего врача, провёл вскрытия сотен тел, чтобы наука, основанная на неверных теориях, двигалась вперёд за счёт смертей миллионов жертв. Я резал плоть здоровых молодых девушек и готовил среду для бактериологических культур безумного доктора. Я погружал трупы карликов и калек в хлорид кальция и кипятил их, чтобы заботливо подготовленные скелеты благополучно достигли музеев Третьего рейха – и оправдали в глазах будущих поколений уничтожение целого народа. И хоть теперь всё это было в прошлом, мне всё ещё предстоит заново переживать это в мыслях и кошмарах. Такие воспоминания не стираются со временем.

Не меньше двух раз я чувствовал над собой крылья смерти: однажды, распростёртый на земле под дулом ружей эсэсовцев, натренированных в массовых расстрелах – я спасся. Но трём тысячам моих друзей, также знавшим тайны крематориев, не так повезло. Я прошёл сотни километров по заснеженным полям, борясь с холодом, голодом и усталостью – только чтобы вновь попасть в концентрационный лагерь. Путь мой и вправду оказался долгим.

И вот, снова дома – и ничего. Я бесцельно бродил по пустым комнатам. Я был свободен, но не от кровавого прошлого, не от глубокой скорби, заполнявшей мой разум и угрожавшей рассудку. Будущее выглядело столь же мрачно. Я слонялся как призрак самого себя, беспокойной тенью по когда-то знакомым улицам. Только одно пробуждало меня от депрессии – редкие моменты, когда мне на секунду казалось, что я заметил среди лиц кого-то из моей семьи.

Как-то вечером, через несколько недель после моего возвращения я замёрз и сидел у камина, надеясь хоть немного приободриться от тепла, наполнявшего комнату. Темнело. Звонок в дверь вырвал меня из моих мыслей. Не успел я подняться, мои жена и дочь вбежали в комнату!

Они были здоровы и только что освобождены из Берген-Бельзена, одного из самых зверских лагерей смерти. Но кроме этого они ничего не успели мне рассказать и захлебнулись рыданиями. Часы напролёт они плакали и не могли остановиться. Я просто обнимал их, пока поток горя лился из их несчастных душ. Понемногу рыдания – о, этот хорошо знакомый мне язык! - прекратились.

У нас было много дел, много чего рассказать друг другу, много чего начать заново. Я знал, что потребуется много времени и бесконечно много терпения, прежде чем мы сможем наладить какое-то подобие нормальной жизни. Но всё это не имело значения – мы были живы… и снова вместе. Жизнь снова обрела смысл. Да, я снова начну практиковать… но я поклялся, что пока я жив, я больше никогда не возьму в руки скальпель.




************************************************************************